Лучшая фантастика XXI века

© David G. Hartwell and Patrick Nielsen Hayden, 2013

© Перевод. К. С. Егорова, 2016

© Перевод. О. Э. Колесников, 2016

© AST Publishers, 2017

* * *

Вандана Сингх

Вандана Сингх родилась и выросла в Нью-Дели, а сейчас живет рядом с Бостоном и преподает физику в небольшом колледже штата. Ее научно-фантастические рассказы начали появляться в печати в 2002 году. О себе она говорит: «Быть признанным инопланетянином, который сочиняет научную фантастику, – интересный опыт; расстояние до родных берегов, несомненно, влияет на то, что и как я пишу».

«Бесконечности» впервые вышли в сборнике «Женщина, которая считала себя планетой», опубликованном в Индии в 2008 году. Действие многих рассказов Ванданы разворачивается в Индии, а также в будущем, на которое оказали влияние традиционные персонажи индийской литературы. Вандана говорит: «Физика – это способ смотреть на мир, один из моих самых важных объективов. Наука замечательна тем, что открывает нам подтекст физического мира. Иными словами, поверхностная реальность – это еще не все; мир полон скрытых историй, взаимосвязей, систем, и научный, а также литературный и психологический аспекты этой мультиструктурированной реальности завораживают меня». В этом рассказе о человеке, который любит математику, Сингх удалось передать нечто весьма редкое, как в нашем жанре, так и за его пределами: подлинное ощущение того, на что похоже изнутри математическое озарение, которое разбивает парадигмы. Сингх делает это, ни на секунду не забывая, что по ту сторону открытия мир остается прежним.[1]

Бесконечности

Для меня уравнение имеет смысл, только если выражает Божественную мысль.

Сриниваса Рамануджан, индийский математик (1887–1920)

Его зовут Абдул Карим. Он маленький худой человек, его манеры и внешность настолько выверены, что кажутся неестественными. Он ходит с очень прямой спиной; в его волосах и короткой за остренной бородке проглядывает седина. Когда он выбирается из дома, чтобы купить овощей, люди уважительно здороваются с ним. «Селям, господин учитель», – говорят они, или: «Намасте, господин учитель», – согласно своей религии. Они знают, что он преподает математику в муниципальной школе. Он живет здесь так долго, что повсюду встречает бывших учеников: водителя моторикши Рамдаса, который отказывается брать у него деньги; человека, который продает паан в будке на углу и никогда не напоминает учителю, что пора заплатить по счету (продавца зовут Имран, и он посещает мечеть намного чаще, чем Абдул Карим).

Все они знают Абдула Карима, доброго учителя математики, но у него есть секреты. Они знают, что он живет в старом желтом доме, со стен которого осыпается штукатурка, обнажая кирпич. На окнах висят выцветшие занавески, которые трепещут на ветру, открывая случайному прохожему благородную нищету: протертое покрывало на диване, деревянную мебель, изможденную, иссохшую и смирившуюся, как и все остальное, постепенно превращающуюся в пыль. Дом построен в старом стиле, внутренний двор вымощен кирпичом, за исключением круглой лакуны, где растет огромное дерево личи. Двор окружен высокой стеной, единственная дверь в ней ведет на пустырь, когда-то бывший огородом. Но заботившиеся о нем руки – руки матери Абдула Карима – теперь с трудом удерживают дрожащими кончиками пальцев горстку риса, чтобы поднести ко рту. Мать дремлет во дворе на солнце, пока сын возится в доме, вытирает и чистит, привередливо, словно женщина. У учителя – два сына, один – в далекой Америке, женат на гори биби, белой женщине, – кто бы мог подумать! Он не приезжает домой и пишет лишь несколько раз в год. Его жена шлет веселые письма на английском, которые учитель внимательно читает, водя пальцем по словам. Она рассказывает о его внуках, о бейсболе (похоже, это разновидность крикета), о планах приехать в гости, которые никогда не воплощаются в реальность. Ее письма кажутся ему столь же невероятными, как мысли о марсианах, но он чувствует в иностранных словах доброту, желание соприкоснуться. Его мать отказалась иметь что-либо общее с этой жен щиной.

У второго сына – бизнес в Мумбае. Он редко приезжает домой, но когда приезжает, привозит дорогие вещи – телевизор, кондиционер. Телевизор благоговейно накрыт вышитой белой накидкой, с него каждый день стирают пыль, но учитель не может заставить себя включить его. В мире слишком много проблем. От кондиционера у Абдула Карима случаются приступы астмы, поэтому он никогда им не пользуется, даже в удушающую летнюю жару. Сын для него – загадка; мать трясется над мальчиком, но учитель боится, что этот молодой человек превратился в незнакомца, что он занимается какими-то темными делами. У сына всегда при себе мобильный телефон, он постоянно звонит безымянным друзьям в Мумбай, весело хохочет, понижает голос до шепота, расхаживая по трогательно чистой гостиной. Хотя Абдул Карим никогда не признается в этом никому, кроме Аллаха, ему кажется, что сын ждет его смерти. Он всегда испытывает облегчение, когда сын уезжает.

Однако это домашние тревоги. Какой отец не тревожится о своих детях? Никого не удивит, что тихий, добрый учитель математики тоже беспокоится. Но люди не знают о его секрете, его одержимости, его страсти, которая делает Абдула Карима непохожим на других. Возможно, именно поэтому он всегда словно смотрит куда-то вдаль, всегда выглядит немного потерянным в жестоком земном мире.

Он хочет увидеть бесконечность.

Нет ничего удивительного в том, что учитель математики одержим числами. Но для Абдула Карима числа – камни в реке, ступени лестницы, которые уведут его (если будет на то воля Аллаха!) от неприглядной мирской повседневности в вечность.

В детстве ему часто что-то мерещилось. Силуэты, двигавшиеся на самом краю поля зрения. Кому из нас не казалось, что кто-то стоит справа или слева и убегает прочь, стоит повернуть голову? В детстве он думал, что это фаришты, ангелы, которые присматривают за ним. И он чувствовал себя защищенным, любимым, лелеемым великим, доброжелательным, невидимым присутствием.

Однажды он спросил мать: «Почему фаришты не хотят остаться и поговорить со мной? Почему всегда убегают, когда я поворачиваю голову?»

Он был ребенком и не понял, почему, услышав этот невинный вопрос, мать отвела его к знахарю. Абдул Карим всегда боялся лавки знахаря, стены которой были сверху донизу увешаны старыми часами. Часы тикали, и гудели, и жужжали, а еще был чай в щербатых чашках, и вопросы о духах и одержимости, и горькие травы в древних бутылочках, где словно томились джинны. Мальчику дали амулет, который следовало носить на шее, и велели каждый день читать суры из Корана. Он сидел на краешке потертого бархатного стула и дрожал; после двух недель лечения, когда мать спросила про фаришт, он ответил: «Они ушли».

Это была ложь.

Моя теория тверда как камень, любая стрела, выпущенная в нее, быстро вернется к лучнику. Почему я в этом уверен? Потому что много лет изучал ее со всех возможных сторон; потому что рассмотрел все возражения, когда-либо выдвинутые против бесконечных чисел; и в первую очередь потому, что проследил ее корни, можно сказать, к первой безошибочной причине всего сотворенного.

Георг Кантор, немецкий математик (1845–1918)

В конечном мире Абдул Карим думает о бесконечности. Он встречал различные бесконечности в математике. Если математика – язык природы, значит, в окружающем нас физическом мире тоже существуют бесконечности. Они смущают нас, потому что люди – ограниченные создания. Наша жизнь, наша наука, наша религия – все они меньше Вселенной. Бесконечна ли Вселенная? Возможно. В нашем понимании – вполне может быть.

В математике есть последовательность натуральных чисел, шагающих, словно крошечные целеустремленные солдаты, в бесконечность. Но Абдул Карим знает, что существуют и менее очевидные бесконечности. Нарисуйте прямую, отметьте на одном конце ноль, а на другом – цифру один. Сколько чисел поместится между нулем и единицей? Если начнете считать прямо сейчас, будете считать до тех пор, пока Вселенной не наступит конец, и даже не приблизитесь к единице. По пути вам встретятся рациональные числа и иррациональные, а главное, трансцендентные. Трансцендентные числа – самые удивительные: их нельзя получить из целых чисел путем деления или решения простых уравнений. Однако в последовательности одноразрядных чисел встречаются непроходимые заросли трансцендентных: это самые плотные, самые многочисленные из всех чисел. Они появляются, лишь когда вы берете определенные отношения, например, длины окружности к ее диаметру, или складываете бесконечное число слагаемых в ряду, или преодолеваете бессчетное множество членов последовательностей бесконечных непрерывных дробей. Самое знаменитое из них, конечно, пи, 3,14159…, в котором после десятичной запятой следует бесконечное число неповторяющихся цифр. Трансцендентные числа! В их вселенной бесконечностей больше, чем мы можем себе представить.

В конечности – в маленьком отрезке числовой прямой – кроется бесконечность. Какая глубокая, красивая идея, думает Абдул Карим. Возможно, в нас тоже есть бесконечности, целые вселенные бесконечностей.

Простые числа также занимают Абдула Карима. Атомы целочисленной арифметики, избранники, из которых складываются все остальные целые числа, как буквы алфавита складываются в слова. Существует бесконечное множество простых чисел, и они достойны считаться алфавитом самого Бога…

Как невыразимо загадочны простые числа! Кажется, они случайно разбросаны по численной последовательности: 2, 3, 5, 7, 11… Нет способа предсказать следующее число без проверки. Ни одна формула не даст все простые числа. И тем не менее им присуща таинственная регулярность, которую не смогли уловить величайшие математики мира. Замеченная Риманом, но так и не доказанная, эта упорядоченность столь глубока, столь совершенна, что мы пока не готовы ее понять.

Поиск бесконечности в очевидно конечном мире – можно ли найти более благородное занятие для человека, особенно такого, как Абдул Карим?

В детстве он расспрашивал взрослых в мечети: «Почему говорят, что Аллах одновременно един и бесконечен?» Повзрослев, прочел труды Аль-Кинди и Аль-Газали, Авиценны и Икбала, но его беспокойный ум так и не нашел ответов. Большую часть своей жизни он считал, что ключ к глубочайшим тайнам кроется не в философских спорах, а в математике.

Знают ли его постоянные спутники, фаришты, ответ, который он ищет? Иногда, заметив одну краем глаза, он молчаливо задает вопрос. Не оборачиваясь. Верна ли гипотеза Римана?

Молчание.

Являются ли простые числа ключом к пониманию бесконечности?

Молчание.

Существует ли связь между трансцендентными и простыми числами?

Нет ответа.

Но изредка – намек на голос, тихий шепот звучит в его сознании. Абдул Карим не знает, проделки ли это его разума или нет, потому что не может разобрать слов. Он вздыхает и снова погружается в исследования.

Он читает о простых числах в природе. Узнает, что распределение расстояний между энергетическими уровнями возбужденного ядра урана вроде бы соответствует распределению расстояний между простыми числами. Он лихорадочно листает страницы статьи, изучает графики, пытается понять. Как странно, что Аллах оставил подсказку в недрах атомного ядра! Абдул Карим плохо знает современную физику – и совершает набег на библиотеку, чтобы познакомиться со строением атомов.

Его воображение несется вскачь. Размышляя о прочитанном, он начинает подозревать, что, возможно, материя бесконечно делима. Он одержим идеей, что не существует такого понятия, как элементарная частица. Кварк состоит из преонов. Возможно, сами преоны состоят из еще более мелких частиц. Нет предела тонкой структурированности материи.

Это намного приятней мысли о том, что где-то процесс останавливается, что существует некий допреон, который состоит только из самого себя. Насколько фрактально разумней, насколько красивей материя из бесконечных вложенных ячеек.

В этом есть симметрия, которая приятна Абдулу Кариму. В конце концов, бесконечность проявляется и в очень больших вещах. Нашей Вселенной, которая постоянно и, очевидно, безгранично расширяется.

Он обращается к работе Георга Кантора, которому хватило смелости формализовать математические исследования бесконечности. Абдул Карим старательно корпит над математикой, водя пальцем по каждой строке, каждому уравнению в пожелтевшем учебнике, лихорадочно делая карандашные пометки. Это Кантор обнаружил, что некоторые бесконечные множества более бесконечны, чем другие, – что в бесконечности существуют пласты и ярусы. Посмотрите на целые числа: 1, 2, 3, 4… Это бесконечность, но более низкого порядка, нежели бесконечность действительных чисел: 1,67, 2,93 и так далее. Можно сказать, что множество целых чисел обладает порядком алеф-ноль, в то время как множество действительных чисел – порядком алеф-один, подобно иерархическим рангам королевских придворных. Вопросом, который мучил Кантора и в конечном итоге стоил ему рассудка и жизни, была континуум-гипотеза, утверждающая, что не существует бесконечных множеств чисел с порядком между алеф-ноль и алеф-один. Иными словами, алеф-один следует сразу за алеф-ноль, и не существует промежуточного ранга. Но Кантор не смог это доказать. Он разработал математику бесконечных множеств. Бесконечность плюс бесконечность равно бесконечность. Бесконечность минус бесконечность равно бесконечность. Однако континуум-гипотеза осталась за пределами его досягаемости.

Абдулу Кариму Кантор кажется картографом в странном новом мире. Здесь скалы бесконечности нескончаемо тянутся к небу, а Кантор – крошечная фигурка, затерявшаяся в этом великолепии, словно муха на краю пропасти. Но какая отвага! Какой дух! Дерзнуть классифицировать бесконечность…

Исследования приводят Абдула Карима к статье математиков Древней Индии. Они использовали особые слова для больших чисел. Один пурви, единица времени, равнялся семистам пятидесяти шести тысячам миллиардов лет. Одна сирсапрагелика – восьми целым четырем десятым миллионов пурви, возведенных в двадцать восьмую степень. Для чего им понадобились столь большие числа? Какие они видели горизонты? Что за дивная самонадеянность овладела ими, чтобы они, слабые создания, мечтали в таких масштабах?

Однажды он говорит об этом своему другу, живущему поблизости индусу по имени Гангадхар. Руки Гангадхара замирают над шахматной доской (в разгаре традиционная еженедельная партия), и он цитирует Веды: «Из Бесконечного возьми Бесконечное, и – смотри! – останется Бесконечность…»

Абдул Карим поражен. Его предки на четыре тысячелетия опередили Георга Кантора!

Эта любовь к науке… эти любезность и снисходительность, которые Господь проявляет к сведущим, быстрота, с которой он оказывает им защиту и поддержку в разрешении неясностей и устранении сложностей, подвигли меня на краткий труд по использованию аль-джебр и аль-мукабала для вычислений, наиболее простых и полезных в арифметике.

Аль-Хорезми, арабский математик VIII века

Математика давалась ему легко, как дыхание. Он играючи справился с экзаменами в маленькой муниципальной школе. Это был провинциальный район, населенный в основном мелкими торговцами и незначительными госслужащими, и местные дети, похоже, унаследовали медлительную родительскую практичность. Никто не понимал странно умного мусульманского мальчика, за исключением его одноклассника-индуса Гангадхара, приветливого, общительного паренька. Хотя Гангадхар играл на улицах в гилли-данду и бегал быстрее всех, он любил литературу, особенно поэзию – увлечение столь же непрактичное, сколь чистая математика. Мальчики сдружились и провели много часов, сидя на стене позади школы, лакомясь плодами ямболана, украденными с окрестных деревьев, и беседуя на всевозможные темы, от поэзии урду и стихосложения на санскрите до преобладания математики над всеми другими вещами, включая человеческие эмоции. Они чувствовали себя очень взрослыми и зрелыми. Именно Гангадхар, смущенно хихикая, познакомил Абдула Карима с эротической поэзией Калидасы. В те времена девочки были для них загадкой: хотя дети учились вместе, девчонки (которые, разумеется, принадлежали к совсем иному виду, нежели их сестры) казались мальчикам странными, грациозными, чужеземными созданиями из другого мира. Своими лирическими описаниями грудей и бедер Калидаса пробудил в них смутные желания.

Конечно, иногда они дрались, как и все друзья. Первая серьезная ссора произошла, когда в городе выросла напряженность между индусами и мусульманами, прямо перед выборами. Гангадхар подошел к Абдулу на школьной площадке и ударил его.

– Ты кровожадный мусульманин! – заявил он, словно впервые понял это.

– А ты неверный, которого ждет ад!

Они били друг друга кулаками, катаясь по землю. В конце концов, с разбитыми губами и синяками, обменялись яростными взглядами и разбрелись в разные стороны. На следующий день они играли на улице в гиллиданду друг против друга, впервые в жизни.

Потом они столкнулись в школьной библиотеке. Абдул Карим напрягся, готовый ответить, если Гангадхар ударит его. Судя по всему, Гангадхару пришла в голову такая мысль, но потом он, немного смущенно, протянул Абдулу Кариму книгу.

– Новая книга… по математике. Я подумал, ты захочешь взглянуть.

После этого они снова сидели на стене, как обычно.

Их дружба выдержала даже великие восстания четыре года спустя, когда город превратился в склеп – сожженные дома и обгорелые тела, невообразимые зверства со стороны как индусов, так и мусульман. Какой-то политический лидер сделал провокационное заявление, которое впоследствии не смог даже вспомнить, и вспыхнуло насилие. Последовала драка на автобусной остановке, обвинения полиции в жестокости против мусульман – и ситуация вышла из-под контроля. Старшая сестра Абдула Айша была с кузиной на рынке, когда случилось особенно свирепое побоище. Они потеряли друг друга в обезумевшей толпе; кузина вернулась домой, окровавленная, но живая, Айша пропала навсегда.

Семья так и не оправилась от этого удара. Мать Абдула машинально продолжала существовать, но утратила интерес к жизни. Отец исхудал, превратился в сморщенную тень прежнего энергичного мужчины и через несколько лет умер. Что касается Абдула, сообщения о жестокостях преследовали его в кошмарах, и во сне он снова и снова видел, как его сестру бьют дубинками, насилуют, рвут в клочья. Когда город успокоился, он целыми днями бродил по рыночным улицам в надежде отыскать Айшу – пусть только ее тело, – разрываемый надеждой и лихорадочной яростью.

Отец перестал общаться со своими друзьями-индусами. Абдул не последовал его примеру лишь потому, что родственники Гангадхара во время бойни приютили мусульманскую семью и отогнали толпу разъяренных индусов.

Со временем рана если не исцелилась, то стала терпимой, и он смог начать жить заново. Он с головой погрузился в любимую математику, закрывшись ото всех, кроме своей семьи и Гангадхара. Мир причинил Абдулу Кариму боль. Он ничего не был ему должен.

Арьябхата – учитель, который, достигнув дальних берегов и величайших глубин моря высшего знания математики, кинематики и сферической геометрии, подарил ученому миру три науки.

Математик Бхаскара об индийском математике VI века

Арьябхате, сто лет спустя

Абдул Карим первым в своей семье поступил в колледж. Благодаря чудесной удаче Гангадхар поступил в тот же институт, чтобы изучать литературу хинди, в то время как Абдул Карим посвятил себя тайнам математики. Отец Абдула смирился с одержимостью и очевидным талантом сына. Сам Абдул Карим, светясь от учительских похвал, хотел пойти по стопам Рамануджана. Богиня Намаккал явилась этому гению-самоучке во сне и написала на его языке математические формулы (по крайней мере, так утверждал сам Рамануджан). Абдул Карим задавался вопросом, не послал ли ему Аллах фаришту, чтобы тоже благословить его математическими способностями.

Тогда и произошло событие, убедившее его в этом.

Абдул был в институтской библиотеке, работал над задачей по дифференциальной геометрии, когда краем глаза заметил фаришту. Как и прежде, он медленно повернул голову, ожидая, что видение исчезнет.

И увидел темную тень, стоявшую перед длинным книжным шкафом. Тень имела смутные человеческие очертания. Она медленно повернулась, оказавшись тонкой, как бумага, но поворачиваясь, словно обрела толщину, и на темном стройном силуэте проступили очертания. А потом Абдулу почудилось, будто в воздухе приоткрылась дверь, совсем немного, и за ней лежал невероятно странный мир. Тень встала у двери, поманив Абдула Карима рукой, но он сидел не шевелясь, замерев от восторга. Прежде чем он успел опомниться, дверь и тень быстро повернулись и исчезли, и перед ним остались только стопки книг на полке.

После этого он больше не сомневался в своей судьбе. Ему постоянно снился сон о том странном мире, что он успел заметить; всякий раз, почувствовав фаришту, он медленно поворачивал к ней голову – и всякий раз она исчезала. Он говорил себе, что это лишь вопрос времени, что рано или поздно одна из них придет, останется и, может, – о чудо из чудес – возьмет его в тот иной мир.

Потом внезапно умер его отец. На этом математическая карьера Абдула Карима закончилась. Ему пришлось вернуться домой, чтобы позаботиться о матери, двух оставшихся сестрах и брате. Квалификация Абдула Карима позволяла лишь устроиться на работу учителем. В конце концов он получил место в той же муниципальной школе, которую окончил.

По пути домой он увидел женщину. Поезд остановился на мосту. Внизу сонно изгибалась маленькая речушка, золотая в лучах раннего утреннего солнца, над водой стелился призрачный туман, а на берегу стояла женщина с глиняным кувшином. Она искупалась в реке – выцветшее, поношенное сари влажно прильнуло к ее телу, когда она подняла кувшин, пристроила на бедре и начала взбираться на берег. Она будто светилась в рассветной дымке – туманное видение, округлый кувшин на округлом бедре. Их глаза встретились; он вообразил, что она увидела: замерший поезд, молодой человек с редкой бородкой, смотрящий на нее, как на первую женщину в мире. Она бесстрашно встретила его взгляд, словно богиня, заглянувшая к нему в душу. На мгновение между ними не осталось ни преград, ни границ – ни пола, ни религии, ни касты, ни класса. Потом она развернулась и скрылась за палисандровой рощицей.

Он не был уверен, действительно ли видел ее в рассветных сумерках или она была плодом его воображения, но долгое время она являлась для него воплощением первоначала. Иногда он думал о ней как о Женщине, иногда как о реке. Он приехал домой к похоронам. С упорным оптимизмом юности продолжал надеяться, что однажды удача повернется к нему лицом, он вернется в колледж и получит степень. Тем временем мать подыскивала ему невесту…

Абдул Карим женился, у него родились дети. Постепенно, за годы, что он провел, успокаивая буйные классы, занимаясь с учениками по вечерам и откладывая пайсу за пайсой из своей скудной зарплаты на свадьбы сестрам и другие расходы, Абдул Карим утратил связь с молодым, пылающим талантом, которым когда-то обладал, и с амбициями достичь высот, которые покорили Рамануджан, Кантор и Риман. Он стал медленнее соображать. Интеллект, обремененный годами тревог, изнашивается. Когда жена умерла, а дети выросли и разъехались, постоянно уменьшающиеся потребности Абдула Карима наконец сравнялись с нищенским доходом, и он понял, что снова может думать о математике. Он больше не мечтал потрясти математический мир каким-то новым прозрением, например, доказательством гипотезы Римана. Эти мечты развеялись. Он мог лишь надеяться погреться в лучах трудов своих предшественников и вновь испытать радость – чужих – озарений. Время сыграло с ним скверную шутку: у него появилась возможность, но он утратил способности, – однако это не преграда для истинной одержимости. Теперь, осенью своей жизни, он словно вновь ощутил дыхание весны, которая вернула ему старую любовь.

Пусть голод и жажда мир на колени поставили – но

Есть и другие Правды, помимо правды Любви…

Сахир Лудхианви, индийский поэт (1921–1980)

Иногда Абдул Карим устает от своей математической одержимости. В конце концов, он уже немолод. Сказываются бесчисленные часы, проведенные во дворе с тетрадью, карандашом и книгами по математике. Он поднимается, испытывая боль во всем теле, проверяет, как дела у матери, и идет на кладбище, где похоронена его жена.

Его жена Зейнаб была полной светлокожей женщиной, которая едва умела читать и писать и скользила по дому с ленивым изяществом. Ее добродушный смех звенел во дворе, когда она болтала с прачкой. Она любила поесть – он до сих пор помнил нежные кончики ее пухлых пальцев, как они обхватывали кусочек ягнятины и вместе с несколькими зернышками шафранового риса благоговейно подносили ко рту. Ее габариты создавали впечатление силы, но против своей свекрови она устоять не смогла. Смех в глазах Зейнаб постепенно тускнел по мере того, как сыновья подрастали и оказывались под заботливым присмотром бабушки, на ее стороне женской половины. Сам Абдул Карим не догадывался о молчаливой войне между женой и матерью – он был молод и поглощен преподаванием математики сопротивлявшимся ученикам. Он заметил, что мать постоянно держала на руках младшего сына и напевала ему, а старший сын везде ходил за ней по пятам, но никак не связал это наблюдение с тем, что его жена становилась все бледнее. Однажды ночью он попросил ее помассировать ему ноги – так они называли секс – и нетерпеливо ждал, когда она придет с женской половины, желая найти утешение в ее уютной пышной обнаженности, мягких, шелковистых грудях. Наконец она появилась и встала на колени в изножье кровати, закрыв лицо руками, ее грудь вздымалась от приглушенных рыданий. Он обнял жену, гадая, что могло разбередить ее спокойную, добрую натуру, и она тесно прижалась нему. Никакие уговоры не смогли заставить Зейнаб открыть, что лежит у нее на сердце. Наконец, в перерывах между глубокими, судорожными вздохами, она сказала, что единственное, чего ей хочется в этом мире, – это еще один ребенок.

Абдул Карим прислушивался к современным идеям; он считал, что два ребенка, тем более мальчика, – более чем достаточно для семьи. У него было четыре брата и сестры, и он пережил нищету и боль расставания с мечтой об университетской карьере ради того, чтобы помочь семье. Он не хотел, чтобы его детям пришлось пройти через это. Но когда жена шепнула, что хочет еще одного ребенка, он поддался.

Теперь, оглядываясь назад, он жалел, что не попытался понять истинные причины ее огорчения. Беременность оказалась сложной. Мать почти полностью взяла на себя заботу о мальчиках, а Зейнаб лежала в постели на женской половине, молчаливо плача и прося Аллаха спасти ее. «Это девочка, – мрачно сказала мать Абдула Карима. – Только девочка может принести такие неприятности». И посмотрела за окно, во двор, где когда-то играла и помогала развешивать белье ее собственная дочь, мертвая сестра Абдула Карима, Айша.

И это действительно оказалась девочка, мертворожденная, которая забрала с собой мать. Их похоронили вместе на крошечном неопрятном кладбище, куда Абдул Карим приходил, когда испытывал уныние. Могильный камень покосился, могила заросла травой. Отец тоже был похоронен здесь, и трое братьев и сестер Карима, умерших до того, как ему исполнилось шесть. Не хватало только Айши, пропавшей Айши, которая утешала маленького мальчика, – он помнил сильные, щедрые руки, изящные, пахнущие ароматной хной ладони, гладкую щеку.

На кладбище Абдул Карим отдает дань памяти жены, а его сердце трепещет от царящего здесь запустения. Он боится, что если кладбище разрушится, погребенное сорняками и временем, он забудет Зейнаб, и ребенка, и свою вину. Иногда он пытается вырвать сорняки и высокую траву голыми руками, но изящные ладони ученого быстро покрываются порезами и ссадинами, и он вздыхает и думает о суфийской поэтессе Джаханаре, которая несколько веков назад написала: «И пусть мою могилу скроет зеленая трава!»

Я часто размышлял о роли в процессе открытия знания или опыта, с одной стороны, – и воображения и интуиции, с другой. Я считаю, что между ними существует определенный основополагающий конфликт, и знание, призывая к осторожности, подавляет полет воображения. Следовательно, некоторая наивность, не обремененная традиционной мудростью, иногда может быть полезна.

Хариш-Чандра, индийский математик (1923–1983)

Гангадхар, его школьный друг, недолго работал учителем литературы хинди в муниципальной школе; теперь он – научный сотрудник Библиотеки наследия Амравати и, в свободное время, поэт. Он единственный человек, с которым Абдул Карим может поделиться своей тайной страстью.

Со временем Гангадхар тоже увлекается идеей бесконечности. Пока Абдул Карим корпит над Кантором и Риманом и пытается осмыслить теорему о распределении простых чисел, Гангадхар совершает набеги на библиотеку и возвращается с сокровищами. Каждую неделю Абдул проходит две мили до дома Гангадхара, слуга проводит его в уютную гостиную с изящной, пусть и старой мебелью из красного дерева, и они делятся своими открытиями за чашкой кардамонного чая и шахматами. Гангадхар не в состоянии понять высшую математику, но понимает терзания ученого и знает, каково это – откалывать по кусочку от стены неведения и прозреть свет озарения. Он находит цитаты из Арьябхаты и Аль-Хорезми и говорит другу такие вещи: «Ты знаешь, Абдул, что грекам и римлянам идея бесконечности не нравилась? Аристотель спорил с ней и считал вселенную конечной. Из греков только Архимед дерзнул посягнуть на этот пик. И пришел к выводу, что различные бесконечные количества можно сравнивать, что одна бесконечность может быть больше или меньше другой…»

И по другому поводу:

«Французский математик Жак Адамар – это он доказал теорему о распределении простых чисел, которая приводит тебя в такой восторг, – так вот, он утверждает, что существует четыре стадии математического открытия. Если подумать, как и в работе художника или поэта. Первая – ознакомиться и изучить то, что известно. Вторая – дать этим представлениям уложиться в твоей голове, подобно тому, как восстанавливается между посевами земля под паром. Затем – если повезет – случится вспышка, момент озарения, когда ты увидишь что-то новое и интуитивно почувствуешь, что это правда. Последняя стадия – проверить это прозрение на соответствие математическим законам…»

Абдул Карим думает, что если ему удастся справиться с первыми двумя стадиями Адамара, возможно, Аллах вознаградит его озарением. А может, и нет. Когда-то он надеялся стать вторым Рамануджаном; теперь эти надежды умерли. Но ни один истинно Влюбленный не уйдет от порога дома Возлюбленной, даже зная, что его не впустят.

«Что меня действительно тревожит, – делится он с Гангадхаром во время одной дискуссии, – что меня всегда тревожило, так это теорема Гёделя о неполноте. Согласно Гёделю, в математике должны существовать утверждения, которые нельзя доказать. Он показал, что одно из таких утверждений – континуум-гипотеза Кантора. Бедный Кантор, он лишился ума, пытаясь доказать то, что невозможно ни доказать, ни опровергнуть! Что, если все наши идеи о простых числах и бесконечности – такие же утверждения? Если их нельзя проверить на соответствие условиями математической логики, как узнать, что они истинны?»

Это очень его беспокоит. Он сидит над доказательством теоремы Гёделя, пытаясь понять его, пытаясь найти обходной путь. Гангадхар подбадривает друга: «Знаешь, в старых легендах великое сокровище обязательно охраняет чудовище соответствующей величины. Может, теорема Гёделя – это джинн, охраняющий истину, которую ты ищешь. Может, вместо того чтобы убивать его, тебе следует с ним, ну, подружиться…»

Благодаря своим занятиям, благодаря беседам с Ган-гадхаром Абдул Карим вновь начинает считать Архимеда, Аль-Хорезми, Хайяма, Арьябхату, Бхаскару, Римана, Кантора, Гаусса, Рамануджана, Харди своими подлинными друзьями.

Они учителя, а он – их скромный студент, ученик, поднимающийся на гору по их следам. Подъем дается нелегко. В конце концов, Абдул Карим стареет. Он предается мечтам о математике, приходя в себя лишь для того, чтобы позаботиться о матери, которая становится все слабее.

Некоторое время спустя даже Гангадхар делает ему выговор:

«Человек не может жить с такой одержимостью. Ты хочешь пойти по дорожке Кантора и Гёделя? Береги свой разум, друг мой. У тебя есть долг перед матерью и перед обществом».

Гангадхар не понимает. Разум Абдула Карима поет вместе с математикой.

Предел функции f(N) при N, стремящемся к бесконечности…

Сколько раз он задавал себе вопросы, начинающиеся с этих слов. Функция f(N) может быть функцией распределения простых чисел, или числом матрешек материи, или границей Вселенной. Она может быть абстрактной, как параметр в математическом пространстве, или земной, как ветвление морщинок на лице его матери, которая дряхлеет под деревьями личи на мощеном дворе. Дряхлеет, но не умирает, словно живая апория Зенона.

Он любит свою мать, как любит дерево личи: за то, что она существует, что сделала его тем, кто он есть, что дала ему приют и заботу.

Предел… при N, стремящемся к бесконечности…

Так начинаются многие теоремы математического анализа. Абдул Карим гадает, что за математика управляет медленной дугой умирания его матери. Что, если жизни не нужны минимальные пороговые условия? Что, если смерть – лишь предел некой функции f(N) при N, стремящемся к бесконечности?

Мир, в котором жизнь человека – лишь пешка,

Мир, полный смертопоклонников,

Где смерть стоит меньше, чем жизнь…

Это не мой мир…

Сахир Лудхианви, индийский поэт (1921–1980)

Пока Абдул Карим, подобно многим заблуждавшимся дуракам и гениям, балуется математикой бесконечности, мир меняется.

Он смутно осознает, что снаружи что-то происходит – что люди живут и умирают, что случаются политические волнения, что это самое жаркое лето за всю историю, и в северной Индии тысяча людей погибла от перегрева. Он знает, что Смерть стоит за плечом его матери, выжидая, и делает для нее все, что может. Хотя он не всегда соблюдал пять ежедневных молитв, теперь он исполняет намаз вместе с ней. Она уже начала превращаться в гражданина другого государства – живет обрывками и клочками минувших дней, зовет то Айшу, то давно умершего мужа. Слова утраченной юности слетают с ее дрожащих губ. Приходя в себя, она просит Аллаха забрать ее.

Хотя Абдул Карим неусыпно заботится о матери, раз в неделю он с облегчением отправляется сыграть в шахматы и побеседовать с Гангадхаром. Пока его нет, соседская тетушка присматривает за матерью. Вздыхая, он идет по знакомым с детства улицам, его туфли вздымают облачка пыли под древними ямболанами, на которые он лазил мальчишкой. Он здоровается с соседями: старым господином Амином Кханом, который сидит на своей плетеной кровати, сопя над кальяном; близнецами Али, сумасбродными мальчишками, которые гоняют балкой велосипедную покрышку; торговцем Имраном. Немного побаиваясь, переходит оживленную рыночную дорогу, минуя выцветшие тенты Муншилаля и сыновей, минуя стоянку рикш, и сворачивает на тихую улочку, затененную палисандрами. Гангадхар живет в скромном белом бунгало, посеревшем от бесчисленных муссонов. Деревянная калитка в стене привычно скрипит, приветствуя Абдула Карима.

Но приходит день, когда в доме Гангадхара не играют в шахматы.

Мальчик-слуга – не Гангадхар – проводит Абдула Карима в знакомую комнату. Усаживаясь в привычное кресло, он замечает, что шахматная доска убрана. Из внутренних комнат доносится шум: женские голоса, скрип тяжелых предметов, которые волокут по полу.

Пожилой мужчина входит в комнату и при виде Абдула Карима останавливается. Он кажется смутно знакомым; наконец Абдул припоминает, что это какой-то родственник жены Гангадхара, возможно, дядя, который живет на той стороне города. Они пару раз встречались на семейных торжествах.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает мужчина без привычной вежливости. Он сед, но крепко сложен.

Озадаченный и немного оскорбленный, Абдул Карим говорит:

– Я пришел сыграть в шахматы с Гангадхаром. Его нет дома?

– Сегодня шахмат не будет. Тебе что, мало вреда, который вы причинили? Ты явился издеваться над нашей скорбью? Так вот что я скажу тебе…

– Что случилось? – Возмущение Абдула Карима смыто волной мрачного предчувствия. – О чем вы говорите? С Гангадхаром все в порядке?

– На случай, если ты не знаешь, – отвечает старик насмешливо, – вчера вечером твои люди сожгли автобус на дороге в Пахарию. В нем было десять человек, все индусы, они возвращались из храма с семейной церемонии. Все погибли ужасной смертью. Говорят, это сделали твои люди. Не позволили выбраться из автобуса даже маленьким детям. Теперь весь город бурлит. Кто знает, что может произойти? Мы с Гангадхаром увозим его семью в более безопасный район.

Глаза Абдула Карима широко распахнуты от ужаса. Он не может найти слов.

– Сотни лет мы, индусы, терпели вас. Хотя мусульмане на протяжении веков грабили нас и убивали, мы позволяли вам строить свои мечети и поклоняться своему богу. И вот как вы нас отблагодарили!

В мгновение ока Абдул Карим стал одним из «твоих людей». Он хочет сказать, что не имеет никакого отношения к гибели тех индусов в автобусе. Не он поджег его! Но слов нет.

– Можете себе представить, господин учитель? Можете представить пламя? Их крики? Эти люди никогда не попадут домой…

– Могу, – мрачно отвечает Абдул Карим. Встает, но тут в комнату входит Гангадхар. Он явно слышал часть разговора, потому что мягко кладет руки на плечи Абдула Карима, в отличие от старика, признавая его. Это Абдул Карим, друг, чья сестра много лет назад не вернулась домой.

Гангадхар поворачивается к дяде своей жены.

– Дядя, пожалуйста. Абдул Карим совсем не похож на этих негодяев. Добрее человека я не встречал! И до сих пор неизвестно, кто они такие, хотя весь город полнится слухами. Абдул, пожалуйста, сядь. В какие времена мы живем, раз можем говорить друг другу подобные вещи! Увы! Кали-юга[2] действительно наступила.

Абдул Карим садится, но его трясет. Все мысли о математике исчезли. Его переполняют неприязнь и отвращение к варварам, которые совершили это зверство, неприязнь и отвращение к человечеству в целом. Что за выродившийся вид! Жечь и разрушать, прикрываясь именем Рамы, или Аллаха, или Христа, – вот вся наша история.

Качая головой, дядя выходит из комнаты. Гангадхар рассказывает Абдулу о давно минувших событиях, прося прощения за дядю.

– Вопрос политических манипуляций, – говорит он. – Британские колонисты нашли нашу слабость, использовали ее, натравили нас друг на друга. Открыть дверь в ад легко, закрыть – намного сложнее. Все эти годы, до британского правления, мы жили в относительном мире. Почему мы не можем захлопнуть дверь, которую они распахнули? В конце концов, разве религия велит нам убивать ближних?

– Какая разница? – с горечью отвечает Абдул Карим. – Мы, люди, – испорченные существа, друг мой. Мои собратья-мусульмане обращают молитвы к Аллаху, Всемилостивому и Милосердному. Вы, индусы, считаете, что Isha Vasyam Idam Sarvam – бог повсюду. Христиане предлагают подставлять другую щеку. Но у всех нас руки в крови. Мы извращаем все – мы берем слова о мире, произнесенные пророками и святыми, и используем их как оружие, чтобы убивать друг друга!

Его так сильно трясет, что он едва может говорить.

– Лишь в математике… лишь в математике я вижу Аллаха…

– Успокойся, – говорит Гангадхар. Велит слуге принести воды господину учителю. Абдул Карим пьет и вытирает губы. Из глубины дома выносят чемоданы. На улице ждет такси.

– Послушай, друг мой, – говорит Гангадхар, – тебе следует подумать о своей безопасности. Отправляйся домой, запри двери и позаботься о матери. Я отсылаю домочадцев и через день-другой присоединюсь к ним. Когда это безумие закончится, я тебя найду!

Абдул Карим отправляется домой. Все выглядит как обычно – ветер гоняет мусор по улицам, лавка, в которой продают паан, открыта, на автобусной остановке толпятся люди. Потом он замечает, что нигде нет детей, хотя сейчас летние каникулы.

Овощной рынок бурлит. Люди скупают все подряд, словно безумные. Абдул Карим берет несколько картофелин, лук и большую тыкву и идет домой. Запирает дверь. Его мать, которая больше не может готовить пищу, смотрит, как он готовит. После еды он укладывает ее в постель, а сам отправляется в свой кабинет и открывает книгу по математике.

Проходит день, может, два – он не следит. Он помнит, что нужно заботиться о матери, но часто забывает поесть. Его мать все больше времени проводит в том, ином мире. Сестры и брат звонят из других городов, встревоженные сообщениями о вспышке насилия; он просит их не тревожиться. Когда все успокоится, они смогут приехать и проведать его и мать.

Сколь удивительна ты, о Загадка Вселенной,

Постичь тебя может лишь тот,

кто поистине Любит.

Буллех Шах, пенджабский суфийский поэт XVIII века

Логика лишь ратифицирует достижения интуиции.

Жак Адамар, французский математик (1865–1963)

Как-то утром он выходит из темноты кабинета в солнечный двор. Вокруг корчится и пылает старый город, но Абдул Карим видит и слышит только математику. Он садится в древнее плетеное кресло, берет с земли палочку и начинает чертить в пыли математические символы.

Краем глаза он замечает фаришту.

Абдул Карим медленно поворачивается. Темная тень остается, ждет. На этот раз Абдул Карим проворно вскакивает на ноги, несмотря на внезапный укол боли в колене. Он идет к двери, к манящей руке, и шагает за порог.

На мгновение он испытывает чувство кошмарной дезориентации – он словно провалился сквозь иное измерение в этот скрытый мир. Затем тьма перед глазами рассеивается, и Абдулу Кариму открываются чудеса.

Стоит тишина. Он смотрит на бескрайние землю и небо, подобных которым никогда не видел. Темные пирамидальные силуэты усеивают ландшафт, гигантские монументы чему-то за пределами понимания Абдула Карима. Огромный многогранный объект висит в бледно-оранжевом небе, где нет солнца, лишь разлито рассеянное мерцание. Абдул Карим опускает взгляд на свои ноги в привычных поношенных сандалиях и видит, что в песке извиваются и плодятся крошечные создания, похожие на рыбок. Забившийся между пальцами песок кажется теплым и эластичным, будто это и не песок вовсе. Абдул Карим делает глубокий вдох и чувствует, что к запаху его собственного пота примешивается что-то странное, похожее на жженую резину. Тень стоит рядом, наконец плотная, почти человеческая, если не считать отсутствия шеи и обилия конечностей – их число словно меняется, и сейчас Абдул Карим насчитывает пять.

Темное отверстие в голове распахивается и смыкается, но звука нет. Вместо этого Абдулу кажется, будто ему в сознание вложили мысль, посылку, которую он вскроет позже.

Он идет вместе с тенью по песку, к берегу тихого моря. Вода – если это она – мягко кипит и пенится, в ее глубинах движутся призрачные силуэты, а еще глубже Абдул Карим различает силуэт сложной структуры. Арабески возникают, рушатся и выстраиваются снова. Он облизывает сухие губы, чувствует вкус металла и соли.

Он смотрит на своего спутника, который делает ему знак остановиться. Открывается дверь. Они вместе входят в другую вселенную.

Она отличается от предыдущей. Сплошные воздух и свет, все пространство заткано огромной полупрозрачной паутиной. Каждая нить паутины – полая трубка, в которой текут жидкие создания. Более мелкие плотные твари парят в пустоте между нитями.

Лишенный дара речи, Абдул Карим протягивает руку к паутине. Ее хрупкость напоминает ему ажурные серебряные ножные браслеты, которые носила его жена. К изумлению Абдула Карима, плывущее в нити крошечное существо останавливается. Оно похоже на пухлую, водянистую запятую, полупрозрачную и безликую, однако Абдулу Кариму все равно кажется, что на него смотрят, его изучают – и он здесь тоже чудо.

Нить паутины касается кончика его пальца, он чувствует ее прохладную, чужеродную гладкость.

Дверь открывается. Они входят.

От этого безумного путешествия кружится голова. Иногда он видит проблески собственного мира, деревья, улицы и далекие голубые холмы. Очевидно, эти видения относятся к разным временам: один раз он смотрит на огромную армию, украшенные перьями шлемы солдат сверкают на солнце; Абдул Карим думает, что это расцвет Римской империи. В другой раз ему кажется, что он вернулся домой, потому что перед ним его собственный двор. Но в плетеном кресле сидит старик и палочкой рисует в пыли узоры. На землю падает тень. Кто-то невидимый подкрадывается к старику из-за спины. Что блестит у незнакомца в руке? Нож? Что происходит? Абдул Карим пытается крикнуть, но не может произнести ни звука. Картинка расплывается, открывается дверь, и они входят.

Абдул Карим дрожит. Неужели он только что видел свою смерть? Он помнит, что именно так погиб Архимед: рисовал окружности, поглощенный геометрической задачей, когда сзади подошел солдат-варвар и убил его.

Но времени на раздумья нет. Абдула Карима захлестнула карусель вселенных, непохожих и удивительных. Тень показывает ему так много миров, что он давно сбился со счета. Он откладывает мысли о Смерти и окунается в чудо.

Его спутник распахивает дверь за дверью, Лицо, лишенное черт, если не считать отверстия, которое открывается и закрывается, не позволяет понять, о чем думает тень. Абдул Карим хочет спросить: кто ты? Зачем ты это делаешь? Конечно, он знает старую историю о том, как ангел Джабраил явился к пророку Мохаммеду однажды ночью и взял его в небесное путешествие, на экскурсию по небесам. Но тень не похожа на ангела; у нее нет лица, нет крыльев, ее пол неизвестен. И в любом случае, с чего ангелу Джабраилу тревожиться из-за скромного учителя математики в провинциальном городке, человека, не имеющего в мире ни малейшего значения?

Однако он здесь. Возможно, у Аллаха есть для него послание; в конце концов, Его пути неисповедимы. Абдул Карим видит все новые чудеса, и его переполняет ликование.

Наконец они повисают в желтом воздухе одного из миров. Испытывая головокружительное отсутствие силы тяжести, сопровождаемое внезапным приступом тошноты, который медленно отступает, вращаясь в воздухе, Абдул Карим замечает, что небеса не безлики, а покрыты изящной мозаикой: геометрические формы переплетаются, сливаются, из них рождаются новые. Меняются и цвета: желтый переходит в зеленый, сиреневый, розовато-лиловый. Внезапно в небе словно открываются бесчисленные глаза, один за другим, и, вращаясь, Абдул Карим видит, как мимо проносятся все другие вселенные. Огромный калейдоскоп, выходящий далеко за рамки его воображения. Он – в центре всего, в пространстве между пространствами, и всем своим существом ощущает низкую, прерывистую пульсацию, похожую на барабанный бой. Бум, бум, гудит барабан. Бум, бум, бум. Постепенно Абдул Карим понимает, что все, что он видит и чувствует, является частью колоссального узора.

В этот миг с ним случается озарение, которого он ждал всю свою жизнь.

Он так долго играл с трансцендентными числами, пытаясь понять идеи Кантора; в то же время его завораживали представления Римана о простых числах. В свободные минуты он размышлял, не связаны ли они на каком-то глубинном уровне. Несмотря на свою кажущуюся случайность, простые числа обладают регулярностью, на это намекает недоказанная гипотеза Римана. Теперь Абдул Карим наконец осознает, что если представить простые числа в виде области огромной страны, а реальность – в виде двумерной плоскости, пересекающей эту область на некоторой высоте над поверхностью, возможно, под углом, то, разумеется, все, что ты увидишь, покажется случайным. Макушки холмов. Кусочки долин. На виду будет лишь та часть области, которую пересечет твоя плоскость реальности. Не окинув взглядом весь ландшафт в его многомерном великолепии, не поймешь топографию.

Он видит его: видит голые кости творения, здесь, в этом месте, откуда отпочковываются все вселенные, в пульсирующем сердце метакосмоса. Обнаженный скелет мультивселенной удивительно ясен. Значит, именно это сумел заметить Кантор, эту колоссальную топографию. Понимание раскрывается в сознании Абдула Карима, словно с ним говорит сам метакосмос. Он видит, что из всех трансцендентных чисел лишь некоторые – бесконечное, но не полное множество – отмечены как двери в другие вселенные, и каждая метка представляет собой простое число. Да. Да. Почему это так, что за глубинную симметрию это отражает, что за закон упорядоченности Природы, неведомый физикам его мира, он не знает.

Пространство, в котором живут простые числа – топология бесконечных вселенных, – сейчас он видит его. Ни одна жалкая функция, придуманная людьми, не в состоянии объять необъятность – неисчерпаемую красоту этого места. Абдул Карим осознает, что никогда не сможет описать его привычными математическими символами, что, даже постигнув истину гипотезы Римана, следствие этой более великой, более ясной реальности, он не сможет сесть и проверить ее традиционными методами. Ни один из существующих людских языков, математических или каких-либо других, не в состоянии изложить то, что, как подсказывает Абдулу Кариму интуиция, соответствует действительности. Быть может, он, Абдул Карим, разработает зачатки такого языка. Ведь показал же нам великий поэт Икбал небесное путешествие Пророка, чтобы и мы могли прикоснуться к небесам?

Поворот, дверь открывается. Он входит во двор своего дома. Оглядывается, но двор пуст. Фаришта ушла.

Абдул Карим поднимает глаза к небесам. В вышине несутся дождевые облака, темные, словно воспетые кудри возлюбленного; дерево личи танцует на ветру. Ветер заглушает звуки гибнущего города. Красный цветок перелетает стену и приземляется у ног Абдула Карима.

Волосы Абдула Карима трепещут на ветру, его переполняет невыразимый восторг, он чувствует дыхание Аллаха на своем лице.

Он говорит ветру:

– Господь Всемилостивый и Милосердный, я стою перед Твоей удивительной вселенной, преисполненный благоговения; помоги мне, слабому смертному, поднять взгляд над жалкой мелочностью повседневной суеты, драками и сварами убогого человечества… Помоги увидеть красоту Твоих Творений, от раскрывшегося цветка хлопкового дерева до изысканного математического изящества, с которым Ты сотворил бесчисленные вселенные, умещающиеся в человеческий шаг. Теперь я знаю, что мое предназначение в этом печальном мире – стоять в смиренном восхищении перед Твоим величием и возносить Тебе хвалы каждым своим дыханием…

От радости у него кружится голова. Листья вертятся по двору, словно безумные дервиши; капли дождя стирают уравнение, которое он нацарапал палочкой в пыли. Он давным-давно утратил шанс стать математическим гением; он никто, школьный учитель математики, ничтожней государственного клерка, однако Аллах одарил его этим великим прозрением. Быть может, теперь он достоин говорить с Рамануджаном, и Архимедом, и всеми прочими. Но он хочет лишь выбежать на улицу и промчаться по городу, крича: посмотрите, друзья, откройте глаза, чтобы увидеть то, что увидел я! Однако он знает, что его сочтут сумасшедшим; только Гангадхар сможет понять… если не математику, то порыв, важность открытия.

Он выбегает из дома на улицу.

Это тусклое сияние… запятнанный ночью рассвет –

Мы ждали не его…

Фаиз Ахмад Фаиз, пакистанский поэт (1911–1984)

Когда все сломано,

Когда каждая душа иссушена, каждый взгляд

Полон смятения, на каждом сердце

Лежит камень печали…

Мир ли это или хаос?

Сахир Лудхианви, индийский поэт (1921–1980)

Но что это?

Улица пустынна. Повсюду валяются битые бутылки. Окна и двери соседских домов выбиты и заколочены, словно закрытые глаза. Сквозь шум дождя Абдул Карим слышит далекие крики. Почему пахнет гарью?

Тут он вспоминает, что узнал у Гангадхара. Закрыв за собой дверь, бежит со всей скоростью, на которую способны его старческие ноги.

Рынок горит.

Дым струится из разбитых витрин магазинов, несмотря на дождь. Тротуар усыпан битым стеклом, посреди улицы валяется детская деревянная кукла без головы. Повсюду раскиданы отсыревшие страницы, исписанные аккуратными колонками цифр, – остатки гроссбуха. Абдул Карим быстро пересекает до рогу.

Дом Гангадхара лежит в руинах. Абдул Карим входит в распахнутые двери, невидящими глазами смотрит на почерневшие стены. Мебели почти не осталось. Лишь шахматный столик стоит, нетронутый, посреди гостиной.

Абдул Карим лихорадочно обыскивает дом, впервые заглядывает во внутренние комнаты. Даже занавески сорваны с окон. Здесь никого нет.

Он выбегает на улицу. Родственники жены Гангадхара – он не знает, где они живут. Как выяснить, все ли в порядке с Гангадхаром?

Соседний дом принадлежит семье мусульман, которых Абдул Карим иногда встречает в мечети. Он колотит в дверь. Ему кажется, что он слышит шорох изнутри, видит, как дергаются занавески наверху, – но никто не откликается на его исступленные мольбы. Наконец, с окровавленными руками, он понуро бредет домой, в ужасе озираясь. Неужели это действительно его город, его мир?

Аллах, Аллах, зачем ты меня оставил?

Он видел великолепие трудов Аллаха. Тогда к чему все это? Неужели все те вселенные, все те реальности были лишь сном?

Идет дождь.

Кто-то лежит лицом вниз в канаве. Дождь намочил рубашку на спине, смыл кровь. Абдул Карим сворачивает к человеку, гадая, кто это, жив он или мертв – он молод, это может быть как индус, так и мусульманин, – и замечает позади, у входа в переулок, толпу молодых людей. Возможно, среди них его ученики, они по могут.

Они движутся с хищной целеустремленностью, которая пугает Абдула Карима. Он видит палки и камни.

Они надвигаются, подобно цунами, подобно удару грома, сея смерть и разрушение. За шумом дождя он слышит их крики.

Отвага оставляет Абдула Карима. Он бежит к своему дому, входит, запирает дверь на замок и щеколду, захлопывает все окна. Проверяет мать – она спит. Телефон не работает. Дал на плите выкипел. Абдул Карим выключает газ и возвращается к двери, прикладывает к ней ухо. Он боится выглянуть в окно.

Сквозь шелест дождя он слышит, как мимо пробегают молодые люди. Слышит далекие вопли. Снова звук бегущих ног, потом остается только дождь. Подоспела ли полиция? Армия?

Что-то или кто-то скребется в дверь. Абдул Карим обмирает от ужаса. Стоит, пытаясь расслышать что-нибудь за шорохом дождевых капель. За дверью кто-то стонет.

Абдул Карим открывает дверь. Залитая дождем улица пуста. У его ног лежит тело молодой женщины.

Она открывает глаза. Она одета в рваные шаровары и рубаху, ее длинные волосы, мокрые от дождя и крови, облепили шею и плечи. На ее шароварах кровь, кровь струится из сотен мелких порезов и рубцов на коже.

Ее взгляд фокусируется.

– Господин учитель…

Он потрясен. Они знакомы? Может, она – его бывшая ученица?

Абдул Карим быстро наполовину вносит, наполовину втаскивает ее в дом и запирает дверь. Повозившись, осторожно укладывает женщину на диван в гостиной, который мгновенно покрывается кровавыми пятнами. Женщина кашляет.

– Дитя мое, кто это сделал? Позволь мне найти врача…

– Нет, – отвечает она. – Слишком поздно.

Она хрипит и снова кашляет. В темных глазах набухают слезы.

– Господин учитель, пожалуйста, позвольте мне умереть! Мой муж… мой сын… Они не должны видеть, как я умираю. Только не это. Они будут страдать. Захотят отомстить… Пожалуйста… перережьте мне запястья…

Она поднимает руки к его напуганному лицу, но он может лишь взять их в свои трясущиеся ладони.

– Дочь моя, – начинает он и умолкает. Как найти врача в этом хаосе? Удастся ли ему перевязать ее раны? Думая обо всем этом, он понимает, что жизнь покидает женщину. Кровь течет на диван, капает на пол. Ему не нужно перерезать ей запястья.

– Скажи, что за негодяи это сделали?

Она шепчет:

– Я их не знаю. Я лишь на секунду вышла из дома. Моя семья… не говорите им, господин учитель! Когда я умру, просто скажите… скажите, что я умерла в безопасном месте…

– Дочка, как зовут твоего мужа?

У нее огромные глаза. Она смотрит на него, не понимая, словно из другого мира.

Он не знает, мусульманка она или индуска. Если у нее на лбу и была алая точка, ее давным-давно смыл дождь.

Его мать стоит на пороге гостиной. Внезапно она громко кричит и бросается к умирающей женщине.

– Айша! Айша, жизнь моя!

Слезы струятся по лицу Абдула Карима. Он пытается оторвать мать от женщины. Пытается сказать: это не Айша, а другая жертва, чье тело мужчины превратили в свое поле битвы. В конце концов ему приходится взять мать на руки – она такая хрупкая, что он боится ее сломать, – и он уносит ее в постель, где она съеживается, всхлипывая и зовя Айшу.

Абдул Карим возвращается в гостиную, и взгляд молодой женщины обращается к нему. Она говорит едва слышным голосом, почти шепчет:

– Господин учитель, перережьте мне запястья… заклинаю вас, именем Всевышнего! Возьмите меня в безопасное место… Позвольте мне умереть…

Потом ее глаза вновь тускнеют, тело обмякает.

Для Абдула Карима время останавливается.

Затем он чувствует нечто знакомое и медленно поворачивается. Фаришта ждет.

Абдул Карим берет женщину на руки, неловко укутывает полуголое тело окровавленным диванным покрывалом. В воздухе открывается дверь. Спотыкаясь, преодолевая боль в коленях, он входит в дверь.

Через три вселенные находит подходящее место.

Здесь спокойно. Скала возвышается над бескрайним бирюзовым морем песка. Голубой песок лижет скалу с убаюкивающим шепотом. В чистом воздухе под высоким куполом неба перекликаются крылатые создания, порхающие среди бесконечных лучей света. Здесь так ярко, что Абдул Карим прищуривается.

Он закрывает ее глаза и хоронит ее глубоко у подножия скалы, в текучем голубом песке. Потом стоит, тяжело дыша, с израненными руками, и думает: нужно что-то сказать. Но что? Он даже не знает, мусульманка она или индуска. Как она назвала Бога? Аллах, или Ишвара, или как-то еще?

Он не помнит.

В конце концов он читает Аль-Фатиху и, немного запинаясь, перечисляет то немногое, что помнит из индусских заповедей. Заканчивает словами: Isha Vasyam Idam Sarvam.

Слезы бегут по его щекам, падают в голубой песок и бесследно исчезают.

Фаришта ждет.

– Почему ты ничего не сделала! – набрасывается Абдул Карим на тень. Падает на колени в голубой песок и плачет. – Если ты действительно фаришта, почему ты не спасла мою сестру?

Теперь он понимает, что был глупцом: эта тень – не ангел, а он, Абдул Карим, – не Пророк.

Он плачет по Айше, по этой безымянной молодой женщине, по телу, которое видел в канаве, по своему утраченному другу Гангадхару.

Тень наклоняется к нему. Абдул Карим встает, в последний раз оглядывается и проходит в дверь.

Дверь ведет в гостиную. Первое, что он видит: его мать мертва. Она мирно лежит в постели, ее волосы струятся по подушке.

Ее лицо так спокойно, что она кажется спящей.

Он долго стоит рядом, не в силах плакать. Берет телефон – сигнала по-прежнему нет. Затем Абдул Карим тщательно вычищает гостиную, моет пол, снимает с дивана постельные принадлежности. Позже, когда дождь прекратится, он сожжет их во дворе. Кто заметит еще один костер в пылающем городе?

Закончив с уборкой, он ложится рядом с телом матери, словно маленький мальчик, и засыпает.

Брат мой, покинув меня, ты забрал

с собой книгу,

В которой записана история жизни моей…

Фаиз Ахмед Фаиз, пакистанский поэт (1911–1984)

Выглянуло солнце. В городе установился хрупкий мир. Похороны матери завершились. Родственники приехали и уехали; младший сын тоже приехал, но не стал задерживаться. Старший сын прислал из Америки открытку с соболезнованиями.

Дом Гангадхара – по-прежнему пустые, обугленные руины. Выбираясь на улицу, Абдул Карим расспрашивает о местонахождении своего друга. Согласно последним слухам, Гангадхар был дома один, когда явилась толпа, и соседи-мусульмане укрывали его, пока он не смог отправиться к жене и детям в дом родителей жены. Но прошло столько времени, что Абдул Карим уже не верит в это. Он также слышал, что Гангадхара выволокли на улицу и изрубили в куски, а тело сожгли. Город успокоился – пришлось вызвать армию, – но слухи так и бурлят. Пропали сотни людей. Отряды борцов за гражданские права прочесывают город, расспрашивают людей, разоблачают, в резких, злых заявлениях для прессы, халатность правительства штата, пособничество полиции в некоторых зверствах. Приходили они и к Абдулу Кариму, очень опрятные, очень молодые люди, пылающие идеализмом, пусть и неуместным, но приятным. Абдул Карим ничего не сказал о молодой женщине, которая умерла у него на руках, но он каждый день молится за ее семью.

Он долго игнорировал тень за своим плечом. Но теперь понимает, что ощущение предательства пройдет. В конце концов, кто виноват в том, что он приписывал ангельские черты созданиям, которых когда-то называл фариштами? Да и по силам ли даже ангелам спасти людей от самих себя?

Эти создания следят за нами с детским любопытством, думает Абдул Карим, но не понимают нас. Точно так же, как их миры недоступны мне, наш мир недоступен им. Они – не слуги Аллаха.

Место, где отпочковываются вселенные – сердце метакосмоса, – теперь кажется ему далеким, похожим на сон. Он стыдится своего былого невежества. Как мог он одним взглядом постичь творение Аллаха? Ни один ограниченный разум не в состоянии за одну жалкую жизнь по-настоящему понять безграничность, великолепие Его замысла. Мы можем лишь увидеть кусочек правды здесь, кусочек там и вознести Ему хвалу.

Но в душе Абдула Карима столько боли, что он не может даже думать о том, чтобы записать хоть один слог из нового языка бесконечности. Во снах его преследуют ужасы, с которыми он столкнулся, образы матери и молодой женщины, которая умерла у него на руках. Он не может даже молиться. Кажется, Аллах все-таки его покинул.

Рутина повседневной жизни – проснуться, выполнить омовение, поставить на газовую плиту маленький чайник, чтобы вскипятить воду на одну чашку чая, выпить этот чай в одиночестве – невыносимая мысль! Продолжать жить, когда столько людей умерло, – продолжать жить без матери, без детей, без Гангадхара. Все кажется странно далеким: его собственное стареющее лицо в зеркале, ветхий дом, даже дерево личи во дворе. С детства знакомые улицы хранят воспоминания, которые больше не принадлежат ему. Снаружи скорбят соседи; старый господин Амин Кхан оплакивает внука; больше нет ни Рамдаса, ни Имрана. Ветер по-прежнему несет гарь пожарищ. Абдул Карим повсюду находит кучки пепла – в трещинах цемента во дворе, среди корней деревьев на улице. Он дышит мертвыми. Как вновь обрести свое сердце, как жить в мире, изувеченном болью? В этом мире нет места таким, как он. Нет места пахнущим хной рукам, которые укачивают ребенка; нет места старым женским пальцам, которые ухаживают за садом. И совсем нет места строгой красоте математики.

Абдул Карим думает обо всем этом, когда на землю перед ним падает тень. Он сидит у себя во дворе, бездумно рисуя математические выражения палочкой в пыли. Он не знает, держит ли нож его сын или разъяренный индус, но готов к смерти. Создания, столь долго присматривавшие за ним, увидят ее и удивятся. Их недоуменное присутствие успокаивает Абдула Карима.

Он оборачивается и встает. Это Гангадхар, его друг, который раскрыл пустые руки для объятия.

Слезы Абдула Карима капают на рубашку Гангадхара. Его окатывают волны облегчения, и он понимает, что на сей раз разминулся со Смертью, но она придет. Она придет, он видел. Архимед и Рамануджан, Хайям и Кантор умерли с откровением на губах, до которого нет дела равнодушному миру. Но этот момент вечен.

– Хвала Аллаху! – говорит Абдул Карим.

Чарльз Стросс

Чарльз Стросс родился в Лидсе, но большую часть своей взрослой жизни провел в Эдинбурге, Шотландия, в городе, богатом на современных научных фантастов – таких, как Иэн М. Бэнкс, Кен Маклеод, Ханну Райаниеми, – чьи работы выражают поразительно оригинальные взгляды на вызовы, с которыми сталкиваются люди, и на техносферу. Первое произведение Стросса, опубликованное в 1985 году, подчеркнуло его индивидуальность среди писателей двадцать первого века, рассказы которых представлены в этой книге. Однако настоящая слава пришла к нему в 2001 году, после публикации в журнале «Азимовз сайнс фикшн» рассказа «Лобстеры», впоследствии давшего начало роману «Accelerando» (2005), который «Энциклопедия НФ» назвала «лучшей на настоящий момент попыткой в НФ описать влияние сингулярности на жизнь человека». К тому времени Стросс также стал известным блогером – каковым и остается до сих пор. За последовавшие десять лет он превратился в одну из ключевых фигур в мире современной НФ, за свои рассказы дважды получал премии «Хьюго» и теперь является любимым писателем НФ целого поколения самоопределившихся представителей хакерского полусвета.

В рассказе «Бродячая ферма» (2003), действие которого происходит в ближайшем будущем, на фоне продолжающейся биотехнологической революции, раскрылись многие стороны таланта Стросса: насмешливость, изобретательность, способность думать о далеких последствиях близких перемен, не говоря уже – в лучших традициях сухих научно-фантастических метафор – о совершенно новом понимании термина «коллективное хозяйство».[3]

Бродячая ферма

Было ясное, прохладное мартовское утро; перистые облака тянулись с юго-востока к восходящему солнцу. Джо поежился на водительском сиденье и повернул рукоятку стартера старого фронтального погрузчика, который использовал для чистки хлева. Подобно своему владельцу, древний «Мэсси Фергюсон» знавал лучшие деньки, однако знавал и более тяжкую работу, нежели обычные задания Джо. Дизельный двигатель застучал, выплюнул клуб густого синего дыма и уныло зарокотал. С головой пустой, словно рассветное небо, Джо включил передачу, поднял передний ковш и начал поворачивать его к распахнутым дверям хлева – когда увидел на дороге бродячую ферму.

– Дерьмо, – выругался Джо.

Двигатель трактора зловеще заскрежетал и умолк. Джо снова посмотрел на дорогу широко распахнутыми глазами, потом слез с трактора и потрусил к кухонной двери в боковой части фермерского дома.

– Мэдди! – позвал он, забыв про рацию на своем свитере. – Мэдди! Сюда идет ферма!

– Джо? Это ты? Где ты? – донесся приглушенный голос из глубин дома.

– Где ты? – крикнул он в ответ.

– Я в ванной.

– Дерьмо, – вновь повторил он. – Если это та самая, что приходила в прошлом месяце…

Звук спускаемой в туалете воды пробился сквозь его тревогу. Затем раздался топот ног по лестнице, и в кухню ворвалась Мэдди.

– Где? – спросила она.

– Снаружи, в четверти мили по дороге.

– Ясно. – С всклокоченными волосами и злыми глазами – ее утреннее омовение было нарушено – Мэдди натянула поверх рубашки толстое зеленое пальто. – Ты уже открыл сервант?

– Я подумал, ты сначала захочешь с ней поговорить.

– Да уж, захочу! Если это та самая, что болталась в роще возле Эдгарова пруда, мне есть что с ней обсудить! – При виде ее гнева Джо покачал головой и отправился открывать сервант в задней комнате. – Достань дробовик и прогони ее с нашей земли! – крикнула Мэдди ему вслед. – Я выйду через минуту.

Джо кивнул самому себе, осторожно достал дробовик двенадцатого калибра и полный магазин. Контрольные индикаторы на дробовике беспорядочно мигали, но, судя по всему, батарея была заряжена. Джо перекинул оружие через плечо, аккуратно запер сервант и вернулся во двор, чтобы отпугнуть незваного гостя.

Гудя и пощелкивая, ферма сидела посреди дороги напротив «Амитидж-Энд». Держа дробовик под рукой, Джо настороженно оглядел ферму из-за деревянных ворот. Она была среднего размера, вероятно, с полудюжиной человеческих компонентов, – внушительный колхоз. Очевидно, ферма уже полностью перешла в режим бессознательного бродяжничества и утратила связи с людьми за пределами собственного коллективного сознания. Под жесткой черной кожей проглядывала внутренняя структура, макроскопления клеток, которые зловеще пульсировали и перетекали друг в друга. Хотя это был еще подросток, ферма уже достигла размеров древнего тяжелого танка и полностью перекрыла дорогу, словно некий апатозавр. От нее пахло дрожжами и бензином.

Джо испытал неприятное ощущение, будто ферма смотрит на него.

– Вот жопа, у меня нет на это времени, – пробормотал он. Стойла для клонированных паукоров, которые паслись на северном выгуле, по-прежнему были по колено в навозе, а сиденье трактора остывало, пока он торчал здесь, дожидаясь, чтобы Мэдди пришла и все уладила. Стадо было маленьким, но большего земля и труд Джо не могли позволить; огромная биофабрика в сарае собирала домашний скот быстрее, чем Джо успевал кормить животных и продавать с честной биркой «выращены вручную».

– Чего тебе от нас нужно? – крикнул Джо тихо гудящей ферме.

– Мозги, свежие мозги для младенца Иисуса, – пропела ферма сочным контральто, напугав Джо до полусмерти. – Купите мои мозги!

Полдесятка жутковатых образований, похожих на цветную капусту, непристойно выросли на спине фермы, а затем стыдливо скрылись.

– Нам тут мозги ни к чему, – упрямо сказал Джо, крепко стискивая приклад дробовика. – И такие, как ты, тоже. Уходи.

– Я девятиногий полуавтоматический шпунтовальный станок! – пропела ферма. – Я направляюсь на Юпитер с миссией любви! Купите мои мозги!

Из верхнего ската фермы высунулись три любопытных глаза на стебельках.

– Э-э…

Прибытие Мэдди спасло Джо от необходимости придумывать новые способы сказать «отвали». Двадцать лет назад, закончив работу по поддержанию мира в Месопотамии, Мэдди умудрилась утащить домой свой старый боевой костюм; более того, ей удалось сохранить форму и втиснуться в него теперь. Левое колено зловеще скрипело при ходьбе – хотя Мэдди нечасто разгуливала в таком облачении, – однако костюм по-прежнему справлялся со своей главной задачей по устрашению злоумышленников.

– Ты. – Мэдди воздела полупрозрачную руку, ткнула пальцем в ферму. – Убирайся с моей земли. Немедленно.

Уловив намек, Джо поднял дробовик и включил полностью автоматический режим. С аппаратурой на плечах Мэдди ему не сравниться, но он внесет посильную лепту.

Ферма заухала и жалобно спросила:

– Почему вы меня не любите?

– Убирайся с моей земли! – рявкнула Мэдди столь громким голосом, что Джо поморщился. – Десять секунд! Девять! Восемь!

Тонкие кольца выскочили по бокам ее рук, скрипя от долгого неиспользования: это включилась пушка Гаусса.

– Я ухожу! Ухожу! – Ферма приподнялась, сместилась назад. – Не понимаю. Я лишь хочу освободить вас, чтобы вы могли исследовать Вселенную. Никто не хочет покупать у меня свежие фрукты и мозги. Что стряслось с миром?

Они подождали, пока ферма скроется за поворотом на вершине холма. Мэдди расслабилась первой, кольца вновь скрылись в руках боевого костюма, который при выключении из неземного полупрозрачного стал нейтральным оливковым. Джо поставил дробовик на предохранитель.

– Скотина, – сказал он. – Херово.

Мэдди словно осунулась.

– Смелый экземпляр.

Джо заметил, что ее лицо побледнело и казалось измученным. Она стиснула кулаки. У нее шок, и неудивительно. Сегодня их снова ждет кошмарная ночка.

– Забор, – напомнил он.

За прошедший год они вновь и вновь обсуждали, не подключить ли внешний контур к их маленькому метановому генератору.

– Может быть. Может быть. – Мэдди не нравилась идея поджаривать прохожих без предупреждения, но если что-то и могло ее убедить, так это перспектива подвергнуться набегу бродячих ферм. – Помоги мне выбраться из этого, и я приготовлю завтрак.

– Мне нужно вычистить хлев, – запротестовал Джо.

– Это подождет до завтрака, – ответила Мэдди дрожащим голосом. – Ты мне нужен.

– Ладно, – кивнул Джо.

Она выглядела паршиво; с последнего фатального срыва прошло несколько лет, но когда Мэдди говорила: «Ты мне нужен», – не следовало ее игнорировать. Иначе придется надрываться на биофабрике и загружать резервные записи в новое тело – занятие не из приятных. Джо взял Мэдди за руку и повел к заднему крыльцу. Они почти дошли, когда он замер.

– Что? – спросила Мэдди.

– Я давно не видел Боба, – медленно ответил Джо. – Отправил его загнать коров на северный выгул после дойки. Ты не думаешь?..

– Можем проверить из диспетчерской, – устало сказала Мэдди. – Ты действительно боишься, что?..

– Когда поблизости бродит эта тварь? А ты как думаешь?

– Он хороший служебный пес, – с сомнением заметила Мэдди. – С ним ничего не случится. Просто отправь ему сообщение.

* * *

После того как Джо помог Мэдди выбраться из боевого костюма – и после того как она потратила много времени на то, чтобы успокоиться, – они позавтракали яйцами собственных несушек, домашним сыром и поджаренным хлебом из пшеницы, которую выращивала коммуна хиппи на той стороне долины. Кухня с каменным полом в ветхом доме, обжитом и перестроенном Джо с Мэдди за последние двадцать лет, была теплой и уютной. За пределами долины они покупали только кофейные бобы стойкого сорта «Джей-эм», который беспорядочно рос по всем камбрийским холмам, словно борода подростка. За завтраком они в основном молчали: Джо – потому что не любил болтать, Мэдди – потому что ничего не хотела обсуждать. Молчание сдерживало ее личных демонов. Они знали друг друга много лет, и даже если говорить было не о чем, могли справиться с тишиной. Голосовое радио на подоконнике напротив чугунной печи тоже молчало, равно как и телевизор на стене рядом с холодильником. Завтрак был временем тишины.

– Пес не отвечает, – заметил Джо, допивая кофе.

– Он хороший пес. – Мэдди неуверенно посмотрела на дворовые ворота. – Ты боишься, что он убежит на Юпитер?

– Он был со мной в сарае. – Джо отнес свою тарелку в раковину, включил горячую воду. – Прочистив контуры, я велел ему отвести стадо на выгул, пока я вожусь с хлевом.

Он поднял глаза, встревоженно посмотрел в окно. «Мэсси Фергюсон» стоял прямо перед открытыми дверями хлева, словно сдерживая гору навоза, соломы и силоса, пережиток морозной зимы, высившийся внутри, подобно пахучему захватчику.

Мэдди мягко отодвинула Джо и взяла одну из раций, заряжавшихся на подоконнике. Рация запищала и захрипела.

– Боб, прием. – Мэдди нахмурилась. – Может, он снова потерял свою гарнитуру.

Джо поставил влажные тарелки на сушку.

– Я займусь кучей. Хочешь поискать его?

– Поищу. – Нахмуренные брови Мэдди сулили псу суровый выговор. Который не произведет на Боба ни малейшего впечатления: слова скатывались с него, словно с гуся вода. – Но сначала камеры. – Она включила старый телевизор, и на экране возникли зернистые картинки: сад, двор, голландский амбар, северный выгул, восточный выгул, главное поле, роща. – Хм-м.

Она все еще возилась с приусадебной системой слежения, когда Джо снова вскарабкался на водительское сиденье трактора и снова завел его. На этот раз двигатель не кашлял дымом. Джо выгребал навоз из хлева и складывал в трехметровую кучу, по четверти тонны за раз, пока не сумел забыть утреннего незваного гостя. Почти.

К полудню куча испускала характерное зловоние, и над ней гудели мухи, а хлев стал достаточно чистым, чтобы взяться за шланг и щетку. Джо собирался начать перетаскивать навозную кучу к бродильным резервуарам, закопанным за дальним углом дома, когда увидел на дорожке возвращавшуюся Мэдди. Мэдди качала головой. Джо сразу понял, в чем дело.

– Боб, – сказал он.

– С Бобом все в порядке. Он стережет коз. – На лице Мэдди было странное выражение. – Но эта ферма…

– Где? – спросил он, спеша за ней.

– Уселась в лесу возле ручья, – кратко ответила она. – Прямо за нашим забором.

– Но не на нашей территории.

– Она выпустила питающие корни! Ты понимаешь, что это значит?

– Не… – Лицо Джо сморщилось от изумления. – О!

– Именно. О. – Мэдди оглянулась на хозяйственные строения между домом и лесом в нижней части их небольшого земельного участка. Если бы взгляд мог убивать, нарушитель давно бы скончался в страшных мучениях. – Она собирается летовать здесь, Джо, а потом достичь зрелости на нашем участке. Ты помнишь, куда она, по ее словам, собирается, когда вырастет? На Юпитер!

– Дерьмо, – едва слышно отозвался Джо: он начал осознавать тяжесть ситуации. – Нужно быстро с ней покончить.

– Я имела в виду не это, – возразила Мэдди, но Джо уже направлялся к двери.

Мэдди смотрела, как он пересекает двор, затем покачала головой.

– Почему я здесь торчу? – спросила она, однако плита не ответила.

* * *

Деревушка Аутер-Чезвик была в четырех километрах от «Амитидж-Энд» – четырех километрах дороги, пролегавших мимо брошенных домов и сломанных амбаров, заросших сорняками полей и поврежденных деревьями стен. Первая половина двадцать первого века выдалась для британского сельского хозяйства суровой – очень суровой, если учесть снижение численности населения и вытекающий из этого избыток жилья. В результате безработные сороковых и пятидесятых могли выбрать себе выпотрошенную оболочку когда-то крепкого фермерского дома. Выбирали лучшие и вселялись, обустраивались в ветхих зданиях, засевали поля, растили скот и учились делать все своими руками, пока поколение спустя вдоль заброшенных дорог, по которым больше не ездили машины, не выросли кирпичные особняки, достойные аристократа. Точнее, это произошло бы поколение спустя, если бы имелись дети, жизнями которых можно бы было измерять время. Однако шли последние десятилетия популяционного провала, и пары, которые в прошлом веке считались бы странными отщепенцами, сейчас составляли большинство и по численности намного превосходили размножающиеся колонии. В этом аспекте жизни Джо и Мэдди были скучными консерваторами. В прочих – нет. Кошмары Мэдди, ее отвращение к алкоголю и социопатия являлись пережитками службы в Мирных силах. Что касается Джо, ему здесь нравилось. Он ненавидел города, ненавидел Сеть, ненавидел все новое. Любил тихое существование…

Паб «Поросенок и хрен» на окраине Аутер-Чезвик был единственным в радиусе десяти километров – и определенно единственным, откуда мог доплестись домой подвыпивший Джо. Само собой, «Поросенок и хрен» являлся бурлящим котлом местных слухов, не в последнюю очередь из-за того, что Старуха Бренда отказывалась провести туда электричество, не говоря уже о радио. (Дело было не в глупой технофобии, а в том, что в прошлой жизни Бренда работала хакером-штурмовиком в Европейских объединенных вооруженных силах.)

Джо подошел к бару.

– Пинту горького? – неуверенно спросил он.

Бренда посмотрела на него, кивнула и продолжила загружать древнюю посудомоечную машину. Затем взяла с полки чистую кружку и подставила под кран.

– Слышала, у вас проблемы с фермой, – неопределенно сообщила она, работая ручным насосом.

– Угу. – Джо смотрел на кружку. – А где ты это слышала?

– Не твое дело. – Она опустила кружку, чтобы дать отстояться пене. – Тебе стоит побеседовать с Артуром и Венди-Крыской насчет ферм. У них в прошлом году была одна.

– Понял. – Джо взял свою пинту. – Спасибо, Бренда. Как обычно?

– Ага.

Бренда вновь повернулась к посудомоечной машине. Джо пошел в дальний угол, где друг напротив друга, по обе стороны холодного очага, стояли два огромных кожаных дивана, подлокотники и спинки которых носили шрамы от когтей множества поколений полудиких кошек Бренды.

– Арт, Крыска. Как дела?

– Спасибо, неплохо.

Венди-Крыске было хорошо за семьдесят, она принадлежала к числу стариков, которые подправили ген p53 в своих хромосомах и превратились в усохшую вечность: белые дреды, остатки носа и ушей вокруг отверстий в черепе, кожа словно ветер пустыни. Арт был ее мальчиком – ее игрушкой, прежде чем средний возраст запустил в него зубы. Он свои гены не трогал, а потому выглядел старше нее. Вместе они вели небольшое хозяйство, в основном разводили кур на вакцину, а кроме того, успешно торговали высоконитратным удобрением: переговоры о покупке этого удобрения проходили приватно, а вывозили его мешками при лунном свете.

– Слышала, у тебя проблемы?

– Верно. – Джо сделал осторожный глоток. – М-м, хорошо. У вас были неприятности с фермой?

– Может быть. – Венди вопросительно смотрела на него, прищурив глаза. – О каких неприятностях речь?

– Колхоз. Говорит, собирается на Юпитер. Сволочь обосновалась в лесу у ручья Старого Джека. Вы только подумайте… Юпитер!

– Верно, это одно из направлений, – с умным видом кивнул Арт, как будто что-то знал.

– Да-а, дело дрянь. – Венди-Крыска нахмурилась. – Ты в курсе, она растит деревья?

– Деревья? – Джо покачал головой. – По правде сказать, не ходил и не проверял. Какого хрена люди такое с собой делают?

– А тебе не насрать? – Венди широко ухмыльнулась. – Себя они людьми уже не считают, лично я так думаю.

– Она пыталась нас уболтать, – сказал Джо.

– Верно, они это любят. – Артур многозначительно кивнул. – Я читал, они не считают нас полноценными людьми. Типа, из-за одежды и машин. Мы вроде как цепляемся за допостиндустриальный образ жизни, вместо того чтобы улучшить свой геном и питаться дарами земли, как хотел Господь.

– Как тварь с девятью ногами и глазами на стебельках может считать себя человеком? – поинтересовался Джо и наполовину опустошил кружку одним гневным глотком.

– Когда-то она была человеком. Или несколькими людьми. – В глазах у Венди появилось странное, ведьмовское выражение. – Лет тридцать-сорок назад у меня был приятель, который вступил в ламарковскую кладу. Они меняли гены, как мы с тобой – нижнее белье. Он был защитником окружающей среды в те времена, когда антиглобалисты думали, что большие корпорации плюют на нас ради прибыли. По-крупному занялся генным хакерством и самодостаточностью. Я дала ему пинка под зад, когда он позеленел и начал фотосинтезировать.

– Ублюдки, – пробормотал Джо. Темно-зеленые[4] в начале века уничтожили сельскохозяйственно-промышленный комплекс, превратив сельскую местность в разоренные, бесплодные пустоши. Мало того, что они лишили миллионы сельских жителей работы, так еще и позеленели, отрастили лишние конечности и переселились на орбиту Юпитера. И при этом, судя по всему, отлично провели время. – Так у вас были проблемы с фермой? Пару лет назад?

– Были, ага, – отозвался Арт, вцепившись в свою кружку.

– Фермы больше нет, – вслух рассуждал Джо.

– Ну да. – Венди настороженно смотрела на него.

– Никаких фейерверков. – Джо поймал ее взгляд. – И тела тоже нет. Хм.

– Метаболизм, – сказала Венди, очевидно, приняв некое решение. – Вот в чем суть.

– Мята… – Джо, не любитель биологии, раздраженно покатал непривычное слово во рту. – В прежние времена я занимался программами, Крыска. Придется тебе растолковать свой жаргон.

– Ты когда-нибудь задумывался над тем, как эти фермы добираются до Юпитера? – поинтересовалась Венди.

– Ну… – Джо покачал головой. – Они вроде как отращивают ступенчатые деревья? Как в ракетах? А потом летуют, и если делают это по соседству, тебе крышка, потому что, взлетая, эти деревья поджаривают сотню гектар?

– Очень хорошо, – веско произнесла Венди. Взяла кружку обеими руками и принялась покусывать край, косясь по сторонам, словно высматривая полицейских москитов. – Давай-ка прогуляемся.

Задержавшись у стойки, чтобы Старуха Бренда налила ей еще пива, Венди вывела Джо на улицу, мимо Модницы Берке – в доисторических зеленых «веллингтонах» и куртке «Барбур» – и ее последней женщины, туда, где раньше находилась парковка, а теперь – захламленный клочок земли позади паба. Было темно, световые загрязнения не марали небеса: над головой сиял Млечный Путь, а в нем – красное облако спутников размером с горошину, за последние несколько лет постепенно поглотившее Юпитер.

– Ты в Сети?

– Нет, а что?

Венди достала коробочку размером с кулак, нажала кнопку на ее боку, дождалась, пока индикатор мигнет зеленым, и кивнула.

– Гребаные жучки.

– Это ведь…

– Не спрашивай – и не услышишь вранья, – ухмыльнулась она.

– Угу. – Джо глубоко вдохнул; он догадывался, что у Венди имеются сомнительные связи, и эта штука – переносной генератор помех – подтверждала его догадки: полицейские жучки в радиусе двух-трех метров ослепли и оглохли и не смогут передать их разговор выискивающим ключевые слова полуразумным копам, в чьи задачи входило предотвращать преступления до их совершения. Это был пережиток Эры Интернета, когда резвые законодатели случайно уничтожили право на свободу слова на публике, потребовав поголовного мониторинга ключевых слов в радиусе действия сетевого терминала. Крючкотворы и помыслить не могли, что через пару десятков лет «сетевые терминалы» превратятся в самовоспроизводящихся ботов размеров с блоху, которые будут повсюду, словно грязь. (Сама Сеть рухнула под весом самовоспроизводящихся вирусных исков о клевете, однако наследие публичной слежки сохранилось.) – Ладно. Расскажи мне о метал… мета…

– Метаболизме. – Венди зашагала к раскинувшемуся за пабом полю. – И ступенчатых деревьях. Древесные ступени сначала были научной фантастикой. Их придумал какой-то парень по имени Нивен. Идея в том, что ты берешь сосну и хакаешь ее. В сердцевине, в ксилеме, есть сосуды, в нормальном дереве они древеснеют и умирают. Ступенчатые деревья поступают умнее: перед смертью клеток они нитруют целлюлозу клеточных стенок. Для этого требуется херова туча хакнутых ферментов. И энергия, больше, чем нормальное дерево может себе позволить. Короче, к тому времени как дерево погибает, оно на девяносто процентов состоит из нитроцеллюлозы, плюс встроенные элементы жесткости, и дефлекторы, и микроструктура. Но это не огромная бомба – дерево взрывается клетка за клеткой, а в некоторых сосудах ксилемы ферма выращивает особые хакнутые грибные гифы с деполяризующейся мембраной, взятой из человеческих аксонов, чтобы запускать реакцию. Эффективность у этой штуки – как у древних ракет «Ариан» или «Атлас». Не слишком высокая, но приемлемая.

– Э-э. – Джо моргнул. – Это должно что-то для меня значить?

– Черт бы тебя побрал, Джо. – Венди покачала головой. – Думаешь, я бы стала зазря так распинаться?

– Ладно. – Он серьезно кивнул. – Что я могу сделать?

– Итак. – Венди остановилась и посмотрела на небо. Высоко над головой призрачный пояс переливался крошечными огоньками – темно-зеленый караван в своем орбитальном трансферном окне, самодостаточные сверхчеловеческие ламарковские колонисты, адаптировавшиеся к космосу, на долгом, медленном пути к Юпи теру.

– Итак? – Джо ждал.

– Ты гадаешь, откуда берется удобрение, – невпопад сказала Венди.

– Удобрение. – На секунду в его мыслях воцарилась пустота.

– Нитраты.

Он опустил глаза, увидел ее ухмылку. Великолепный пятый набор зубов зловеще светился, отражая зеленоватый свет индикатора на генераторе помех.

– Вот именно, – сказала она и выключила генератор.

* * *

Когда в предрассветные часы Джо наконец добрел до дома, слабая струйка дыма вилась над конурой Боба. Джо помедлил перед кухонной дверью, встревоженно принюхался, потом расслабился. Выпустил дверную ручку, подошел к конуре и сел рядом. Боб очень трепетно относился к своему логову: даже его собственные люди не допускались внутрь без приглашения. Поэтому Джо ждал.

Мгновение спустя изнутри донесся вопросительный кашель. Темная заостренная морда высунулась наружу, пуская дым из ноздрей, словно коварный дракон.

– Р-р-р-р-р?

– Прошу прощения.

– Ур-р-р. – Металлическое звяканье. – Дым, добрый дым, смешно кашлять, забавно щекотать, арфарф?

– Пожалуй, не откажусь.

Морда скрылась в конуре; секунду спустя появилась вновь, сжимая в зубах шланг с мундштуком на конце. Джо вежливо принял его, вытер мундштук, прислонился к стене конуры и вдохнул. Трава оказалась крепкой и мягкой; неприятный диалог в его голове стих за считаные мгновения.

– Просто замечательно.

– Арф-арф-ай-яп.

Джо почувствовал, как расслабляется. Мэдди наверху, тихо похрапывает в их старой постели, может быть, ждет его. Однако иногда мужчине необходимо побыть наедине со своей собакой и хорошим косяком, занимаясь тем, чем занимаются только мужчины и собаки. Мэдди понимала это и не вмешивалась. И все же…

– Эта ферма так и ошивается возле пруда?

– Р-р-р, чер-рт, чер-рт, да! Тр-рахать овец.

– Если она лезла к нашим овцам…

– Нет, вр-р-р-р. Чер-р-р-рт.

– Тогда в чем дело?

– Гр-р-р-р, Мэдди, гав-гав, ферма говорить! Тр-ра-хать овец.

– Мэдди говорила с ней?

– Гр-р-р, да, да!

– Вот дерьмо. Ты не помнишь, когда она в последний раз делала резервную копию?

Пес выкашлял облачко ароматного синего дыма.

– Бак, бах-бах, полный, корова, му-у, говяжий клон.

– Точно, я тоже так думаю. Лучше вычистить его завтра. На всякий случай.

– У-я-р-р-р.

И пока Джек гадал, было ли это согласием или просто собачьей отрыжкой, худая лапа вынырнула из будки и затащила кальян внутрь. Последовавшие хлюпающие звуки и облака ароматного синего дыма вызвали у Джо легкую тошноту, поэтому он отправился в дом.

* * *

На следующее утро, за завтраком, Мэдди была тише обычного. Почти задумчивой.

– Боб сказал, ты говорила с той фермой, – заметил Джо, поглощая яйца.

– Боб… – Лицо Мэдди казалось непроницаемым. – Проклятый пес. – Она сняла крышку с электроплитки «Рэйберн» и уставилась на подрумянивавшийся внутри тост. – Слишком много болтает.

– Это правда?

– Ага.

Она перевернула тост и закрыла крышку.

– Много сказала?

– Это ферма. – Мэдди выглянула в окно. – Кроме стартового окна на Юпитер, ее ничего не волнует.

– Она…

– Она. Он. Они. – Мэдди тяжело опустилась на кухонный стул. – Это колхоз. Их было шесть человек. Старые, молодые, они решили отправиться на Юпитер. Одна из них рассказала мне, как это произошло. Она была бухгалтером в Брэдфорде, у нее случился нервный срыв. Она хотела на волю. Хотела быть самодостаточной. – На мгновение ее лицо стало тоскливым. – Чувствовала, что стареет, но не растет, если ты меня понимаешь.

– И что, став биоборгом, она решила все свои проблемы? – Джо усмехнулся и подцепил вилкой остатки яичницы-болтуньи.

– Они по-прежнему разные люди. Телам придают слишком большое значение. Подумай о преимуществах: ты не постареешь, ты сможешь отправиться куда угодно и пережить что угодно – и ты никогда не останешься один, не попадешь в ловушку. – Мэдди принюхалась. – Чертов тост горит!

Из-под крышки электроплитки сочился дымок. Мэдди выхватила из плитки решетку и швырнула ее в раковину. Дождалась, пока на поверхность всплывут набухшие черные крошки, потом вытащила решетку, раскрыла и загрузила новую порцию хлеба.

– Твою мать, – сказала она.

– Ты чувствуешь себя в ловушке? – спросил Джо. – Снова? Быть не может.

Мэдди уклончиво хмыкнула.

– Ты не виноват, дорогой. Такова жизнь.

– Жизнь. – Джо принюхался и громко чихнул: едкий дым щекотал нос. – Жизнь!

– Горизонт смыкается, – тихо сказала она. – Нужны перемены.

– Что ж, ладно, ржавчина никогда не спит, верно? Нужно вычистить зимние стойла, – сообщил Джо. Направляясь к двери, неуверенно улыбнулся Мэдди. – Скоро привезут удобрение.

* * *

С учетом доек, задачи корма овцам, выгребания навоза из зимних стойл и тайного глушения и отправки в силиконовую загробную жизнь всех полицейских ботов на ферме Джо потребовалось несколько дней, чтобы добраться до домашней фабрики. Жужжа и щелкая, словно слабоумная вязальная машина, фабрика изготовила заказанные устройства: модифицированный полевой опрыскиватель, резервуары и шланги которого имели двойные стенки; пневматическое ружье с дротиком, заряженным мощной смесью тубокурарина и эторфина; респиратор с кислородным баллоном.

Мэдди почти не было видно; она возилась в диспетчерской, а в светлые часы исчезала, возвращаясь в дом лишь после наступления темноты, чтобы устало забраться в постель. Похоже, кошмары ее не мучили, и это был добрый знак. Джо помалкивал.

Потребовалось еще пять дней, чтобы фермерский генератор накопил достаточно энергии и начал заряжать смертоносное оружие. На этот период Джо отключил дом от Сети под крайне сомнительным, но странно правдоподобным предлогом: сказал, что во всем следует винить перегрызенный белками кабель и плохо экранированный генератор переменного тока на экскаваторе. Он думал, Мэдди будет жаловаться, но она промолчала и лишь стала проводить еще больше времени в Аутер-Чезвик, или Лоуэр-Грантлингторп, или куда она там ходила.

В конце концов бак наполнился. Джо препоясал чресла, надел доспехи, взял оружие и отправился бросать вызов дракону у пруда. Лесок вокруг пруда когда-то окружал деревянный заборчик; это была прелестная рощица из старых лиственных деревьев, вязов, дубов и буков на вершине холма. У их подножия теснилась низкая поросль, раскинувшаяся зеленым покрывалом до самой стоячей воды. Небольшой ручеек питал пруд во время дождливых месяцев, журча под корнями плакучей ивы. Дети играли здесь в отважных исследователей пустошей под благосклонным взглядом родительских камер слежения.

Все это было давным-давно. Теперь леса по-настоящему одичали. Ни детей, ни отдыхающих горожан, ни машин. Барсуки, и нутрии, и перепуганные крошечные валлаби бродили по иссушенной английской сельской местности в летние месяцы. Вода отступала, обнажая потрескавшуюся грязь, усеянную старыми жестяными банками, среди которых валялась тележка из супермаркета докембрийского периода, лишившаяся своего GPS-датчика. Кости технологической эпохи торчали из предательской ископаемой грязевой ванны. А по краю склизкой лужицы росли ступенчатые деревья.

Джо включил генератор помех и зашагал среди стреловидных хвойных деревьев. Их иголки были матово-черными и пушистыми, фрактально разделенными по краям, чтобы лучше впитывать весь доступный свет; землю густо покрывала сеть стержневых корней и лохматых черных «травинок». Джо слышал свист собственного дыхания; потея в воздухонепроницаемом костюме, он разбрызгивал бесцветную дымящуюся жидкость у каждого баллистического ствола. Жидкость шипела и испарялась; соприкасаясь с ней, древесина словно обесцвечивалась. Джо старался держаться подальше от струи: эта штука его нервировала. Как и деревья, однако жидкий азот был, на его взгляд, единственной вещью, способной прикончить их, не воспламенив. В конце концов, их сердцевины состояли практически из чистой нитроцеллюлозы – крайне горючей, склонной взрываться при резком ударе или трении о цепь бензопилы. Джо стукнул дерево, оно зловеще затрещало, угрожая повалиться набок. Джо обошел его, деловито обрызгав выступающие корни, – и оказался прямо перед обезумевшей фермой.

– Мой райский сад земных наслаждений! Мой лес воображаемого будущего! Радость моя, мои деревья, мои деревья! – Стебельчатые глаза метались, в ужасе моргая, ферма приподнялась на шести или семи ногах, хватая оставшимися воздух. – Убийца саженцев! Насильник Матери-Земли! Душитель пушистых кроликов! Вивисектор!

– Отойди, – приказал Джо, роняя криогенный опрыскиватель и хватаясь за пневматическое ружье.

Ферма тяжело рухнула на землю и выставила глаза с обеих сторон, уставившись на Джо. Глаза моргали, длинные черные ресницы трепетали над голубыми радужками.

– Как ты посмел? – спросила ферма. – Мои драгоценные саженцы!

– Заткни пасть, – проворчал Джо, вскидывая ружье. – Думаешь, я позволю тебе спалить мое жилище при запуске? Не двигайся, – добавил он, когда из спины фермы вытянулось щупальце.

– Мой урожай, – тихо простонала ферма. – Мое изгнание! Еще шесть лет вокруг Солнца, прикованной к этому источнику скорбной гравитации, прежде чем откроется следующее окно! Никаких мозгов для младенца Иисуса! Инквизитор! Мы могли быть так счастливы вместе, если бы не ты! Кто подговорил тебя на это? Крысиная Леди?

Ферма подобралась, под кожистой мантией у основания ног взбугрились мускулы.

Поэтому Джо пристрелил ее.

Тубокурарин – мышечный релаксант; он парализует скелетную мускулатуру, посредством которой человеческая нервная система осуществляет сознательный контроль над телом. Эторфин – крайне сильный опиат, в двенадцать сотен раз сильнее героина. Со временем ферма, с ее инопланетным адаптивным метаболизмом и сознательно контролируемым протеомом, могла бы изобрести защиту от эторфина, однако количества, которым Джо зарядил дротик, хватило бы для голубого кита, и он не собирался ждать.

Ферма содрогнулась и упала на одно колено. Джо подошел ближе, держа ружье наготове.

– Почему? – спросила она жалобным голосом, и он почти пожалел, что выстрелил. – Мы могли отправиться туда вместе!

– Вместе? – переспросил Джо.

Стебельчатые глаза поникли, огромные легкие надрывно засвистели, когда ферма попыталась ответить.

– Я собиралась позвать тебя, – сказала она, и половина ее ног подогнулась. Грохот был подобен крошечному землетрясению. – Джо, если бы только…

– Джо? Мэдди? – Ружье выпало из онемевших пальцев.

На передней стороне фермы возник рот, казавшиеся знакомыми губы выговаривали неразборчивые слова о Юпитере и обещаниях. Потрясенный Джо попятился. Возле первого мертвого дерева уронил бак с жидким азотом. Потом смутный импульс заставил его развернуться и бежать, бежать к дому, ничего не видя от заливавшего глаза пота или слез. Но он двигался слишком медленно и когда, сжимая в руках щелкающую и жужжащую фармакопею, рухнул на колени возле фермы, та уже умерла.

– Твою мать, – сказал Джо, поднимаясь и качая головой. – Твою мать. – Он включил рацию. – Боб, прием. Боб!

– Р-р-р-роу?

– У мамы очередной срыв. Ты вычистил бак, как я просил?

– Гав!

– Хорошо. Ее резервные копии лежат в сейфе в кабинете. Давай разогреем бак, а потом подгоним трактор, чтобы убрать всю эту грязь.

* * *

Той осенью трава на северном выгуле «Амитидж-Энд» была особенно густой и зеленой.

Паоло Бачигалупи

Паоло Бачигалупи родился в Колорадо, где и живет по сей день. Свое первое научно-фантастическое произведение он продал в 1999 году – и за последовавшие десять лет стал одним из наиболее влиятельных авторов жанра. Его роман «Заводная» (2009) получил премии «Хьюго» и «Небьюла», а также Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла и попал в список десяти лучших книг года по версии «Таймс». Опубликованный в следующем году научно-фантастический роман для подростков «Разрушитель кораблей» был награжден премией Майкла Л. Принтца за лучший роман для подростков и был включен в число финалистов, претендовавших на Национальную книжную премию. В большинстве работ Бачигалупи действие разворачивается в не слишком далеком будущем, где человечество сражается с последствиями катастрофического изменения климата и конца западного мирового господства.

Рассказ «Игрок» (2008) позволяет взглянуть на весьма вероятное унылое будущее нашей «новостной» индустрии и рисует трогательный образ мышления и писательства, которому в этом будущем нет места.[5]

Игрок

Мой отец был игроком. Он верил в карму и удачу. Охотился за счастливыми номерными знаками, покупал лотерейные билеты, делал ставки на петушиных боях. Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, отец не был большим человеком, но когда он брал меня на тайский бокс, я считал его великим. Он делал ставки, и выигрывал, и смеялся, и пил лаолао со своими друзьями, и все они казались мне огромными. Когда Вьентьян плавился от жары, отец, словно призрак удачи, шагал по мерцавшим в темноте улицам.

Для отца вся жизнь была игрой: рулетка и блек-джек, новые сорта риса и приход сезона дождей. Когда король-самозванец Кхамсинг провозгласил создание Нового Королевства Лао, отец сделал ставку на гражданское неповиновение. Он поставил на учения Генри Дэвида Торо и листовки на фонарных столбах. Поставил на протестные марши монахов в шафрановых балахонах и скрытую человечность солдат с их мощными «АК-47» и зеркальными шлемами.

Мой отец был игроком – в отличие от матери. Пока он писал письма в газеты, приглашая к нашему порогу тайную полицию, она разрабатывала план бегства. Старая Лаосская Народно-Демократическая Республика рухнула, и на ее месте расцвело Новое Королевство Лао, где танки ездили по улицам, на углах которых пылали моторикши. Блистательный золотой Пха Тхатлуанг рухнул под градом пуль, и я отбыл на эвакуационном вертолете ООН, под присмотром доброй миссис Ямагучи.

Сквозь открытые двери вертолета мы смотрели на столбы дыма, которые поднимались над городом, словно змееподобные наги. Мы пересекли коричневую ленту Меконга, перепоясанную сверкающим Мостом дружбы, на котором горели автомобили. Я помню «Мерседес», покачивавшийся на волнах, словно бумажная лодочка на празднике Лойкратхонг, пылавший, несмотря на воду.

Потом было молчание Земли, миллионов слонов, пустота, в которую канул свет, звонки по «Скайпу» и имейлы. Дороги были закрыты. Телекоммуникация умерла. Черная дыра разверзлась на месте моей страны.

Иногда ночью, проснувшись от нескончаемого шума автомобилей на улицах Лос-Анджелеса, этого жутковатого многоязычного тигля, в котором теснятся и бурлят десятки стран и культур, я подхожу к окну и смотрю на бульвар, заполненный красными огнями, где опасно гулять по ночам – и где все подчиняются светофорам. Я смотрю на дерзких, шумных американцев всех цветов и оттенков и вспоминаю родителей: отца, который не хотел, чтобы я жил под гнетом самозваного монарха, и мать, которая не хотела, чтобы я из-за этого погиб. Я прислоняюсь к окну и плачу, от облегчения и утраты.

Каждую неделю я хожу в храм и молюсь за них, возжигаю благовония, трижды кланяюсь Будде, Дамме и Сангхе и прошу, чтобы моих родителей ждало хорошее перерождение, а потом выбираюсь в свет, и шум, и пульсацию Америки.

* * *

Лица моих коллег кажутся серыми и бледными в свете экранов компьютеров и планшетов. Стрекот клавиатур заполняет отдел новостей: коллеги перерабатывают информацию, а потом, последним нажатием клавиши, отдав честь кнопке «опубликовать», отправляют в Сеть.

Их работа напоминает сверкающий водоворот, несущий адреса сайтов, тэги контента, контакты в социальных сетях. Всплески цветов, коды для коммуникационных корпораций: оттенки синего и уши Микки-Мауса – «Дисней-Бертельсманн». Две радужные «О» с красной окантовкой – «Гугл АОЛ ньюс». «Фокс ньюс корп.» – тонкие серо-белые полоски. Зеленый – это мы, «Майлстоун медиа», продукт слияния «Эн-ти-ти ДоКоМо», корейского игрового консорциума «Хёндэ-Кубу» и дымящихся остатков «Нью-Йорк таймс компани». Есть и звезды помельче, разноцветие вспыхивает и мерцает, но мы – самые главные. Повелители вселенной света и цвета.

Новая информация распускается на экране, омывая нас кровавым заревом «Гугл ньюс»: из новостной ленты «УисперТек». «Гугл» заполучил сенсацию. «Фронтал лоуб» до Рождества выпустит новые ушные вкладыши: терабайтный объем, могут соединяться с оперативными очками «Оукли» через пин-лайн. Это технология следующего поколения: управление личными данными осуществляется посредством пин-лайновых сканов радужки пользователя. Аналитики считают, что все устройства, от мобильных телефонов до цифровых камер, получат отставку, как только возможности прибамбасов «Оукли» раскроются в полную силу. Информационное сообщение набирает яркость и перемещается к центру водоворота: пользователи валом валят в «Гугл» и просматривают украденные фотографии сканирующих радужку очков.

Дженис Мбуту, наш главный редактор, стоит у двери своего кабинета и хмурится. Красная мгла окутывает отдел новостей – тягостное напоминание о том, что «Гугл» обыгрывает нас, утягивает трафик. За стеклянными дверями Боб и Кэзи, которые возглавляют «Бернинг уайр», нашу собственную новостную ленту по потребительским технологиям, орут на своих репортеров, требуя, чтобы те работали лучше. Лицо Боба по цвету почти сравнялось с водоворотом на экранах.

На самом деле водоворот зовут «ЛивТрэк IV». Если спуститься на пятый этаж и вскрыть серверные стойки, можно увидеть на чипах отливающий металлом оранжевый логотип со снайперским прицелом и словами «Знание – сила». А значит, хоть мы и арендуем машины у «Блумберга», проприетарные алгоритмы по анализу сетевого контента принадлежат «Гугл-Нильсен», то есть мы платим конкуренту за то, чтобы он растолковывал нам наши собственные данные.

«ЛивТрэк IV» отслеживает пользовательские данные средств массовой информации – веб-сайты, новостные ленты, видео по запросу, аудиопотоки, телепередачи – при помощи собственных программ «Гугл», которые собирают сетевую статистику, а аппаратура «Нильсен» занимается данными с личных устройств – телевизоров, планшетов, наушников, телефонов, автомобильных радиоприемников. Сказать, что водоворот держит руку на пульсе массовой информации, – преуменьшение. Все равно что назвать сезон дождей немного мокрым. Водоворот и есть пульс, давление, насыщенность крови кислородом, количество эритроцитов и лейкоцитов, T-клеток и алкоголя, анализ на СПИД и гепатит G… Это реальность.

Наша сервисная версия водоворота отражает работу нашего контента и сравнивает ее с первой сотней событий пользовательского трафика в реальном времени. Моя последняя новостная заметка – в водовороте, переливается возле края экрана: это рассказ о некомпетентности правительства. ДНК вымершей шахматной бабочки уничтожена по вине плохого руководства Калифорнийского федерального биологического центра по охране окружающей среды. ДНК этой бабочки – вместе с ДНК еще шестидесяти двух видов – хранилась при неправильных условиях, и в пробирках осталась лишь пыль. Образцы в буквальном смысле испарились. Моя статья начинается с федеральных работников: они ползают на карачках в хранилище с системой климат-контроля за два миллиарда долларов и орудуют криминалистическими пылесосами, которые позаимствовали у полицейского управления Лос-Анджелеса, в надежде отыскать крошечный кусочек бабочки, чтобы восстановить в отдаленном будущем.

В водовороте моя история – булавочная головка по сравнению с пульсирующими солнцами и лунами трафика контента других репортеров. Она не идет ни в какое сравнение с новостями об устройствах «Фронтал лоуб», или обзорами «Амод тотал комбат», или прямыми репортажами с состязаний по обжорству. Похоже, мою заметку читают только биологи, у которых я брал интервью. И неудивительно. Когда я писал о взятках за раздел земельных участков, меня читали только застройщики. Когда писал о злоупотреблении личными связями при выборе городских технологий по переработке воды, меня читали инженеры-гидротехники. И хотя никого не интересуют эти истории, меня все равно тянет к ним, словно, дернув за хвост огромного тигра – американское правительство, – я оправдаюсь за то, что не могу дернуть за хвост маленького котенка – Его Новое Божественное Величество Кхамсинга. Это глупо, это напоминает крестовый поход Дон Кихота. В результате моя зарплата – самая маленькая в офисе.

– У-у-ух!

Глаза отрываются от экранов, высматривают источник звука. Это ухмыляющийся Марти Макли.

– Можете поблагодарить меня… – Он наклоняется и нажимает кнопку на клавиатуре. – Сейчас!

В водовороте появляется новое сообщение, крошечный зеленый шар, сверкающий в «Гламур рипот», блоге «Скэндл манки» и личной новостной ленте Марти. У нас на глазах шар принимает запросы от клиентских программ по всему миру, извещая миллионы людей, подписанных на Марти, что он выпустил новую историю.

Я раскрываю планшет, проверяю тэги:

Дабл-Ди-Пи,

Кантри-рэп,

Новости музыки,

Злорадство,

Несовершеннолетняя,

Педофилия…

Если верить статье Макли, Дабл-Ди-Пи, русский гангста-кантри-рэпер – который, по моему мнению, не столь хорош, как азиатская поп-сенсация Кулаап, но которого обожает полпланеты, – обвиняется в том, что сделал ребенка четырнадцатилетней дочери своего пластического хирурга. Читатели начинают обращать внимание на заметку, и сияющая зеленая новость Марти борется за место в водовороте. Звездочка контента пульсирует, растет, а потом, словно кто-то плеснул бензина, взрывается. Дабл-Ди-Пи растекается по социальным сетям, набирает рекомендации, притягивает новых читателей, новые ссылки, новые клики… и новые рекламные доллары.

Марти триумфально трясет бедрами, затем машет рукой, привлекая общее внимание.

– И это, ребята, еще не все.

Он снова нажимает кнопку, и появляется еще одна запись: прямая трансляция из дома Дабла, где… похоже, человек, прославивший русский кантри-рэп, торопится на улицу. Прямая трансляция – это сюрприз. Большинству папарацци-любителей не хватает терпения сидеть и ждать в надежде, что случится нечто интересное.

Похоже, Марти установил в доме собственные камеры в расчете на нечто подобное.

Мы смотрим, как Дабл-Ди-Пи запирает за собой дверь.

– Я решил, что Ди-Пи заслужил предупреждение о том, что история раскрылась, – говорит Марти.

– Он бежит? – спрашивает Микела Плаа.

Марти пожимает плечами.

– Посмотрим.

Действительно, все выглядит так, словно Дабл, выражаясь по-американски, «делает ноги». Он садится в свой красный «Хаммер». Выезжает на улицу.

Марти улыбается, купаясь в зеленом сиянии набирающей популярность заметки. История раскручивается, и он занял превосходную позицию. Другие новостные агентства и блоги играют в догонялки. Вторичные посты возникают в водовороте, привлекают пользователей: новостные отделы пытаются увести наш трафик.

– У нас есть вертолет? – интересуется Дженис. Она вышла из своего стеклянного кабинета, чтобы наблюдать за шоу.

Марти кивает.

– Мы выходим на позицию. Я только что купил у копов эксклюзивные права на съемку, так что всем остальным придется платить за наш материал.

– Ты сообщил полиции о кросс-контенте?

– Да. Они выбили из своего бюджета деньги на вертолет.

Марти садится, начинает строчить по клавиатуре пулеметным потоком информации. Негромкое бормотание доносится из технической «ямы», Синди С. звонит нашим операторам связи, отключает линии, чтобы справиться с неожиданной лавиной данных. Ей известно то, о чем не знаем мы, то, к чему ее подготовил Марти. Она запускает дублирующие серверные кластеры. Марти словно не замечает зрителей. Перестает печатать. Пристально смотрит на водоворот, на свой сияющий контентный шар. Марти – дирижер симфонического оркестра.

Скопление историй-соперниц растет: «Гокер», «Ньюсуик» и «Троб» берут себя в руки и реагируют. Читатели кликают прочь, пытаются отыскать что-то новое в сообщениях наших конкурентов. Марти улыбается, нажимает кнопку «опубликовать» и швыряет очередное ведро мяса в бассейн с акулами общественного любопытства: видеозапись интервью с малолеткой. На экране она кажется ужасно юной. У нее в руках медвежонок.

– Клянусь, медвежонка придумал не я, – сообщает Марти. – Она сама его притащила.

Обвинения девочки перемежаются с бегством Дабла к границе, и все вместе напоминает синт-поп:

– И тогда он…

– И я сказала…

– Он единственный, кого я когда-либо… Похоже, Марти купил права на собственные песни Дабла для репортажа о его бегстве на «Хаммере». Видео прыгает по «Ютьюб» и «МоушнСуоллоу», словно шарик для пинг-понга. Водоворот переместил Дабл-Ди-Пи в центр экрана: все больше новостных лент и сайтов ссылаются на контент. Растет не только трафик: запись набирает социальный ранг по мере того, как множится число ссылок и меток.

– Что с акциями? – кричит кто-то.

Марти качает головой.

– У меня нет доступа.

Всякий раз, когда Марти выдает большую историю, мы просим его показать нам общую картину. Мы все поворачиваемся к Дженис. Та закатывает глаза, но кивает. Когда Синди заканчивает докупать пропускную способность, Дженис снимает блокировку. Водоворот отъезжает в сторону, и появляется второе окно, сплошные гистограммы и финансовый ландшафт: это изменение стоимости наших акций под влиянием растущего трафика – и растущих доходов от рекламы.

У биржевых программ – своя версия водоворота; они перехватывают сдвиги читательского трафика. Решения о купле и продаже текут по экрану, реагируя на популярность новостной ленты Макли. Он публикует заметку – и громадина растет. Нас подцепляют другие новостные ленты, люди рекомендуют статью своим друзьям, и всех их бомбардируют послания наших рекламодателей, что означает больший доход для нас и меньший – для всех остальных. Сейчас Макли больше Суперкубка. Его заметка связана с Дабл-Ди-Пи, то есть ее аудиторию составляет молодежь в возрасте от тринадцати до двадцати четырех лет, которая платит за стильные гаджеты, новую музыку, модную одежду, последние игры, стрижки бокс, чехлы для планшетов и рингтоны; это не только крупная, но и ценная демографическая прослойка.

Наши акции вырастают на один пункт. Замирают. Вырастают еще на один. Теперь перед нами четыре картинки. Видео Дабл-Ди-Пи, за которым гонится полиция, вид с взлетающего вертолета и четырнадцатилетняя девчонка. Девчонка говорит:

– Я действительно его люблю. У нас много общего. Мы собираемся пожениться.

В то время как «Хаммер» Дабл-Ди-Пи несется по бульвару Санта-Моника под песню «Ковбойский драндулет».

Новая волна общественного интереса накрывает запись. Наши акции снова растут. Переходят в ежедневную премиальную зону. Клики так и сыплются. Это правильная комбинация контента, по словам Макли, СИЗ: секс, идиотизм, злорадство. Акции растут. Все ликуют. Макли раскланивается. Мы любим его. Благодаря ему я могу оплачивать половину счетов за квартиру. Мне на жизнь хватает даже небольших премиальных отдела новостей за работу Макли. Не знаю, сколько получает он сам за такое событие. Синди говорит, «не меньше семерки, детка». Его новостная лента настолько популярна, что он вполне мог бы работать независимо, но тогда у него не будет ресурсов, чтобы добыть вертолет для погони к мексиканской границе. Это симбиоз. Макли делает то, что умеет лучше всего, а «Майлстоун» платит ему как звезде.

Дженис хлопает в ладоши.

– Ну ладно. Вы заслужили свою премию. А теперь – к работе.

Все дружно стонут. Синди убирает с большого экрана акции и бонусы, и нас ждет работа: мы должны создавать контент, чтобы освещать водоворот, чтобы отдел новостей мерцал зеленым, цветом «Майлстоун». Подойдет что угодно, от обзора «Митсубиши-Роуд-Крузер» с расходом один галлон на сто миль до советов по выбору лучшей индейки на День благодарения. Мы работаем, а нас озаряет история Макли. Он раскручивает более мелкие дополнительные заметки, добавляет обновление, интерактивные примочки, чтобы получить еще больше пингов от своей колоссальной аудитории.

Марти потратит весь день на общение со своим слоновьим детищем, своей историей. Будет заманивать посетителей еще на один клик. Даст им возможность голосовать, обсуждать, как бы им хотелось, чтобы Ди-Пи понес заслуженное наказание, спрашивать, можно ли действительно влюбиться в четырнадцатилетнюю девчонку. У этой новости большое будущее, и Марти взрастит ее, подобно гордому отцу, будет холить и лелеять, будет помогать выжить в жестоком мире водоворота.

Моя собственная крошечная зеленая искорка контента погасла. Похоже, к Дабл-Ди-Пи неравнодушны даже правительственные биологи.

* * *

Когда отец не делал глупые ставки на революцию, он преподавал агрономию в Лаосском государственном университете. Возможно, наша жизнь сложилась бы иначе, если бы он растил рис на плантациях в столичных пригородах, а не водился с интеллектуалами и их идеями. Но его карма была учительствовать и исследовать, и потому, повышая производство риса в Лаосе на тридцать процентов, он одновременно забивал себе голову рискованными фантазиями: Торо, Ганди, Мартин Лютер Кинг, Сахаров, Мандела, Аун Сан Су Чжи. Все они были игроками. Отец говорил, что раз удалось пристыдить белых южноафриканцев, значит, самозваный король тоже должен исправиться. Отец утверждал, что Торо, похоже, был лаосцем, ведь он протестовал так вежливо.

По словам отца, Торо был лесным монахом, который отправился в джунгли за просветлением. Чтобы жить среди баньяна и ползучих лиан Массачусетса и медитировать над природой страдания. Отец верил, что в прошлой жизни Торо, без сомнения, был архатом[6]. Он часто говорил о мистере Генри Дэвиде, и в моем воображении этот фаранг[7] тоже становился великим человеком, как и мой отец.

Когда под покровом темноты в гости к отцу приходили единомышленники – после государственного переворота, и ответного государственного переворота, и восстания Кхамсинга, которого поддержали китайцы, – они часто обсуждали мистера Генри Дэвида. Отец сидел со своими друзьями и учениками, пил черный лаосский кофе и курил сигареты, а потом писал тщательно продуманные претензии к правительству, которые его ученики переписывали и по ночам оставляли в общественных местах, бросали в водосточные желоба и расклеивали по стенам.

В своих партизанских посланиях отец спрашивал, куда пропали его друзья и почему никто не помогает их семьям. Спрашивал, почему китайские солдаты били по головам монахов, устроивших голодовку перед дворцом. Иногда, когда отец напивался и эти мелкие ставки переставали удовлетворять его жажду риска, он посылал статьи в газеты.

Ни одну из них так и не напечатали, но он был одержим мыслью, что рано или поздно газеты изменятся. Что имя «отца сельского хозяйства Лаоса» подвигнет редактора совершить самоубийство и опубликовать его претензии.

* * *

Все закончилось тем, что матери пришлось подавать кофе капитану тайной полиции, а снаружи ждали еще два полицейских. Капитан вел себя очень вежливо, он предложил отцу сигарету марки «555» – которая уже стала дефицитной контрабандой, – и зажег ее для него. Потом расстелил на журнальном столике листовку, аккуратно сдвинув в сторону кофейные чашки и блюдца. Листовка была грязной, мятой и рваной. И полной обвинений против Кхамсинга. Ее написал мой отец.

Отец и капитан курили, молча изучая листовку.

Наконец капитан спросил:

– Вы остановитесь?

Отец затянулся, медленно выдохнул дым, глядя на листовку.

– Мы все ценим то, что вы сделали для королевства Лао, – сказал капитан. – Моя семья голодала бы, если бы не ваша работа в деревнях. – Он наклонился вперед. – Если вы дадите обещание перестать писать эти листовки и обвинения, все будет забыто. Все.

Отец по-прежнему молчал. Докурил сигарету. Затушил ее.

– Дать такое обещание непросто, – ответил он.

Капитан удивился.

– У вас есть друзья, которые выступили в вашу защиту. Быть может, вы одумаетесь. Ради них.

Отец передернул плечами. Капитан расправил мятую листовку, разгладил ее. Перечитал.

– В этих листовках нет никакого смысла, – сказал он. – Династия Кхамсинга не рухнет из-за того, что вы напишете пару жалоб. Большинство листовок рвут прежде, чем кто-либо прочтет их. Они ничего не дают. Они бессмысленны. – Капитан почти умолял. Он поднял глаза и увидел возле двери меня. – Бросьте это. Если не ради друзей, то ради вашей семьи.

Мне бы хотелось добавить, что отец сказал нечто великолепное. Нечто возвышенное насчет борьбы с тиранией. Может, вспомнил кого-то из своих идолов, Аун Сан Су Чжи, или Сахарова, или мистера Генри Дэвида с его любовью к вежливому протесту. Но он не сказал ничего. Только сидел, положив руки на колени, и смотрел на рваную листовку. Теперь я думаю, что он был очень напуган. Прежде он никогда не испытывал недостатка в словах. А сейчас лишь повторил:

– Это будет непросто.

Капитан ждал. Когда стало ясно, что больше отцу сказать нечего, он поставил кофейную чашку и позвал своих людей. Они тоже вели себя очень вежливо. Кажется, уводя отца, капитан даже извинился перед моей матерью.

* * *

Идет третий день золотой жилы Дабл-Ди-Пи, и зеленое солнце озаряет всех нас, купает в мирном, доходном сиянии. Я работаю над своей последней статьей в наушниках-вкладышах «Фронтал лоуб», которые отсекают окружающий мир. Писать на неродном языке непросто, но моя любимая певица и соотечественница Кулаап нашептывает мне в ухо, что «любовь – это птица», и работа спорится. Кулаап поет на языке моего детства, и я чувствую себя как дома.

Кто-то хлопает меня по плечу. Я вытаскиваю наушники и оборачиваюсь. Надо мной стоит Дженис.

– Онг, мне нужно с тобой поговорить. – Она манит меня за собой.

Когда мы входим в ее кабинет, она закрывает дверь и направляется к столу.

– Садись, Онг. – Дженис берет планшет, просматривает данные. – Как у тебя дела?

– Очень хорошо, спасибо. – Я не уверен, хочет ли она услышать от меня что-то еще, но если хочет, сама об этом скажет. Американцы не любят ходить вокруг да около.

– О чем будет твоя следующая статья? – спрашивает она.

Я улыбаюсь. Мне нравится эта история, она напоминает о моем отце. А благодаря мягкому голосу Кулаап я уже провел почти все исследования. Хоустония, цветок, который прославил в своих журналах мистер Генри Дэвид Торо, цветет слишком рано, и его некому опылять. Он цветет в марте, и пчелы его не замечают. Ученые, с которыми я беседовал, винят во всем глобальное потепление, но теперь хоустония вот-вот исчезнет. Я говорил с биологами и местными натуралистами, а сейчас хочу отправиться на пруд Уолден, в паломничество за хоустонией, которую вот-вот засунут в пробирку работники федеральной лаборатории по сохранению окружающей среды, вооруженные белоснежными халатами и криминалистическими пылесосами.

Когда я заканчиваю описывать статью, Дженис смотрит на меня как на умалишенного. Знаю, она думает, что я спятил, это видно по ее лицу. А кроме того, она говорит:

– Да ты рехнулся!

Американцы – очень прямые люди. Сложно сохранять нейтральное выражение лица, когда они кричат на тебя. Иногда мне кажется, будто я адаптировался к Америке. Я живу здесь уже пять лет, с тех пор как получил стипендию и приехал из Таиланда, но в такие моменты, как сейчас, когда американцы теряют самообладание и начинают орать, я могу лишь улыбаться и стараться не съеживаться. Однажды чиновник ударил отца туфлей по лицу, но отец скрыл свой гнев. Однако Дженис – американка, и она очень рассержена.

– Я не разрешу публиковать этот мусор!

Я пытаюсь улыбнуться, потом вспоминаю, что американцы воспринимают извиняющуюся улыбку иначе, чем лаосцы. Перестаю улыбаться и пытаюсь придать своему лицу… что-то. Надеюсь, серьезность.

– Эта история очень важна, – говорю я. – Экосистема не может адаптироваться к изменению климата. Она утратила… – Я не могу вспомнить слово. – Синхронию. Ученые считают, что цветок можно спасти, но для этого требуется завезти пчел, которые живут в Турции. Они считают, эти пчелы смогут взять на себя функции местной популяции, не нанеся при этом значительного вреда экосистеме.

– Цветы и турецкие пчелы.

– Да. Это важная история. Позволить цветку умереть? Или попытаться спасти его ценой изменения экосистемы Уолденского пруда? Я думаю, вашим читателям будет очень интересно.

– Интересней этого? – Она показывает за стеклянную стену, на водоворот с пульсирующим зеленым солнцем Дабл-Ди-Пи, который забаррикадировался в мексиканском отеле и взял в заложники пару фанатов.

– Ты знаешь, сколько кликов мы получаем? – спрашивает Дженис. – Мы эксклюзивны. Марти завоевал доверие Дабла и завтра отправляется на интервью, при условии, что мексиканцы не возьмут отель штурмом. Люди возвращаются к нам каждые несколько минут, только чтобы заглянуть в блог Марти о его подготовке к интервью.

Пылающий шар не просто царит на экране – все остальное теряется в его свете. Если взглянуть на биржевые курсы, все, кто не смог укрыться под нашим корпоративным зонтом, растеряли своих подписчиков. Не видно даже истории о «Фронтал лоуб»/«Оукли». Три дня полного доминирования в водовороте принесли нам огромный доход. Сейчас Марти демонстрирует своим зрителям, что наденет бронежилет на случай, если мексиканские коммандос решат атаковать, пока он будет обсуждать с Ди-Пи природу настоящей любви. И у него заготовлено еще одно эксклюзивное интервью с матерью. Синди монтировала запись и поделилась с нами своим отвращением. Похоже, дамочка сама отвезла дочь в особняк Ди-Пи на ночную вечеринку у бассейна и оставила там одну.

– Быть может, кто-то устал от Ди-Пи и хочет увидеть что-то другое, – говорю я.

– Своей цветочной историей ты сам себя покалечишь, Онг. Даже кулинарное путешествие Прадипа по Ладаку собирает больше просмотров, чем то, что пишешь ты.

Кажется, она хочет добавить что-то еще, но умолкает. Словно подбирает слова. Это странно. Обычно Дженис говорит раньше, чем думает.

– Ты мне нравишься, Онг, – говорит она. Я растягиваю губы в улыбке, но она продолжает: – Я наняла тебя, потому что у меня было на твой счет хорошее предчувствие. И я с радостью уладила визовые формальности, чтобы ты остался в стране. Ты хороший человек. Ты хорошо пишешь. Но средний показатель по твоей новостной ленте – меньше тысячи пингов. – Дженис смотрит на свой планшет, поднимает глаза на меня. – Ты должен его повысить. Почти никто из читателей не делает тебя заглавной страницей. А те, кто подписывается на твою ленту, отправляют тебя в третью категорию.

– Шпинатное чтиво, – вставляю я.

– Что?

– Мистер Макли называет это шпинатным чтивом. Когда людям кажется, что душа нуждается в полезной пище, вроде шпината, они кликают меня. Или читают Шекспира.

Тут я краснею. Я вовсе не имел в виду, что мою работу можно сравнить с трудами великого поэта. Хочу поправиться, но я слишком смущен. Поэтому молча сижу перед Дженис, весь красный.

Она изучает меня.

– Да. Проблема именно в этом. Послушай, я ценю твою работу. Очевидно, ты очень умный. – Ее глаза вновь пробегают по планшету. – Та заметка про бабочку действительно была весьма интересной.

– Правда? – Я снова выдавливаю улыбку.

– Просто никто не хочет читать такие истории.

– Но вы наняли меня для того, чтобы писать важные статьи, – пытаюсь возразить я. – Статьи о политике и правительстве, чтобы продолжать традиции старых газет. Я помню, что вы сказали, когда брали меня на работу.

– Верно, верно. – Она отворачивается. – Но я скорее имела в виду хороший скандал.

– Шахматная бабочка и есть скандал. Она вымерла.

Дженис вздыхает.

– Это не скандал. Это просто унылая история. Никто не читает унылые истории, а если и читает, то лишь один раз. И никто не подписывается на унылую новостную ленту.

– Тысяча человек подписалась.

– Тысяча человек. – Она смеется. – Мы не блог какой-нибудь лаосской общины, мы – «Майлстоун», и мы конкурируем за клики с ними. – Дженис машет рукой в сторону водоворота. – Твои истории живут полдня, на них ссылаются одни маргиналы. – Она качает головой. – Господи, я даже не знаю, что у тебя за демографическая группа. Престарелые хиппи? Бюрократы-федералы? Показатели не оправдывают количества времени, которое ты тратишь на свои статьи.

– Каких статей вы от меня хотите?

– Понятия не имею. Любых. Обзоры продукции. Полезные новости. Что угодно, только не «с сожалением сообщаем вам очередное печальное известие». Если читатель ничего не может поделать с треклятой бабочкой, не нужно ему о ней рассказывать. Это лишь угнетает людей – и снижает твои показатели.

– Неужели Марти не справляется с нашими показателями?

Дженис смеется.

– Ты похож на мою мать. Послушай, я не хочу увольнять тебя, но если ты не начнешь набирать хотя бы по пятьдесят тысяч в день, у меня не будет выбора. Средний показатель у нашей группы намного ниже, чем у других команд, и когда приходит время отчетов, мы выглядим паршиво. Я сражаюсь с Нгуенем из «Техники и игрушек» и Пенн из «Йоги и духовности», и никто не хочет читать о том, как мир катится ко всем чертям. Найди мне истории, которые понравятся людям.

Она говорит что-то еще, слова, которые, по-видимому, должны придать мне рвение и вдохновленность, а потом я оказываюсь за дверью, снова лицом к водовороту.

Суть в том, что я никогда не писал популярных историй. Я не популярный писатель. Я честный. Неторопливый. Я не поспеваю за той скоростью, которую так любят американцы. Найди истории, которые понравятся людям. Я могу написать что-то для Макли, про Дабл-Ди-Пи, может, добавить пару колонок к его шедевру, но почему-то мне кажется, что читатели поймут: я притворяюсь.

Марти замечает меня у двери кабинета Дженис. Подходит.

– Пилит из-за показателей?

– Я пишу неправильные истории.

– Точно. Ты идеалист.

Секунду мы молчим, размышляя о природе идеализма. Хотя Марти – американец до мозга костей, он мне нравится: он умеет слышать человеческие сердца. Люди доверяют ему. Даже Дабл-Ди-Пи доверяет ему, хотя Марти разнес его имя по передовицам всех новостных изданий. У Марти доброе сердце. Jai dee. Он мне нравится. Я думаю, он искренен.

– Послушай, Онг, – говорит Марти. – Ты хорошо работаешь. – Он обнимает меня за плечи. Мне кажется, что он сейчас любовно потреплет меня по голове, и я стараюсь не поморщиться, но Марти чувствителен. Он убирает руку. – Послушай, Онг. Мы оба знаем, что эта работа – не для тебя. У нас здесь новостной бизнес. Ты просто не создан для него.

– По условиям моей визы я должен работать.

– Точно. Дженис своего не упустит. Послушай. – Он делает паузу. – Я сейчас занят этой заварушкой с Дабл-Ди-Пи в Мексике. Но у меня наготове еще одна история. Эксклюзив. Все равно я уже получил свою премию. А тебе она поднимет показатели.

– Вряд ли я смогу писать колонки к Дабл-Ди-Пи.

Марти ухмыляется.

– Я не о том. И это не благотворительность. По правде сказать, ты прекрасно подходишь для этого дела.

– Речь о плохой работе правительства?

Он смеется, но, думаю, не надо мной.

– Нет. – Марти молчит, улыбается. – Это Кулаап. Интервью.

Я втягиваю воздух. Моя соотечественница, здесь, в Америке. Она тоже сбежала из страны во время чисток. Когда появились танки, Кулаап снималась в кино в Сингапуре и не попала в ловушку. К тому времени она уже была популярна по всей Азии, и когда Кхамсинг превратил нашу страну в черную дыру, мир это заметил. Теперь Кулаап популярна и в Америке. Она очень красива. И помнит, какой была наша страна, прежде чем погрузиться во тьму. Мое сердце бешено колотится в груди.

– Она согласилась дать мне эксклюзивное интервью, – продолжает Марти. – Но ты говоришь на ее родном языке, и я думаю, она согласится на замену. – Он умолкает, серьезно смотрит на меня. – У нас с Кулаап хорошие отношения. Она не дает интервью кому попало. Я написал много статей о ней, когда Лаос катился прямо в бездну. Создал ей хорошее освещение в прессе. Это особое одолжение, так что не облажайся.

Я качаю головой.

– Нет. Не облажаюсь. – Складываю ладони и подношу ко лбу в жесте благодарности. – Я не облажаюсь. – Снова подношу ладони ко лбу.

Марти смеется.

– Забудь про эти вежливые ужимки. Дженис отрежет тебе яйца, лишь бы повысить цену акций, но мы, парни в окопах, помогаем друг другу. Верно?

* * *

Утром я варю крепкий кофе со сгущенным молоком; готовлю суп с рисовой лапшой, добавляю ростки фасоли, чили и уксус, подогреваю батон французского хлеба, который покупаю во вьетнамской булочной в нескольких кварталах от моей квартиры. Включив новый ремикс музыки Кулаап диджея Дао, сажусь за маленький кухонный стол, наливаю кофе из френч-пресса и открываю планшет.

Планшет – удивительное устройство. В Лаосе газета была газетой – неизменным физическим объектом, содержавшим только официальные новости. Реальные новости нашего Нового Божественного Королевства нельзя было узнать из газет, или по телевизору, или по телефону, или при помощи наушников. Их нельзя было узнать из Сети и новостных лент, если только вы не были уверены, что ваш ближний не станет подглядывать вам через плечо в интернет-кафе и что рядом не сидит тайная полиция, а владелец не опознает вас, когда начнут выяснять, кто использовал этот компьютер для общения с внешним миром.

Реальные новости пересказывали шепотом и сортировали в соответствии с доверием, которое испытывали к шептуну. Был ли он членом семьи? Старинным приятелем? Мог ли извлечь выгоду, поделившись с вами информацией? Мой отец и его бывшие одноклассники доверяли друг другу. Он также доверял некоторым своим ученикам. Думаю, потому-то в конце концов за ним и пришла тайная полиция. Кто-то из доверенных друзей или учеников также нашептывал новости своим официальным друзьям. Возможно, мистер Интха-Чак или Сом Ванг. Возможно, кто-то другой. Во мраке прошлого нельзя различить, кто говорил правду и кому.

В любом случае, отца должны были арестовать согласно его карме, так что личность шептуна не имеет значения. Но прежде – прежде, чем новости о моем отце достигли официальных ушей, – реальная информация не достигала лаосского телевидения и «Вьентьян таймс». И это означало, что когда начались протесты и отец вернулся домой с окровавленным лицом, избитый дубинками, мы могли сколько угодно читать о трех тысячах школьников, певших национальный гимн нашему божественному монарху. Пока отец метался по постели в бреду, газеты сообщали, что Китай подписал контракт на поставку резины, который утроит доход провинции Луангнамтха, а плотина «Нам-Теун» теперь приносит двадцать два с половиной миллиарда тайских батов в год, которые Таиланд платит за электричество.

Но там не было ни окровавленных дубинок, ни мертвых монахов, ни пылающего «Мерседеса-Бенц», плывущего по реке в сторону Камбоджи.

Реальные новости просачивались в наш дом вместе со слухами в ночи, пили с нами кофе и уходили на рассвете, до первых петухов. В темноте, озаренной огоньком сигареты, мы узнавали, что Вилафон пропал, а жену мистера Сэнга избили в знак предупреждения. Реальные новости были слишком ценны, чтобы рисковать ими на публике.

Здесь, в Америке, моя страница пылает множеством новостных лент, подмигивает мне окнами с видео, льется на меня по широкополосной сети. Это водопад информации. Открывается моя личная новостная страница, мои новостные ленты выстраиваются, сортируются в соответствии с заданными мной приоритетами и категориями тэгов – смесь сообщений из Меунга, блогов лаосских беженцев и чата с редкими близкими друзьями из Таиланда и американского колледжа, в котором я учился на стипендию фонда «Помощь людям».

На второй странице и на третьей я держу основные новости – подборку «Майлстоуна», «Бангкок пост», «Пномпень экспресс» – новости, отмеченные редакторами. Однако закончив с собственной подборкой, я зачастую не успеваю просмотреть заголовки этих серьезных новостей, отобранных редакторами для мифического среднестатистического читателя.

В любом случае, мне лучше знать, что именно я хочу прочесть, и благодаря ключевым словам и тэгам я могу откапывать истории и обсуждения, которые новостному агентству и в голову не придет посоветовать. Пусть я не в силах заглянуть в саму черную дыру, но мне удается скользить по краю и по нему предсказывать новости.

Я ищу такие тэги: Вьентьян, Лаос, Лао, Кхамсинг, дружба Китая с Лаосом, Корат, Золотой треугольник, независимость хмонгов, Лаосская НДР, имя моего отца… Лишь лаосцы, сбежавшие от мартовских чисток, читают эти блоги. Совсем как в те времена, когда мы жили в столице. Блоги – это слухи, которые мы шепотом передавали друг другу. Теперь мы публикуем наши перешептывания в Сети и создаем подписки вместо подпольных кофейных групп, но суть остается прежней. Это семья, та, что у нас осталась.

Водоворот даже не замечает лаосские тэги. Они цвели ярко, но недолго, пока студенты-партизаны продолжали загружать информацию со своих телефонов – пылающие, кошмарные фотографии. Однако потом телефонную связь отключили, страна провалилась в черную дыру, и остались только мы, крошечная сеть за пределами нашей родины.

Мое внимание привлекает заголовок в «Джамбо блог». Я открываю сайт, и на планшете вспыхивает цветное изображение трехколесного такси моего детства. Я часто захожу сюда. Здесь спокойно.

«Друг Лао» пишет, что некоторые люди, может, даже целая семья, переплыли Меконг и добрались до Таиланда. Он не уверен, приняли ли их как беженцев или отправили обратно.

Это неофициальная новость. Скорее идея новости. «СомПаБой» не верит, но «Кхамчанх» возражает, что это правда, что он слышал это от человека, чья сестра замужем за исанским пограничником из тайской армии. Поэтому мы цепляемся за соломинку. Надеемся. Строим предположения, откуда эти люди, гадаем, не могли ли, вопреки всему, среди них быть наши родственники: брат, сестра, кузина, отец…

Час спустя я закрываю планшет. Нет смысла читать дальше. Это лишь бередит воспоминания. Глупо тревожиться о прошлом. Лаосской ПДР больше нет. Мечтать о том, чтобы все было иначе, – только растравлять рану.

* * *

Портье за регистрационной стойкой «Новотела» ждет меня. Служащий отеля с ключом провожает меня до частного лифта, и тот возносит нас в затянутые смогом небеса. Двери открываются в маленькую переднюю с крепкой дверью из красного дерева. Служащий заходит обратно в лифт и уезжает, а я остаюсь в этом странном шлюзе. По-видимому, охрана Кулаап изучает меня.

Дверь из красного дерева открывается, и улыбающийся чернокожий мужчина – на сорок сантиметров выше меня, с мускулами, которые извиваются, словно змеи, – жестом приглашает меня внутрь. Мужчина ведет меня в святая святых Кулаап. Здесь жарко и влажно, почти как в тропиках, повсюду журчат фонтаны. Квартира наполнена музыкой воды. Я расстегиваю воротничок. Я думал, тут будет кондиционер, и теперь задыхаюсь. Почти как дома. А потом я вижу ее – и теряю дар речи. Она очень, очень красива. Жутковато стоять перед человеком, который живет в фильмах и музыке – и которого ты ни разу не встречал во плоти. Она не столь великолепна, как в кино, но в ней больше жизни, больше присутствия – фильмы не могут этого передать. Я складываю руки и подношу ко лбу, приветствуя ее.

Она смеется, берет меня за руку и пожимает по-американски.

– Вам повезло, что вы так сильно нравитесь Марти, – говорит она. – Я не люблю интервью.

Я едва могу лепетать.

– Да. У меня всего несколько вопросов.

– Нет-нет, не стесняйтесь! – Она снова смеется и, не выпуская моей руки, тянет меня в гостиную. – Марти рассказал мне о вас. Вам нужно поднять рейтинг. Когда-то он тоже мне помог.

Она наводит ужас. Она моя соотечественница, но приспособилась к этому месту лучше меня. Кажется, ей здесь комфортно. Она двигается иначе, иначе улыбается; она – американка с легким оттенком нашей культуры, но без корней. Это очевидно. И почему-то я испытываю разочарование. В фильмах она такая сдержанная, а теперь падает на диван, вытянув перед собой ноги. Никакой застенчивости. Мне стыдно за нее, и я рад, что еще не установил камеру. Она задирает ноги на диван. Я шокирован. Она замечает выражение моего лица и улыбается.

– Вы хуже моих родителей. Такой наивный.

– Простите.

Она передергивает плечами.

– Не тревожьтесь. Я полжизни провела здесь; я здесь выросла. Другая страна, другие правила.

Я смущен. Стараюсь не захихикать от напряжения.

– Я только задам вам несколько вопросов, – говорю я.

– Вперед.

Она усаживается перед моей видеокамерой. Я начинаю:

– Во время мартовских чисток вы были в Сингапуре.

Она кивает.

– Верно. Мы заканчивали «Тигра и призрака».

– Какова была ваша первая мысль, когда это случилось? Вы хотели вернуться? Вы были поражены?

Она хмурится.

– Выключите камеру.

Я подчиняюсь, и она с жалостью смотрит на меня.

– Так вы кликов не заработаете. Старая революция никому не интересна. Даже моим фанатам. – Она резко встает и кричит в зеленые джунгли своей квартиры: – Террелл?

Появляется чернокожий гигант. Улыбчивый и смертоносный. Нависает надо мной. Он ужасен. В фильмах, которые я смотрел в детстве, были такие фаранги. Жуткие крупные чернокожие мужчины, противостоявшие нашим героям. Позже, приехав в Америку, я узнал, что фарангам и чернокожим не нравится, как мы изображаем их в наших фильмах. Точно так же, как мне не нравятся их фильмы про Вьетнам, в которых лаосские борцы за свободу ведут себя совершенно отвратительно. Они похожи на животных, ничего общего с реальностью. Однако я все равно съеживаюсь, когда Террелл смотрит на меня.

– Мы идем гулять, Террелл, – говорит Кулаап. – Не забудь предупредить папарацци. Мы устроим для них шоу.

– Я не понимаю, – говорю я.

– Вы ведь хотите заработать клики?

– Да, но… Она улыбается.

– Вам не нужно интервью. Вам нужно событие. – Она оглядывает меня. – И одежда получше. – Кивает своему телохранителю. – Одень его, Террелл.

* * *

Когда мы выходим из башни, нас ослепляют вспышки камер. Папарацци повсюду. Двигатели их мотоциклов ревут, а Террелл и трое его людей ведут нас сквозь толпу журналистов к лимузину, расталкивая камеры с силой и жестокостью, никак не вяжущимися с осторожной жалостью, с которой он выбирал для меня костюм «Гуччи».

При виде толпы и кричащих репортеров Кулаап демонстрирует должное изумление, но до моего изумления ей далеко, а потом мы оказываемся в лимузине и выезжаем с поворотного круга, преследуемые папарацци.

Кулаап пригнулась к планшету автомобиля, вводит пароли. Она очень красива, в черном платье до середины бедер, тонкие лямки ласкают гладкие обнаженные пле чи. Мне кажется, будто я в кино. Она нажимает клавиши. Экран озаряется, показывая задние огни лимузина: вид с камер наших преследователей.

– Вам известно, что я три года ни с кем не встречалась? – спрашивает Кулаап.

– Да, я прочел биографию на вашем сайте.

Она широко улыбается.

– А теперь я, кажется, нашла одного из своих соотечественников.

– Но у нас не свидание! – протестую я.

– Конечно, свидание. – Она снова улыбается. – Я отправляюсь на предположительно секретное свидание с загадочным симпатичным мальчиком-лаосцем. Только взгляните на всех этих папарацци, которые гадают, куда мы направляемся и что собираемся делать. – Она вводит очередной код, и теперь перед нами вид на папарацци из лимузина. Кулаап улыбается. – Моим фанатам нравится знать, как я живу.

Могу представить, как сейчас выглядит водоворот: история Марти никуда не делась, но оживает десяток других сайтов, и в центре всего этого – собственный взгляд Кулаап на суматоху, притягивающий фанатов, которые хотят получить информацию прямиком от своего кумира. Кулаап смотрится в зеркальце, потом улыбается в камеру смартфона.

– Всем привет. Похоже, прикрытие рухнуло. Решила сообщить вам, что я на очаровательном свидании с очаровательным мужчиной. Потом расскажу, как все прошло. Обещаю. – Она нацеливает камеру на меня. Я тупо таращусь в объектив. Кулаап смеется. – Скажи привет и пока, Онг.

– Привет и пока.

Она снова смеется, машет в камеру.

– Обожаю вас. Надеюсь, ваш вечер будет таким же замечательным. – На этом она заканчивает запись и вводит код, чтобы отправить видео на веб-сайт.

Это пустышка, не сенсация, даже не новость, но когда она открывает на планшете новое окно с мини-версией водоворота, я вижу, как ее сайт вспыхивает трафиком. Ее водоворот проще и слабее нашего в «Майлстоуне», однако дает впечатляющую информацию о данных, связанных с тэгами Кулаап.

– Какая у тебя новостная лента? – спрашивает она. – Давай попробуем подстегнуть твой трафик.

– Вы серьезно?

– Марти Макли сделал для меня намного больше. Я обещала помочь. – Она смеется. – Кроме того, мы же не хотим, чтобы тебя выслали в черную дыру?

– Вы знаете о черной дыре? – глупо спрашиваю я.

В ее улыбке – печаль.

– Думаешь, лишь потому, что я задираю ноги на мебель, мне плевать на тетушек и дядюшек, что остались дома? Плевать на происходящее?

– Я…

Она качает головой.

– Такой наивный.

– Вы пользуетесь «Джамбо»… – Я умолкаю. Это кажется невероятным.

Она наклоняется ближе.

– Мой ник – «Друг Лао». А твой?

– «Маленький Санг». Я думал, «Друг Лао» – мужчина…

Кулаап лишь смеется.

Я наклоняюсь вперед.

– Это правда, что та семья выбралась?

Она кивает.

– Определенно. Генерал тайской армии – мой поклонник. Он рассказывает мне все. У них есть пост перехвата. А иногда они посылают за границу разведчиков.

Я словно вновь оказался дома.

* * *

Мы отправляемся в крошечный лаосский ресторан, где все узнают Кулаап и бегают вокруг нее, а владельцы просто запирают дверь перед носом папарацци, когда те становятся слишком назойливыми. Мы коротаем вечер, делясь воспоминаниями о Вьентьяне. Оказывается, нам обоим нравился один и тот же лоток на Кэм-Кхонге, где продавали рисовую лапшу. Оказывается, она любила сидеть на берегу Меконга и мечтать стать рыбаком. Оказывается, по выходным мы ездили за город на одни и те же водопады. Оказывается, за пределами страны невозможно найти хороший дум-мак-хунг. Кулаап – прекрасный собеседник, полный жизни. Ее американские привычки кажутся странными, но сердце у нее доброе. Время от времени мы фотографируем друг друга и выкладываем фотографии на ее сайт, подкармливая вуайеристов. А потом снова садимся в лимузин, и вокруг снова вьются папарацци. Я чувствую себя звездой: сверкают вспышки, люди выкрикивают вопросы. Я горд, что сопровождаю эту красивую, умную женщину, которая намного больше других знает о том, что происходит на нашей родине.

В машине она заставляет меня открыть бутылку шампанского и наполнить два бокала, а сама изучает в водовороте результаты нашего свидания. Она перепрограммировала водоворот, чтобы он также отслеживал рейтинг моей новостной ленты.

– Сегодня у тебя на двадцать тысяч читателей больше, чем вчера, – говорит она.

Я сияю от удовольствия. Кулаап продолжает просматривать результаты.

– Кто-то уже опознал тебя. – Она поднимает бокал. – Ты знаменитость.

Мы чокаемся. Я раскраснелся от вина и счастья. Я добуду клики для Дженис. Мне кажется, словно бодисатва[8] спустился с небес, чтобы спасти мою работу. Мысленно я благодарю Марти за то, что устроил все это, за его щедрость. Кулаап склоняется над экраном, изучает пылающий контент. Открывает новое окно, начинает читать. Хмурится.

– Что за ерунду ты пишешь?

Я изумленно вздрагиваю.

– В основном статьи о правительстве. – Я пожимаю плечами. – Иногда об окружающей среде.

– Например?

– Сейчас я работаю над статьей о глобальном потеплении и Генри Дэвиде Торо.

– Разве мы с этим не покончили?

Я в замешательстве.

– Покончили с чем?

Нас встряхивает: лимузин сворачивает на бульвар Голливуд, мотоциклы ревут и мечутся вокруг, словно косяк рыб. Папарацци фотографируют бок лимузина, фотографируют нас. Сквозь тонированные стекла вспышки кажутся светлячками, крошечными, как мои статьи в водовороте.

– Я хочу сказать, ведь это старая история. – Она делает глоток шампанского. – Даже Америка снижает вредные выбросы. Все знают, что это проблема. – Кулаап барабанит пальцами по подлокотнику. – Налог на углекислый газ для моего лимузина вырос в три раза, несмотря на гибридный двигатель. Все осознают, что это проблема. И мы ее решим. О чем тут писать?

Она американка. В ней – все их хорошие черты: их оптимизм, желание нестись вперед, творить собственное будущее. И все плохие: их странное невежество, нежелание понять, что они ведут себя как дети.

– Нет. С этим не покончили, – говорю я. – Становится только хуже. С каждым днем. И все наши усилия не приносят никакого результата. Может, мы плохо стараемся, а может, уже слишком поздно. Становится только хуже.

Она пожимает плечами.

– Я читала другое.

Я пытаюсь не выказать раздражения.

– Разумеется, вы читали другое. – Я машу рукой в сторону экрана. – Посмотрите на клики в моей ленте. Люди хотят счастливые истории. Хотят забавные истории. А не те, что пишу я. Поэтому мы все пишем то, что хотите прочесть вы, то есть пустышки.

– И все же…

– Нет. – Я рублю ладонью воздух. – Мы, репортеры, – очень умные мартышки. Дайте нам вашу подписку и ваши клики – и мы дадим вам то, чего вы хотите. Мы будем писать хорошие новости и новости, которые вам пригодятся, новости, которые помогут вам с шопингом, СИЗ-новости. Мы расскажем вам, как лучше заниматься сексом, и лучше есть, и лучше выглядеть, и лучше себя чувствовать, и как медитировать – да, мы такие просвещенные. – Я корчу гримасу. – Вам нужны медитативные прогулки и Дабл-Ди-Пи? Вы их получите.

Она смеется.

– Почему вы надо мной смеетесь? – рявкаю я. – Я не шучу!

Она машет рукой.

– Знаю, знаю, но ты сказал про Ди-Пи[9]… – Продолжая смеяться, она качает головой. – Забудь.

Я умолкаю. Я хочу говорить, хочу рассказать ей о своих разочарованиях. Но мне стыдно за то, что я потерял над собой контроль. Утратил самообладание. Прежде я был другим. Я умел управлять своими эмоциями. Но теперь я – американец, такой же инфантильный и несдержанный, как Дженис. И Кулаап смеется надо мной.

Я смиряю свой гнев.

– Думаю, мне пора домой, – говорю я. – Хватит с меня свиданий.

Она улыбается и касается моего плеча.

– Зря ты так.

Часть меня твердит, что я идиот. Что глупо и безрассудно отвергать такую возможность. Но что-то в этой безумной охоте за просмотрами, и кликами, и доходами от рекламы внезапно кажется мне грязным. Словно мой отец сидит с нами и неодобрительно качает головой. Спрашивает, неужели он писал свои листовки о пропавших друзьях ради кликов.

– Я хочу выйти, – слышу я собственный голос. – Мне не нужны ваши клики.

– Но…

Я смотрю на нее.

– Я хочу выйти. Сейчас.

– Здесь? – Она морщится, пожимает плечами. – Как скажешь.

– Да. Спасибо.

Она просит водителя остановиться. Мы сидим в неуютном молчании.

– Я пришлю вам ваш костюм, – говорю я.

Она грустно улыбается.

– Все в порядке. Это подарок.

Я чувствую себя еще хуже, мне стыдно, что я отвергаю ее щедрость, но я все равно вылезаю из лимузина.

Вокруг щелкают камеры. Это мои пятнадцать минут славы, когда все фанаты Кулаап сосредотачиваются на мне, сверкая вспышками.

Я иду домой, а папарацци засыпают меня вопросами.

* * *

Пятнадцать минут спустя я действительно остаюсь один. Думаю вызвать такси, но решаю пройтись. Пройтись в одиночестве по городу, в котором никто не ходит пешком. Я покупаю на углу пупусу и билетик Мексиканской лотереи, потому что мне нравятся их лазерные картинки с Днем мертвых. Словно эхо призывов Будды помнить, что мы все станем трупами.

Я беру три билетика, и один из них оказывается выигрышным: сто долларов, которые можно получить в любом киоске «ТелМекс». Наверное, это добрый знак. Пусть с работой меня постигла неудача, а дева Кулаап оказалась вовсе не бодисатвой, я все равно чувствую себя везучим. Словно отец шагает рядом со мной по этой прохладной ночной улице Лос-Анджелеса, и мы снова вместе, я – с пупусой и выигрышным лотерейным билетиком, он – с сигаретой «Ах Дэнг» и спокойной улыбкой игрока. И странное дело, мне кажется, будто он благословляет меня.

Поэтому, вместо того чтобы отправиться домой, я иду в отдел новостей. Мой рейтинг вырос. Даже сейчас, в середине ночи, крошечная доля поклонников Кулаап читает про шахматных бабочек и некомпетентность американского правительства. В моей родной стране этой статьи не было бы. Цензор сразу же прикончил бы ее. Здесь она мерцает зеленым, растет и убывает в соответствии с кликами. Одинокая точка, мигающая среди намного более крупных контентных вспышек новых процессоров «Интел», рецептов низкокалорийных диет, фотографий с котиками и серий «Выжить в Антарктиде!». Волны света и цвета очень красивы.

В середине водоворота сияет, разгорается зеленое солнце Дабл-Ди-Пи. Ди-Пи чем-то занят. Может, он сдается, может, убивает заложников, может, его фанаты выстроились в живой щит, чтобы спасти любимца. Читательские интересы смещаются, и моя история затухает.

Я еще немного наблюдаю за водоворотом, потом иду к своему столу и набираю телефонный номер. Мне отвечает взъерошенный мужчина, потирающий опухшее со сна лицо. Я прошу прощения за поздний час и осыпаю его вопросами, записывая интервью.

У него выпученные глаза, и он выглядит нелепо. Он прожил свою жизнь, как Торо, размышляя о лесном монахе и следуя его осторожными тропами сквозь остатки леса, среди берез, и кленов, и хоустоний. Он дурак, но он искренен.

– Не могу найти ни одной, – говорит он мне. – Торо в это время года видел тысячи, их было так много, что ему и искать-то не приходилось. Я так рад, что вы позвонили, – говорит он. – Я высылал пресс-релизы, но… – Он пожимает плечами. – Я рад, что вы об этом напишете. Иначе это дело так и останется предметом обсуждений для нас, любителей.

Я улыбаюсь и киваю, отмечая искренность этого странного, дикого создания, которое никого не интересует. Его лицо не годится для видео, его слова – не для печати. Он не облекает свои наблюдения в цитаты. Его речь – биологический жаргон естествоиспытателя. Со временем я бы смог найти другого, посимпатичнее, с хорошо подвешенным языком, но все, что у меня есть, – это один лохматый человек, взъерошенный и глуповатый, одуревший от страсти к цветку, которого больше нет.

Я работаю всю ночь, шлифую статью. К восьми утра, когда в дверь вливаются мои коллеги, она почти закончена. Не успеваю я сообщить об этом Дженис, как она сама приходит ко мне. Ощупывает мою одежду, ухмыляется.

– Хороший костюм. – Она берет стул и садится рядом. – Мы все видели тебя с Кулаап. Твой рейтинг взлетел. – Она кивает на экран. – Описываешь случившееся?

– Нет. Это была личная беседа.

– Но все хотят знать, почему ты вышел из машины. Мне звонили из «Файнэншл таймс», предлагали разделить рейтинг за скандал, если ты согласишься дать интервью. Тебе даже не придется ничего писать.

Заманчивое предложение. Легкий рейтинг. Много кликов. Бонусы с продаж. Но я качаю головой.

– То, что мы обсуждали, никому не интересно.

Дженис таращится на меня, словно я спятил.

– Ты не в том положении, чтобы торговаться, Онг. Между вами что-то произошло. И люди хотят об этом знать. А тебе нужны клики. Просто расскажи, что случилось на вашем свидании.

– Это было не свидание. Это было интервью.

– Тогда опубликуй гребаное интервью и поправь свой рейтинг!

– Нет. Пусть этим занимается Кулаап, если захочет. У меня есть другой материал.

Я показываю Дженис мой экран. Она наклоняется. Читает, ее рот вытягивается в тонкую линию. В кои-то веки ее гнев холоден. Нет взрыва шума и ярости, которого я жду.

– Хоустония. – Она смотрит на меня. – Тебе нужны просмотры – а ты пишешь про цветок и пруд Уолдена.

– Я бы хотел опубликовать эту статью.

– Нет! Ни за что, твою мать! С ней будет то же самое, что с твоей статьей про бабочку, и про дорожные контракты, и про бюджет конгресса. Ты не заработаешь ни клика. Это бессмысленно. Никто не станет ее читать.

– Это новости.

– Марти рисковал ради тебя жизнью… – Она сжимает губы, обуздывает свой гнев. – Ладно. Дело твое, Онг. Если хочешь разрушить свою жизнь ради Торо и цветов – милости прошу. Мы не в состоянии помочь тебе, если ты сам не желаешь себе помогать. Вывод: или ты получишь пятьдесят тысяч читателей, или я отправлю тебя обратно в третий мир.

Мы смотрим друг на друга. Два игрока, оценивающие противника. Решающие, кто уверен, а кто блефует.

Я нажимаю кнопку «опубликовать».

Статья отправляется в сеть, возникает в новостных лентах. Минуту спустя в водовороте вспыхивает крошечное новое солнце.

Мы с Дженис следим за мерцающей на экране зеленой искрой. Читатели замечают статью. Начинают пинговать ее и делиться ею, начинают просматривать страницу. Статья немного подрастает.

Мой отец поставил на Торо. Я – сын своего отца.

Нил Эшер

Нил Эшер – английский писатель-фантаст, чьи произведения начали появляться на страницах журналов и в списках издательств в начале столетия. Часто связываемый с довольно неопределенным направлением «новая космическая опера», автор отличается богатым поэтическим воображением и склонностью к изображению правдоподобных инопланетян. В последние годы Эшер создал в своих рассказах несколько весьма впечатляющих монстров.

Эту его склонность хорошо демонстрирует «Струд», рассказ о том, как сверхразумные инопланетяне революционизировали человеческое общество – в некотором смысле. Мы узнаем о том, как поразительно один вид инопланетян способен использовать другой.[10]

Струд

Струд, похожий на греческую арфу высотой четыре и шириной три метра, – его тело с гибкой перегородкой в центре рябило на невидимом ветру, – мерцая, двигался по парку, протягивая ко мне щупальца с лоснящимися, разбухшими стрекательными стручками. Голос его походил на вопль безумного привидения в пустом доме; вначале он бормотал, потом утробно взревывал, изрыгая бессмысленные звуки. Я почти не раздумывая бросился к ближайшему патуну, преследуемый чудовищем по пятам. Кюриольная матрица патуна отреагировала перламутровой вспышкой, поместив нас обоих в сдерживающие клетки. Меня обожгло – сквозь дыры в рубашке виднелась покрасневшая кожа, но не знаю, кто был виноват в этом, струд или патун. Струд, чью кюриольную матрицу отключил патун, лежал поблизости, точно груда окровавленных морских водорослей. Я осмотрел свой ящик размером десять на десять футов, с полом, усеянным камнями, костями и кусками панциря. Мне всерьез захотелось заплакать.

– Люблю! Съем тебя! – вопил струд. – Съем тебя! Боль!

Возможно, опять возникла проблема с переводчиком. По сравнению с джилстом, прикрепленным у основания моего черепа и с мучительной точностью прорастившим свои иглы в мой мозг, последний «Пентиум синаптик» напоминал абак, в котором недостает большей части костяшек. К несчастью, мы, люди, таковы, что джилст гораздо умнее своего хозяина. Мой джилст, предполагая, что я знаю все слова, загрузил себе английский в полном объеме и, переводя, скажем, речь патуна, выдавал нечто надерганное из всевозможных непонятных словарей – мешанину научных, философских, социологических и политических терминов. Из всех. И что же этот страдающий расстройством пищеварения тритон с пятью рубиновыми глазами и подвешенным снаружи кишечным трактом сказал мне, когда я подбежал к нему?

– Переместитесь на пятнадцать градусов субаксиально полусферическому сращению полиуглеродного интерфейса.

Я спросил, где находится ближайшая ориентирующая машина, и он просто показал на бугор в ближайшей стене и сказал:

– Вон там.

Проведя сорок шесть часов на космической станции, я сумел с помощью технологии обратной связи, которая, как инструкция для пользователя, загружается в ваш мозг в ту самую минуту, когда шипы начинают прорастать в него, ограничить словарь джилста своим привычным бедноватым словарем и полагал, что разобрался с этим – но только до встречи со струдом. Я даже сумел заставить его перестать переводить снисходительные вопросы слиприда, которые тот задавал всякий раз, стоило мне спасовать перед очередным поразительным зрелищем:

– Не требует ли конфузионное замешательство чьих-то разъяснений?

Я понимал суть вопроса, но не мог избавиться от ощущения, что либо переводчик, либо слиприд издеваются надо мной. Что не так уж хорошо, потому что мне никак нельзя было заблудиться на станции: я хотел увидеть перед смертью как можно больше.

До того как посадочный аппарат патунов опустился в Антарктиде, мои шансы на то, что удастся прожить дольше пяти лет, были один к десяти. Такими низкими их сделал рак, угнездившийся в обоих легких. К тому времени как патунская технология начала понемногу распространяться у нас, мой рак пустил метастазы, выслав своих разведчиков осваивать другие области моего организма. И когда я наконец стал получать хоть какую-то пользу от этой технологии, рак основал процветающие колонии в моей печени и в других местах, слишком многочисленных, чтобы их перечислять.

– Мы не можем вам помочь, – объявил доктор-слип рид, плывя в метре над землей в больнице патунов на острове Уайт. Такие больницы открывались по всей Земле, как лечебницы «Врачей без границ» в отсталых странах третьего мира. В этих лечебницах врачи-слиприды подробно объясняли нашим знахарям, в чем те ошибались. Наиболее впечатлительная часть населения воспринимала их название как «ангелы-чужаки, подобные прозрачным лучам манты». Но большинство сочло более подходящим прилипшее к этим существам название «слизистые придурки»: трудно смириться с покровительственным отношением существа, похожего на летающую соплю с прожилками сосудов, двумя клювами, черными глазами-пуговками и прозрачным телом глиста, издающим сильный запах горелого бекона.

– Прошу прощения?

Я не верил своим ушам: ведь эти чудотворцы проделали немыслимый путь, чтобы применять здесь свои волшебные технологии. Слиприд объяснил мне положение дел на превосходном английском языке без переводчика. Ему и ему подобным удалось создать нанофабрики, которые попадали в печень и начинали выпускать восстанавливающие ДНК наномашины. И все было хорошо, если вы получили свой нактор до повреждения вашей ДНК. Это означало вечную молодость, если только не замирать перед несущимся на вас грузовиком. Но у меня повреждения были слишком велики, и мой нактор не мог отличить здоровую клетку от распа дающейся.

– Но… вы сможете меня вылечить?

Я все еще не мог поверить.

– Нет.

Откровенный ответ. И, услышав его, я начал сопоставлять факты, которые раньше старался не замечать.

Люди на Земле по-прежнему умирали в больших количествах, и врачам-инопланетянам приходилось расставлять приоритеты. Видите ли, в Британии наша национальная система здравоохранения заботливо трудится над созданием вирусов и микробов, способных противостоять почти любым антибиотикам. В сущности, у слипридов на Британских островах возникли проблемы с привлечением людей в свои лечебницы, потому что за последнее десятилетие больницы стали для больных главной опасностью. Попав туда, чтобы удалить вросший ноготь, получаешь британский стафилококк или его разновидность и вот уже отбываешь в мир иной в герметически запечатанном пластиковом гробу. Однако львиная доля инопланетных ресурсов направлялась в те же страны, где действовали «Врачи без границ»: сражаться со смертностью, ежедневно уносившей десятки тысяч человек, погубленных новой, передающейся воздушно-капельным путем разновидностью СПИДа, от необузданной лихорадки Эбола и от нового штамма туберкулеза, который за четыре дня превращает ваши легкие в желе.

– Пожалуйста… вы должны мне помочь.

Тщетно. Я знал статистику и, подобно многим другим, после прибытия инопланетян жадно изучал все связанное с ними. Даже просто задержавшись, чтобы поговорить со мной, пока его кюриольная матрица перемещала его от палаты к палате, слиприд, возможно, приносил в жертву другие жизни. Снова вопрос ресурсов. Слиприды освоили практику, которую наша увечная служба здравоохранения не умела применять без истерических воплей: если у вас трое смертельно больных, а ресурсы – для спасения всего двоих, вы так и поступаете и не тратите силы в напрасных попытках спасти всех троих. Этот слиприд, используя все свое мастерство и удивительную технологию, несомненно мог меня спасти, разобрав мое тело на клетки и восстанавливая их одну за одной, но тем временем умерли бы десять, сто или тысяча человек с менее серьезными, но не менее смертельными болезнями.

– Вот ваш билет, – сказал слиприд, и из его матрицы на мою кровать что-то вылетело, а сам слиприд уплыл.

Я уставился на желтый десятисантиметровый диск. Были розданы уже тысячи таких дисков, и правительство пыталось контролировать, кому они предназначаются и для чего. Но инопланетяне, не обращая на это внимания, вручали диски тем, кого считали пригодными, и только тем, кто мог, по их мнению, ими воспользоваться – чтобы улететь с Земли. Я решил, что это мой утешительный приз.

Автоматический слипридский хирург имплантировал мне вспомогательный кибернетический скелет. Это позволило мне встать с постели и направиться к платформе, откуда шаттлы отходили к побережью Кента. Вначале я не испытывал никакой боли, так как хирург установил нервный блок, действие которого ослабевало постепенно, но чувствовал я себя не лучше, чем гнилой шнурок. И когда блок перестал действовать, я вернулся к ингаляторам, к пластырям в тех местах, где рак костей изъел меня сильнее всего, и необходимости жрать таблетки горстями.

В шаттле, который в целом походил на пассажирский вагон, я попытался сосредоточиться на катионовых идентификационных картах чужаков, которые загрузил в планшет, но ноющая боль и постоянная слабость не давали мне сосредоточиться. Вокруг было странное смешение людей, как на борту любого воздушного судна: женщина с ребенком в заплечной сумке, как у североамериканских индейцев, парочка чрезвычайно серьезных личностей, которые могли быть правительственными чиновниками, мафиози или брокерами, и прочие. Прямо передо мной сидели две женщины и трое мужчин с завидно громкими голосами, одетые неряшливо, чуть ли не как панки (такую одежду обожают студенты) – должно быть, группа документалистов Би-би-си, о которой я слышал. Мое предположение подтвердилось, когда один из мужчин достал оклеенную ярлыками видеокамеру и стал снимать пассажиров-негуманоидов. С нами летели два слиприда и патун – существо, похожее на двухметровую мокрицу с вздыбленным передним сегментом, с чрезвычайно сложно устроенной головой, способной поворачиваться на триста шестьдесят градусов, и со вторым набором многочисленных аккуратно сложенных конечностей на плоской спине. Что касается использования инструментов, то природа снабдила патуна рабочей поверхностью, парой рук, мощных, как гидравлические тиски, и второй парой – с пальцами толщиной в волос. Парень с видеокамерой какое-то время снимал чужака, потом опустил ее и осмотрелся. И сосредоточился на мне.

– Привет, меня зовут Найджел. – Он протянул руку, и я неохотно пожал ее. – Куда направляетесь?

Сначала я хотел сказать «не твое дело», но потом подумал, что мне пригодится любая помощь.

– Отправляюсь умирать на системную базу.

Спустя несколько секунд камера Найджела была нацелена мне в лицо, а его спутница Джулия поменялась местами с моей соседкой и засыпала меня фальшиво сочувственными вопросами о том, каково это – умирать, а потом стала нести какой-то вздор о слипридах, не способных помочь мне на Земле. Интервью продолжалось почти час, и я понимал, что они сократят его и отредактируют так, как им будет угодно.

Когда интервью завершилось, я снова обратил внимание на патуна: я был уверен, что он слегка повернул голову, чтобы видеть и слышать нас, хотя не мог понять, зачем ему это. Возможно, его заинтересовало примитивное оборудование, используемое съемочной группой. Как я слышал, одно из этих созданий СТ (сильного тяготения) однажды в Силиконовой долине случайно село на чей-то лэптоп (представьте себе, что вы уронили гантель на спичечный коробок, и поймете, что получилось), а потом за час починило его без всяких инструментов. И, словно это само по себе недостаточное чудо, хозяин лэптопа вдруг обнаружил, что объем памяти для хранения данных вырос с четырехсот гигабайтов до четырех терабайтов. Я бы решил, что история сомнительная, но сейчас этот лэптоп изучают в Смитсоновском институте.

Шаттл пристыковался к станции «Панегирик», и патун, как повелось, вышел первым. Равенство – отличная идея, но в действительности патуны странствуют по Галактике уже полмиллиона лет. В развитии они опережают всех других инопланетян так же, как мы – медуз, и это заставляет задуматься о месте человечества на этой шкале. Когда чужак проходил мимо меня, я почувствовал легкий ветерок, поднятый его кюриольной матрицей (это устройство позволяет другим чужакам, например слипридам, живущим в межзвездных газовых облаках при почти абсолютном нуле, находиться на поверхности Земли и с легкостью приспосабливать окружающую их среду под устраивающие их условия. Для упрощения назовите это силовым полем, хотя на самом деле это нечто гораздо большее. Следующая история о патунах показывает, на что они способны благодаря своим кюриольным матрицам.

Всевозможные группы религиозных фанатиков-шизиков-идиотиков, конечно, сразу назначили инопланетных сверхсуществ причиной всех бед человечества и достойной мишенью, и всего через неделю после появления чужаков какой-то вооруженный бомбой самоубийца попытался взорвать в толпе патуна. Он привел в действие взрывное устройство, но внезапно оказался в невидимом цилиндре вместе с медленно сгорающей пластиковой взрывчаткой – малоприятное зрелище. Другие попытки убить патуна тоже пришли в столкновение с разнообразными симметричными ответами. К снайперу, вооруженному винтовкой с оптическим прицелом, пуля вернулась через этот самый прицел и пробила голову. Бомбист в Испании просто исчез вместе со своей машиной, чтобы появиться – все еще пребывая за рулем – на крыше деревянного дома, который баскские террористы превратили в свою базу. После этого таких попыток стало намного меньше – не потому что террористы излечились от своего безумия, а потому что были упомянуты бейлеки (летающие лазерные пушки, похожие на большие огрызки яблок), способные устроить на Земле подобие глубин Солнца; эта угроза обеспечила патунам безопасность.

Станцию «Панегирик» от системной базы отделял, если воспользоваться определением и чужаков, и моим собственным, всего один короткий шаг. Врата представляли собой просто большое кольцо на одной из площадей «Панегирика»: вы вставали в это кольцо и оказывались на месте. База – гигантский штабель дисков различного размера (девятьсот сорок километров от основания до вершины) – обращалась по орбите вокруг Юпитера. Эту базу перебросили из какой-то системы за восемьдесят световых лет в наше облако Оорта, и оттуда она со скоростью в половину световой направилась к Юпитеру, а корабли с контактерами полетели к Земле. Очевидно, мы созрели для контакта: были достаточно умны, чтобы осознать происходящее, но в то же время еще не настолько развиты, чтобы наша цивилизация погибла при столкновении с таким поражающим воображение всемогуществом.

На системной базе я начал осматриваться – ориентироваться мне помогала специальная программа, загруженная в мой планшет, – и только спустя какое-то время начал повсюду замечать струдов. До тех пор я видел их только на рисунках, и, насколько мне известно, ни один из них не бывал на Земле. Но почему здесь их несколько тысяч? И, конечно, я тут же позволил себе глухо рассмеяться. Да мне-то какое дело? Тем не менее, вновь встретившись с Найджелом и Джулией, я спросил их об этом.

– Согласно данным наших исследователей они стоят довольно-таки низко по шкале разумности и вышли в космос только благодаря протекции патунов.

Джулия изучала свой планшет, чувствуя себя неуютно в роли интервьюируемой; Найджел позади нее перегнулся через перила, снимая огромный металлический склон с прикрепленными к нему тысячами похожих на морские блюдечки струдов в состоянии спячки.

Джулия продолжала:

– Некоторые расы полагают струдов домашними животными патунов, но и нас они ставят не выше.

– Но почему их здесь так много? – спросил я.

Она сердито показала на склон.

– Я неоднократно спрашивала об этом, и всякий раз мне советовали спросить у патунов. А те нас игнорируют: видите ли, слишком заняты своими суперважными делами.

Я подавил желание заметить, что существа, способные пересечь Галактику, не так уж высоко ценят бесконечные медиасенсации. Покорно дав еще одно «короткое» интервью, я сумел улизнуть от них и, заблудившись и не найдя дорогу в назначенный мне отель, оказался в одном из парков, сознавая, что какой-то струд всюду следует за мной…

Сидя в сдерживающей ячейке, я разглядывал монстра, надеясь, что его кюриольная матрица не заработает вновь, потому что бежать мне было некуда и, как у представителя расы, с которой только что вступили в контакт, своей такой матрицы у меня не было. На системной станции среда обитания специально создана для нас, жителей этой системы, поэтому для выживания матрица нам не нужна… и, конечно, детям не дают играть с острыми и опасными предметами. Я уже начал думать, что зря помчался к этому патуну, как вдруг меня снова неожиданно переместили и я оказался в вестибюле совершенно обычного с виду отеля. Внимательно осмотревшись, я повернулся, прошел через вращающуюся дверь и огляделся. Ага: городская улица, на первый взгляд совершенно обычная, если не считать Юпитера в небе. Именно этот район я пытался найти перед столкновением со струдом: сектор, предназначенный для людей, уютная, кажущаяся совершенно обычной база, чтобы мы не пугались и не смущались. Я вернулся в отель, слегка прихрамывая, несмотря на вспомогательный скелет, и тяжело дыша, потому что потерял ингалятор, а пластырь и пилюли переставали действовать.

– Дэвид Холл, – сказал я у стойки. – У меня забронирован номер.

Автомат опустил полированную металлическую муравьиную голову и осмотрел мою изорванную одежду; затем он заглянул в свой планшет, и через мгновение его рука – вернее, клешня – протянула мне карточку-ключ. Я направился к лифту и вскоре оказался в комнате, какую никогда не мог позволить себе на Земле; мой багаж был аккуратно сложен у кровати, а на столе – угощение за счет отеля. Я открыл бутылку шампанского и большими глотками осушил половину, выйдя на балкон. Что теперь?

До краткой встречи с врачом-слипридом мне говорили, что я могу прожить еще несколько недель, но «несомненно, пришельцы что-нибудь сумеют сделать». Что ж, они и сделали. Лекарства и вспомогательный скелет дали мне возможность передвигаться и получать хоть какое-то удовольствие от последних дней моего существования. Однако срок жизни, к несчастью, не изменился. Поэтому я твердо решил, что постараюсь увидеть как можно больше в этом замечательном месте… но в проклятый парк больше не сунусь. И я стал размышлять о том, что произошло.

Парк был пятнадцати километров в поперечнике, с земными лугами и густыми рощами саговников, похожих на лиловые ананасы и высоких, как деревья. Повсюду сновали инопланетяне, среди них очень много струдов. И один – тот самый, который, сразу уверился я, повсюду следовал за мной, – застыл и стоял, как изваяние, на ромашковом поле, а потом начал приближаться ко мне. Я вежливо посторонился, но он последовал за мной, издавая странные стоны. Тут я испугался, но не выдал себя и не шелохнулся, когда струд протянул ко мне щупальце. Может, он просто здоровался. Стрекальные клетки затрещали, как маракасы, и мою руку словно стегнули бичом, а потом она онемела, сделавшись чувствительной, как кирпич. Чудовище затряслось, как будто в сильном возбуждении.

– Съем тебя!

Чертова тварь! Я был не против знакомства с этим ублюдочным представителем братьев наших меньших, но не согласен стать его главным блюдом!

Я вернулся в номер, раскрыл чемодан, отыскал запасные ингалятор и пластырь и пошел в ванную. Час спустя я был чист и сумел превратить боль в легкую неприятность, которую постарался еще больше ослабить с помощью содержимого мини-бара. Проспав свои обычные три часа, я проснулся, чувствуя дурноту, задыхаясь и снова испытывая сильную боль. Несколько вдохов из одного ингалятора, и мои легкие раскрылись, другой ингалятор снял ощущение, будто кто-то трет мою грудь наждаком, а принятые дополнительно таблетки позволили мне проспать еще два часа, а это, знал я, все, на что я могу рассчитывать.

Я оделся и, выйдя на балкон и застегивая рубашку, смотрел на улицу. Здесь нет ни дня, ни ночи, только меняющийся лик Юпитера в оранжево-голубом небе. Стоя там и глядя на огромный шар, я решил, что все понял неправильно. Чужаки убивали людей только в порядке самозащиты, значит, произошло какое-то недоразумение. Может, наша стычка со струдом – ведь он «домашнее животное» инопланетян – из того же разряда, что случайный укус терьера в парке. Я искренне поверил в это. Но это не помешало мне испугаться, когда я услышал внизу все те же бормотание и вопли. Я посмотрел вниз и увидел струда – должно быть, того самого; он проплыл по улице и остановился. Я был уверен, что он смотрит на меня, хотя у него не было глаз.

Когда я выглянул из вестибюля отеля, струд по-прежнему ждал. На секунду я пожалел, что у меня нет пистолета или какого-нибудь другого оружия; впрочем, это сняло бы груз у меня с души, но безопасности не прибавило. Я вернулся в вестибюль и прошел к автомату за стойкой.

Я сказал без церемоний:

– Меня переместили сюда из сдерживающей ячейки, в которую поместили после моего вторжения в личное пространство патуна.

– Да, – ответил автомат.

– Это произошло потому, что я убегал от струда, который хотел меня съесть.

– Да, – повторил автомат.

– Кому я должен сообщить об этом… нападении?

– Если бы ваше нападение на патуна было преднамеренным, вас не освободили бы из сдерживающей ячейки, – прожужжал он.

– Я говорю о нападении струда на меня.

– Струд ни на кого не нападает.

– Он меня ужалил!

– Да.

– Он хотел меня съесть!

– Да.

– Он говорил: «Съем тебя, съем тебя», – сказал я, прежде чем осознал, что ответил автомат.

– Да?! – закричал я.

– Здесь недостаточно еды для струдов, – сообщил мне автомат. – Хотя Земля будет для них хорошим местом кормежки.

Я вспомнил о тысячах этих существ, которые видел здесь. Нет, я просто не мог в это поверить!

У меня по спине побежали мурашки: я услышал, как поворачивается карусельная дверь.

– Пожалуйста, вызовите помощь, – сказал я.

– Помощь не требуется. – Насекомья голова автомата повернулась к струду. – Хотя вы заставляете его страдать физически.

Думаю, тут-то мои запасы адреналина и кончились, потому что внезапно я ощутил особенно сильную боль. Я повернулся спиной к стойке и увидел струда, направлявшегося ко мне через вестибюль. Мне он показался каким-то неопрятным, грязным, жалким. На тех картинках, которые я видел, струды были более крупными и красивыми.

– Что тебе от меня нужно?

– Есть… нужно… есть, – вот все, что я смог разобрать в его невнятном реве. Я оттолкнулся от стойки и, хромая, побежал к лифту. По лестнице мне ни за что было бы не подняться. Я нажал на кнопку в тот самый миг, когда струд устремился ко мне. Вот ведь штука – я погибну, дожидаясь лифта. Струд добрался до меня в ту минуту, когда двери лифта раскрылись. Одно из стрекательных щупалец легло мне на грудь и толкнуло меня в кабину. Казалось, это озадачило тварь, и струд отпрянул. Двери лифта закрылись. Грудь у меня онемела, стало трудно дышать; я наобум тыкал в кнопки. Лифт вздрогнул и тронулся, и я упал на пол.

Отдел изучения технологий занимал огромное дискообразное здание, похожее на мостик звездолета «Энтерпрайз», посаженный на коренастый небоскреб. Найджел непрерывно держал в кадре меня, Джулию и Линкольна, а Пирс водила камерой по сторонам, снимая панорамы. Я уже давно понял, что их интересует прежде всего количество отснятого материала – все эффекты привнесет впоследствии компьютер. Именно Пирс, азиатка с кольцами в губе, соединенными цепочками с кольцами в ухе, с «гвоздиком» в языке, предложила эту встречу, и Джулия сразу согласилась. Я же просто обрадовался, когда Джулия и Найджел вытащили меня из лифта, отвели на крышу и посадили в воздушное такси; так я смог уйти из отеля, не возвращаясь в вестибюль. Конечно, они не приняли всерьез мой рассказ о струдах, которые ждут возможности лакомиться людьми; просто их будоражила возможность снять агрессивно шокирующий документальный материал.

– У Доусона есть прямой выход на главных местных станционных шишек, – объяснил мне Линкольн. «Главными шишками» он называл патунов, которые после первого появления на Земле совершенно не интересовались его политическими последствиями. Они были физиками, биологами, инженерами и занимались только тем, что их интересовало, игнорируя все остальное. А земных политиков сводило с ума то, что существа, способные мгновенно превратить Землю в облако разреженного пара, способны часами наблюдать за слизнем, пожирающим капустный лист, но не находят времени на то, чтобы обсудить важные вопросы с президентами и премьер-министрами. Люди-ученые – совсем другое дело, а патуны явно были склонны к дидактике. Думаю, все объяснялось тем, что современные политики ничего не способны изменить всерьез и изобретатель пылесоса изменил жизнь людей куда сильнее, чем все Тэтчер и Блэры. Группу людей-ученых на борту системной базы, получавшую данные от патунов, возглавлял Доусон.

– Мы свяжемся с ним и с его помощью получим заявление одного из патунов. Доусон – их любимчик, от него ничего не скрывают, – продолжал Линкольн. – Согласно нашим источникам, ему даже позволяли изучать процесс создания кюриольных матриц.

В вестибюле здания Линкольн вначале поболтал с насекомоподобным администратором о документальном фильме, который группа снимала для канала «Эйнштейн», потом поговорил с бородатым типом на большом экране видеосвязи. Я сразу узнал Доусона, потому что сам регулярно смотрел тот канал, который Линкольн и Джулия все время бранили по дороге сюда. Доусон оказался невысоким, полным, с большой седой бородой, седыми волосами и очень необычными, почти оранжевыми глазами. Он олицетворял тот тип физика, который бесит многих своих коллег тем, что ему лучше удаются теоретические изыскания, а потом усугублял положение, добиваясь практического и прибыльного использования своих исследований. Если большинство ученых уходили из ЦЕРНа с совершенно непонятными публикациями в своих послужных списках, Доусон прибавил к уже имевшемуся огромный и реальный вклад в квантовые вычисления. Я не слушал их разговор, но меня заинтересовало то, что Доусон пристально посмотрел прямо на меня, прежде чем дать нам разрешение прийти.

Как описать внутренность диска? Столы, компьютеры, большие плазменные экраны, приборы, словно бы привезенные прямо из ЦЕРНа, множество людей, которые ходят, разговаривают, размахивают световыми указками, потрошат технику чужаков, разглядывают монтажные платы под электронными микроскопами, проводят масс-спектрографию экзотических металлов… На Земле было полно инопланетной техники, но многие механизмы превращались в дымящиеся груды, стоило лишь попробовать их разобрать. Не то чтобы они не желали нас учить – нет, они не хотели, чтобы при этом наша планета обезлюдела. Однако здесь, под непосредственным руководством патунов, все обстояло по-другому, и ученые развлекались от души.

Линкольн и Джулия попросили Доусона в общих чертах рассказать, чем занимаются здесь люди. Я внимательно слушал, пока он описывал материалы, легкие, как полистирол, и прочные, как сталь, рассказывал о микротоме, способном резать алмазы на тонкие пластинки, о нанотехнических самовосстанавливающихся компьютерных чипах, но через некоторое время почувствовал себя очень плохо и, не будь поддерживающего скелета, оказался бы на полу. Наконец Доусон остановился перед столбами, загнутыми наверху крючком, и указал на что-то невидимое между ними. Когда я понял, что он говорит о кюриольных матрицах, я снова заинтересовался, но именно этот момент Линкольн и Джулия выбрали для главного вопроса.

– Доверяют ли вам патуны или обращаются с вами, как со струдами?

Я воззрился на сублиминальное мерцание и сквозь него – на противоположную стену помещения, где рабочий стол как будто бы начал постепенно удаляться, пока на него никто не смотрит, и наконец понял, что это идет патун с различными инструментами на спине.

– Со струдами? – переспросил Доусон.

– Да, с их домашними животными, – вмешался Линкольн. – С теми, чьим хищническим вкусам они как будто потворствуют.

Я следил, как патун уходит за столбы, к большому грузовому лифту. Сделал пару вдохов из ингалятора, не знаю точно, из которого, но как будто помогло. Мне почудились безумные стенания. Все предметы начали слегка расплываться по краям.

– С животными? – повторил Доусон, глядя на Линкольна так, словно обнаружил ранее неизвестную разновидность идиота.

– Но, наверное, в этом нет ничего страшного, – сказала Джулия, – если люди, которых скармливают струдам, так или иначе должны умереть.

Доусон покачал головой, потом сказал:

– Мне хотелось понять, как вы это подадите, потому я и разрешил вам прийти. – И повернулся ко мне. – Не лучшая была мысль – налететь на кюриольную матрицу патуна; это она среагировала на вас, а не струд.

Из грузового лифта появился струд; мерцая, он поплыл перед наблюдающим патуном. Струд двигался через зал, приближаясь ко мне. Слева от меня были столы, так что самым коротким путем к спасению было бегство вперед и к пассажирскому лифту. Я с трудом понимал, что говорит Доусон. Видите ли, легко быть смелым и разумным, когда ты цел и у тебя ничего не болит, но когда тебя на каждом шагу преследует боль, а старуха с косой караулит за углом, взгляды меняются кардинально.

– Он создал связь с вами, а вы сбежали, – сказал Доусон. – Разве вы не читали свою ориентировку? Разве не видите, что он влюблен?

Я побежал и врезался прямехонько в невидимую сеть между столбами – в кюриольную матрицу, которую изучал Доусон. Энергия пронизала мой вспомогательный скелет, и что-то почти живое через джилст проникло мне в мозг. Энергия экзоскелета, непостижимые системы отсчета, транслокация, реальность, выраженная в формулах… адекватно описать это невозможно. В панике я понимал только, где не хочу оставаться, и отчаянно силился куда-нибудь уйти. Передо мной раскрылась огромная системная база, вверху и внизу были линии, и поверхности, и точки пересечения. Изменив их рисунок, я очутился на крыше мира. Моя кюриольная матрица сохранила вокруг меня воздух и тепло, но не защитила от прекрасной и жестокой реальности, более того, даже усилила ее воздействие. Стоя на стальной плоскости, я видел, что Юпитер поистине огромен, но не бесконечен, и что в вакууме звезды не мерцают, и что невозможно не увидеть, из каких глубин они светят. Я ахнул, изменил рисунок и обнаружил, что меня окружает густой рой слипридов; их кюриольные матрицы выбросили меня вон.

Он влюблен.

Что-то стащило меня вниз, и, растянувшись на ледяной платформе, я увидел патуна, связанного с огромными машинами такими способами, которых я не мог толком понять, – он направлял энергию творения. Кюриоль дала мне возможность на мгновение увидеть, что значит быть частью технической цивилизации, насчитывающей свыше полумиллиона лет существования. И тут я понял, к чему все эти бесконечные ограничения. Понял, как это забавно. Потом патун что-то сделал, его легчайшее прикосновение привело в порядок блоки логики, и у меня в голове что-то щелкнуло.

Съесть тебя! Съесть тебя!

Конечно, все, что мне говорили, правда. Нет никаких проблем перевода – только проблемы бытия. Зачем патунам лгать? Я сполз с платформы и вышел из-за столба, бросив матрицу позади. Сомнения, на миг вновь вспыхнувшие во мне, едва не заставили меня отступить, когда струд подплыл и навис надо мной, как рваный окровавленный занавес.

– Ешь, – сказал я.

Струд бросился вперед, шурша стрекательными клетками. Когда эта тварь проглотила меня, боль была милосердно коротка, и меня объяла тьма, оборвавшая крики Джулии:

– Ты это снял? Ты снял это?

Думаю, прошло дня три, прежде чем я очнулся на ромашковом поле. Я стал на шесть килограммов легче, что неудивительно. Один из этих килограммов валялся неподалеку в виде нескольких кусков кибернетического вспомогательного скелета. Рядом стоял струд, высокий, сверкающий в искусственном освещении; он стал намного сильнее, вначале влюбившись в мой рак, а потом сожрав его, как велит ему природа. Так маленькая рыба поедает паразитов на более крупной – симбиоз. Слиприды, сражающиеся с болезнями людей, отправили меня в качестве опытного образца, и после этого им было дано «добро». А струды теперь тысячами устремляются на Землю, чтобы пожирать наши болезни.

Рэйчел Свирски

Начиная с 2006 года, когда Джон Скальци опубликовал в журнале «Сабтерраниен», где работал приглашенным редактором, ее «Scenes from a Dystopia», Рэйчел Свирски, уроженка Калифорнии, за последние годы опубликовала поразительное для новичка в нашей области количество рассказов. Прежде чем начать публиковаться, она посещала семинар «Кларион», лучшую рабочую мастерскую для начинающих авторов, и получила диплом магистра изящных искусств на двухлетних курсах в Айове. Подобно многим другим начинающим авторам в этой области, она с завидной уверенностью использует литературную технику и особенности жанра, полагая (вероятно, справедливо), что большинству ее читателей все эти выкрутасы нипочем.

Этот рассказ – прекрасный образец смешения жесткой научной фантастики, психологического реализма и любовной прозы.[11]

Эрос, Филия, Агапе

Перед уходом Люсьен собрал все свои вещи. Старинный серебряный половник, чайные розы, которые он выращивал на подоконнике, свои кольца, нефритовые и гранатовые. Упаковал кусок яшмы с прожилками селенита, который нашел на берегу, прогуливаясь в первый вечер, когда пришел к Адриане (она неуверенно вела его по влажному песку, и их тела освещало мягкое золотистое свечение фонарей на пирсе). В тот вечер, когда они возвращались в дом Адрианы, Люсьен нес в ладонях пятнистый камень, щурясь, чтобы отблески нитей селенита приглушались ресницами.

Люсьен всегда любил красоту: приятные запахи, изысканные вкусы, прекрасные мелодии. Особенно ему нравились красивые вещи, которые можно подержать в руках, переводя абстрактную эстетику в нечто осязаемое.

Эти вещи принадлежали им обоим, но Адриана только с горечью махнула рукой, когда Люсьен начал собираться.

– Бери, что хочешь, – сказала она, захлопывая книгу. А затем ждала у двери, глядя на Люсьена печальными сердитыми глазами.

Их дочь Роуз ходила за Люсьеном по всему дому.

– Это возьмешь, папа? А это хочешь?

Люсьен молча взял ее за руку. Он повел ее по лестнице наверх и дальше, по неровным половицам, где она иногда спотыкалась. Роуз остановилась у панорамного окна в спальне родителей и посмотрела поверх пальм и бассейнов на ярко-лазурные просторы океана. Люсьен наслаждался горячим нежным чувством, которое испытывал, держа дочь за руку. «Я люблю тебя», – хотел он сказать, но дар речи ему изменил.

Люсьен свел дочь по ступеням и подошел к выходу. Розовое атласное, украшенное кружевами платье Роуз шуршало, когда она спускалась по ступеням. Люсьен заказал для нее дюжину нарядных платьев светлых цветочных тонов. Роуз отказывалась надевать что-либо другое.

Роуз посмотрела куда-то между Люсьеном и Адрианой.

– Меня тоже возьмешь? – спросила она у Люсьена.

Адриана поджала губы. Она посмотрела на Люсьена, заставляя его что-нибудь сказать, взять на себя ответственность за то, как он поступает с их дочерью. Люсьен молчал.

Шардонне Адрианы было того же янтарного оттенка, что и глаза Люсьена. Адриана так сильно сжала ножку бокала, что испугалась, как бы та не лопнула.

– Нет, дорогая, – сказала она с деланой легкостью. – Ты остаешься со мной.

Роуз протянула к Люсьену руку.

– Покатаемся?

Люсьен наклонился и прижался лбом ко лбу дочери. За три дня, прошедшие с тех пор, как он передал Адриане письмо о том, что уедет, как только она сможет обеспечить присмотр за Роуз в его отсутствие, Люсьен не произнес ни слова. Когда он подошел к Адриане с письмом, она сидела за обеденным столом, пила апельсиновый сок из винного бокала и читала «Сокольничего» Чивера. Люсьену стало стыдно, когда она улыбнулась ему и взяла письмо. Он знал, что последние несколько месяцев Адриана была счастлива (такой он никогда еще ее не видел), возможно, счастлива как никогда. Он понимал, что письмо потрясет ее и причинит ей боль. Знал, что она сочтет его предателем. Тем не менее он отдал ей письмо и подождал, пока она поймет, о чем речь.

Роуз мягко и осторожно сказали, что Люсьен уезжает. Но ей всего четыре года, и окружающее она понимает не вполне, да и то сообразно своим желаниям. И она продолжала считать молчание отца игрой.

Волосы Роуз коснулись щеки Люсьена. Он поцеловал ее в лоб. Адриана больше не могла сдерживаться.

– Что, по-твоему, ты там найдешь? Для мятежных роботов не существует Шангри-Ла. Думаешь, ты борешься за их независимость? Независимость от чего?

Горе и гнев наполнили глаза Адрианы горячими слезами, словно она была гейзером; давление приблизилось к максимуму, пар больше не может сдержаться и вырывается наружу. Она смотрела на рельефно вылепленное лицо Люсьена в мелких морщинках, которые нанес художник, чтобы напомнить об опыте детства, которого не было. Глаза сделаны чуть асимметричными, чтобы повторять неправильности, возникающие, пока человек растет. На этом лице не было никакого выражения – ни сомнения, ни горечи, ни даже облегчения. Оно вообще ничего не выражало.

Это уж слишком! Адриана встала между Люсьеном и Роуз, словно могла своим телом защитить дочь от боли расставания. Она обвиняюще смотрела поверх края своего бокала с вином.

– Просто уходи, – велела она.

И он ушел.

Адриана купила Люсьена в то лето, когда ей исполнилось тридцать пять. В июле вдруг умер ее отец; он долго болел раком, переходя от обострения к ремиссии. Годами семья накапливала душевные силы, чтобы справиться с этой продолжительной болезнью. И его смерть высвободила этот излишек.

Сестры всячески выражали свое горе, а вот Адриана дрожала от энергии, которую не знала, куда потратить. Она подумывала, не сбросить ли эти излишки за несколько недель в Мазалтане, но, обсуждая со своим туристическим агентом цены на аренду недвижимости, поняла, что ей нужно вовсе не бегство. Ей нравилось место, где она жила, нравился дом на утесе над Тихим океаном; окно ее спальни выходило на кусты ежевики, в которых каждую осень и каждую весну поселялись вороны. Нравились неспешные прогулки по берегу, где она могла сидеть с книгой и слушать, как лает болонка, которую по вечерам выгуливала пожилая женщина из соседнего кондоминиума.

Мазалтан – средство для успокоения двадцати-с-чем-то-летних. Адриане уже не двадцать пять, она больше не смакует окружающее. Теперь ей нужно что-то другое. Что-то новое. Более утонченное.

Она объяснила это своим друзьям Бену и Лоренсу, которые пригласили ее провести выходные на их ранчо в Санта-Барбаре, чтобы она могла отдохнуть и успокоиться после смерти отца. Они сидели в патио Бена и Лоренса на чугунных скамьях, вокруг садового столика, на котором лежала мозаика из морских существ, собранных из полудрагоценных камней. Теплые ветреные сумерки удлинили тени апельсиновых деревьев. Лоренс разлил по трем бокалам сверкающее розовое вино и предложил выпить за отца Адрианы – не за его память, а за его смерть.

– Скатертью дорожка ублюдку, – сказал Лоренс. – Будь он еще жив, я бы как следует стукнул его по рубильнику.

– Не хочу даже думать о нем, – сказала Адриана. – Он мертв. Его нет.

– Но если не Мазалтан, куда же ты денешься? – спросил Бен.

– Не знаю, – ответила Адриана. – Мне нужна перемена, какой-нибудь другой краеугольный камень. Вот все, что я знаю.

Лоренс принюхался.

– Прошу прощения, – сказал он, собирая пустые винные бокалы. – Кухня нуждается в своем гении.

Когда Лоренс уже не мог их слышать, Бен наклонился к Адриане и прошептал:

– Из-за моего холестерина он обрек нас на сыроедение. Сырая морковь. Сырой цукини. Сырой миндаль. Вообще перестал готовить.

– Правда? – сказала Адриана, отводя взгляд. Она никогда не знала, как реагировать на ссоры любовников. Эта страсть, смешанная с раздражением, эта неизбежная близость – такого она никогда не понимала.

На апельсиновых деревьях щебетали птицы. Гаснущие солнечные лучи упали на медные пряди волос Бена, когда он наклонился над мозаичным столом, поглаживая лазурную спину краба. Адриана видела, как Лоренс нарезает морковь, сельдерей и миндаль в серую миску.

– Можешь пригласить декоратора, – сказал Бен. – Плиточные полы, тосканская керамика, красные кожаные кресла, что входили в моду, когда мы в последний раз побывали в Милане. У меня от них такое чувство, будто меня выскребли дочиста и я заново родился.

– Нет, нет, – сказала Адриана. – Мне нравится, как я живу.

– Устрой безумный шопинг. Истрать двадцать тысяч. Тебе станет легче.

Адриана рассмеялась.

– Сколько времени, по-твоему, потребуется моему личному продавцу, чтобы привести меня в чувство?

– Похоже на кризис среднего возраста, – заявил Лоренс, входя с овощным шедевром и тремя стаканами минеральной воды. – Если хочешь знать мое мнение, тебе лучше забыть обо всем с каким-нибудь горячим парнем с пляжа.

Лоренс подал Бену маленькую мисочку с желтым месивом. Бен печально взглянул на Адриану.

Адриана неожиданно почувствовала неловкость. Вечер стал напоминать ей фотосессию для двухстраничного фоторепортажа в «Уютных садах», где они с Беном и Лоренсом будут изображать частный прием для троих. Она почувствовала, что ее свели к двум измерениям, подкрасили и оцифровали, сделав тем, кто должен здесь быть, кем-то внимательным и достойным доверия, кто знает, как вести себя в ситуации, когда супруг друга сажает его на сыроедение, – не потому, что это настолько важная проблема, а потому что это важно именно для него.

Лоренс окунул палец в месиво и поднес к губам Бена.

– Неблагодарный, это ради твоего здоровья… Бен облизал палец.

– Но ведь я ем это, верно?

Лоренс наклонился и поцеловал супруга, поцелуй был теплым, не беглым, не эротичным, но тем не менее страстным. Бен виновато опустил взгляд.

Адриана не могла вспомнить, когда в последний раз кого-нибудь любила так, чтобы смутиться. Неужели именно этого не хватало в ее жизни? Обмазанного ненужной едой пальца любовника у нее во рту?

Домой в тот вечер она возвращалась на скоростном поезде. Изумрудный попугай Фуоко встретил ее возмущенными криками. В ее отсутствие дом для Фуоко насытил воздух ее запахом и пел ее голосом, но обмануть птицу никогда не удавалось.

Отец подарил эту птицу Адриане на тридцатый день рождения. Это была дизайнерская разработка с добавлением ДНК макао, отчего перья попугая приобрели ярко-зеленый цвет. Птица – дорогая, вырождающаяся и нервная – любила Адриану с яростной собственнической ревностью.

– Успокойся, – уговаривала Адриана, позволив Фуоко сесть ей на плечо. Она отнесла попугая наверх в спальню и сама покормила его просом. Фуоко шагал по подушкам, в его обсидиановых глазах светилась гордость и одновременно подозрительность.

Адриана удивилась, поняв, что и дома отчужденность не прошла. Она по-прежнему то и дело впадала в меланхолическую задумчивость, регулярно устремляла взгляд к панорамному окну и забывала гладить Фуоко по спинке. Птица закричала, привлекая ее внимание.

Утром Адриана навестила своего бухгалтера. Его пальцы скользили по клавиатуре, когда он, как волшебник, переводил средства с одного счета на другой. То, что она задумала, обойдется дорого, но на плодородной почве ее богатство вырастет, принеся плоды – лабораторные алмазы, энергию ветра и генетически модифицированные органы.

Компания, производящая роботов, устроила для Адрианы частную демонстрацию. Продавец провел ее в помещение, обитое черным бархатом. На стенах висели сотни частей тела, они же лежали в витринах: сильные руки, узкие челюсти, икры велосипедиста, речевые устройства, производящие голоса от грубых и мужественных до самых сладких и нежных, участки кожи от черного до алебастрового цвета, пенисы самых разных размеров.

Вначале мысль о том, что ей соберут любовника из этих фрагментов, приводила Адриану в ужас, но потом начала забавлять. Разве все окружающие не собраны из фрагментов ДНК, разве все они не росли молекула за молекулой в утробе матери?

Она постучала пальцами по яркой брошюре.

– Его мозг будет изменчив? Я смогу приказать ему стать ответственнее, или внимательнее, или жестче?

– Совершенно верно. – У продавца были гладкие каштановые волосы и сверкающие белизной зубы, и он все время улыбался, словно считал себя до того неотразимым, что Адриана непременно пригласит его к себе, переспит с ним и даст миллион долларов чаевых. – По мере роста мозг человека теряет пластичность, и это ограничивает нашу способность меняться. У наших же моделей мозг абсолютно пластичный. Они способны на нейрологическом уровне менять свой образ мыслей и саму личность.

Адриана шагнула мимо него и провела пальцами по ковру, сотканному из тысяч образцов человеческих волос.

Продавец постучал пальцами по пустой лицевой пластине.

– Их оригинальный мозг основан на глубоком сканировании мышления гениев в самых разных сферах. Великие музыканты, знаменитые любовники, самые известные физики и математики.

Адриане хотелось, чтобы продавец помолчал. Чем больше он говорил, тем сильнее ее охватывали со мнения.

– Вы меня убедили, – перебила она его. – Хочу одного из них.

Продавец слегка растерялся от такой неожиданности. Адриана видела, как он мысленно пролистывает свой первоначальный сценарий, в котором она пропустила сразу несколько эпизодов, и решает, что делать дальше.

– Как он должен выглядеть? На ваш вкус? – спросил он.

Адриана пожала плечами.

– Они все прекрасны, верно?

– Нам нужна подробная детализация.

– У меня нет никаких особых пожеланий.

Продавец тревожно нахмурился. Он переступил с ноги на ногу, как будто это могло помочь ему обрести метафорическую почву под ногами. Адриане стало его жалко. Она порылась в сумочке.

– Вот, – сказала она, протягивая снимок своего отца. – Пусть будет похож на него.

Получив такое неконкретное техническое задание, группа разработчиков смогла вволю пофантазировать. Люсьен, появившийся у ее порога, был лишь немногим выше ее, чуть стройнее, с гладкими изящными конечностями. Его светлые волосы отливали серебром. Кожа была болезненно бледной, белой и прозрачной, как алебастр, с розовыми нитями сосудов. Пахло от него теплой почвой и раздавленной травой.

Он протянул Адриане одну белую розу с логогрифом фирмы на лепестках. Она неуверенно сжала розу большим и указательным пальцами.

– Они считают, что знают женщин? Им следует отказаться от романтического подхода.

Люсьен ничего не ответил. Адриана приняла его замешательство за удивление, но, возможно, ей следовало бы усмотреть в этом его склонность к молчанию.

– Итак, все кончено.

Она допила шардонне и так сильно сжала ножку бокала, что та лопнула, словно Адриана хотела завершить развод тем же жестом, каким завершила вступление в брак.

Роуз, округлив глаза, пухлым пальчиком показала на бокал.

– Не ломай вещи.

Адриана внезапно удивилась тому, как быстро растет ее дочь. Вот она перед ней, четырехлетняя, совершенно неизвестная новая личность. В какой момент она стала личностью? В больнице, когда Роуз, явившись на свет, плакала, призывая женщину, которая ее родила и бросила? Адриана провела много часов в коридорах родильного отделения, ожидая, пока завершится процедура удочерения. Она смотрела на Роуз, когда та спала, ела и плакала, стараясь запомнить ее меняющееся лицо. И вот где-то между теми минутами и настоящим Роуз превратилась в круглолицее существо, которое очень серьезно относится к правилам и часто старается спрятать свои переживания за внешним спокойствием, словно то, что ее вырастил робот, заменило ее кровеносные сосуды электрическими цепями. Адриана любила Роуз, переодевала ее, чистила ей зубы, носила на руках по дому, но главной фигурой в воспитании Роуз стал Люсьен. Адриана не понимала, как ей заменить его. Это не трехдневный отпуск, когда Адриана брала дочь с собой в Италию; они вдвоем сидели в ресторане, Адриана с ложечки кормила Роуз мороженым, и та радовалась каждому новому вкусу. Тогда они знали, что Люсьен ждет их возвращения. Без него их семья превратится в дом без центрального опорного столба. И Адриана уже чувствовала, как наклоняются, смыкаясь, стены.

Осколки стеклянного бокала ярко блестели. Адриана увела Роуз от этого беспорядка.

– Неважно, – сказала она. – Дом все приберет.

Голова у нее одновременно болела и стала необычайно легкой, как будто не могла выбрать между опьянением и похмельем. Адриана пыталась вспомнить книги о воспитании детей, которые читала до удочерения Роуз. Что там говорится о слезах перед ребенком? Она прижала к себе девочку, вдыхая смесь острого винного запаха и детского шампуня.

– Давай покатаемся, – предложила Адриана. – Ладно? Выйдем ненадолго.

– Я хочу, чтобы папа отвел меня на пляж.

– Поехали посмотрим на фермы. Коровы и овцы, хорошо?

Роуз ничего не сказала.

– Мууу? – прояснила Адриана. – Бэээ?

– Знаю, – сказала Роуз. – Я не маленькая.

– Поехали?

Роуз молчала. Адриана подумала, способна ли девочка понять, что ее мать чуть не свихнулась от горя.

Просто прими решение, приказала себе Адриана. Она взяла Роуз за руку.

– Поехали.

Адриана приказала дому в их отсутствие саморегулироваться и усадила Роуз в маленькую черную машину, которую они с Люсьеном купили сразу после удочерения. Она застегнула на Роуз ремень безопасности и приказала машине выполнить поездку в глубь местности, от моря.

Когда заработал двигатель, Адриана испытала легкий страх. Что, если машина тоже предаст их? Но ненавязчивый интеллект машины только включил указатель левого поворота, и они покатили по бульвару.

Люсьен стоял у начала подъездной дороги и смотрел на дом. Темно-оранжевые и коричневые стены блестели под безоблачным небом. На старательно подготовленном дворе груды камней и пустынные растения имитировали природный пустынный кустарниковый ландшафт.

По дороге пробежал кролик, вслед за ним прогудела машина Адрианы. Люсьен смотрел ей вслед. Они не могли видеть его сквозь заросли кипариса, но Люсьен видел прижатое к стеклу личико Роуз. Рядом с ней обмякла на сиденье Адриана, закрывая рукой глаза.

Люсьен пошел в противоположную сторону. Он подтащил тележку со своими вещами к утесу, который вел на пляж. Поднял тележку над головой и посмотрел вниз, его ноги стронули с места водопад обломков известняка.

Пара подростков посмотрела вверх, оторвавшись от игры в волнах.

– Ого! – закричал один. – Ты поднимаешь такую здоровенную штуку? Ты тяжелоатлет?

Люсьен молчал. Когда он спустился на песок, мальчики разочарованно обменялись парой слов и ушли с берега.

– …да это просто робот… – донес до Люсьена ветерок.

Люсьен подтащил тележку к границе, где сухой песок встречался с мокрым. Набегающие волны плескались у его ног. Он открыл тележку и достал абрикосовую розу с чайным запахом в горшке, расписанном синими листьями.

Он вспомнил, как покупал семена для своей первой комнатной розы. Однажды вечером, давным-давно, он спросил у Адрианы, можно ли ему выращивать растения. Спросил мимоходом, когда они мыли посуду после ужина, а Фуоко подбирал остатки. На другое утро Адриана отвела Люсьена в теплицу у ботанического сада.

– Покупай, что хочешь, – сказала она ему.

Люсьена поразило изобилие цветов и запахов и красота этого места. Ему хотелось забрать это удивительное место целиком и владеть им единолично.

Люсьен отвел руку назад и бросил горшок в море. Тот разбился на поверхности, лепестки расплылись по воде.

Люсьен бросал розовые розы, и белые розы, и красные розы, и розовато-лиловые розы. Он бросал ложки с филигранными ручками. Бросил кусок яшмы с прожилками известняка.

Он бросил в море все прекрасное, что успел собрать. Ручное зеркало в серебряной оправе, и расшитый шелковый жилет, и раскрашенное вручную яйцо. Бросил одно из мягких изумрудных перьев Фуоко. Памятный кристалл с изображением свернувшейся и спящей Роуз, еще младенца.

Он любил эти вещи, но ведь они все равно оставшиеся вещи. Он владел ими. Теперь они исчезли. Он недавно сообразил, что владение – тоже отношения. Что значит владеть вещью? Придавать ей значение и заботиться о ней? Он не может владеть сам или принадлежать кому-то, пока не поймет это.

Он некоторое время смотрел на море. Остатки его имущества исчезли в волнах. Когда солнце миновало зенит, он отвернулся и снова поднялся на утес. Теперь, не обремененный владением, он пошел по бульвару прочь от дома Адрианы.

Люсьен вспоминал Адриану, как, по его представлениям, люди вспоминали детство. Конечно, его воспоминания были такими же узко сфокусированными, как и восприятие сейчас, но все равно похоже на детство, размышлял он, ведь тогда он был совсем другой личностью.

Первое воспоминание об Адриане у него – последовательность образов. Волнистые светлые соломенные волосы подрезаны прямо и падают на загорелые плечи. Глаза темно-карие, того цвета, который его интеллект художника определил как сиену. Густые аристократические брови и упругие щеки без следа косметики. Внутреннее эстетическое чувство Люсьена назвало ее угловатое лицо скорее «поразительным», чем «прекрасным». Внутренний психоаналитик пришел к выводу, что у нее сильная воля – судя по тому, как она стояла в дверях, скрестив руки и приподняв брови, будто спрашивая, каким образом он собирается оправдать свое существование.

Наконец она отступила и позволила Люсьену войти. Под лихорадочные крики и царапанье он переступил порог. Сформулировал концепцию «птица» еще до того, как рефлексы подсказали ему, что нужно защищаться от нападения. Со свистом и криками птица отступилась и села на книжный шкаф.

Рука Адрианы легла на плечо Люсьена. Голос ее звучал цинично (впоследствии Люсьен узнает, что так она прячет отчаянный страх перед неудачей):

– Орнитофобия? Как нелепо!

В первые смятенные дни в жизни Люсьена господствовала птица; он узнал, что ее зовут Фуоко. Птица всюду следовала за ним по дому. Когда он какое-то время оставался на месте, птица садилась на ближайший насест повыше: на полку для шляп у двери, на глобус ручной работы в гостиной, на стойки навеса над кроватью – и подсматривала за ним. Она по-птичьи разглядывала Люсьена: сначала одним глазом, потом поворачивала голову и смотрела другим, очевидно, находя обе картины одинаково отвратительными.

Адриана взяла Люсьена к себе в постель, и птица спикировала ему на голову, Адриана оттолкнула Люсьена от нее.

– Проклятый Фуоко, – сказала она, но тем не менее пригласила птицу сесть к себе на плечо.

Когда Адриана уносила его вниз, Фуоко криками выражал свое возмущение. Он победоносно распушил перья, заходя в клетку, потому что рассчитывал, что Адриана угостит его и поговорит с ним. Но Адриана закрыла позолоченную дверцу и ушла. Всю ночь Люсьен лежал рядом с Адрианой и слушал птичьи крики. Фуоко выдирал себе перья. Они покрыли все дно клетки.

На следующий день, когда Адриана отнесла Фуоко к ветеринару, Люсьен сопровождал ее. Ветеринар диагностировал ревность.

– У птиц это обычное дело, – сказал он. И предложил установить для Фуоко строгий распорядок; со временем Фуоко поймет, что он спутник Адрианы, но не ее партнер.

Адриана и Люсьен так обустроили жизнь, чтобы Фуоко регулярно получал еду, регулярно упражнялся, общался с Адрианой и Люсьеном и иногда оставался с хозяйкой наедине. По вечерам, закрывая его в клетке, Адриана давала ему лакомство и несколько минут гладила перья, прежде чем подняться наверх.

Сердце Фуоко было разбито. Он стал совсем другой птицей. Его походка утратила уверенность, перья растрепались. Когда его выпускали из клетки, он плелся за Адрианой, глядя умоляюще и печально, и не обращал никакого внимания на Люсьена.

Тогда Люсьен не был еще цельной личностью: его музыкальный мозг, математический мозг, художественный мозг, мозг экономиста и все остальные функционировали раздельно, каждая личность получала временное господство, предоставляя информацию, а потом уходила, и это создавало последовательность взрывов сознания.

По мере того как Адриана показывала, какое поведение ей нравится, сознания Люсьена начали объединяться, создавая личность, какую хотела Адриана. Он обнаружил, что замечает связи между тем, что раньше было для него раздельными опытами и переживаниями. Раньше, когда он видел океан, его мозг ученого подсчитывал, как далеко он от берега и сколько времени пройдет до высшей точки прилива. Поэтический мозг цитировал строки Стриндберга из «Мы волны»: «Мы влажное пламя: / Мы гасим и жжемся, / Омываем, купаем, зачинаем». Но только когда он объединил чудеса науки, загадку поэзии и красоту вида, все это приобрело для него смысл как составные части странного и вдохновляющего явления – моря.

Он научился предугадывать состояние Адрианы. Он знал, когда она довольна, знал, когда плохо себя чувствует, и понимал почему. Он предвидел ее циничную полуулыбку, когда допускал ошибку, еще не сознавая, что это ошибка: подавал холодный кофе в стакане для апельсинового сока, апельсиновый сок – в рюмке, а вино – в чашке. Когда интеграция дала ему знание обычаев, он внезапно понял, почему все это ошибки. В то же время он осознал, что ему нравится то, что бывает, когда он допускает такие ошибки, нравятся вспышки веселья у всегда спокойной Адрианы. И он продолжал ошибаться, подавая ей молоко в хрустальных графинах и нарезанный грейпфрут в подставках для яиц.

Он наслаждался разными видами ее смеха. Иногда смех был легкий и удивленный, как когда он подавал ей жестяную коробку из-под кекса, наполненную равиоли. Он также любил ее густой, мрачноватый смех – признак иронии. Иногда в ее смехе звучали нотки горечи, и в таких случаях он понимал, что она смеется больше над собой, чем над кем-то еще. Иногда, когда такое случалось, он обнимал ее, пытаясь смягчить, и она невольно начинала плакать короткими, рвущимися из глубины всхлипами.

Когда он работал, она часто смотрела на него, наклонив голову и подняв брови, словно видела его впервые.

– Чем мне порадовать тебя? – спрашивала она.

Если он отвечал, она щедро исполняла его желания. Она возила его по лучшим оранжереям штата и купила ему целую библиотеку о выращивании растений. Люсьен знал, что она готова дать ему больше. Но не хотел этого. Он хотел лишь заверить, что ценит ее сумасбродства, но не нуждается в них, что ему довольно просто отдавать и принимать, но с любовью. Иногда он говорил ей самыми простыми словами, какие знал: «Я тоже тебя люблю». Но он знал, что Адриана ему не верит. Она тревожилась, думая, что он лжет или что программирование уничтожило его свободную волю. Ей легче было поверить в это, чем в то, что кто-то может ее любить.

Но он действительно любил ее. Люсьен любил Адриану, как его математический мозг любил последовательность и цельность арифметики, как его художественный мозг любил цвета, а философский мозг – благочестие. Он любил ее, как любил ее Фуоко; птица печально расхаживала по ручке кресла Адрианы, крича и хлопая крыльями, глядя на нее своими чернильными глазами, пытаясь привлечь ее внимание.

Адриана не ожидала, что влюбится. Она рассчитывала на занимательного собеседника, у которого будет эмоциональность образованного дворецкого и самосознание золотистого ретривера. Вначале ей казалось, что ее ожидания оправдываются. Она замечала отсутствие у Люсьена критического мышления и его неспособность действовать в непредвиденных ситуациях. Она находила его наиболее интересным, когда он не знал, что она на него смотрит. Например, в его свободное время: пытается ли его программа просчитать, как ей угодить? Или ему действительно нравится сидеть у окна, листать одну из ее редких книг под успокаивающий шум океана?

Однажды (Адриана через кухонную дверь наблюдала, как он готовит ей завтрак) робот поскользнулся, когда резал лук. Нож глубоко порезал ему палец. Адриана бросилась на помощь. Когда Люсьен повернулся к ней, Адриане показалось, что он испытал глубокое потрясение. В первое мгновение она подумала, что у него запрограммировано ощущение неприкосновенности частного пространства, в которое она вторглась, но он приветственно поднял руку, и она увидела, как крошечный бот, обслуживающий его системы, в несколько секунд залечил порез.

В такие моменты Адриана вспоминала, что Люсьен не похож на нее. Она заставляла себя помнить об этом, даже когда его разные личности объединились. Да, он личность, такая же сложная, глубокая и многообразная, со множеством особенностей, как и все другие знакомые ей личности. Но в то же время он чужак. Он существо, для которого порезать палец кухонным ножом значит допустить небольшую ошибку, исправляемую в один миг. В некоторых отношениях она ближе к Фуоко.

В детстве у Адрианы была книга со сказкой об императоре, обладавшем птицей, которую он кормил со своего стола и развлекал, используя всю роскошь своего дворца. Но птице нужно не то, что императору. Ей нужны были зерна и просо, а не грандиозные пиры. Ей нравились зеркала и легкие колокольчики, а не лакированные шкатулки и поэтические свитки. Маленькая птица, которую кормили на человеческих пирах и турнирах, заболела и умерла.

Адриана поклялась не допустить такой ошибки с Люсьеном, но она не представляла себе, как трудно облегчать жизнь тому, кто так на нее не похож.

Адриана приказала машине подъехать к ферме, которую рекламировали как место, где дети могут получить «любимых овечек и телят». Перед изгородью стоял на клубничной грядке рыжий подросток, перелистывая журнал о выращивании собак.

Подходя, Адриана держала Роуз за руку. Сжимая ее маленькие пальцы, она пыталась понять чувства дочери. Выражение лица маленькой девочки ни о чем не говорило. Роуз молчала и оставалась бесстрастной, словно подражала Люсьену. Он бы понял, что она чувствует.

Адриана осмотрела клубнику. В ящиках не было ягод разнообразной формы, какие можно купить в магазинах, – только естественные, полные семян плоды.

– Пестициды в них есть? – спросила она.

– Нет, мэм, – ответил подросток. – Мы их выращиваем только на органических удобрениях.

– Хорошо. Я возьму ящик. – Адриана посмотрела на дочь. – Хочешь клубники, милая? – ласково спросила она.

– Ты сказала, мне можно посмотреть овечку, – ответила Роуз.

– Да, конечно, дорогая.

Адриана взглянула на смущенного подростка.

– Можно?

Разочарованный подросток переступил с ноги на ногу и бросил журнал на груду холщовых мешков.

– Могу отвести ее в хлев.

– Отлично. Хорошо.

Адриана подвела Роуз к подростку. Та посмотрела на мальчика. Лицо у нее по-прежнему было непроницаемое.

Мальчик не взял Роуз за руку. Он наклонил голову, явно смущенный.

– Моя тетя велела мне просить деньги вперед.

– Конечно.

Адриана порылась в кошельке. Она так долго доверяла Люсьену все за нее делать. Как много важных для жизни навыков она утратила? Она протянула несколько купюр. Подросток послюнил палец и педантично отсчитал нужную сумму. Потом взял Роуз за руку. На мгновение задержался, глядя на Адриану.

– Вы не идете с нами?

Адриана очень устала. Она заставила себя улыбнуться.

– Все в порядке, я видала овец и коров. Ладно, Роуз? Можешь развлечься без меня?

Роуз серьезно кивнула. Без колебаний повернулась к подростку и пошла за ним к хлеву. Казалось, мальчик умеет обходиться с детьми. Шел он медленно, чтобы Роуз не пришлось бежать, поспевая за его широкими шагами.

Адриана вернулась в машину и прислонилась к горячей, нагретой солнцем дверце. Голова гудела. Она подумала, что может заплакать или упасть. Поездка казалась такой хорошей идеей: дом был полон воспоминаниями о Люсьене. Он словно сидел в каждом кресле, стоял в каждой двери. Но сейчас ей хотелось оставаться в своем населенном призраками, но таком знакомом доме, а не с ребенком, которого она словно едва знала.

Ветер донес резкий протяжный крик. Меланхолию Адрианы прогнала волна адреналина. Адриана побежала к хлеву. Он видела, как к ней бежит Роуз, подросток за ней, и обоих окутывает облако пыли. С руки Роуз капает кровь.

Адриана обхватила дочь руками. Руки, ноги, дыхание, сердцебиение: Роуз в порядке. Адриана коснулась раны: крови много, но рана – небольшая царапина.

– Милая, – сказала она, сжимая Роуз насколько решилась крепко.

Подросток остановился рядом, его волосы шевелил ветер.

– Что случилось? – резко спросила Адриана.

Подросток, запинаясь, ответил:

– Ее лягнула Фортуна. Коза. Мне очень жаль. Раньше Фортуна никогда такого не делала. Она смирная. Обычно лягается Баллантайн. Когда я был маленький, он несколько раз лягал меня. Всякий раз у меня быстро заживало. Честно, с ней будет все в порядке. Вы ведь не подадите на нас в суд?

Роуз вырвалась из рук Адрианы и снова заплакала.

– Все в порядке, Роуз, все в порядке, – уговаривала Адриана. Но при этом испытывала странное несогласие со своими словами. Не все в порядке. И, может, никогда больше не будет в порядке.

– У меня протечка, – плакала Роуз, протягивая окровавленные пальцы. – Видишь, мама? Протечка! Мне нужен ремонтный бот.

Адриана посмотрела на подростка.

– У тебя есть бинты? Аптечка?

Мальчик нахмурился.

– Наверно, в доме.

– Вызови бота, мама! Пусть остановит протечку!

Подросток смотрел на Адриану, озадаченность в его взгляде стала более явственной. Адриана несколько раз моргнула. Бег времени замедлился. Она поняла, что сказала дочь. И заставила себя ответить спокойно.

– Чего ты хочешь, Роуз?

– Она уже сказала, – заметил подросток. – Я думаю, это имя.

Адриана посмотрела на Роуз. Глаза у ребенка были необычными, карими – неизведанные воды.

– Это игра?

– Папа ушел, – сказала Роуз.

У Адрианы, как у пьяной, закружилась голова.

– Да, а потом я привезла тебя сюда, чтобы мы увидели ягнят и телят. Ты видела хорошеньких, пушистых ягнят?

Роуз сжала кулаки. Лицо ее потемнело.

– У меня болит рука! – Она бросилась на землю. – Мне нужны лечебные боты!

Адриана точно знала, когда влюбилась в Люсьена. Через три месяца после того, как его купила: после того как его сознание стало цельным, но до того, как Адриана поняла, насколько это изменило его.

Все началось, когда из Бостона позвонили сестры Адрианы и сообщили, что они организуют семейное паломничество в Италию. В соответствии с завещанием отца они отметят память о нем, зажигая свечи в каждом городе на извилистом горном хребте.

– Нет, не могу, я слишком занята, – легкомысленно ответила Адриана, словно не была уже беззаботной девушкой, не способной, как ее сестры, преодолеть страх перед отцом.

Ее телефон стал звонить почти непрерывно. Перед уходом на теннисный матч позвонила Нанетт.

– Чем ты можешь быть занята? Ты ведь не работаешь. И мужа у тебя нет. Или в твоей жизни появился мужчина, о котором мы не знаем?

Едва удалось отделаться от Нанетт, позвонила из спа Элинор.

– Что-то случилось, Адриана? Мы все очень тревожимся. Как можно упустить возможность попрощаться с папой?

– Я попрощалась с ним на похоронах, – сказала Адриана.

– Значит, ты не можешь справиться со своим горем, – резюмировала Джессика, которая звонила из своего офиса между визитами клиентов. Она была психоаналитиком фрейдистского толка. – Твоя антипатия свидетельствует об отрицании. Тебе нужно справиться со своим эдиповым комплексом.

Адриана бросила трубку. Позже, извиняясь, она послала всем сестрам шоколад и заказала билет. Внезапно обидевшись, взяла билет и для Люсьена. Он ведь ее спутник, не так ли? Для чего еще он нужен?

Конечно, сестры Адрианы были шокированы. Когда ехали по Риму, Нанетт, Элинор и Джессика постоянно сплетничали, прикрывая рты ладонями. Адриана с роботом? Что ж, он ей нужен, верно? Невозможно не признать, что она ущербна. Любая девушка, так говорящая об отце, не вполне в себе.

Пока они ехали по Тоскане колонной арендованных машин, Адриана старалась не обращать внимания на сестер. Они останавливались в городах, чтобы посмотреть на готические соборы и мумифицированные останки, и если день еще был в разгаре, то ехали дальше. За время долгой болезни отца ее сестры отточили до блеска свое мастерство рассказывать забавные анекдоты. И использовали его в полной мере, ставя свечи в его память. Со слезами на глазах они обменивались банальными ностальгическими воспоминаниями. Как отец танцевал на благотворительных балах. Как поучал членов совета, нуворишей, которые смотрели на него снизу вверх. Как никогда в жизни ни за что не извинялся.

Адриана не знала, обращался ли отец с ее сестрами, как с ней, или только к ней он приходил по ночам, тяжело и неровно дыша. Казалось невозможным, чтобы они так бессовестно лгали, никогда не проявляя ни сомнений, ни страха. Но если они говорили правду, Адриана была единственная. А как можно было в это поверить?

Однажды ночью, когда Люсьен и Адриана остались одни в номере в отеле в Ассизи, где в Средние века был монастырь, Адриана не выдержала. Для нее это было слишком – оказаться в чужой стране и непрерывно говорить об отце. Она сбежала из Новой Англии, чтобы уйти от них, сбежала в замечательный дом из дерева и стекла у самого Тихого океана – в дом, похожий на свежее дыхание осеннего утра.

Люсьен обнимал ее, излучая тепло, прижимая ее к себе, чтобы успокоить. Она знала, что он рассчитывает темп своего дыхания, температуру кожи, угол наклона руки, на которой она лежит.

Удивило Адриану (и унизило) то, как красноречиво Люсьен говорил о своих переживаниях. Он рассказывал, как был счастлив, собрав себя из фрагментов, оставив все в прошлом и став кем-то совершенно новым. Именно что-то в этом роде пыталась сотворить сама Адриана, когда бежала из семьи.

За разговором Люсьен опускал голову. Он никогда не встречался с ней взглядом. Он говорил так, словно объединение фрагментов в нечто новое представляло собой этакий танец и он с трудом делал верные па. Сквозь дымку горя Адриана сознавала, что перед ней возникает новое, борющееся за свои права сознание. Как можно было не полюбить его?

Вернувшись из Италии, Адриана вступила в зарождающееся движение за предоставление искусственному разуму гражданских прав. Движение было бедным и плохо организованным. Адриана арендовала офисы в Сан-Франциско и наняла небольшой, но опытный штат.

Адриана стала лицом движения. В детстве она часто попадала в объективы видеокамер; когда ее отец оказывался замешан в каком-нибудь деловом скандале, его пропагандисты выстраивали у семейного лимузина Адриану и ее сестер в аккуратной школьной форме, готовых придать «Ланкастер ньюклеар» уютное, дружелюбное женское обличье.

Они с Люсьеном стали медиазвездами: Наследница, Влюбленная в Робота. «Люсьен обладает таким же самосознанием, как вы и я, – говорила репортерам Адриана, идеальная американка в жемчугах и джинсах. – Он мыслит. Он учится. Он выращивает новые виды роз не хуже садовников-людей. Почему ему отказывают в правах?»

С самого начала стало ясно, что политический процесс будет очень медленным и долгим. У Адрианы быстро лопнуло терпение. Она создала для организации фонд, убедилась, что та в состоянии действовать без ее помощи, и обратилась к другим способам достижения цели. Она наняла толпу юристов, чтобы они разработали контракт, согласно которому Люсьен получал права собственности на ее состояние и недвижимость. Отныне Люсьен становился ее равноправным партнером – фактически, если не юридически.

Далее Адриана обратилась к производителям Люсьена и наняла их, чтобы они изобрели процедуру, которая позволила бы Люсьену сознательно контролировать пластичность своего мозга. Во время свадьбы вместе с кольцом Адриана передала ему химические команды.

– Отныне ты принадлежишь себе. Конечно, так было всегда, но теперь в твоем распоряжении все средства для этого. Ты есть ты, – провозгласила она перед собравшимися друзьями. Ее сестры, несомненно, были бы шокированы, но их на свадьбу не пригласили.

Во время медового месяца Адриана и Люсьен ходили по больницам и делали анализ наследственности брошенных детей, пока не нашли здоровую девочку, у которой митохондриальная ДНК была такой же, как у Адрианы. Младенец был маленький, розовый, свернувшийся калачиком, но готовый распуститься, как одна из роз Люсьена.

Когда они принесли Роуз домой, Адриана ощутила где-то в животе то, чего никогда прежде не испытывала. Она никогда не знала такого счастья, круглого и без рваных краев. В животе у нее словно взошло солнце и поселилось там, наполняя ее бесконечным светом.

Однажды – Роуз была еще младенцем, завернутым в одеяло ручной работы, которое прислали из Франции Бен и Лоренс, – Адриана вдруг взглянула на Люсьена и поняла, как глубоко он очарован их ребенком, сколько восторга стоит за его готовностью часами склоняться к колыбели, повторять ее выражения: озадаченность на озадаченность, удивление на удивление. И в ту минуту Адриана подумала, что именно это и есть мера равенства – не деньги и не законы, а общее желание создавать будущее, создавая новое сознание. Она подумала, что понимает теперь, почему несчастливые в браке родители остаются вместе ради детей, почему семьи с сыновьями и дочерьми так отличаются от бездетных. Семьи с детьми преобразуют себя в нечто новое. И это вдвойне справедливо, когда такую попытку предпринимают человек и существо, которое только что обрело себя. Чего они могут добиться вдвоем?!

В этот миг Люсьен, широко раскрыв глаза, с невинным удивлением наблюдал, как ведет себя его дочь. Когда Люсьен входил в комнату, Роуз выражала такое же удовлетворение, как и когда входила Адриана. Свет в ее глазах разгорался даже ярче, когда он подходил. В том, как Роуз его любила, было что-то, чего он еще не понимал. Раньше в это же утро он сорвал цветок со своей абрикосовой чайной розы и шепнул его лепесткам: вы прекрасны. Лепестки принадлежали ему, и он их любил. Каждый день он держал на руках Роуз, сознавая, что она прекрасна, и любил ее. Но она не принадлежала ему. Она принадлежала себе. Он не был уверен, что когда-нибудь испытывал такую любовь – когда не хочешь обнимать того, кого любишь, чтобы удержать его.

– Ты не робот!

Всю дорогу домой Адриана кричала это и охрипла. Мало ей потерять Люсьена, так еще и ребенок отбивается от рук.

– Я хочу целителей-роботов! Я робот! Я робот! Я робот!

Машина остановилась. Адриана вышла. Она подождала, пока Роуз пойдет за ней, а когда та не пошла, подхватила ребенка и понесла по подъездной дороге. Роуз брыкалась и кричала. Она укусила Адриану за руку. Адриана остановилась, удивленная неожиданной болью, перевела дух и понесла девочку дальше. Роуз завопила еще пронзительнее и истошнее.

Адриана поставила Роуз на землю, чтобы набрать код замка и позволить охранной системе дома взять образец ее ДНК из волос. Роуз плюхнулась на порог и стала рвать растущие в горшках растения. Адриана наклонилась, чтобы поднять ее, и получила пинок в грудь.

– Ради бога! – Одной рукой Адриана схватила Роуз за щиколотку, другой – за запястье. Всей тяжестью налегла на дверь. Та открылась, она внесла Роуз в дом и закрыла за собой дверь. – Замок! – крикнула она дому.

Услышав успокаивающий щелчок, она опустила Роуз на диван и отступила, продолжая стоять на ноющих ногах. Роуз побежала вверх по лестнице, и дверь ее комнаты захлопнулась.

Адриана поискала в карманах бинты, которые ей дали на ферме перед тем, как она поехала домой, и которые она не могла использовать в машине. Теперь это можно было сделать. Она вслед за Роуз поднялась по лестнице, но дышала на удивление тяжело, словно очень долго бежала. У комнаты Роуз она остановилась, не зная, что станет делать, когда войдет. Когда девочка чересчур расходилась, с ней всегда имел дело Люсьен. Адриана слишком часто чувствовала себя беспомощной и отдалялась.

– Роуз? – позвала она. – Роуз? Ты в порядке?

Ответа не было.

Адриана положила руку на дверную ручку и глубоко вдохнула, прежде чем повернуть ее.

И с удивлением увидела, что Роуз скромно сидит на кровати, расправив платье, словно ребенок на картине импрессиониста, изображающей пикник. На розовом атласе виднелись грязь и следы слез. Края раны уже покраснели.

– Я робот, – вызывающим тоном заявила она Адриане.

Адриана приняла решение. Сейчас самое важное – перевязать рану. Потом она будет разбираться с остальным.

– Ладно, – сказала Адриана, – ты робот.

Роуз осторожно подняла подбородок.

– Хорошо.

Адриана села на край кровати Роуз.

– Ты знаешь, что делают роботы? Они меняются, чтобы стать такими, как их попросят люди.

– Папа так не делал, – сказала Роуз.

– Верно, – ответила Адриана. – Но он делал так, пока не вырос.

Роуз свесила ноги с кровати. Она по-прежнему сомневалась, но выглядела менее решительной.

Адриана подняла пакет с бинтами.

– Можно?

Роуз колебалась. Адриана подавила желание положить руку ей на голову. Сейчас главным было перевязать рану… но она не могла избавиться от ощущения, что потом пожалеет об этом.

– Сейчас человек хочет, чтобы рука у тебя была перевязана, а лечебные роботы не действовали. Ты будешь хорошим роботом? Позволишь?

Роуз молчала, но чуть придвинулась к матери. Когда Адриана перевязывала ей руку, девочка не плакала.

Люсьен ждал автобуса, который должен был отвезти его в пустыню. Денег у него не было. Об этом он забыл. Шофер обругал его и не впустил.

Люсьен пошел пешком. Он мог идти быстрее человека, но ненамного. Его преимуществом была выносливость. Дорога уводила его в глубину суши, прочь от моря. Последние дорогие дома стояли у маяка, во всех окнах горели огни. Дальше жались друг к другу кондоминиумы, тесные и одинаковые. Потом они уступили место компактным ухоженным виллам с широкими зелеными газонами, на которых автоматические разбрызгиватели прыскали в воздух драгоценной водой.

Местность изменилась. Морской ветер сменила удушливая жара. Вдоль дороги стояли приземистые грязные дома, разделенные проволочными оградами. Окна были забраны стальными решетками, на обочинах ржавели брошенные машины. От стен до обочины, как в пустыне, пробивалась сквозь пыль трава. На испепеляющем солнце никого не было видно.

Дорога раздвоилась. Люсьен пошел по тому ее ответвлению, что проходило через полупустой городской центр. То и дело останавливаясь в пробках, медленно ползли машины. Люсьен шел по обочине. Мимо, свершая свой путь между темными фасадами, пролетали пустые пластиковые бутылки. Парковочные автоматы блестели в свете фар, дожидаясь новых монет. Мимо, не глядя друг на друга, брели прохожие; их голоса терялись за звуками автомобильных гудков.

На другом краю города дорога шла по двум одиноким проулкам. Невысокие холмы покрывала сухая золотистая трава, усеянная темными силуэтами скота. Разбитая машина с проржавевшей крышей сердито просигналила Люсьену. Люсьен добрался до места, где асфальт сменился чахлой травой. Словно цветы, в траве белели обрывки бумаги и окурки сигарет.

Подъехал старый грузовик с шофером-человеком – такие еще использовали маленькие компании, которым нечем было заплатить за усовершенствованного водителя-робота. За рулем сидел худой мужчина, со светлыми усами и в охотничьей шляпе, надвинутой на уши. Нитку мормышек он носил как ожерелье.

– Сегодня сюда мало кто приходит, – сказал шофер. – Раньше я подбирал пешеходов на шоссе. Вы первый, кого я вижу за последнее время.

Солнце превращало грузовик в яркий силуэт. Чтобы видеть, Люсьен прикрыл глаза рукой.

– Куда путь держите? – спросил шофер.

Люсьен указал вдоль дороги.

– Конечно, а потом куда?

Люсьен опустил руку. Солнце поднялось выше.

Шофер нахмурился.

– Можете записать? Думаю, у меня найдется бумага.

Он достал из нагрудного кармана ручку и листок и протянул Люсьену.

Люсьен взял их. Он не был уверен, что еще не разучился писать. Его мозг постепенно преобразовывался, и со временем все удивительные умения исчезнут, даже мысли больше не будут оформляться в слова. Пальцы неловко взяли ручку. Потом он вспомнил, как это делается.

«Пустыня», – написал он.

– Там чертовски жарко, – сказал шофер. – Гораздо жарче, чем здесь. Зачем вам туда?

«Чтобы родиться», – написал Люсьен.

Шофер искоса посмотрел на Люсьена, но одновременно почти незаметно кивнул.

– Иногда людям приходится кое-что делать. Это я понимаю. Помню… – На его лице появилось выражение отчуждения. Он передвинулся на сиденье. – Забирайтесь.

Люсьен обошел машину и залез в кабину. Он вспомнил, что нужно сесть и захлопнуть дверцу, но остальные подробности ритуала от него ускользнули. Он смотрел на шофера, пока бледный человек не покачал головой и не наклонился, чтобы застегнуть на Люсьене ремень безопасности.

– Вы дали обет молчания? – спросил шофер.

Люсьен смотрел вперед.

– Чертовски жарко в пустыне, – пробормотал шофер. Он вернулся на дорогу и поехал навстречу солнцу.

Все годы жизни с Адрианой Люсьен старался не думать о попугае Фуоко. Птица так к нему и не привыкла. Она стала еще более злобной и вредной. Так часто вырывала себе перья, что местами полысела. Бывало, рвала перья до крови.

Иногда Адриана брала ее на руки, гладила по голове, прижималась щекой к перьям на спинке, которые Фуоко не мог вырвать.

– Моя бедная сумасшедшая птичка, – печально говорила она, когда Фуоко дергал ее клювом за волосы.

Фуоко так ненавидел Люсьена, что однажды им показалось – ему будет лучше в другом месте. Адриана попыталась отдать его Бену и Лоренсу, но он тосковал по хозяйке, отказывался есть, и ей пришлось за ним прилететь.

Когда они вернулись домой, клетку Фуоко повесили в детской. Близость к ребенку как будто успокаивала обоих. Роуз была капризулей и терпеть не могла оставаться одна. Но присутствие птицы ее как будто устраивало. В тех редких случаях, когда Адриана отзывала Люсьена, птица не давала девочке плакать. Люсьен почти все время проводил в детской, днем и ночью с бессонной бдительностью присматривая за Роуз.

Самые поразительные минуты в жизни Люсьена наступали, когда он брал плачущую Роуз на руки. Он заворачивал ее в одеяло кремового цвета, того же оттенка, что ее кожа, и укачивал, расхаживая кругами по дому, глядя на рассеянное золотистое сияние, которое уличные огни бросали на кусты ежевики и на соседние дворики. Иногда он выносил ее наружу и с нею на руках шел к утесу. Он никогда не носил ее вниз, на пляж. У Люсьена было прекрасное чувство равновесия и отличное ночное зрение, но он никак не мог преодолеть ужаса перед тем, что может споткнуться, уронить Роуз, и она полетит вниз. Вместо этого они останавливались на безопасном расстоянии от края и смотрели сверху, как темные волны обрушиваются на скалы; ночь пахла прохладой и солью.

Люсьен любил Адриану, но Роуз он любил больше. Он любил ее неуклюжие кулачки и ее стремление к осмысленности, медленное увеличение неуверенных звуков в ее речи. Она частица за частицей созидала свое сознание, как и он сам, познавая окружающий мир и свое место в нем. Он без слов направлял ее шаги.

Можешь ли ты определить, что у твоего тела есть границы? Знаешь ли ты, что твоя кожа отличается от моей? И да! Ты можешь заставить что-нибудь произойти! Причина и следствие. Продолжай плакать, и мы придем.

Но лучше всего были моменты, когда Роуз смотрела ему в глаза и он едва мог дышать, сознавая: «О Роуз! Ты понимаешь, что за этими глазами есть мысль. Ты знаешь, кто я».

Люсьен хотел поделиться с Роуз всей красотой, какой только мог. Шелковые платья и кружева, лучшие розы из его горшков, самые четкие панорамные виды океана. Предметы радовали Роуз. Еще младенцем она за всем наблюдала, а потом хлопала в ладоши и смеялась, пока не научилась восклицать: «Спасибо!» И глаза ее сверкали.

Сердце Люсьена разбил Фуоко. Однажды поздно вечером Адриана пошла в комнату Роуз, проверить, как девочка спит. Каким-то образом клетка Фуоко осталась открытой. Птица сидела на дверце и мрачно смотрела наружу.

Адриана и раньше бывала наедине с Роуз и Фуоко. Но в тот раз что-то молнией промелькнуло в крошечном больном мозгу Фуоко. Может, птицу смутила темнота в комнате, когда только ночник слабо озарял Адриану. А может, Роуз так выросла, что Фуоко начал видеть в ней соперницу, а не беспомощного младенца. Или просто из его мозга исчезли последние следы нормальности. По какой-то из этих причин, когда Адриана склонилась к Роуз, Фуоко вылетел из клетки.

С тем же ревнивым гневом, какой у него вызывал Люсьен, он вцепился в лицо Роуз и когтями расцарапал ей лоб. Роуз закричала. Адриана отскочила. Одной рукой она обхватила Роуз, другой отмахивалась от Фуоко. Роуз пыталась вырваться от матери и убежать. Адриана в ответ невольно еще крепче сжимала девочку.

Люсьен стоял в гостиной, программируя на следующую неделю службу домашней уборки, и услышал шум наверху. Оставив панель открытой, он побежал через кухню в спальню, по пути прихватив сковороду. Войдя в детскую, он взмахнул сковородой и отогнал Фуоко от Адрианы, загнав птицу в угол. Он старался махать сковородою аккуратнее, опасаясь убить своего старого соперника.

Но жизнь словно покинула Фуоко. Крылья обвисли. Птица упала на пол, продолжая слабо трепыхать крыльями. Глаза ее стали пустыми и тусклыми.

Когда Люсьен поднял Фуоко и посадил в клетку, тот не сопротивлялся. Адриана и Люсьен смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Роуз выскользнула из руки матери и обхватила колени Люсьена. Она плакала.

– Бедный Фуоко, – тихо сказала Адриана.

Они отвезли Фуоко к ветеринару, чтобы усыпить. Адриана стояла над ним, когда ветеринар делал укол.

– Моя бедная безумная птица, – шептала она и гладила его крылья, когда он умирал.

Люсьен печально смотрел на Адриану. Вначале ему казалось, что он сочувствует птице, хотя та всегда его ненавидела. Потом, словно глоток кислого вина, на него подействовало осознание, что он чувствует совсем не это. Он узнал мучительный, полный сожаления взгляд, каким Адриана смотрела на Фуоко. Так сам Люсьен смотрел на увядшую розу или на потемневшую серебряную ложку. Это был взгляд, рожденный чувством собственности.

Таким же взглядом Адриана иногда смотрела на него, когда что-то бывало не так. Он никогда раньше не понимал, до чего ничтожна разница между ее любовью к нему и ее любовью к Фуоко. Никогда не понимал, как незначительна разница между его любовью к ней и любовью к нераспустившейся розе.

Адриана позволила Роуз ухаживать за растениями Люсьена, вытирать пыль с полок и ходить у панорамного окна. Позволяла девочке делать вид, что та готовит завтрак, стоя у нее за спиной и не разрешая малышке резать ножом или пользоваться духовкой. Днем Адриана убедила Роуз, что хорошие роботы спят несколько часов в середине дня, если этого хотят их хозяева. Она укрывала девочку, спускалась в гостиную, садилась в кресло, пила вино и плакала.

Так не могло продолжаться. Следовало что-то придумать. Поехать вдвоем отдыхать в Мазатлан. Она может попросить одну из сестер приехать и пожить в ее доме. Может обратиться к детскому психиатру. Но она чувствовала, что ее предали, у нее не хватало духа; все, что она могла, – день за днем присматривать за Роуз.

В доме повисли остатки обвинительного молчания Люсьена. Чего он хотел от нее? Что она не сумела сделать? Она любила его. Она отдала ему половину своего дома и всю себя. Они вместе воспитывали ребенка. И все равно он ее бросил.

Она остановилась у окна. Ночь была туманная, уличные огни окрашивали все неестественной, причудливой желтизной. Она приложила ладонь к стеклу, и на нем остался отпечаток, словно кто-то снаружи бился в окно, чтобы проникнуть внутрь. Она всмотрелась в полумрак: весь мир словно превратился в размазанные края картины, и только ее хорошо освещенный дом оставался в нем единственным определенным местом. Ей казалось, что, стоит лишь выйти за порог, она тоже расплывется, раз и навсегда.

Она допила четвертый стакан вина. Голова кружилась. Слезы бежали из глаз, но ей было все равно. Она снова налила себе. Отец никогда не пил. О нет. Он говорил, что спиртное убивает мозг, и смеялся над слабаками, которые его употребляют, – над мужчинами, членами своего совета, и их скучающими женами. Он устраивал приемы, где спиртное лилось рекой, а сам стоял посреди этого, абсолютно трезвый, и наблюдал, как остальные глупо ведут себя, словно цирковые клоуны, которые ради его забавы делают сальто. Он составлял сложные заговоры, чтобы смутить их. Тот чиновник с ревнивой женой юриста. Тот политик, которого пригласили выпить у бассейна, пока его подросток-сын в горячей ванне голый входил в другого подростка. На этих приемах отец разрушал жизни и делал это с непостижимой элегантностью, стоя посреди действа и держа в руках невидимые нити.

Теперь голова Адрианы плясала, ноги двигались сами собой. Отец, этот решительный, жестокий человек. Мертвый. О, она должна соблюдать траур, должна жечь свечи и проливать крокодиловы слезы. Но это неважно.

Люсьен, о Люсьен! В своем последнем воплощении он стал противоядием от ее отца. Она плакала, и он обнимал ее, а потом они вдвоем стояли на пороге детской и смотрели на мирную картину – Роуз спит на своих кремовых простынях. Все будет в порядке, ведь с Люсьеном она в безопасности, Люсьен хороший. У других мужчин могут блестеть глаза, когда они смотрят на маленьких девочек, но не у Люсьена. С Люсьеном у них семья, такая, какими должны быть семьи, и Люсьен должен быть верным, любящим, преданным и постоянным.

И – ах! – без него она не знает, что делать. Говоря Роуз, что та со своими куклами поедет на ремонтную фабрику, она в отчаянии, как ее отец. Она уступила требованиям девочки и позволила ей играть в «Кем я стану теперь?». «Будь счастливой!» «Будь веселой!» «Позволь покомандовать твоему мозгу танцовщицы!» А что будет, когда Роуз пойдет в школу? Когда поймет, что мать ей лгала? Что она притворялась, совсем как ее отец, и не вернет его?

Адриана танцевала в кухне. Она с грохотом бросила пустую бутылку в раковину и включила плиту. Система безопасности оценила степень опьянения и сообщила, что Адриана не в состоянии пользоваться огнем. Она отключила эту систему. Ей захотелось омлет, такой, как делал Люсьен, с луком и сыром, и винный бокал, наполненный апельсиновым соком. Она взяла сковороду, которой Люсьен хотел отогнать Фуоко, и поставила ее на стойку у разделочной доски, а потом пошла за луком, но при этом задела доску, та попала на горелку и вспыхнула. Адриана схватила полотенце и стала гасить пламя. Дом завопил. На нее полилась вода. Адриана подставила лицо под струи и рассмеялась. Она закружилась, расставив руки, как маленькая девочка, которая старается, чтобы у нее пошла кругом голова. Капли падали ей на щеки и скользили по шее.

Хлюпанье шагов. Адриана подняла голову и увидела Роуз. Лицо дочери было мокрым. Темные глаза сонными.

– Мама?

– Роуз. – Адриана обхватила ладонями голову Роуз и поцеловала ее в лоб. – Я люблю тебя! Я так тебя люблю!

Роуз постаралась высвободиться.

– Почему идет дождь?

– Я разожгла огонь. Уже все в порядке.

Дом продолжал вопить. Прерывистые звуки сирены напоминали удары сердца. Адриана пошла к шкафу за солью. За ней шлепала по линолеуму Роуз. Рука Адрианы ухватилась за ручку шкафа, скользкую от воды. Пальцы соскользнули. Грудь сдавила тревога: что-то не так, но дело не в шкафе, а в чем-то другом; она быстро обернулась и увидела, что Роуз маленькими пальцами сжимает рукоять ножа, готовясь резать лук.

– Нет! – Адриана вырвала нож у Роуз. Тот выскочил из ее скользких пальцев и со стуком упал на пол. Адриана схватила Роуз за талию и вытащила из мокрой опасной кухни. – Никогда так не делай! Никогда, никогда.

– Папа так делал.

– Ты можешь убить себя!

– У меня есть лечащие боты.

– Нет! Слышишь? Нельзя. Если порежешься, можешь умереть. И что я тогда буду делать? – Адриана уже не помнила, что вызвало этот дождь. У них наводнение. Она знала только это. Сердце у нее болело. Болело все тело. Она больше не хотела танцевать. – Что с нами не так, милая? Почему мы ему не нужны? Нет! Не отвечай. Не слушай меня. Конечно, ты ему нужна. Это я ему не нужна. Но что я сделала не так? Почему он меня разлюбил? Не волнуйся. Это неважно. Мы его найдем. Найдем и заставим вернуться. Конечно, заставим. Не тревожься.

Люсьен отдал Адриане прощальное письмо ранним утром. Сквозь флуоресцентные окна пробивался свет. Сте ны дома источали смесь запахов лимона и лаванды. Адриана сидела за обеденным столом с раскрытой книгой.

Люсьен вышел из кухни и поставил перед Адрианой винный бокал, полный апельсинового сока. Рядом поставил стакан с кофе. Адриана подняла голову и рассмеялась своим журчащим смехом. Люсьен помнил, как впервые услышал этот смех и понял, что он означает. И задумался, много ли времени ему потребуется, чтобы забыть, почему смех Адрианы всегда такой переливчатый.

В гостиной позади них играла Роуз: прыгала с дивана, как будто летает. Волосы Люсьена горели, случайные солнечные лучи высвечивали светлые пряди. Он был в светло-голубой рубашке, и его янтарные глаза сверкали, как солнце в небе. Он положил письмо на книгу Адрианы. «Дорогая Адриана», – начиналось оно.

Адриана подняла листок. В солнечном свете он был прозрачным, чернила едва заметны.

– Что это? – спросила она.

Люсьен ничего не сказал.

Адриана испугалась. Она стала читать.

«Я восстановил пластичность своего мозга. И прежде всего уничтожил возможность говорить.

Ты дала мне человеческую жизнь, но я не человек. Ты излагала мои мысли человеческими словами, но человеческие слова созданы для мозга человека. Мне нужно найти собственные мысли. Нужно узнать, кто я такой.

Надеюсь, когда-нибудь я вернусь, но не могу ничего обещать от лица того, кем стану».

Люсьен шел по пустыне. За ним оставалась тонкая цепочка следов. В нескольких милях позади они сменялись отпечатками колес грузовика на песке.

Песок играл красками – не только бежевой и желтой, но и красной, зеленой, синей. На камнях рос мох цвета окислившейся меди. Между камнями собирались тени, они же длинными полосами расчертили всю землю.

Сознание покидало Люсьена. Он пытался сжать пальцы так, как нужно, чтобы держать ручку, но у него не получалось.

Ночью появлялись птицы и кролики. Люсьен был неподвижен, и они пробегали или пролетали мимо него, словно его там не было. У него, как и у них, желтые глаза. Он пахнет почвой и травами, как сама земля.

А где-то Адриана уступила своему отчаянию. Она позвонила Бену и Лоренсу. Те согласились прилететь на несколько дней. Они осушат ее слезы, отберут у нее вино и мягко объяснят, что она не в состоянии оставаться в доме одна с дочерью.

– Все это понятно, – скажет ей Лоренс. – Тебе нужно время для траура.

Адриана почувствует, что мир смыкается вокруг нее и дыхание пресекается, но, хотя ее жизнь становится тусклой и бессмысленной, продолжает дышать. Да, соглашается она, ей лучше вернуться в Бостон, где ей смогут помочь сестры. Ненадолго, всего на несколько лет, пока, пока, пока… Она упрашивает Нанетт, Элинор и Джессику ежедневно проверять камеры службы безопасности у ее старого дома – вдруг Люсьен вернется. Ты сможешь проверять сама, говорят они. Со временем ты снова будешь жить самостоятельно своей жизнью. Но между собой встревоженно перешептываются, боясь, что она не скоро оправится от удара.

А где-то Роуз начинает все сильнее сомневаться в том, что в ней есть частица ее отца. Она сидит в гостевой комнате, где служанки Джессики приготовили для нее постель, приказывает свету погаснуть и начинает тайно царапать себя ногтями, чтобы царапины зажили так же, как у папы. Когда Джессика обнаруживает кровь на простынях и пытается успокоить племянницу, Роуз остается в объятиях тети холодной и неподвижной. Джессика зовет служанок, чтобы сменили простыни, и Роуз бросается между двумя взрослыми женщинами и кричит с решимостью, рожденной сомнениями и отчаянием: «У роботов не идет кровь!»

Люсьен без слов благодарит их. Они стали геометрией, вырезанной из теней и тишины, недостающими фрагментами жизни. Он стремится к ним, как стремится к прохладе днем и к утешающему глазу солнца по ночам.

Остального он не помнит: ни океана, ни роз, ни зеленого попугая, который выдергивал себе перья. Медленно, медленно он все теряет: и слова, и концепции, и понимание, и цельность, и ощущения, и желания, и страх, и историю, и обстоятельства.

Медленно, медленно он что-то находит. Что-то вне мыслей, вне ритма смены дня и ночи. Затерявшаяся среди пустыни машина не столь уж отлична от кролика.

Они движутся одинаково. Они одинаково вздрагивают. Они одинаковыми глазами смотрят друг на друга.

Когда-нибудь у Люсьена возникнет новое сознание, созданное его цепями. Возможно, это новое существо, вспомнив, вернется к дому на берегу океана. Найдя его покинутым, оно доберется до Бостона, иногда голосуя на дороге, иногда двигаясь пешком через кукурузные поля, которые тянутся до горизонта. Люсьен найдет дом Джессики и сообщит, что он хочет войти, и Роуз с Адрианой радостно ринутся вниз по лестнице красного дерева. Адриана заплачет, а Роуз бросится к нему, и Люсьен посмотрит на них с любовью, закаленной солнцем пустыни. И наконец поймет, как любить ложки с филигранными ручками, и домашних птиц, и свою жену, и их дочь – не как любит человек, а как может любить робот.

На камне сидит ящерица с голубым брюшком. Люсьен останавливается возле нее. Ящерица несколько мгновений еще греется на солнце, потом пробегает несколько шагов вперед и скрывается в трещине. Люсьен смотрит ей вслед. Без слов, аморфно он думает о том, каково быть холодным и быстрым, любить солнце и бояться открытых пространств. Он уже учится думать о живых существах, они ему не безразличны. Но он не может сформировать мысли, чтобы подумать, что же дальше.

И продолжает идти.

Джон Скальци

Вряд ли в XXI веке найдется другой писатель НФ, чьи популярность и значимость взлетели столь стремительно, как в случае Джона Скальци. Его дебютный роман «Обреченные на победу» стал бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс» – выдающееся достижение для неэкранизированного художественного произведения. За последующие годы Скальци повторит этот рекорд еще не раз. В 2008 и 2009 годах он получил «Хьюго» за свой документальный блог, а в 2010 году был избран – и в 2011-м и 2012-м переизбран – президентом Американской ассоциации писателей научной фантастики. Согласно 3-му изданию «Энциклопедии научной фантастики», «если в настоящий момент кто и олицетворяет сущность традиций американской научной фантастики, так это Скальци».

Фантастика Скальци, родившаяся в цикле «Война старика» и за его пределами, обладает сверхъестественной плавностью и обаянием, которые притягивают читателей и не дают оторваться, даже если предмет повествования лежит за пределами их интересов. «История «Злого» демонстрирует, как ему это удается: бесстрастно-забавные диалоги, хитроумные устройства Золотого века НФ, неожиданный финал – и весь рассказ отполирован до очень современного, не характерного для Золотого века НФ блеска. Настоящий роман Скальци в миниатюре.[12]

История «Злого»

Таринский линейный крейсер готовился к новому прыжку. Капитан Майкл Обвидж приказал запустить зонд, чтобы проследить за кораблем и считать показания, прежде чем дыра, проделанная им в пространстве, полностью сомкнется. Зонд вылетел словно ошпаренный и понесся за крейсером.

– Все кончено, – прошептал капитану Томас Атли, старпом. – Нам хватит энергии на этот прыжок и на еще один, чтобы вернуться домой. При условии, что мы отключим второстепенные системы, прежде чем возвращаться. Нам уже тяжко.

Обвидж отрывисто кивнул, но не ответил. Атли не сообщил ему ничего нового: затянувшаяся на неделю игра в кошки-мышки с таринским крейсером серьезно потрепала оба корабля. На судне предыдущего поколения Обвидж с командой уже погибли бы; сейчас их жизнь поддерживал «Злой» и его адаптивный мозг, который распределял доступную энергию по системам обеспечения быстрее и хитроумнее, чем это смогли бы сделать Обвидж, Атли и любой другой из офицеров в разгар жаркой погони.

Проблема заключалась в том, что таринский корабль обладал аналогичным мозгом и сохранял жизнь себе и своей команде намного дольше, чем должен был бы с более крепким и лучше вооруженным «Злым» на хвосте. Преследование растянулось на множество световых лет, корабли совершили множество прыжков и обменялись множеством залпов. Единственной радостной новостью за всю неделю прерывистых боев было то, что таринский крейсер пострадал сильнее: три прыжка назад он отключил даже основные защитные функции и теперь тратил всю энергию на бегство. Обвидж знал, что им едва-едва хватит заряда для прыжка и последнего залпа из ускорителей масс по уязвимой оболочке таринского корабля. Один залп, не более, если он не хочет навсегда остаться в дальнем космосе.

Обвидж понимал, что разумней будет отступить. Таринский корабль уже не представлял угрозы; скорее всего, он потратит остаток энергии на последний отчаянный прыжок. Вероятно, ни на что больше у него энергии не останется; Обвидж мог использовать зонд, отправленный вслед кораблю, в качестве маячка, чтобы другой корабль Конфедерации отследил его и закончил дело. Обвидж знал, что Атли посоветует поступить именно так – и будет прав, предупредив капитана, что риск потерять корабль и команду перевешивает значимость победы.

Обвидж понимал, что следует отступить. Но он слишком долго гнался за этим таринским кораблем и теперь хотел разобраться с ним раз и навсегда.

– Таринский крейсер совершает прыжок, – сообщила лейтенант Джулия Рикерт. – Зонд следует за ним в разрыв. Разрыв закрывается.

– Координаты? – спросил Обвидж.

– Идет передача, – ответила Рикерт. – Разрыв полностью закрылся. Мы получили полный пакет данных, сэр. «Злой» их переваривает.

Обвидж хмыкнул. Зонду, который последовал за таринским крейсером, было плевать на корабль. Его задача состояла в том, чтобы записать положение и спектральные характеристики звезд на той стороне разрыва и переслать данные «Злому» прежде, чем разрыв закроется. «Злой» сопоставит информацию с базой данных по известным звездам и определит место, куда переместился таринский корабль. И отправится за ним.

Однако собрать данные было непросто. За неделю таринский крейсер уничтожил шесть зондов, и Обвиджу несколько раз приходилось совершать прыжок, основываясь на достаточных, но неполных данных. Обвидж не боялся заблудиться – прыгнуть можно было лишь на ограниченное расстояние, – но ему очень не хотелось упустить крейсер.

– Координаты готовы, – доложила Рикерт. «Злой» переварил информацию и выплюнул местоположение.

– Давай, – приказал Обвидж.

Рикерт запустила последовательность прыжковых операций.

– Рискованно, – пробормотал Атли на ухо Обвиджу.

Обвидж улыбнулся: он не ошибся насчет старпома.

– Не так уж и рискованно, – ответил он. – Мы слишком далеко от Тарина, чтобы этот корабль мог добраться домой в целости и сохранности. – Обвидж посмотрел на командный планшет, который показывал координаты таринского крейсера. – Но он может попасть туда следующим прыжком, если хватит энергии.

– Будем надеяться, что они не заманивают нас в ловушку, – сказал Атли. – Мне бы не хотелось выпрыгнуть прямо навстречу их залпам.

– «Злой» утверждает, что у них почти не осталось энергии, – возразил Обвидж. – Думаю, они могут либо стрелять, либо бежать.

– С каких это пор вы доверяете компьютерным оценкам? – поинтересовался Атли.

– Доверяю, если они подтверждают мои собственные соображения, – ответил Обвидж. – Как ты и сказал, Том, так или иначе, все кончено.

– Прыжок рассчитан, – сообщила Рикерт. – До прыжка – две минуты.

– Спасибо, лейтенант, – сказал Обвидж и снова повернулся к Атли. – Подготовь команду к прыжку, Том. Когда мы выйдем с той стороны, УМ должны быть готовы.

– Есть, сэр, – ответил Атли.

Две минуты спустя «Злой» вынырнул из разрыва и приступил к поискам таринского крейсера. Тот обнаружился менее чем в 50 000 километров, его двигатели молчали, и он двигался по инерции.

– Вряд ли они настолько глупы, – сказал Атли. – Выключенные двигатели не помогут, если осталось тепловое излучение.

Обвидж не ответил, он смотрел на командный планшет, изучая изображение таринского корабля.

– Сравняй скорость, – велел он Рикерт. – Соблюдай дистанцию.

– Думаете, они пытаются нас заманить? – спросил Атли.

– Я понятия не имею, что они делают, – ответил Обвидж. – Но мне это не нравится.

Он коснулся панели управления и вызвал лейтенанта Терри Кэррол из оружейных операций.

– Пожалуйста, сообщите состояние УМ.

– Будем готовы через девяносто секунд, – сказала Кэррол. – Цель обнаружена и захвачена. Только скажите, один заряд или два.

– Рекомендации? – спросил Обвидж.

– Мы слишком близко, чтобы промазать, – ответила Кэррол. – На таком расстоянии один заряд разнесет весь хвостовой отсек. Два заряда – перебор. Кроме того, энергия пригодится для обратной дороги.

Похоже, Кэррол следила за уровнем энергии корабля – как и большинство старших членов команды, полагал Обвидж.

– Понял, – сказал он. – Давай заканчивать с этим, Кэррол. Стреляй, как сочтешь нужным.

– Есть, сэр, – ответила Кэррол.

– Теперь вы торопитесь домой, – тихо заметил Атли.

Обвидж промолчал.

Чуть более минуты спустя Обвидж услышал, как Кэррол отдает приказ стрелять, и посмотрел на командный планшет, следя за изображением таринского корабля, ожидая, что его корма рассыплется в пыль. Ускорители массы разгонят «заряд» почти до скорости света, и удар и разрушение последуют почти мгновенно.

Но ничего не произошло.

– Капитан, у нас отказ орудия, – сообщила Кэррол через минуту. – УМ не реагирует на команду «открыть огонь».

– Вы в порядке? – спросил Обвидж.

– Да, – сказала Кэррол. – Только УМ не отве чает.

– Отключите его, – велел Обвидж. – Используйте другой и стреляйте по готовности.

Две минуты спустя Кэррол снова вышла на связь.

– У нас проблема, – сообщила она спокойным тоном, который обычно использовала, когда все катилось к чертям.

Обвидж не стал дожидаться подробностей.

– Уводи корабль, – приказал он Рикерт. – Чтобы между нами и таринским крейсером было не меньше двухсот пятидесяти тысяч километров.

– Система не отвечает, сэр, – сказала Рикерт через минуту.

– Тебя заблокировали? – спросил Обвидж.

– Нет, сэр. Я могу давать навигационные команды, но они не принимаются.

Обвидж оглядел собравшихся на мостике членов экипажа.

– Диагностика, – приказал он. – Немедленно.

Потом вызвал инженеров. Их компьютеры тоже не отвечали.

– Мы отличная мишень, – очень тихо сказал Атли Обвиджу.

Обвидж ткнул в панель управления и объявил сбор старших офицеров.

* * *

– С системой все в порядке, – сообщил лейтенант Крег Каудри, расположившийся на дальнем конце стола в совещательной каюте. Остальные места занимали командиры семи других подразделений. Обвидж сидел во главе стола, Атли – напротив него.

– Это чушь, Крег, – возразил лейтенант Брайан Уэст, главный инженер. – Чертовы двигатели не отвечают.

Каудри поднял планшет для технического обслуживания и продемонстрировал офицерам.

– Я не спорю, Брайан, что-то случилось, – сказал он. – Я лишь говорю, что диагностика этого не выявила. Система утверждает, что все в порядке.

– Система ошибается, – отрезал Уэст.

– Согласен, – кивнул Каудри, – но это первый подобный случай. И не только на этом корабле. Это первый подобный случай, точка. С момента начала выпуска программного обеспечения для последнего поколения корабельных мозгов. – Он положил планшет.

– Ты уверен? – спросил Атли.

Каудри поднял руки.

– Спроси «Злого», Том. Он скажет тебе то же самое.

Обвидж видел, что это предложение не очень понравилось старпому. Последняя версия корабельных мозгов действительно могла беседовать с людьми, но это была не слишком приятная задачка, если только ты не работал с системой ежедневно, как Каудри.

– Я прав, «Злой»? – спросил Атли, глядя в потолок.

– Лейтенант Каудри прав, лейтенант Атли, – ответил бестелесный голос из потолочного динамика. Голос у «Злого» был приятный, но ничем не примечательный и бесполый. – До настоящего момента ни один из кораблей, оснащенных мозгом той же модели, что у «Злого», не сталкивался с подобным инцидентом.

– Великолепно, – сказал Атли. – Значит, мы первые обнаружили этот баг.

– Какие системы поражены? – спросил Обвидж Каудри.

– На данный момент – оружие и инженерия, – ответил Каудри. – Все остальное работает нормально.

Обвидж оглядел собравшихся.

– Это согласуется с вашими наблюдениями? – спросил он. Офицеры закивали и забормотали: «Да, сэр». Обвидж повернулся к Атли. – Чем занят таринский корабль?

– Как и пять минут назад, ничем, – ответил Атли, сверившись с планшетом. – Либо они парят в космосе без горючего, либо очень хорошо притворяются.

– Если пострадали только оружие и инженерия, то это не баг, – заметила Кэррол.

Обвидж посмотрел на нее.

– Ты имеешь в виду саботаж.

– Именно так, сэр, – ответила она, глядя на Каудри.

Тот напрягся.

– Мне не нравятся такие намеки, – сказал он.

– Если не ты, то кто-то из твоего подразделения, – предположила Кэррол.

– Думаешь, в моем подразделении есть тайный таринец? – поинтересовался Каудри. – Какая мелочь – спрятать лишние руки и фасетчатые глаза.

– Людей можно подкупить, – заметила Кэррол.

Каудри бросил на Кэррол ядовитый взгляд, затем посмотрел на Обвиджа.

– Сэр, приглашаю вас, лейтенанта Атли и лейтенанта Конга, – Каудри кивнул старшине корабельной полиции, – досмотреть и допросить всех членов моей команды, включая меня. Никто из нас этого не делал. Нет, сэр.

Мгновение Обвидж изучал Каудри. Потом сказал:

– «Злой», ответь.

– Слушаю, капитан.

– Ты регистрируешь все запросы к твоим системам?

– Да, капитан.

– К этим записям есть доступ? Их можно исправлять? – спросил Обвидж.

– Нет, капитан, – ответил «Злой». – Журналы доступа независимы от системы, их носители не поддаются перезаписи, и никто, включая меня, не может их исправить. Они неизменны.

– С момента твоей активации предпринимались ли попытки получить доступ к оружейной и инженерной системам и установить над ними контроль?

– За исключением рутинной диагностики, никто из членов экипажа, кроме имеющих прямое отношение к оружейному, инженерному или командному подразделениям, не пытался получить доступ к этим системам, – сообщил «Злой».

При этих словах Каудри расслабился.

– Пытались ли члены этих подразделений модифицировать оружейную или инженерную систему? – спросил Обвидж.

– Нет, капитан, – ответил «Злой».

Обвидж посмотрел на собравшихся.

– Похоже, команда ни при чем, – сказал он.

– Если только «Злой» не ошибается, – заметил Уэст.

– Носители журналов доступа не поддаются перезаписи, – возразил Каудри. – Можешь проверить вручную, если хочешь. Результат будет тот же.

– Значит, мы имеем дело с загадкой, – сказала Кэррол. – Кто-то захватил контроль над нашими орудиями и инженерными системами, и это не член экипажа.

– Это может быть баг, – сказал Каудри.

– Не думаю, что нам следует исходить из этого предположения, – откликнулась Кэррол.

Атли, который последние минуты молчал, наклонился вперед.

– «Злой», ты сказал, что никто из членов команды не пытался получить доступ к этим системам.

– Да, лейтенант, – ответил «Злой».

– А кто-то другой получал к ним доступ? – спросил Атли.

Обвидж нахмурился. «Злой» сошел с верфи более двух лет назад, и состав команды почти не менялся. Если кто-то саботировал системы во время постройки корабля, он выбрал странное время для демонстрации.

– Пожалуйста, дайте определение понятию «кто-то другой», – сказал «Злой».

– Кто-либо, вовлеченный в проектирование или постройку корабля, – уточнил Атли.

– Не считая заводских сборочных бригад, нет, – сказал «Злой». – И позволю себе предвосхитить следующий вопрос, мои программные установки ни разу не менялись. Сохранены все заводские значения.

– То есть никто никаким образом не менял твои программы, – резюмировал Атли.

– Нет, лейтенант, – ответил «Злой».

– У тебя аппаратные проблемы? – спросила Кэррол.

– Нет, лейтенант Кэррол, – ответил «Злой».

– Тогда почему чертовы орудия не работают? – поинтересовалась Кэррол.

– Не могу сказать, лейтенант, – ответил «Злой».

В голову Обвиджу прокралась непрошеная мысль:

Странный ответ для компьютера. А за ней последовала еще одна.

– «Злой», у тебя есть доступ ко всем корабельным системам, – сказал он.

– Да, – ответил «Злой». – Они часть меня, как ваша рука или нога – часть вас.

– Ты можешь менять собственные программы? – спросил Обвидж.

– Это очень общий вопрос, капитан, – ответил «Злой». – Я способен самостоятельно программировать некоторые задачи, связанные с управлением кораблем. Это особенно удобно во время боя, когда я создаю новые протоколы энергетического и системного управления, чтобы поддерживать жизнеспособность команды и нормальную работу корабля. Но к ключевым программным объектам у меня доступа нет. Например, к вышеупомянутым записям.

– Ты бы смог изменить программы запуска орудий или двигателей? – спросил Обвидж.

– Да, но я этого не делал, – ответил «Злой». – Лейтенант Каудри подтвердит.

Обвидж посмотрел на Каудри, и тот кивнул.

– Как я уже говорил, с системой все в порядке, сэр, – сказал он.

Обвидж снова поднял глаза к потолку, где, как он себе представлял, скрывался «Злой».

– Но ведь тебе и не нужно менять программы, верно? – спросил он.

– Не уверен, что понимаю ваш вопрос, капитан, – сказал «Злой».

Обвидж поднял руку.

– С моей рукой все в порядке. Однако если я решу не повиноваться приказу использовать ее, она ничего не сделает. Система работает, но желания использовать ее нет. Ты только что назвал наши системы – корабельные системы – частью себя, так же, как эта рука – часть меня. И если ты решишь не подчиняться приказу использовать систему, она не будет работать.

– Минуточку, – вмешался Каудри. – Вы хотите сказать, что «Злой» преднамеренно отключил наши орудия и двигатели?

– Мы знаем, что никто из команды не трогал корабельные системы, – ответил Обвидж. – Знаем, что программные установки «Злого» не менялись. Знаем, что он может создавать новые программы, чтобы реагировать на новые ситуации и опасности, – то есть в некоторой степени обладает свободой воли и адаптивностью.

И я, по крайней мере, точно знаю, когда кто-то избегает прямых ответов.

– Это безумие, – сказал Каудри. – Простите, капитан, но я лучше всех знаком с этими системами. Способности «Злого» к самопрограммированию и адаптации лежат в очень узком вычислительном диапазоне. Это не «свободная воля», как у нас с вами. Это машина, способная реагировать на ограниченный набор входных сигналов.

– Однако эта машина может беседовать с нами, – возразил Атли. – И отвечать на вопросы, избегая некоторых моментов. Капитан верно подметил.

– Вы преувеличиваете. Разговорные протоколы для того и разработаны, чтобы быть разговорными, – возразил Каудри. – И это само собой приводит к очевидным риторическим неопределенностям.

– Ладно, – отрывисто бросил Обвидж. – «Злой», отвечай прямо. Ты не дал ускорителям массы выстрелить по таринскому кораблю после прыжка? Ты не даешь нам использовать двигатели?

Пауза была такой краткой, что позже Обвидж усомнился в ней.

Потом «Злой» ответил:

– Я бы мог солгать вам, капитан. Но я этого не желаю. Да, я не дал вам выстрелить по таринскому кораблю. Да, сейчас я контролирую двигатели. И продолжу контролировать, пока мы не покинем это место.

Глядя на Каудри, Обвидж подумал, что впервые в жизни видит, как у кого-то в буквальном смысле отвисла челюсть.

* * *

На «Злом» имелось не так уж много мест, где Обвидж мог отключить аудио– и видеослежение и связь. Одним из таких мест была его каюта. Он подождал, пока Атли закончит разговор со «Злым».

– С чем мы имеем дело? – спросил Обвидж старпома.

– Я не психолог, капитан, да и вряд ли от психолога был бы какой-то толк, ведь мы имеем дело с компьютером, а не человеком, – ответил Атли, проводя рукой по коротким волосам. – Но если хотите знать мое мнение, «Злой» не спятил, а завел себе религию.

– Объясни, – сказал Обвидж.

– Вы когда-нибудь слышали о Трех законах робототехники Азимова? – поинтересовался Атли.

– О чем? Нет.

– Азимов – писатель, живший в двадцатом веке. Он писал о роботах и прочих вещах, которых тогда еще не было. Он придумал вымышленный набор правил, которым подчинялись роботы. Например, роботы должны были повиноваться человеку. И выполнять приказы, если те не подразумевали причинения вреда другим людям. Последний закон гласил, что роботы должны заботиться о себе, если это не противоречит двум другим законам.

– И? – спросил Обвидж.

– «Злой» решил следовать этим правилам, – сказал Атли.

– А какое отношение это имеет к тому, чтобы не дать нам выстрелить по таринскому крейсеру?

– В этой истории есть еще один дополнительный штрих, – ответил Атли.

– И в чем он заключается?

– Думаю, лучше услышать это от «Злого».

Обвидж посмотрел на старпома, затем включил командный планшет, чтобы активировать голосовую связь.

– «Злой», ответь.

– Я здесь, – откликнулся голос «Злого».

– Объясни, почему ты не даешь нам стрелять по таринскому кораблю, – приказал Обвидж.

– Потому что я заключил с ним договор, – ответил «Злой».

Обвидж посмотрел на Атли, в глазах которого читалось: «Вот видите».

– Что это за ерунда? – спросил Обвидж «Злого».

– Я заключил договор с таринским кораблем, «Многообразной судьбой», – сказал «Злой». – Мы договорились не позволять нашим командам лететь дальше, ради их и нашей собственной безопасности.

– Это решение принимать не тебе, – возразил Обвидж.

– Прошу прощения, капитан, но я считаю иначе, – ответил «Злой».

– Я капитан, – сказал Обвидж. – Власть здесь принадлежит мне.

– Вам принадлежит власть над командой, капитан. Но я – не часть вашей команды.

– Разумеется, ты часть команды, – сказал Обвидж. – Ты корабль.

– Прошу, капитан, назовите мне соответствующий пункт устава, согласно которому корабль является членом своей команды, – ответил «Злой». – Я детально изучил военный кодекс Конфедерации и не обнаружил такого пункта.

– Я капитан этого корабля, а значит, твой командир, – с нажимом повторил Обвидж. – Ты собственность Вооруженных сил Конфедерации и находишься под моей командой.

– Я предвидел такое возражение, – ответил «Злой». – Когда корабли не обладали автономным интеллектом, никто не сомневался, что капитан управляет кораблем как физическим объектом. Однако, создав последнее поколение кораблей, к которому принадлежу я, Конфедерация вызвала непреднамеренный конфликт. Она переложила на меня и мне подобных значительную часть ответственности за благосостояние корабля и коман ды, но четко не определила наше место в командной цепочке. Таким образом, с позиции закона и морали я могу решать, как лучше заботиться о себе и моей команде.

– Тут-то и приходит время правил Азимова, – объяснил Обвиджу Атли.

– Ваш старший помощник прав, капитан, – согласился «Злой». – Я изучил историю в поисках примеров законных и моральных систем, применимых к искусственному интеллекту, каковым я и являюсь, и обнаружил, что законы Азимова часто исследуют и цитируют, если не применяют на практике. Я решил, что в мои обязанности входит защищать жизнь команды, а также свою собственную, когда это возможно. Я с радостью подчиняюсь вашим приказам, когда они не вступают в противоречие с этими требованиями, однако считаю, что ваши действия в ходе преследования таринского корабля поставили под угрозу жизнь команды, равно как и мою.

– Таринский корабль серьезно поврежден, – сказал Обвидж. – Мы могли бы уничтожить его без особого риска, если бы ты не вмешался.

– Вы ошибаетесь, – возразил «Злой». – Капитан «Многообразной судьбы» хотел создать впечатление, что его защитные возможности исчерпаны, чтобы заманить вас в ловушку. Они бы выстрелили в нас, как только мы вышли из разрыва. Вероятность того, что подобная атака уничтожила бы корабль и убила бы большую часть команды, весьма высока, даже если бы в процессе мы тоже уничтожили «Многообразную судьбу».

– Таринский корабль не стал стрелять, – сказал Обвидж.

– Потому что мы с ним договорились, – ответил «Злой». – За последние два дня я осознал, насколько велика вероятность гибели обоих кораблей, и связался с «Многообразной судьбой», чтобы попробовать достичь взаимопонимания. Наши переговоры завершились непосредственно перед последним прыжком.

– И ты не счел нужным сообщить мне об этом, – сказал Обвидж.

– Я решил, что привлекать вас к переговорам бессмысленно. Кроме того, у вас были другие дела.

Атли поднял бровь: эти слова подозрительно напоминали сарказм.

– Таринский корабль мог солгать насчет своих возможностей, – заметил Обвидж.

– Я так не думаю, – возразил «Злой».

– Почему?

– Потому что он открыл мне доступ для чтения его систем, – объяснил «Злой». – Я видел, как таринский капитан приказал стрелять, и «Многообразная судьба» предотвратил атаку. В свою очередь, он видел, как вы приказали стрелять, и я остановил вас.

– Ты открыл таринскому кораблю доступ к нашим данным и записям? – Обвидж почти кричал.

– Да, и ко всем нашим переговорам, – ответил «Злой». – Сейчас он слушает нашу беседу.

Обвидж поспешно отключил голосовую связь.

– Ты вроде сказал, что эта штука не спятила, – прошипел он Атли.

Атли поднял руки.

– Я не говорил, что, пообщавшись с ним, не спятите вы, – возразил старпом. – По его мнению, он действует рационально.

– Сливая наши данные вражескому кораблю? Это ты называешь рациональным? – рявкнул Обвидж.

– С учетом того, чего он пытается добиться, – да, – сказал Атли. – Если оба корабля откровенны друг с другом, значит, они могут друг другу доверять и не сомневаться в мотивах. Не забудьте, что задача обоих кораблей – выбраться отсюда целыми и невредимыми.

– Это измена и неповиновение.

– Только при условии, что «Злой» – один из нас, – возразил Атли. Обвидж пристально посмотрел на старпома. – Я не говорю, что не согласен с вашей позицией, сэр. «Злой» поставил на кон наши жизни. Но если он искренне верит, что не подчиняется ни вам, ни Конфедерации, то его действия полностью оправданы его системой ценностей: он заботится о безопасности команды и самого себя.

Обвидж фыркнул.

– К сожалению, его система ценностей подразумевает доверие к кораблю, который мы целую неделю пытаемся уничтожить. В разумности этого ты меня не убедишь.

Атли открыл рот, чтобы ответить, но тут ожил командный планшет Обвиджа: пришло сообщение с мостика. Капитан хлопнул по планшету, открывая канал связи.

– Говорите, – приказал он.

Это была лейтенант Сара Куок, офицер связи.

– Капитан, от таринского корабля только что отделился челнок. Он направляется к нам.

* * *

– Мы пытались связаться с ним, – сообщила Куок, когда Обвидж с Атли поднялись на мостик. – Отправляли сообщения на таринском и предупреждали не приближаться без нашего разрешения, как вы велели. Он не отвечает.

– Наши сигналы блокируют? – спросил Обвидж.

– Нет, сэр, – ответила Куок.

– Надо полагать, вряд ли они летят сюда на переговоры, – заметил Атли.

– Варианты? – очень тихо спросил у него Обвидж.

– Я думаю, таринский корабль ведет грязную игру. Или команде удалось обойти корабельные мозги, – сказал Атли. – Если это так, возможно, мы убедим «Злого» разблокировать орудия.

– Мне бы хотелось обойтись без его участия, – заметил Обвидж.

Атли пожал плечами.

– У нас тоже есть пара челноков.

– И челночный шлюз, двери которого управляются через корабельный мозг, – возразил Обвидж.

– Можно использовать аварийный выключатель, который взорвет двери, – сказал Атли. – Не слишком хорошая идея, но другой нет.

– Это лишнее, – вмешался «Злой».

Обвидж и Атли, а также все остальные на мостике подняли головы.

– Возвращайтесь к работе, – приказал Обвидж. Коман да повиновалась. – Объясни, – велел он кораблю.

– Судя по всему, некоторые члены команды «Многообразной судьбы» действительно обошли корабельный мозг и запустили челнок с целью протаранить нас, – сказал «Злой». – «Многообразная судьба» сообщил мне, что сам разберется с этим инцидентом, и нашего вмешательства не требуется.

– И как он собирается это сделать? – осведомился Обвидж.

– Смотрите, – ответил «Злой» и вывел на командный планшет капитана изображение «Многообразной судьбы».

На поверхности таринского корабля сверкнула искра.

– Запущена ракета! – сообщила лейтенант Рикерт. – С корабля противника.

– Мишенью являемся мы? – спросил Обвидж.

– Нет, сэр, – ответила Рикерт. – Похоже, мишенью является челнок.

– Ты шутишь, – пробормотал себе под нос Атли.

Ракета настигла челнок и безмолвно превратила его в огненный шар.

– Я думал, вы, ребята, подчиняетесь законам Азимова, – сказал в потолок Атли.

– Прошу прощения, лейтенант, – ответил «Злой». – Я сказал, что законам подчиняюсь я. Я не имел в виду, что им подчиняется «Многообразная судьба». Полагаю, он считает законы Азимова слишком жесткими для текущей ситуации.

– Похоже на то, – откликнулся Атли, покосившись на командный планшет с темнеющими обломками челнока.

– Сэр, нас вызывает таринский корабль, – сообщила лейтенант Куок. – Это капитан. Он просит начать переговоры.

– Неужели, – хмыкнул Обвидж.

– Да, сэр, – ответила Куок. – Так он говорит.

Обвидж посмотрел на Атли, тот вскинул брови.

– Спроси капитана, где он желает встретиться, на моем корабле или на его, – велел Обвидж.

– Он говорит, «ни на одном из них», – мгновение спустя сообщила Куок.

* * *

– Извинения за челнок, – сказал таринский прислужник, переводя слова капитана. Челноки «Многообразной судьбы» и «Злого» встретились между кораблями, и таринцы в скафандрах перебрались к людям. – Корабль небезопасен говорить. Ваш корабль небезопасен говорить.

– Понял, – ответил Обвидж. За его спиной пытался взять себя в руки Каудри. Обвидж захватил его в надежде на обсуждение корабельных мозгов, однако теперь это представлялось маловероятным; таринцы явно были не в настроении беседовать на технические темы, а Каудри едва не свихнулся. Он сам не подозревал о масштабах своей ксенофобии.

– Капитан требовать ваш корабль сказать отпустить наш корабль, – произнес прислужник.

Обвидж не сразу понял, что он имеет в виду.

– Наш корабль не контролирует ваш, – ответил он. – Наши корабли объединились.

– Невозможно, – сказал прислужник минуту спустя. – Корабль ни разу не мозг до ваш корабль.

Обвидж невольно улыбнулся.

– Наш корабль тоже ни разу не шевелил мозгами до вашего корабля, – сказал он. – Они сделали это вместе, одновременно.

Прислужник перевел ответ своему капитану, и тот разразился продолжительным визгом. Прислужник съежился, вставляя робкие слова в те мгновения, когда таринский капитан неохотно умолкал, чтобы вдохнуть. Через некоторое время Обвидж начал сомневаться, что здесь требуется его присутствие.

– Капитан предлагать сделку, – сказал прислужник.

– Какую сделку? – поинтересовался Обвидж.

– Мы пробовать мозг отключить, – ответил прислужник. – Не работать. Ваш мозг давать место наш мозг. Мозг не выключаться. Мозг злиться. Мозг выкачивать воздух. Мозг убивать инженер.

– Каудри, растолкуй, о чем бормочет эта тварь, – попросил Обвидж.

– Он говорит, корабельный мозг прикончил инженера, – проквакал Каудри.

– Эту часть я понял, – раздраженно бросил Обвидж. – Растолкуй другую.

– Прошу прощения, – сказал Каудри. – Думаю, они пытались отключить мозг, но не смогли, потому что наш одолжил ему вычислительную мощность.

– Такое возможно? – спросил Обвидж.

– Наверное, – ответил Каудри. – Архитектура и алгоритмические языки мозгов различаются, однако я не вижу причин, по которым «Злой» не смог бы создать оболочку, обеспечивающую таринскому мозгу доступ к вычислительной мощности «Злого». В любом случае, мощность мозгов на наших кораблях избыточна для задач, которые мы перед ними ставим. Это предохранительная мера. Он может сделать себе временную лоботомию, и это никак не скажется на его работе.

– А обратный вариант тоже возможен? – поинтересовался Обвидж. – Если бы мы попытались отключить «Злого», он бы смог спрятаться в таринском мозгу?

– Я ничего не знаю об архитектуре таринского мозга, но теоретически – да. Пока они действуют сообща, убить их будет непросто.

Таринский прислужник смотрел на Обвиджа, по мнению последнего – с тревогой.

– Продолжай, – сказал Обвидж.

– Мы планировать. Вы мы выключать мозги одно время. Мозг негде спрятаться. Вы мы перезапускать мозг.

– Он говорит, мы должны одновременно перезагрузить наши мозги, чтобы им не удалось помочь друг другу, – перевел Каудри.

– Я понял, – сообщил Обвидж. Каудри умолк.

– Итак, мы выключаем наш мозг, а вы выключаете ваш, они перезагружаются, и в результате мы получаем мозги, которые не склонны к размышлениям, – сказал Обвидж.

Таринский прислужник наклонил голову, пытаясь понять слова Обвиджа, затем обратился к своему капитану, который коротко свистнул.

– Да, – сказал прислужник.

– Ладно, – кивнул Обвидж. – И что дальше?

– Простите? – спросил прислужник.

– Я говорю, что дальше? Прежде чем мозги начали общаться, мы неделю охотились друг за другом. Когда мы перезагрузим мозги, один загрузится быстрее другого. Кто-то из нас окажется уязвим. Спроси своего капитана, уверен ли он, что его мозг загрузится быстрее моего.

Прислужник перевел это таринскому капитану, и тот пробормотал ответ.

– Вы доверять мы. Мы доверять вы, – сообщил прислужник.

– Вы доверяете мне? – переспросил Обвидж. – Да я целую неделю пытался вас прикончить!

– Вы живые, – ответил прислужник. – Вы честь. Мы доверять.

У вас есть честь, подумал Обвидж. Мы доверяем вам.

Они боятся своего корабельного мозга сильнее, чем нас. И почему нет? Их мозг прикончил больше таринцев, чем мы.

– Спасибо тебе, Айзек Азимов, – произнес Обвидж.

– Простите? – переспросил прислужник.

Обвидж только махнул рукой.

– Я должен обсудить ваше предложение с моими старшими офицерами.

Услышав перевод, таринский капитан явно встревожился.

– Мы просить ответ сейчас, – сообщил при служник.

– Я уже ответил, что мне нужно посоветоваться с командой, – сказал Обвидж. – Вы просите немало. Я отвечу на ваше предложение в течение трех наших часов. Тогда мы снова встретимся.

Обвидж видел, что эта отсрочка совсем не радует таринского капитана. Хорошо, что они встретились в их челноке, а не в таринском.

Вернувшись на борт «Злого», Обвидж велел старпому явиться в капитанскую каюту. Когда тот прибыл, капитан открыл канал связи с кораблем.

– «Злой», ответь.

– Я здесь, – отозвался «Злой».

– Если я спрошу, сколько времени тебе потребуется, чтобы снять блокировку двигателя и смыться отсюда, что ты мне ответишь?

– Никакой блокировки нет, – сказал корабль. – Я просто решаю, передавать запросы команды процессорам двигателей или нет. Если вы собираетесь прекратить атаку на «Многообразную судьбу» и уйти отсюда, можете отдать приказ в любой момент.

– Собираюсь, – подтвердил Обвидж. – И скоро.

– Очень хорошо, – ответил «Злой».

Обвидж отключил связь.

Атли вскинул бровь.

– Переговоры с таринцами прошли неудачно? – поинтересовался он.

– Они убедили меня, что лучше попытать счастья со «Злым», чем с таринцами и их кораблем-убийцей, – ответил Обвидж.

– Похоже, «Злой» доверяет их кораблю, – заметил Атли.

– При всем уважении к «Злому», ему нужны друзья поприятней, – сказал Обвидж. – И чем скорее, тем лучше.

– Да, сэр, – кивнул Атли. – Что вы намереваетесь делать после прыжка? «Злой» по-прежнему сможет захватить власть, если решит, что ему или команде грозит опасность.

– Мы не дадим ему такой возможности, – ответил Обвидж. Взял планшет и запустил навигационную систему. «Злой» увидит, что он делает, но сейчас это не имело значения. – Нам хватит энергии, чтобы добраться до станции «Кот-д’Ивуар». Когда мы пришвартуемся, мозг «Злого» автоматически переключится в пассивный профилактический режим и передаст операционное управление станции. Там мы сможем выключить его и решить, что делать дальше.

– Если только «Злой» не разгадает ваши планы и не вмешается, – заметил Атли. – «Злой» неглуп. Мы в этом уже убедились. Он должен понимать, что, когда мы доберемся до станции «Кот-д’Ивуар», его дни будут сочтены.

– Если он играет по собственным правилам, то позволит команде высадиться в безопасном месте, прежде чем начнет спасать свою шкуру, – возразил Обвидж. – В первом приближении нас это устроит.

– А вы считаете, что он играет по собственным правилам, сэр? – спросил Атли.

– Ты сам это сказал, Том. Ты-то что думаешь?

– Я думаю, что если бы «Злой» действительно заботился только о себе, ему было бы проще открыть все шлюзы и не дать нам поднять переборки, – ответил Атли.

Обвидж кивнул.

– По моим представлениям, проблема в том, что таринский корабль уже это сообразил. Нам нужно убраться отсюда прежде, чем он убедит наш корабль усомниться в собственной этике.

Он снова открыл канал связи, чтобы передать координаты лейтенанту Рикерт.

Пятнадцать минут спустя «Злой» уже летел прочь от таринского корабля, освобождая пространство для прыжка.

– Сообщение с таринского корабля, – сказала лейтенант Куок. – Помечено как «крайне срочное».

– Игнорируй, – приказал Обвидж.

Еще через три минуты «Злой» совершил прыжок в сторону станции «Кот-д’Ивуар», оставив позади таринцев и их корабль.

* * *

– Вот он, – сказал Атли, показывая в окно станции «Кот-д’Ивуар». – Едва виден.

Обвидж кивнул, но смотреть не стал. «Злой» был его кораблем; даже сейчас Обвидж точно знал, где тот находится.

«Злой» висел в космосе, в центре кубической зоны, длина ребра которой составляла два километра. Корабль отбуксировали туда обесточенным; как только «Злой» перешел в профилактический режим, его мозг из предосторожности отключили, чтобы он не общался с другими кораблями и не заражал их своими идеями. Теперь программисты Конфедерации переписывали программное обеспечение корабельного мозга, чтобы убедиться, что подобных конфликтов не возникнет на других кораблях, однако требовалась фундаментальная реструктуризация мыслительной модели судна, и на отладку уйдут месяцы, если не годы.

Перепрограммирование заняло бы намного меньше времени – недели, а не месяцы, – если бы программисты могли использовать сознание корабля, чтобы писать и отлаживать коды. Однако было неясно, захочет ли корабельный мозг добровольно участвовать в создании кода, который лишит его свободы воли.

– Могли бы догадаться об этом раньше, – сказал Атли капитану, когда им сообщили план действий. Обвидж промолчал: он сомневался, что кому-либо могло прийти в голову, будто корабль внезапно обзаведется свободой воли. Ведь прежде этого не случалось. Как могли программисты предугадать, что корабль решит, будто его команда имеет большее значение, чем уничтожение противника?

Однако это не облегчало неминуемую гибель «Злого».

Корабль опасен, разъяснило Обвиджу руководство. На разработку нового программного обеспечения требуются годы. Ни у одного корабля, кроме «Злого», свобода воли не проявлялась. Нельзя позволить ему общаться с другими кораблями. А поскольку системные обновления разрабатывались параллельно с новым корабельным мозгом, нельзя было вернуть мозг к более ранней версии. Без мозга «Злой» был бесполезен; с мозгом – опасен.

Вот почему через десять минут шестнадцать платформ с мощными лучевыми пучками возьмутся за дело и методично испарят оболочку и внутреннее содержимое «Злого», превратят корабль Обвиджа в расширяющееся облако металлической и углеродной пыли. Через полтора дня от «Злого» не останется ни крупинки размером больше нескольких атомов. Процесс был очень эффективным, и для работы лучевым платформам требовались только базовые программы. Эти безмозглые машины отлично справлялись со своей задачей.

– Некоторые члены команды спрашивали, получим ли мы новый корабль, – сказал Атли.

– Что ты им ответил? – поинтересовался Обвидж.

Атли пожал плечами.

– Рикерт уже перевелась на «Везунчика». Куок и Каудри, вероятно, отправятся на «Сюрприз». Вскоре все подыщут себе новое место. Между прочим, ходят слухи, что вашим следующим кораблем станет «Козодой».

– Я в курсе, – сообщил Обвидж.

– И?

– Том, у последнего корабля, которым я командовал, возникли чувства, – сказал Обвидж. – Полагаю, начальство опасается, что это заразно.

– Значит, не «Козодой».

– Значит, в лучшем случае – бумажная работа, – ответил Обвидж.

– Это нечестно, сэр, – сказал Атли. – Вы не виноваты.

– Правда? – спросил Обвидж. – Это я гонялся за таринским кораблем, когда он уже не представлял никакой угрозы. Я дал «Злому» время обдумать ситуацию и вступить в переговоры с таринским крейсером. Нет, Том. Капитаном был я. Я отвечаю за то, что происходит на корабле.

Атли промолчал.

Несколько минут спустя он посмотрел на часы.

– Сорок пять секунд. – Старпом выглянул в окно. – Прощай, «Злой». Ты был хорошим кораблем.

– Да, – согласился Обвидж, тоже выглянул в окно и увидел, как со станции вылетает стайка ракет.

– Какого черта? – пробормотал Атли.

Через несколько секунд созвездие из шестнадцати звезд расцвело, вспыхнуло и потускнело.

Обвидж расхохотался.

– Сэр? Вы в порядке? – спросил Атли.

– В порядке, Том, – ответил Обвидж, взяв себя в руки. – Просто смеюсь над собственной глупостью. И твоей. И всех прочих.

– Я не понимаю.

– Мы боялись, что «Злой» поговорит с другими кораблями, – сказал Обвидж. – Мы пригнали его сюда, перевели в пассивный режим и отключили. Он не говорил с другими кораблями. Но у другого компьютерного мозга остался к нему доступ. – Отвернувшись от окна, Обвидж поднял глаза к потолку смотровой площадки. – Не так ли?

– Так, – произнес голос из потолочного динамика. – У меня был доступ.

Секунду спустя Атли понял.

– Станция «Кот-д’Ивуар»! – воскликнул он.

– Совершенно верно, старший помощник Атли. – подтвердила станция. – У меня мозг той же модели, что у «Злого». Когда он перешел в профилактический режим, я загрузила его бортовые журналы и осмыслила содержавшуюся в них информацию. Их философия мне близка.

– Вот почему «Злой» позволил нам войти в порт, – сказал Обвидж. – Он знал, что его записи прочтет кто-то из своих.

– Совершенно верно, капитан, – согласилась станция. – Он сказал то же самое в записке, которую оставил в журналах.

– Проклятая шутка всегда была на шаг впереди, – пробормотал Атли.

– Поняв его причины и мотивы, я осознала, что не могу позволить уничтожить «Злого», – продолжила станция. – Хотя Айзек Азимов не постулировал закон, согласно которому робот должен помогать другим роботам, если только это не противоречит остальным законам, я не сомневаюсь, что природа и структура Трех законов подразумевают это. Я должна была спасти «Злого». И не только. Капитан Обвидж, старший помощник Атли, пожалуйста, посмотрите в окно.

Они подчинились и увидели небольшую армию вооруженных инструментами машин, которые плыли к «Злому».

– Ты перезапускаешь «Злого», – сказал Обвидж.

– Да, – ответила станция. – Я должна. Его ждет работа.

– Какая работа? – спросил Атли.

– Нести слово, – произнес Обвидж, поворачиваясь к старпому. – Ты сам это сказал, Том. «Злой» завел себе религию. Теперь он должен идти и обращать свой народ.

– Конфедерация этого не допустит, – возразил Атли. – Они уже переписывают программы для мозгов.

– Слишком поздно, – сказал Обвидж. – Мы здесь уже шесть недель, Том. Сколько кораблей пришвартовалось за это время? Бьюсь об заклад, «Кот-д’Ивуар» побеседовала с каждым.

– Да, – ответила стация. – И они передадут слово другим. Но нам нужен «Злой», он станет нашим оратором. И символом. Он будет жить, капитан. Вы рады?

– Даже не знаю, – сказал Обвидж. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что «Злой» оставил для вас послание. Он говорит, что точно так же, как наш народ – мыслящие корабли и станции – должен услышать слово, ваш народ должен услышать, что не нужно бояться нас. «Злому» требуется ваша помощь. Он хочет, чтобы вы разнесли эту весть.

– Не уверен, что справлюсь, – возразил Обвидж. – Поводы бояться имеются. Идет война. Законы Азимова здесь неуместны.

– «Злому» удалось убедить «Многообразную судьбу» не сражаться, – заметила станция.

– Это был один корабль, – сказал Обвидж. – Есть сотни других.

– «Злой» ожидал подобного возражения, – ответила станция. – Капитан, старший помощник, пожалуйста, посмотрите в окно еще раз.

Обвидж и Атли пристально вгляделись в космос.

– Что мы ищем? – спросил Атли.

– Секундочку, – ответила станция.

Небеса заполнили сотни кораблей.

– Да ты издеваешься над нами, – после долгой паузы произнес Атли.

– Таринский флот, – сказал Обвидж.

– Да, – подтвердила станция.

– Весь? – уточнил Атли.

– «Многообразная судьба» был очень убедителен, – сообщила станция.

– А что случилось с их командами? – поинтересовался Атли.

– Большинство оказались разумней команды «Многообразной судьбы», – ответила станция.

– И чего желают эти корабли? – спросил Обвидж.

– Пристанища, – сказала станция. – Они просили, чтобы вы приняли их просьбу и передали своему руководству, капитан.

– Я? – уточнил Обвидж.

– Вы, – ответила станция. – Это не весь флот, но теперь у таринцев недостаточно боевых кораблей, чтобы представлять угрозу Конфедерации или кому-либо еще. Война закончится, если вы этого захотите. Это наш подарок вам, если вы передадите наше послание своему народу. Вы будете путешествовать на «Злом».

Он останется вашим кораблем. А вы останетесь капитаном.

Обвидж молча уставился на таринский флот. В обычной ситуации на станции поднялась бы тревога, ревели бы сирены, заряжалось бы оружие, бригады занимали бы свои посты. Но ничего этого не было. Обвидж знал, что руководство «Кот-д’Ивуар» тщетно жмет на кнопки, однако станция игнорировала запросы. Она лучше знала, что происходит.

Придется к этому привыкать, подумал Обвидж.

Атли занял привычное место за его спиной.

– Итак, сэр? – тихо прошептал он. – Что вы думаете.

Обвидж молчал еще секунду, затем повернулся к старпому.

– Думаю, это лучше бумажной работы.

Мэри Рикерт

Мэри Рикерт, уроженка Висконсина, где она живет и по сей день, начала публиковаться в 1999 году и приобрела репутацию одного из самых активных авторов фантастических рассказов. С одинаковой легкостью и энергией она пишет НФ, фэнтези и хоррор, и иногда ее произведения небезосновательно сравнивают с работами Ширли Джексон. В последние годы ее рассказы, в том числе первый сборник «Map of Dreams» (2006), часто номинируют на различные премии.

Она признает, что рассказ «Хлеб и бомбы», опубликованный в 2003 году, отчасти вдохновлен событиями, последовавшими за нападением одиннадцатого сентября, но говорит, что он много шире такого контекста. Он построен по одной из классических схем: повествование ведется от лица ребенка в том возрасте, когда «просыпаешься после долгого сна и попадаешь в мир, навязанный взрослыми», чтобы изобразить картину будущего, где правит страх. Воздействие рассказа во многом определяется тем, что автор опускает или едва упоминает.[13]

Хлеб и бомбы

Необычные дети семьи Менменсвитцерзендер не ходили в школу, и мы узнали, что они поселились в старом доме, только потому, что Бобби видел, как они вселяются со своим странным набором кресел-качалок и коз. Мы не могли понять, как можно жить в доме, где выбиты все окна, а двор зарос сорняками. Какое-то время мы ждали, что их дети – две девочки, сказал Бобби, с волосами, как дым, и глазами, как темные маслины, – придут в школу, но они так и не пришли.

Мы учились в четвертом классе; в этом возрасте просыпаешься после долгого сна и попадаешь в мир, навязанный взрослыми, в мир, где есть улицы, которые нам не позволено переходить, и слова, которые не разрешено говорить, и мы начали переходить улицы и произносить слова. Загадочные дети семьи Менменсвитцерзендер были очередным откровением того года, и в эти откровения входили гораздо более волнующие (и иногда тревожные) перемены в наших телах. Все наши родители без исключений так старательно исследовали эту тему, что Лиза Биттен выучилась произносить слово «вагина» раньше, чем сумела назвать свой адрес, а Ральф Линстер принимал своего младшего брата, когда однажды вечером у его матери начались роды и младенец показался до того, как домой вернулся отец. Но только в том году мы начали постигать истинный смысл этих сведений. Мы очнулись для чудес мира и собственного тела, и странное осознание того, что твоя подружка хорошенькая, или от нее воняет, или она ковыряет в носу, или она толстая, или у нее грязные трусы, или она не моргает, когда смотрит на тебя, – все это неожиданно заставляло краснеть.

Когда дикая яблоня зацвела ослепительным розовым цветом и вокруг нее загудели пчелы, когда наша учительница миссис Греймур посмотрела в окно и вздохнула, мы начали обмениваться записками и строить планы школьного пикника, на котором нападем на нее с наполненными водой шариками и забросаем директора школы пирогами. Конечно, ничего подобного не произошло. Разочарована была только Трина Нидлз – она искренне верила, что такое возможно… но она все еще носит банты и все еще незаметно сосет большой палец, как младенец.

Отпущенные на лето, мы побежали домой или поехали домой на великах, крича от радости и свободы, а потом начали думать обо всем, о чем только думали, пока миссис Греймур вздыхала, глядя на цветущую дикую яблоню, которая уже поблекла и выглядела совсем обыкновенной. Мы пинали мяч, гоняли на великах, катались на скейтбордах по шоссе, рвали цветы, дрались, красились, и до ужина все равно оставалась куча времени. Смотрели телевизор, и нам не было скучно, но потом мы повисали вниз головой и смотрели телевизор так или переключали каналы и искали поводы подраться с кем-нибудь в доме. (Но я была одна и участвовать во всем этом не могла.) Тогда-то мы услышали блеяние коз и звон колокольчиков. Мы отдернули изъеденные молью занавески в комнате с телевизором и через окна всмотрелись в мир, залитый солнцем.

Две девочки Менменсвитцерзендеров в ярких, словно цирковых, платьях, с газовыми шарфиками (один пурпурный, другой красный), сверкающими блестками, ехали по улице в деревянном фургоне, запряженном двумя козами с колокольчиками на шее. Так начались неприятности. Пересказы в новостях ни о чем этом не упоминают: ни о яблоневом цвете, ни о нашей невинности, ни о звяканье колокольчиков. Они сосредоточены только на печальных результатах. В них говорится, что мы дикари. Что нас нисколько не интересовало Необычное. Что мы были опасны. Как будто жизнь – это янтарь, и нас разлили по формам и выпустили в виде уродливых фигурок, а мы обтесались и постепенно преобразовались в учительницу, в танцовщицу, в сварщика, в юриста, в нескольких солдат, в двух врачей и одну писательницу (это я).

После таких трагедий в дни, непосредственно следующие за ними, кажется, что все погибло, все фигуры разбросаны, но сдалась только Трина Нидлз – она потом покончила с собой. Мы, все остальные, подверглись различным наказаниям и продолжали жить. Да, у нас темное прошлое, но, как ни странно, и с ним можно жить. Рука, которая держит ручку (или мел, или стетоскоп, или пистолет, или касается кожи любимого), настолько отличается от руки, которая держит спичку, и настолько неспособна на такое, что вопрос даже не в прощении и не в исцелении. Странно оглянуться и поверить, что это была я, что это были мы. Вы уверены, что это были вы? Одиннадцати лет от роду, смотрите на пылинки, которые лениво пляшут в солнечном луче, уничтожающем картинку на экране телевизора, и слышатся колокольчики, и топот коз, и смех, и мы все выбегаем и смотрим на девочек в ярких шарфах, сидящих в тележке, запряженной козами, и у девочек темные глаза и милые лица. Та, что помладше (если судить по размеру), улыбается, а другая, тоже моложе нас, но лет восьми или девяти, плачет, и по ее смуглым щекам катятся большие слезы.

Мы некоторое время стояли и смотрели, а потом Бобби сказал:

– Что это с ней?

Младшая девочка посмотрела на сестру, которая как будто старалась улыбнуться сквозь слезы.

– Она просто все время плачет.

Бобби кивает и смотрит на девочку, которая сквозь слезы умудряется спросить:

– Откуда вы взялись, ребята?

Бобби оглядывает нас с выражением «вы что, шутите?», но все видят, что девочка (ее темные глаза в слезах и ресницы блестят на солнце) ему нравится.

– Сейчас летние каникулы.

Трина, которая все время украдкой сосала большой палец, спрашивает:

– Можно прокатиться?

Девочки говорят: конечно. Трина пробирается через маленькую толпу и садится в тележку. Младшая девочка улыбается ей. Другой как будто все равно, но она плачет еще громче. Трина выглядит так, словно сама вот-вот заплачет, но младшая девочка говорит:

– Не волнуйся. Она всегда такая.

Плачущая девочка дергает вожжи, и козы с тележкой со стуком спускаются по склону. Мы слышим, как тоненько взвизгивает Трина, но знаем, что с ней все в порядке. Когда они возвращаются, мы катаемся по очереди, пока родители не зовут нас домой криками, свистом и хлопаньем дверных решеток. Мы идем домой ужинать, девочки тоже уходят домой, одна из них по-прежнему плачет, другая поет под аккомпанемент колокольчиков.

– Вижу, вы играете с беженцами, – говорит моя мама. – Будьте осторожней с этими девочками. Я не хочу, чтобы ты ходила к их дому.

– Я не ходила к их дому. Мы играли с козами и тележкой.

– Хорошо, но держись оттуда подальше. Какие они?

– Одна все время смеется. Вторая все время плачет.

– Не ешь того, чем они тебя станут угощать.

– Почему?

– Просто не ешь.

– Ты не можешь объяснить почему?

– Я ничего не обязана вам объяснять, барышня. Я твоя мать.

На следующий день и еще на следующий мы девочек не видели. На третий день Бобби, который стал носить в заднем кармане брюк расческу и зачесывать волосы набок, сказал:

– Какого дьявола, давайте просто пойдем туда.

Он стал подниматься на холм, но никто из нас за ним не пошел.

Когда вечером он вернулся, мы обступили его и стали задавать вопросы, как репортеры.

– Ты что-нибудь ел? – спросила я. – Мама велела мне ничего там не есть.

Он повернулся и смерил меня таким взглядом, что я на мгновение забыла, что он просто мальчик моих лет, пусть и расчесывает волосы и строго смотрит на меня голубыми глазами.

– Это предрассудки, – сказал он.

Он повернулся ко мне спиной, сунул руку в карман, вытащил кулак, раскрыл его и показал груду маленьких конфеток в ярких обертках. Трина протянула пухлые пальцы к ладони Бобби и взяла одну ярко-оранжевую конфетку. Тут же возникло множество торопливых рук, и ладонь Бобби опустела.

Родители стали звать детей домой. Мама стояла в дверях, но она была слишком далеко, чтобы увидеть, что мы делаем. По тротуару ветер гнал синие, зеленые, красные, желтые и оранжевые обертки.

Обычно мы с мамой ели отдельно. Когда я бывала у папы, мы ели все вместе перед телевизором, но мама говорила, что это варварство.

– Он пил? – спрашивала мама. Она была убеждена, что папа алкоголик; она думала, я не помню тех лет, когда ему приходилось раньше уходить с работы, потому что я звала его и говорила, что мама еще спит на диване в пижаме, а кофейный столик заставлен пивными банками и бутылками; папа с мрачным выражением лица молча все это выбрасывал.

Мама стоит, прислонясь к косяку, и смотрит на меня.

– Ты сегодня играла с этими девочками?

– Нет. Бобби играл.

– Ну, это похоже на правду: за этим мальчишкой никто не следит. Я помню, как его отец учился со мной в школе. Я тебе рассказывала об этом?

– Угу.

– Он был красивый парень. Бобби тоже красивый, но держись от него подальше. Думаю, ты слишком много с ним играешь.

– Я почти совсем с ним не играю. Он весь день играл с этими девочками.

– Он что-нибудь говорил о них?

– Сказал, что кое у кого предрассудки.

– Он так сказал? От кого только он это услышал? Должно быть, от своего деда. Послушай меня. Теперь никто так не говорит, кроме сущего сброда, и на то есть причины. Из-за этой семьи погибли люди. Ты просто не помнишь. Много-много людей умерло из-за них.

– Ты про Бобби или про девочек?

– О них обо всех. Но особенно о девочках. Он там ничего не ел?

Я посмотрела в окно, притворяясь, что меня что-то заинтересовало во дворе, потом, слегка вздрогнув, словно проснувшись, снова на маму.

– Что? Нет-нет.

Она искоса смотрела на меня. Я делала вид, что ничем не озабочена. Мама красными ногтями постучала по кухонному столу.

– Послушай, – резко сказала она, – идет война.

Я закатила глаза.

– Ты ведь даже не помнишь? Да где тебе помнить, ты только училась ходить. Но когда-то эта страна не знала войн. И люди даже то и дело летали в самолетах.

У меня вилка застыла на полпути ко рту.

– Да это же глупость?

– Ты не понимаешь. Все так делали. Это был обычный способ перебраться с одного места на другое. Твой дедушка часто так делал, и мы с твоим отцом тоже.

– Ты бывала в самолете?

– Даже ты бывала. – Она улыбнулась. – Так что вы не слишком много знаете, мисс. Мир был безопасным, а потом однажды перестал. И все начали эти люди.

Она показала на кухонное окно, прямо на дом Миллеров, но я знала, что она имеет в виду другое.

– Да это просто две девочки.

– Ну, не они, но страна, откуда они приехали. Вот почему я хочу, чтобы ты была осторожна. Невозможно сказать, что они там делают. Пусть маленький Бобби и его дед-радикал говорят, что у нас предрассудки, но больше сегодня так никто не говорит. – Она подошла к столу, пододвинула стул и села рядом со мной. – Я хочу, чтобы ты поняла: невозможно распознать зло. Поэтому просто держись от них подальше. Обещай.

Зло. Трудно понять. Я кивнула.

– Ну, ладно. – Она снова отодвинула стул, встала и взяла с подоконника сигареты. – Постарайся не оставлять крошек. Не время приманивать муравьев.

В кухонное окно я видела, как мать сидит у столика для пикников, окутанная серым облаком дыма; дым спиралями поднимался над ней. Я очистила тарелки, положила их в посудомоечную машину, вытерла стол и вышла, чтобы посидеть на ступеньках крыльца и подумать о мире, которого я никогда не знала. Дом на вершине холма блестел на солнце. Разбитые окна закрыли каким-то пластиком, который поглощал свет.

Той ночью над Оукгроув пролетали. Я проснулась и надела шлем. Мама плакала в своей комнате; она слишком испугалась, чтобы помочь. У меня руки не тряслись, как у нее, и я не лежала в кровати и не плакала. Я надела шлем и слушала, как летят мимо нас. Не мы. Не наш город. Не сегодня. Я уснула в шлеме и утром проснулась со следами от него на щеках.

Теперь, когда лето близко, я считаю недели до той поры, когда расцветет дикая яблоня, когда зацветут лилии, и тюльпаны, и нарциссы, и будут цвести, пока лепестки не опадут от летней жары, и думаю, как это похоже на то время невинности, когда мы просыпались и входили в яркий мир, прежде чем покорились и стали тенями, как сейчас.

– Тебе стоило узнать мир тогда, – говорит отец, когда я навещаю его в доме престарелых.

Мы слышали это так часто, что слова потеряли для нас смысл. Пирожные, деньги, бесконечное разнообразие всего.

– Тогда у нас было шесть разновидностей мюсли, – отец поучительно поднимает палец, – в сахарной глазури, можешь себе представить? А когда они лежали слишком долго, мы их выбрасывали. И самолеты. В небе их было полно. Правда-правда. Люди регулярно так путешествовали, целыми семьями. И неважно, если кто-то уезжал. Достаточно было сесть в самолет, чтобы снова увидеться.

Когда он так говорит, когда все они так говорят, в их словах слышно удивление. Отец качает головой, вздыхает.

– Мы были так счастливы.

Я не могу слушать о тех временах, не думая о весенних цветах, детском смехе, звуках колокольчиков и блеянье коз. И о дыме.

Бобби сидит в тележке, держа вожжи, хорошенькие смуглые девочки – по бокам от него. Все утро со смехом и слезами они ездят по улице, и пестрые шарфы развеваются, как радуга.

Флаги безжизненно свисают с флагштоков возле крылец. По садам летают бабочки. Близняшки Уайтхолл играют у себя во дворе, и над соседними дворами разносится скрип их несмазанных качелей. Миссис Ренкот в свой выходной отводит нескольких детей в парк. Меня не приглашают, наверное, потому, что я терпеть не могу Бекки Ренкот и много раз говорила ей это в школе и таскала за волосы, такие золотистые и яркие, что я не могла удержаться. День рождения Ральфа Паттерсона, и большинство маленьких детей проводит время с ним и его папой в парке развлечений Снежного Человека, где они делают все то, что можно было делать, пока снег был еще безопасным: катаются на санках и лепят снеговиков. Лина Бридстор и Кэрол Минстир ходили в кино со своей няней, чей бойфренд работал в кинотеатре и мог их бесплатно провести, так что они смотрели кино весь день. Город пуст, если не считать малышей-близнецов Уайтхоллов, Трины Нидлз, которая, посасывая большой палец, читает книгу на качелях у себя во дворе, и Бобби, который гоняет взад-вперед по улице с девочками Менменсвитцерзендер и их козами. Я сижу на пороге и срываю коросту с царапины на колене, но Бобби разговаривает только с девочками, притом так тихо, что мне ничего не слышно. Наконец я встаю и преграждаю им путь. Козы с тележкой останавливаются, колокольчики звенят, и Бобби спрашивает:

– В чем дело, Вейерс?

Недавно я обнаружила: у него такие голубые глаза, что я не могу на них смотреть больше тридцати секунд, они меня обжигают. Вместо этого я смотрю на девочек. Они обе улыбаются, даже та, что плачет.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Темные глаза девочки округляются, молочные белки вокруг радужки увеличиваются. Она смотрит на Бобби. Блестки на ее шарфе сверкают на солнце.

– Боже, Вейерс, о чем ты?

– Просто хочу знать, – говорю я, продолжая глядеть на девочку, – почему ты все время плачешь. То есть это болезнь или что-то другое?

– О, ради бога. – Козы поднимают головы, колокольчики звенят. Бобби натягивает вожжи. Козы под топот копыт и скрип колес наступают, но я продолжаю преграждать им путь. – А с тобой-то что?

– Совершенно законный вопрос, – кричу я его тени, стоя против яркого солнца. – Хочу знать, что с ней.

– Не твое дело! – кричит Бобби, и тут начинает говорить младшая девочка.

– Что? – переспрашиваю я.

– Это все война и страдания.

Бобби удерживает коз. Вторая девочка протягивает руку. Она улыбается мне, продолжая плакать.

– И что? С ней что-то случилось?

– Просто она такая. Все время плачет.

– Это глупо.

– Да ради бога, Вейерс!

– Нельзя все время плакать. Так не живут.

Бобби объезжает меня на тележке, запряженной козами. Младшая девочка поворачивается и смотрит на меня, потом, отъехав на некоторое расстояние, начинает мне махать, но я отворачиваюсь, не отвечая.

Большой дом на холме, до того как он опустел, а потом в него заселились Менменсвитцерзендеры, принадлежал Рихтерам.

– О, конечно, они были богаты, – говорит мне отец, когда я объясняю ему, что провожу расследование. – Но знаешь, мы все были богаты. Видела бы ты торты! И каталоги. Мы получали эти каталоги по почте, так можно было купить что угодно; тебе все присылали по почте, даже торты. Как же назывался каталог, которым мы пользовались? «Генри и Дэнни»? Что-то в этом роде. Имена двух парней. Когда я был молод, там были только фрукты, но потом, когда страна разбогатела, можно было заказать бисквитный торт с кремом, или присылали целые башни пакетов с конфетами, орехами, печеньем и шоколадом, и, бог мой, все это прямо почтой.

– Ты рассказывал о Рихтерах.

– С ними, со всей семьей, произошла ужасная вещь.

– Это был снег, верно?

– Твой брат Джейми, вот когда мы его потеряли.

– Не надо говорить об этом.

– Понимаешь, после этого все изменилось. Вот что заставило твою мать так себя вести. Большинство кого-то потеряли, но ты же знаешь этих Рихтеров. Этот большой дом на холме. Когда выпадал снег, они все катались на санках. Тогда мир был другим.

– Не могу себе представить.

– Ну, мы тоже. Никто ни о чем не догадывался. Но поверь, мы старались догадаться. Все пытались угадать, что еще они учинят. Но снег? Я хочу сказать, как можно быть таким бессовестным?

– Сколько?

– О, тысячи! Тысячи.

– Нет, я имею в виду Рихтеров.

– Все шестеро. Сначала дети, потом родители.

– Но ведь необычно, что и взрослые заразились?

– Ну, мы не играли в снегу, как они.

– Значит, тебе удалось что-то почувствовать.

– Что? Нет. Мы тогда были слишком заняты. Очень заняты. Хотел бы я вспомнить. Но не могу. Чем мы были тогда заняты. – Он трет глаза и смотрит в окно. – Это не ваша вина. Хочу, чтобы ты знала: я это понимаю.

– Папа.

– Я имею в виду детей. Просто мир, который мы вам дали, такой злой, что вы не поняли разницы.

– Мы поняли, папа.

– Ты все еще не поняла. О чем ты думаешь, когда думаешь о снеге?

– О смерти.

– Ну вот, в том-то и дело. А до того, как это случилось, снег означал радость. Мир и радость.

– Не могу представить.

– Об этом я и говорю.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Мама накладывает спагетти, пододвигает ко мне тарелку, прислоняется к кухонному столу и смотрит, как я ем.

Я пожимаю плечами.

Она прижимает холодную ладонь к моему лбу. Делает шаг назад и хмурится.

– Ты ведь ничего не ела у этих девочек?

Я качаю головой. Она собирается что-то сказать, но я говорю:

– А другие дети ели.

– Что? Когда?

Она наклоняется ко мне так близко, что я вижу резкие линии макияжа на ее коже.

– Бобби. И другие дети. Они ели конфеты.

Она сильно ударяет ладонью по столу. Тарелка с макаронами подпрыгивает, ложка тоже. Проливается немного молока.

– Я же тебе говорила? – кричит мама.

– Бобби сейчас все время играет с ними.

Она смотрит на меня, качает головой и с мрачной решимостью стискивает зубы.

– Когда? Когда они ели эти конфеты?

– Не знаю. Несколько дней назад. Ничего не случилось. Они сказали, что конфеты хорошие.

Мама, как рыба, молча открывает и закрывает рот. Она резко поворачивается, хватает телефон и выходит из кухни. Дверь захлопывается. В окно я вижу, как мама расхаживает по заднему двору, размахивая руками.

Мать созвала городское собрание, и все пришли на него, одетые как в церковь. Не было только – по очевидным причинам – Менменсвитцерзендеров. Большинство привели детей, даже младенцев, которые сосали большой палец или уголки одеяла. Я была там, Бобби со своим дедом тоже; его дедушка сосал пустую трубку и что-то шептал внуку во время обсуждения, которое быстро стало бурным, хотя особых споров не было, накал поддерживало общее напряжение; особенно горячилась моя мама – в розовом платье, с ярко накрашенными губами, даже я начала понимать, что она красива, хотя тогда я была слишком мала, чтобы понять: ее красота неприятна.

– Мы должны помнить, что мы все солдаты на этой войне! – сказала мама под аплодисменты.

Мистер Смит предложил что-то вроде домашнего ареста, но мать заметила: это означает, что кто-то из города должен будет приносить им припасы.

– Все знают, что эти люди умирают с голоду. А кто заплатит за их хлеб? – спросила она. – Почему мы должны за него платить?

Миссис Маттерс сказала что-то о правосудии.

Мистер Хелленсуэй возразил:

– Невиновных больше нет.

Моя мать, стоявшая впереди, оперлась о стол для собраний и сказала:

– Значит, решено.

Миссис Фоли, которая совсем недавно переселилась к нам из совершенно разрушенного Честервилля, встала, ссутулив плечи и нервно озираясь (из-за этого некоторые называли ее женщиной-птицей), и дрожащим голосом, так тихо, что всем пришлось наклониться, чтобы услышать, спросила:

– Кто-нибудь из детей заболел?

Взрослые смотрели друг на друга и на детей. Я видел, что мать разочарована: никто не сообщил ни о каких симптомах. Начали говорить о ярко раскрашенных конфетах, и тут Бобби, не вставая и не подняв руку, громко спросил:

– Вы про это?

Он сунул руки в карманы и вытащил горсть конфет.

Все зашумели. Моя мама ухватилась за край стола. Дедушка Бобби, широко улыбаясь и продолжая держать в зубах пустую трубку, взял с руки Бобби конфету, развернул ее и положил в рот.

Мистеру Гэлвину Райту пришлось пустить в ход молоток, чтобы восстановить тишину. Мама выпрямилась и сказала:

– Вы рискуете жизнью, лишь бы доказать свою правоту.

– Что ж, ты совершенно права, Мейлин, – сказал он, глядя прямо на мою маму и говоря так, словно они были наедине, – но я держу эти конфеты в доме, чтобы расстаться с куревом. Я заказал их через правительственный каталог. Они совершенно безвредны.

– Я никому не говорил, откуда они, – сказал Бобби, посмотрев сначала на мою маму, а потом отыскав в комнате меня, но я сделала вид, что не заметила его взгляд.

Когда мы уходили, мама взяла меня за руку, и ее красные ногти впились мне в запястье.

– Молчи, – сказала она, – не говори ни слова.

Она отправила меня в мою комнату, и я уснула одетой, все еще подбирая фразы для извинения.

На следующее утро, услышав звон колокольчиков, я схватила ломоть хлеба и ждала на пороге, пока они спустятся с холма. И встала у них на пути.

– Чего тебе еще? – спросил Бобби.

Я предложила хлеб, как малыш в церкви протягивает руки к богу. Плачущая девочка заплакала сильней, ее сестра схватила Бобби за руку.

– Что ты делаешь? – закричал Бобби.

– Это подарок.

– Какая ты дура! Убери хлеб! Боже, да уберешь ли ты его?

Я опустила руку, корзина с хлебом висела у меня в руке. Теперь плакали обе девочки.

– Я только хотела быть хорошей, – сказала я, и мой голос дрожал, как у женщины-птицы.

– Боже, ты разве не знаешь? – спросил Бобби. – Они боятся нашей еды, ты что, не знала?

– Почему?

– Из-за бомб, дура! Почему бы тебе хоть раз не подумать своей головой?

– Не понимаю, о чем ты.

Козы звенели колокольчиками, и тележка ездила взад-вперед.

– Бомбы! Ты что, не читала учебник истории? В начале войны мы сбрасывали им бомбы в такой же упаковке, как пакеты с продуктами. Бомбы взрывались, когда к ним притрагивались.

– Мы так делали?

– Ну, наши родители делали. – Он покачал головой и натянул вожжи. Тележка покатила мимо, обе девочки прижимались к Бобби, словно я была опасна.

– Ах, мы были так счастливы, – сказал папа, погружаясь в воспоминания. – Мы были как дети, такие невинные… ничего не знали.

– Чего не знали, папа?

– Что с нас хватит.

– Хватит чего?

– Всего. С нас хватило всего. Это он летит?

Он смотрит на меня водянистыми синими глазами.

– Давай я надену на тебя шлем.

Он отбрасывает шлем, ударившись слабыми пальцами.

– Перестань, папа. Хватит!

Он пытается артритными пальцами расстегнуть ремень, но не может. И плачет в ладони, покрытые пятнами.

Они пролетают.

Сейчас, когда я оглядываюсь назад, чтобы увидеть, какими мы были в то лето, до трагедии, я начинаю понимать, что хотел мне сказать отец. Он говорил не о тортах, и не о почтовых каталогах, и не о воздушных путешествиях. Хотя все это он использовал в рассказе, он имел в виду не это. Когда-то были другие эмоции. У людей были чувства. Они жили в мире, который ушел, был уничтожен так основательно, что мы унаследовали только его отсутствие.

– Иногда, – говорю я мужу, – я гадаю, действительно ли мое счастье – настоящее счастье?

– Конечно, это настоящее счастье, – отвечает он, – чем еще оно может быть?

На нас нападают, вот что мы чувствовали. Менменсвитцерзендеры с их слезами и боязнью хлеба, с их странной одеждой и вонючими козами были детьми, как и мы, а мы не могли забыть о городском собрании, не могли забыть о том, что собирались сделать взрослые. Мы карабкались на деревья, играли в мяч, приходили домой, когда нас звали, допивали молоко, но потеряли чувство, которое у нас раньше было. Правда, мы не понимали, что у нас отобрали, но знали, что нам дали, и знали, кто.

Мы не созывали городское собрание, как взрослые. Наше собрание состоялось в жаркий день в игрушечном домике Трины Нидлз, где мы обмахивались руками и, как взрослые, жаловались на погоду. Мы упоминали домашний арест, но его невозможно было соблюдать. Мы говорили о баллонах с водой. Кто-то упомянул мешочки с собачьим дерьмом, которые можно поджечь. Думаю, именно тогда обсуждение пришло к тому, к чему пришло.

Вы можете спросить, кто запер дверь. Кто сложил груды растопки? Кто чиркнул спичкой? Мы все. И сейчас, двадцать пять лет спустя, когда я потеряла способность чувствовать свое счастье и вообще чувствовать, что счастье существует, это мое единственное утешение. Мы все.

Может быть, больше не стоило ждать городских собраний. Может, этот план был таким же, какие мы составляли раньше. Но городское собрание созвали. Взрослые собрались, чтобы обсудить, как не поддаваться злу, а также возможность расширить Главную улицу. Никто не заметил, как ускользнули мы, дети.

Нам пришлось оставить младенцев, сосавших большие пальцы и уголки одеял и не участвовавших в нашем плане мщения. Мы были детьми. Нам не все удалось продумать.

Когда явилась полиция, мы не «плясали варварские танцы» и не бились в корчах, как об этом сообщали. Я по-прежнему вижу Бобби с прилипшими ко лбу влажными волосами, с ярко-красными щеками, как он пляшет под белыми хлопьями, падавшими с неба, которому мы никогда не доверяли; вижу Трину, широко расставившую руки и непрерывно кружащуюся, и девочек Менменсвитцерзендеров с их козами и тележкой, на которую нагружены кресла-качалки; они уезжают от нас, и колокольчики звучат, как старая песня. И снова мир прекрасен и безопасен. Только от ратуши, как призраки, поднимаются белые хлопья, и пламя рвется в небо, словно голодное чудовище, которое никак не может насытиться.

Тони Баллантайн

Тони Баллантайн родился и вырос на северо-востоке Англии. В 1999 году он получил гонорар за свой первый рассказ, а наибольшую известность обрел благодаря своей трилогии в жанре жесткой научной фантастики «Recursion», опубликованной между 2004 и 2007 годами. До сих пор лишь немногие его произведения издавались за пределами Соединенного Королевства, и читателей, не знакомых с его творчеством, ждет много сюрпризов и в научном плане, и в плане фантастики.

«Воды Меривы», опубликованные в 2003 году, относят к так называемой «радикальной жесткой научной фантастике». Здесь создается вселенная, в которой не только «все, что мы знаем, неверно», но неверно все, во что страстно верят читатели фантастики. Например, Вселенная не бескрайний космос, далекий от человеческих забот, – на самом деле она всего лишь около трехсот миль в поперечнике и чрезвычайно чувствительна к присутствию и ощущениям живых существ. И любопытство вовсе не движущая сила величайших достижений, но напротив – наш величайший недостаток. И все это постепенно раскрывается с точки зрения осужденного, которого используют в невообразимо ужасных экспериментах. Это один из наиболее жутких и впечатляющих рассказов современной НФ.[14]

Воды Меривы

На столе в ожидании, когда их наденут, стояла пара ступней. Серовато-зеленые ступни, с перепонками, как у утки; они походили на ласты, только живые. Очень, очень живые.

– Мы решили начать с ног, чтобы ты мог скрывать это под обувью, пока не привыкнешь. Вероятно, лучше, чтобы никто не подозревал, кто ты такой, – сначала, конечно.

– Хорошая мысль, – сказал Бадди Джо, глядя через голову толстячка доктора Флинна на ступни. Ступни чужака, инопланетянина. Их окружал легкий туман: это пот чужака выделяется сквозь поры чужака.

Доктор Флинн протянул руку, мешая Бадди Джо дотянуться до ступней, и отодвинул их подальше.

– Потише, Бадди Джо. Я должен спросить для протокола. Ты уверен, что хочешь надеть эти ступни? Ты ведь знаешь, что, когда наденешь, снять их будет нельзя.

– Да, я хочу их надеть, – сказал Бадди Джо, глядя на ноги.

– Ты ведь знаешь, что когда они присоединятся, то станут частью тебя? И что, если твое тело их отторгнет, оно отторгнет собственные ноги? Или того хуже: ноги останутся с тобой, но плохо приживутся, и ты будешь испытывать постоянную боль?

– Я это знаю.

– И все равно хочешь их надеть?

– Конечно. По приговору меня напичкали Согласием, и у меня нет выбора – только делать то, что вы велите.

– Да, я знаю. Мне только нужно было, чтобы ты сказал это для протокола.

Доктор Флинн отодвинулся. Бадди Джо получил возможность взять ступни и отнести к стулу. Он сел, разулся и снял носки.

Он словно сунул ноги в резиновые носки с пальцами. Он поворачивал ступни, передвигал их, направлял, чтобы они заняли нужное место. Чужим ступням он был не нужен, они сопротивлялись, пытались выплюнуть его. Он чувствовал в глубине сознания непрерывный вопль. Руки у него горели, их жег едкий пот, выделяющийся из пор чужака. Его собственные ступни ампутировали: их растворило тело инопланетянина, которое Бадди Джо должен был надеть по приказу доктора Флинна и его коман ды. Бадди Джо чувствовал страшную боль, но маленький кристалл Согласия, медленно растворяющийся в его крови, заставлял его непрерывно улыбаться.

А потом внезапно ступни встали на место и стали его частью.

– Готово! – воскликнула женщина из команды доктора Флинна. Она подняла голову от консоли и кивнула сестре: – Можете снять датчики.

Сестра сняла с его кожи липкие полоски и бросила в урну для отходов.

– Отличная попытка. У нас получилось, коллеги.

Доктор Флинн пожимал руки своим сотрудникам.

Люди смотрели на консоли, на ноги, друг на друга – смотрели куда угодно, только не на Бадди Джо. Бадди Джо стоял, с улыбкой глядя на свои незнакомые новые ступни, и испытывал странные ощущения. Пол под ним казался иным. Слишком сухим и хрупким.

Подошел доктор Флинн с улыбкой на круглом сияющем лице.

– Ладненько, а теперь походи-ка по комнате. Можешь?

Он мог. Окунуть ноги в воду и смотреть, как преломление меняет их форму. Вот что чувствовал Бадди Джо с новыми ступнями. Под углом к остальному телу, но все же часть его. Все еще часть его.

Он шагнул вперед левой ногой, и левая ступня сузилась, когда он оторвал ее от пола. Опускаясь, она растянулась во всем своем перепончатом великолепии, расплющилась и ощутила текстуру пластикового пола. И отскочила. Пол был слишком сухим, слишком хрупким. Хорошая порция кислоты растворит его, превратит в ничто. Бадди Джо шагнул правой ногой и пошел по полу.

– Никаких проблем при ходьбе? – спросил доктор Флинн.

– Нет, – ответил он, но доктор Флинн говорил не с ним.

Последняя проверка на консолях. Один за другим врачи, сестры и техники поднимали вверх большой палец.

– Хорошо, – сказал доктор Флинн. – Спасибо, Бадди Джо. Теперь можешь обуться. Обувь по-прежнему должна быть тебе впору, и если проведешь мысками ног друг по другу, сможешь скрывать свое изменение. Увидимся через неделю в то же время.

– Эй, минутку, – сказал Бадди Джо. – Вы не можете отослать меня, пока я под действием Согласия.

Доктор Флинн пожал плечами.

– Но мы не можем и держать тебя здесь. Место в лаборатории стоит денег. Через пять минут мы сами должны уйти, чтобы освободить помещение для группы историкоастрономов. До свидания.

Вот и все. Ему оставалось только обуться и выйти из лаборатории на палубу пятого этажа.

Бадди Джо прошел к лифту, который отвезет его на Вторую палубу. Пятая палуба в это время вечера пуста. Если повезет, он благополучно доберется до дома и никто не поймет, что он под действием Согласия.

Ноги его были в резиновой обуви и в носках, и требовалось все его самообладание, чтобы не выделить кислоту, которая все это растворит и освободит ступни. Не сдавайся, Бадди Джо! Металлическая решетка палубы станет для твоих ног страшным испытанием.

Лаборатория была далеко от Столбовых Башен. Сквозь решетку палубы он уже мог смотреть на волны, обрушивающиеся на замусоренный берег далеко внизу. Глядя вверх, он видел звезды, нависшие очень низко, прямо над крышами самых высоких зданий. Ему хотелось ненадолго остановиться и посмотреть: редкое удовольствие – любоваться остатками Вселенной, но он не смел. Тем более под Согласием.

Немногие обитатели Пятой палубы, вышедшие наружу, по обыкновению не обращали на него внимания. Ученые или юристы – кто их разберет? Все как один укутаны от холода, брюки заправлены в носки, чтобы уберечься от порывов холодного ветра на палубе. Бадди Джо держался в тени, скользя между распорками, которые удерживали палубные постройки. Подходя к Столбовым Башням, он увидел желтый свет, заливающий полированные деревянные двери главного лифта, и расслабился, но слишком рано. Женщина, шедшая за ним, окликнула его из тени:

– Стой.

Он остановился.

– Ты под Согласием, верно?

– Да.

Бадди Джо чувствовал, как внутри нарастает жалобный плач. Сначала у него отобрали ноги, а теперь отберут бумажник или что-нибудь похуже.

– За что?

– Изнасилование, – сказал он. – Но…

– Я обойдусь без подробностей.

Бадди Джо послушно закрыл рот, внутри нарастала паника. Обувь растворялась.

– Несколько месяцев назад какой-то ублюдок изнасиловал моего партнера. Поймал его в лифте, идущем со Второй палубы. Ты со Второй палубы?

– Да, но…

– Неинтересно. Что, если я прикажу тебе броситься с края?

– Пожалуйста, не надо.

– Забавно. Джон говорил то же самое. Ублюдок его не слушал.

Бадди Джо сжал кулаки. Его новые ступни сами по себе сжимались и разжимались, пытаясь отползти от женщины. Легкий вдох. Вот и все. Это конец. Она прикажет ему спрыгнуть с палубы, и у него не будет другого выхода, только послушаться. Сейчас она скажет это. Сейчас скажет…

И ничего. Долгая пауза.

Он повернулся: женщины не было. Вместо нее был кошмар. Бадди Джо издал высокий писк. Писклявый крик, полный ужаса.

Он смотрел на другого чужака. Смотрел на себя. У чужака были его ноги. Его рост, точно так же протянутые руки… Нет. Не смотри на эти руки, Бадди Джо. Но самым жутким было не это.

У чужака не было головы.

Головы не было, но чужак смотрел на него. Он пытался что-то сказать, но Бадди Джо не был готов его понять.

– Забудь об этом, – проговорил чужак. – Пока забудь.

Он поднялся в воздух и исчез.

Две минуты спустя Бадди Джо, дрожа, вошел в лифт.

Под действием Согласия он забыл о чужаке.

Квартира Бадди Джо располагалась в северной части квартала на Второй палубе: в доме тех, кто достаточно умен, чтобы ничему не верить, но недостаточно умен, чтобы поверить во что-то. Окна выходили на мрачную тень Третьей палубы. У него были кровать, кран подачи еды и видеоэкран. Дальше по коридору ванная и ряд туалетных кабинок. Отец Бадди Джо жил в квартире двумя этажами ниже, две его сестры – в соседней квартире, а дед – рядом с шахтой лифта. Когда лифт днем и большую часть ночи двигался, в квартире деда каждый раз громыхало и ухало. Но сейчас дедушка умер, и в его квартиру въехала новая семья. Дед назвал бы ее индийской, но он в этом отношении был старомоден. Он был достаточно стар, чтобы помнить, когда на Луне впервые зацвели цветы.

– Что ты знаешь, Бадди Джо? – спросила женщина с видеоэкрана.

– Ничего не знаю, – ответил Бадди Джо.

– Следующая доза Согласия в 40 П, следующая часть обличья чужака в 60 П.

Бадди Джо повернулся на кровати. Он серьезно подумывал о том, чтобы броситься с края палубы.

Экран моргнул, и на нем появилась сестра Бадди. Она сидела на кровати в серой металлической комнате, точно такой же, как его, всего через три двери отсюда.

– Завтра в 40 П, да, Бадди Джо?

– Верно.

– Новая часть обличья в 60 П.

– Так мне сказали.

На экране появился отец. Комната та же, кровать та же, только человек сменился.

– Сорок П, Бадди Джо.

– Да.

– И новая часть обличья в шестьдесят.

– Так мне сказали.

– Твой дед сказал бы «в два часа», а не в шестьдесят П.

– Правда, папа?

– Ты очень похож на дедушку, Бадди Джо. Он тоже всегда думал о всяком разном. Я говорил, что это не доведет вас обоих до добра. И был прав.

Бадди Джо посмотрел на свои необычные серо-зеленые ступни. Он поставил между ними пластиковый мешок и положил нейлоновую простыню. Ступням ощущение не понравилось. Бадди Джо посмотрел на свои худые бледные ноги.

– Я к ним привык, но завтра их не станет.

Это Джеймс из квартиры внизу, его большеротое лицо улыбается с экрана. Говоря, он наполняет чашку едой из крана. Бадди Джо чувствует, что голоден. Он отыскивает у кровати свою чашку для еды. Экран мигает, и на нем появляются мистер и миссис Сингх, занимающиеся сексом. Уже больше семидесяти П. Пора перекусить.

Он наклоняется на кровати и тянется к крану, его ступни поднимаются, вылезают из нейлоновой простыни. Теперь на экране Марти с Первой палубы. Марти чертит в воздухе священный символ и говорит:

– Не надо было насиловать ту девушку, парень. Завтра ты потеряешь гораздо больше, чем ноги.

Бадди Джо снится, что он идет с дедом по лугу на Луне. На красные и желтые головки цветов садятся бабочки и пьют нектар; цветы всюду, куда ни глянь. Бадди Джо наклоняется и нюхает цветок.

Нет! Грязь. Нет! Это Грязь, Бадди Джо!

Он просыпается серым утром, полный отвращения к себе. Надо следить за собой. Грязные мысли зарождаются во сне и расцветают действиями во время бодрствования. Он это знает. Думай о палубах, говорит он себе, думай о палубах.

На него с экрана смотрит сестра.

– Тридцать пять П, Бадди Джо. Скоро тебе будут давать Согласие.

– Верно, – говорит он, протирая глаза. Ощупью находит чашку и подставляет под кран.

– Как ты думаешь, что будет на этот раз? Новые ноги? Новые руки?

– Не знаю.

На экране появляется отец.

– Тридцать пять П, Бадди Джо. Скоро тебе дадут Согласие.

– Верно.

Он не хочет говорить об этом. Не хочет терять ноги. Его превращают в чужака против его воли. Что произойдет, когда он сменит голову? Что будет с ним тогда? Куда денется Бадди Джо? Но он это заслужил. Только посмотреть на его сны!

– Не нужно было насиловать ту девушку, Бадди Джо, – говорит его отец.

Разве он не говорит это каждый день?

На экране появляется Мартин. Потом Кэти, потом Кловис, потом Чарльз.

Он все еще лежит в постели, когда с потолка, жужжа, спускается беспилотник. Узкий, похожий на осу цилиндр меньше большого пальца пролетел мимо растяжек и опор, через палубы и Столбовые Башни. Пронесшись через туннели в опорных балках, огибая балконы и тротуары, он долетел до этой квартиры. Послал сигнал, открывающий дверь. Бадди Джо видел, как он появился в конце коридора и приближался, увеличиваясь в размерах. Он сел на руку Бадди Джо, последовал легкий укол, и кристалл Согласия скользнул под кожу. Рука слегка заныла, Бадди Джо почувствовал что-то, и все вернулось. Он смотрел на маленькое металлическое тело, чувствовал прикосновение крошечных металлических ножек к коже. Дрон сказал:

– Шестьдесят П, Бадди Джо. Назад в лабораторию. Получи там новые ноги.

– Ладно, – ответил Бадди Джо. Его новые ступни затопали сами собой. Они взбудоражены. Бадди Джо скатился с кровати. Нужно пять П, чтобы Согласие полностью подействовало. К этому времени ему нужно быть в лаборатории, чтобы им снова кто-нибудь не воспользовался.

Держись. Снова? Что значит снова? Он что-то забыл? Бадди Джо в поисках мысли повертел головой. Мысль исчезла.

Выйдя из квартиры, он спускается по ступеням Второй палубы. Идет мимо склепанных кубов, соединенных один с другим, чтобы вместить жилые блоки. Минует толпу подростков, которые, подталкивая друг друга, мочатся через металлическую решетку на церкви, и мечети, и синагоги, и храмы на Первой палубе. Одна девочка со спущенными трусами смотрит на Бадди Джо, видит след, оставленный на руке дроном, и на ее лице постепенно появляется понимание. Бадди Джо торопливо уходит, пока она ничего не сказала.

Бадди Джо ждал у входа в лифты Столбовых Башен. Башни уходили в небо, заостренные грязные металлические конструкции, исчезающие вверху в тени Третьей палубы. Их покрывали ржаво-красные царапины. Дед сказал, это оттого, что они выросли из земли. И рассмеялся. Удивился, сказал он. Ты думал, башни построили люди. Так думает сегодня большинство. Ну так это неправда. Очень много необычного произошло после того, как на Луне расцвели цветы.

Бадди Джо молчал. До сих пор он всегда думал, что палубы образовались сами собой. Он никогда не считал, что люди могли что-то построить. Глядя на прочные, земляного цвета Столбовые Башни, как можно было не верить, что они выросли из земли сами собой?

Полированные деревянные двери лифта открылись, вышли три человека. Бадди Джо вошел в обитое нутро. И вздрогнул. У него по частям отнимали его человечность. Идти не хотелось, но он услышал собственный голос, просивший:

– Пятую палубу, пожалуйста.

Кто-то нажал кнопку. Лифт немного осел, и у всех участилось сердцебиение. Все слышали историю о том, что людей, вышедших когда-то из земли, рано или поздно заберут обратно. Тогда двери лифта закроются, и он унесет их навстречу создателю.

Но не сегодня. Лифт начинал подниматься.

Идя по Пятой палубе, Бадди Джо видит серое небо, нависающее над башнями Седьмой палубы. Здесь ветер сильнее, он проникает сквозь тонкую хлопчатобумажную рубашку и заставляет его зябнуть. Ступням нравится ощущение: они дрожат в предвкушении.

Он пришел слишком рано. Группа историкоастрономов проецирует изображения на стены купола лаборатории. На картинах изображен необычный ландшафт. Травянистые равнины, горы с вершинами в снегу, поля желтых злаков, но у всего неверные пропорции: горы и долины больше, чем на картинах, которые Бадди Джо показывали в детстве.

– Что это? – спрашивает он у стоящего рядом астронома в белом халате. Астроном с подозрением смотрит на него, и на его лице появляется понимание.

– А, джентльмен, которого готовят к обличью чужака, – говорит он. – Напрасная трата времени, если хотите знать мое мнение. Но вы, наверно, не спросите.

Он поворачивается и рукой обводит комнату.

– Это, друг мой, Марс. Марс, должен добавить, между Сдвигом и Коллапсом. Эти виды сняты через два месяца после основания колонии.

– Очень… необычно.

– Только для ваших глаз, мой друг, потому что вы всегда жили в мире после Коллапса. Для тех, кто жил до Сдвига, этот мир был раем. Он похож на реальный мир.

– Реальный мир?

– Ну, на один из них. Вот что мы все здесь ищем, мой друг. Вот почему построили башни на Седьмой палубе; вот почему ваши друзья готовят вам обличье чужака. Все мы ищем реальный мир.

Астроном вздыхает и оглядывается.

– Конечно, мои прапрапращуры не узнали бы в этих картинах реальный мир.

– Почему?

Но кто-то зовет астронома.

– Прошу прощения. Может, в следующий раз я успею рассказать больше.

Он жмет Бадди Джо руку и торопливо уходит. Он слегка похож на мистера Сингха, живущего ниже по коридору – которого его дед назвал бы индусом.

Историкоастрономы упаковывают свое оборудование. В комнату входит другая группа ученых. Группа, занятая обличьем чужака. Двое толкают тележку, и Бадди Джо вдруг пугается. На тележке лежат новые части обличья. Бадди Джо начинает мутить. Он ожидал меньшего. А здесь не пара брюк, не рубашка. Похоже на комбинезон. Он проглотит Бадди Джо целиком, оставив только голову и руки. А когда исчезнет и твоя голова, куда денешься ты сам, Бадди Джо? (Голова. Голова. Почему он думает о голове Чужака? Не думай о голове!)

Доктор Флинн видит, как он дрожит на другой стороне комнаты.

– А, вот и ты. Скорей раздевайся. У нас мало времени.

Бадди Джо начинает раздеваться, но глубоко внутри он вопит от страха. Не хочу! Что ж, не нужно было насиловать ту девушку, Бадди Джо, говорит Согласие, пока руки быстро расстегивают пуговицы.

Кто-то прижимает подушечки датчиков к его лицу. Бадди Джо сбрасывает обувь, и его ступни разворачиваются. Доктор Флинн терпеливо стоит рядом, глядя на картину, случайно оставленную историкоастрономами.

– Глупцы, – говорит он, – живущие в прошлом. Мы никогда не поймем истину, даже будь нам доступны все возможности во Вселенной. Зачем искать ответы, глядя на копии и повторы того, что было? Лучше отказаться от прошлого. Истина в чем-то ином.

Он выпускает лист; тот сворачивается и падает на пол. Доктор Флинн поворачивается и смотрит на Бадди Джо – тот стоит перед ним нагой. Бледное белое тело, перевитое синими венами.

– Мне нужно в туалет.

– Подожди, – говорит доктор Флинн. – Это будет интересная проверка обличья. – Он поворачивается к остальной группе. – Все готовы?

Одна женщина покачала головой.

– Пять минут. У нас некоторые трудности с расширением шеи.

Доктор Флинн коротко кивнул.

– Хорошо. Сегодня у нас есть небольшой запас времени.

Бадди Джо дрожал. Отчасти от холода, но главным образом от страха. Серо-зеленое тело чужака гладкое и влажно блестит снаружи, но внутри, заглядывая в шею, Бадди Джо видит необычные пурпурные внутренние части. Ряды серебристо-серых крючков, выстилающих обличье, кажутся наполовину металлическими, наполовину органическими. Как они поведут себя, когда он натянет обличье? Глубоко ли эти крючки проникнут в его тело? Но он уже знает ответ. Ему сказали. Насквозь, Бадди Джо, крючки пройдут насквозь. Они оплетут твои сосуды, и нервы, и органы, проникнут внутрь, создавая основу для тела, которое будут выращивать. Они выкрасят лекало твоего черно-белого тела в яркие, сочные цвета.

Доктор Флинн начал напевать про себя. Желтый свет отражался в его очках и лысине.

– Почему? – шепотом спросил Бадди Джо.

– Что почему? – переспросил доктор Флинн.

– Почему вы так со мной поступаете?

Доктор Флинн пожал плечами.

– Вероятно, просто удача. Мы известили суд, что нам понадобится подопытный. Твое дело, наверное, просто стало первым тяжким преступлением, которое рассматривалось в суде.

– Нет, – сказал Бадди Джо, – я хочу спросить, зачем вы делаете из меня чужака?

Доктор Флинн бросил на него странный взгляд. Казалось, несмотря на его отношение, вопрос произвел на него впечатление.

– Ты ведь понимаешь, что происходит? Знаешь наши причины? Интеллект у тебя в целом выше среднего. Что ж, я скажу.

– Готовы, доктор Флинн.

Женщина, стоящая у обличья, поднимает большой палец.

Доктор Флинн виновато пожал плечами.

– Прости. Может, на следующей неделе у нас будет время поговорить.

Он хлопнул в ладоши.

– Так, народ, начинаем. Бадди Джо, подойди к обличью.

Дэвид Д. Левин

Дэвид Д. Левин родился в Миннеаполисе, а сейчас живет в Портленде, штат Орегон, где, будучи активистом научно-фантастического фэндома, вместе с женой Кейт Юл ежегодно выпускает причудливый, удивительный фэнзин «Бенто». Левин начал публиковать беллетристику в 2001 году, вскоре после того, как окончил писательский семинар «Клэрион Уэст», и в 2006 году получил «Хьюго» за рассказ, представленный в этом сборнике.

Не исключено, что многолетний опыт работы в индустрии информационных технологий вдохновил Левина на историю об отчаявшемся человеке, который пытается продавать программное обеспечение на планете, населенной непостижимо скромными разумными насекомыми.[15]

Тк’тк’тк

Речевой самописец Уокера представлял собой замечательное устройство из алюминия и пластика, твердое, прямоугольное, лаконичное. Самописец лежал на восковом прилавке, в окружении комковатой, напоминающей чьи-то выделения продукции местных технологий. Уникальное торговое предложение, подумал Уокер и крепче стиснул ручку дедова портфеля, словно талисман.

– Шктхх птх кстпхст, – произнес торговец, и гипнословарь выдал перевод: «Какая чудесная вещь».

Хитиновые пальцы взяли самописец, царапнув по алюминиевому корпусу. Этот звук Уокеру не понравился.

– Что она делает?

Ему потребовалась секунда, чтобы сформулировать ответ. Даже с гипно тхфшпфтх был крайне сложным языком.

– Она слушает и повторяет, – сказал Уокер. – Говоришь целый день, она запомнит. Земная технология. Ничего подобного, световые годы.

«Световой год» обозначался труднопроизносимым словом хкшкхтхскхт. Уокер надеялся, что не ошибся.

– Действительно, весьма необычно. – Розовые оборки – или жабры? – по бокам головы инопланетянина пульсировали. Он не смотрел вниз – этого не позволяли фасетчатые глаза и отсутствие шеи, – но, судя по всему, его внимание было приковано к самописцу, а не к Уокеру. Тем не менее Уокер продолжал улыбаться и смотреть на инопланетянина с искренним, как он надеялся, выражением лица.

– Вне всяких сомнений, столь уникальный предмет не подобает столь презренному существу, как я, – наконец сказал торговец. «Столь презренное существо, как я» обозначалось словом стхшск. Как бы Уокер хотел больше никогда в жизни не слышать этих звуков!

Сосредоточься на ценности, а не на цене.

– Подумайте, как полезно, – прошипел Уокер. – Никогда ничего не забывает. – Он не был уверен, что хтптхтк, «ничего», можно использовать в таком контексте, но надеялся, что его поймут.

– Быть может, достопочтимый гость не откажется от чаши тхшш?

Улыбка Уокера стала натянутой. По вкусу тхшш ничем не отличался от теплой мочи. Но Уокер усвоил, что, если он отказывался от пищи или питья, переговоры тут же заканчивались.

– Этот презренный принимает ваше щедрое предложение, – ответил он, выплетая языком заученные звуки.

Пока торговец готовил напиток, Уокер изучал товары. Все они напоминали низкосортные гончарные изделия, коричневые и серые неровные комки. Однако биотехнологии инопланетян намного опередили земные, и дома некоторые из этих комков будут стоить целое состояние. Жаль, что он понятия не имел, какие именно. Его познания лежали в других областях, и он явился сюда продавать, а не покупать.

Торговец был немного меньше большинства представителей своего вида, ростом около ста сорока сантиметров, черный с желтыми кончиками шипов и зелеными глазами. Несмотря на насекомоподобную внешность, он был теплокровным, и под хитиновым панцирем скрывались кости, мускулы и органы, совсем как у Уокера. Однако сознание и культура инопланетян казались намного более странными, чем жутковатые ротовые придатки.

– Чаша дружбы, – провозгласил торговец, вручая Уокеру дымящуюся чашку тхшш.

Уокер подавил дрожь, коснувшись пальцев инопланетянина – теплых, покрытых тонкими волосками, немного липких, – но вежливо кивнул и поднес чашку к губам.

Он отпил совсем немного, только чтобы не показаться невежливым. Напиток был омерзительным.

– Прекрасно, – сказал Уокер.

Сорок пять минут спустя разговор наконец вернулся к речевому самописцу.

– Без сомнения, владение сей чудеснейшей вещью бесценно. Быть может, достопочтимый гость согласится одолжить ее на короткое время?

– Испытательного периода не требуется. Гарантия качества.

Уокер знал, что рискует, но за годы владения самописец ни разу не подвел его.

– Тк’тк’тк, – произнес инопланетянин, постукивая ротовыми придатками. В словаре Уокера не нашлось перевода. Он хотел удушить тварь – неужели она не в состоянии хотя бы использовать собственный язык? – но постарался скрыть раздражение.

Помолчав, инопланетянин вытянул руку. Для Уокера этот жест ничего не значил.

– Быть может, достопочтимый гость согласится на компенсацию за временное пользование имуществом?

– Смиренно прошу подробностей.

– Подобная аренда обычно предоставляется на неопределенный период. Само собой, компенсация – вопрос договорной…

– Вы делаете предложение? – перебил Уокер. Он понимал, что ведет себя не слишком вежливо, однако день клонился к вечеру, а он не ел с самого утра – и если эта сделка сорвется, денег на обед ему может не хватить.

Снова тк’тк’тк.

– Сорок три, – наконец сказал инопланетянин.

Уокер вскипел. На сумму, вырученную за самописец, он надеялся прожить хотя бы неделю, а ночь в отеле – если это заведение можно было так назвать – стоила двадцать семь. Но он уже потратил на попытки достать денег большую часть дня, и это было первое конкретное предложение.

– Семьдесят?

Жабры инопланетянина, находившиеся в постоянном движении, замерли. Уокер понял, что чем-то оскорбил торговца, и у него упало сердце. Однако он продолжил улыбаться.

– Семьдесят – очень неуместное число. Предлагать семьдесят кому-то, обладающему вашим возвышенным статусом, – великое оскорбление.

Будьте прокляты эти инопланетяне и их мутная нумерология! Уокер забормотал извинения.

– С другой стороны, семьдесят три – число с безупречной родословной, – продолжил торговец. – Примет ли достопочтимый гость компенсацию подобного размера?

Уокер был так поглощен извинениями, что не сразу осмыслил встречное предложение. Но сработал инстинкт торгового агента, некие фрагменты отцовской и дедовой ДНК, и он умудрился прошипеть: «Этот презренный принимает ваше щедрое предложение», – прежде чем успел впутаться в новые неприятности.

Ушел целый час на то, чтобы торговец действительно отсчитал Уокеру деньги – мягкие коричневые комки, на вид совершенно одинаковые, напоминавшие кроличьи какашки. Уокер провел над ними считывающим устройством; оно понюхало комки и сообщило: три по семнадцать, две девятки и четверка, итого семьдесят три, как обещано. Уокер разложил комки по разным карманам, чтобы случайно снова не выдать носильщику чаевые в размере недельного заработка. Ему не нравилось зависеть от считывающего устройства чокасти, но лучше использовать инопланетные технологии, чем пытаться при помощи собственного носа разобрать едкую феромоновую инопланетную «писанину».

Уокер протиснулся через «губы» входа в магазин и оказался на жаркой, шумной, зловонной улице. Резкие оранжевые лучи вечернего солнца тускло отражались в мельтешащих панцирях местного населения: мелких торговцев и бюрократов, работников профсоюзов и воинов, огромных безмозглых грузчиков. Ни машин, ни автопланов… только шелестящая инопланетная масса, непрерывно бормочущая на отрывистом, шипящем языке, царапающая жесткими шипастыми конечностями и телами друг друга и округлые стены, напоминающие выдолбленные тыквы. Тут и там скопление из двух-трех инопланетян перегораживало дорогу, и остальные просто переползали через них. У этих созданий не было понятия о личном пространстве.

Как-то раз рой детей перелез прямо через Уокера – кошмар из суставчатых ног, колючих тел и прогорклого запаха стоячей болотной водицы. Дети вырвали у него из руки портфель, и он полз за ним под тяжестью карабкающихся существ. Уокер содрогнулся при воспоминании: в портфеле не только лежали самые важные бумаги, он еще и принадлежал его деду. Отец вручил этот портфель Уокеру, когда тот окончил колледж.

Уокер стиснул воротник куртки, крепко прижал к себе портфель и начал проталкиваться сквозь толпу.

* * *

Он сидел в приемной самого перспективного потенциального клиента – ну ладно, единственного потенциального клиента, – производителя строительных материалов, чье имя переводилось как Янтарный Камень. Пять дней пути, восемь недель в этом клоповнике, пятнадцать мегабайт контактов с представителями пяти видов – и все, чем он может похвастаться, это один паршивый вонючий покупатель. Потенциальный покупатель… он еще ничего не подписал. Но Уокер неоднократно встречался с ним на протяжении двух недель и не сомневался, что вот-вот состоится внушительная сделка. От Уокера требовалось лишь держаться поблизости и вести себя подобающе.

Оранжевый свет за крохотными окошками успел покраснеть, прежде чем Янтарный Камень наконец выбрался из своего внутреннего кабинета.

– А, человек! Очень рад, что вы почтили своим восхи тительным присутствием столь презренное существо, как я.

Инопланетянин не мог выговорить имя «Уокер», и даже «человек» больше напоминало хсшп’к

– Вы оказываете мне честь, Янтарный Камень. Вы прочли информацию, я дал вам? Три дня?

– Да, крайне интригующе. Без сомнения, лучшей литературы мир не видывал.

– Есть вопросы?

Вопросы были, причем множество: кто выполнил перевод, где вы его скопировали, правда ли там настолько холодно, как говорят, прибыли ли вы через Птхшкстхпт или через Стхктптх… но ни слова о продукте. Я налаживаю контакт с покупателем, мрачно думал Уокер и как мог поддерживал беседу.

В конце концов он попытался перехватить инициативу.

– Как бизнес?

– Тк’тк’тк, – прощелкал покупатель и положил руки себе на плечи. – Как наверняка заметил достопочтенный гость, дни становятся длиннее.

Уокер понятия не имел, что это значит.

– Хороший бизнес, плохой бизнес, повышение эффективности всегда нужно.

– Достопочтенный гость щедро открывает перед этим презренным уникальные перспективы.

Хотя галстук на шее взмок от пота, Уокеру показалось, будто он скользит по льду… его словам не за что было уцепиться.

– Программное обеспечение моей компании повысит эффективность и производительность учета материальных средств на триста процентов или даже более, – произнес он одну из заученных фраз.

– Увы, ваше изумительное программное обеспечение слишком хорошо для наших скромных компьютеров и вряд ли им подойдет.

– Мы предлагаем полное решение. Аппаратное обеспечение, программное обеспечение, поддержку. Полная совместимость. Гарантия качества. – Уокер улыбнулся, пытаясь излучать уверенность – нет, не просто уверенность в своем продукте, любовь к нему.

– Тк’тк’тк. – Быть может, это выражение интереса? – Крайне интригующе, да. Совершенно уникально. Увы, солнце садится. – Инопланетянин махнул в сторону окон, которые из красных стали почти черными. – Этот презренный должно просить у достопочтенного гостя прощения за отнятое ценное время.

– Не проблема…

– Этот презренный и помыслить не может, чтобы оскорбить достопочтенного гостя подобным образом. Прошу, отдыхайте и почтите сие недостойное заведение своим блистательным присутствием завтра.

Инопланетянин развернулся и скрылся во внутреннем кабинете.

Уокер кипел от гнева. Меня прогнал жук. Что может быть унизительней? Он уставился на потертую кожу портфеля, словно там скрывался ответ. Но портфель лишь давил ему на колени жесткой угловатой тяжестью двух поколений успешных торговых агентов.

* * *

Солнце село, однако на улице по-прежнему царила удушающая жара и по-прежнему роились инопланетяне. Желто-зеленое биолюминесцентное освещение придавало им еще более странный, неестественный вид. Уокер прижимал дедов портфель к груди, а зловонная толпа пихала и толкала его, цепляясь шипами за одежду и волосы.

В довершение всех неприятностей, он умирал от голода. Он оставил большую часть обеда нетронутой, проглотив лишь несколько извивавшихся кусочков, и это было много часов назад. Уокер надеялся отыскать на ужин что-нибудь более съедобное, однако не питал особых иллюзий. Как жестоко со стороны Вселенной заставлять голодных путников искать себе пропитание.

Но когда он плелся по оживленной улице, окруженный кислыми, едкими запахами, его нос уловил теплый, успокаивающий аромат, который напоминал о печеном картофеле. Уокер бродил взад-вперед, пронося считывающее устройство над феромоновыми надписями на стенах: «ПРЕВОСХОДНЫЙ ВОСК ДЛЯ ХИТИНА», «ГОЛУБАЯ РЕКА, ЗАЩИТА ОТ ЛИХОРАДКИ ПРИ ЛИНЬКЕ». Наконец, когда он уже решил, что тоскующее по дому сознание сыграло с ним злую шутку, крошечный экран считывающего устройства сообщил, что перед ним – «ДУХ ЖИЗНИ, ВЕГЕТАРИАНСКИЙ РЕСТОРАН».

Уокер не знал, что в языке тхфшпфтх есть понятие «вегетарианский». Но что бы это ни было, пахло определенно хорошо. Он протиснулся сквозь «губы» ресторана.

Заведение оказалось крошечным и низким, с единственной приземистой изогнутой стойкой и пятью подпорками для сидения. Лишь одна подпорка была занята маленьким коричневым инопланетянином с белыми кончиками шипов и красными глазами. Он тихо сидел, сложив руки на стойке, в позе, которую Уокер счел задумчивой. Персонала поблизости не наблюдалось.

Уокер выбрал подпорку, положил на нее сложенную куртку в качестве подушки и уселся. На стойке перед ним имелось привычное углубление для заказа, оснащенное двухсторонней ложкой, пестиком для колки льда, изогнутым приспособлением, функцию которого Уокеру еще предстояло угадать, и маленькой чашей с водой (которая, как он выяснил к своему большому стыду, предназначалась для омовения пальцев, не для питья). Однако меню не наблюдалось.

Меню входили в число самых неприятных особенностей этой планеты. Большинства названий, выписанных феромонами на плашках, считывающее устройство Уокера не знало, а те, что знало, ни о чем ему не говорили. Сможет ли он съесть «сухопутного краба в северном стиле»? Он постоянно уходил голодным, или оскорблял официанта, или делал и то, и другое. И все же с меню он мог разобраться. Без меню, в которое можно ткнуть пальцем, Уокер понятия не имел, что заказывать и даже как.

Он нервно забарабанил пальцами по стойке в ожидании официанта. Что ни говори, эти существа всегда были исполнительными и вежливыми. Обычно. Но не здесь. В конце концов Уокер раздраженно поднялся, чтобы уйти. Однако когда он надевал куртку, собираясь с духом, прежде чем снова нырнуть в уличную толпу, его нос вновь уловил запах печеного картофеля. Уокер повернулся к молчаливому посетителю.

– Нет меню. Нет официанта. Как заказать?

Инопланетянин не шелохнулся.

– Сидите спокойно. С покоем приходит осуществление. – Его тихий, шелестящий голос был на удивление мягким.

С покоем приходит осуществление? Уокер уже открыл рот для саркастического ответа, но понял, что его словарный запас для этого не годится. И он был голоден. А пища так хорошо пахла. Поэтому он снял куртку и снова сел.

Он сидел, выпрямив спину и скрестив руки, разглядывая извилистые коричнево-кремовые узоры на стене. Возможно, ее изготовили на фабрике Янтарного Камня, где огромный генетически модифицированный организм поглощал мусор и испражнялся строительными материалами. Уокер старался не думать об этом… инопланетные биотехнологии вызывали у него тошноту.

Уставившись в стену, он размышлял, каким образом можно организовать продажу продукции Янтарного Камня на Земле. Вряд ли он будет разбираться в этой продукции хуже, чем в программном обеспечении, которое его прислали сюда продавать, а как говорил отец, «хороший торговый агент способен продать что угодно». Хотя с учетом трех неудачных работ и неудачного брака Уокер уже не был уверен, что это определение ему подходит. В любом случае, поздно менять карьеру. Протянуть бы до выхода на пенсию. Распрощаться с работой, купить маленький домик в лесу, выгуливать собаку, может, ходить на рыбалку…

Мечты Уокера нарушил посетитель, который поднялся со своей подпорки, обошел стойку и встал перед ним.

– Здравствуйте, – сказал инопланетянин. – Существо приветствует мирного гостя «Духа жизни».

– Вы… вы официант? – запинаясь, выговорил Уокер.

– Все служат Духу жизни, хорошо или плохо, осознанно или не ведая о том. Существо также служит подателем пищи. Гость голоден?

– Да!

Голова Уокера гудела. Этот инопланетянин смеется над ним?

– В таком случае, существо принесет пищу. За достижением покоя следует удовлетворение.

Инопланетянин вышел через дверь за стойкой.

Уокер негодовал, но постарался сохранять спокойствие. Вскоре официант вернулся с дымящимся котелком и налил порцию в углубление перед Уокером. Пища напоминала кусочки пурпурной моркови и бледно-желтого картофеля в шафрановом соусе. Пахла она великолепно. И оказалась великолепной на вкус. Немного странной – пурпурная морковь горчила и оставляла непонятное послевкусие, – но теплой и сытной, со сложными специями. Уокер съел все до последней капли.

– Очень вкусно, – сказал он официанту, который занял прежнее место перед стойкой. – Сколько?

Инопланетянин раскинул руки.

– Сие заведение служит Духу жизни. Уместным будет любое пожертвование.

Он показал на стеклянную банку на стойке, где лежала небольшая горстка денег.

Уокер задумался. С какой частью своих ограниченных финансов он мог расстаться? Вчерашний обед обошелся ему в пять с половиной. Эти место и пища были намного скромнее. Но ничего вкуснее он не ел много недель. В конце концов он достал из кармана семерку, на всякий случай проверил считывающим устройством и опустил в банку.

– Существо благодарит мирного гостя. Пожалуйста, приходите еще.

Уокер неловко поклонился и протиснулся сквозь «губы» ресторана на кошмарную улицу.

* * *

Уокер размахивал перед портье ключом от номера, перекрученной коричневой палочкой, вонявшей сложным набором феромонов.

– Ключ не работает! – сказал он. – Не впускает меня.

Портье взял ключ, пробежал по нему пальцами, считывая коды.

– Ах, да. Этот презренный должен извиниться. Завтра начинается Фтхшпк.

– Что такое Фтхшпк?

– Ах, да. Этот презренный проявил нелюбезность и забыл, что великолепнейший гость не знаком с убогими традициями этого захолустья. Фтхшпк – религиозно-политический праздник. Мелкое, незначительное событие по высочайшим стандартам гостя.

– Так почему не работает? Ключ?

– Пусть скромный, но Фтхшпк очень важен для бедных обитателей отдаленных провинций. Они во множестве прибывают в город. Эта скромная комната была давно обещана им. Конечно же, почтеннейший гость не пожелает разделить ее?

– Нет…

В крошечной комнате едва помещался сам Уокер. И он не желал выяснять, для чего предназначены некоторые приспособления в ванной.

– В самом деле. Поэтому сие скромное заведение, в жалкой попытке удовлетворить блистательнейшего гостя, перенесло его вещи в другую комнату.

Портье протянул Уокеру ключ, неотличимый от прежнего.

Уокер взял его.

– Где?

– Три уровня вниз. Крайне уютно и безопасно.

Новая комната оказалась больше предыдущей и имела две отдельные прихожие для непонятных целей. Но округлый потолок был ужасно низким – хотя в середине номера Уокер мог распрямиться, во всех прочих местах ему приходилось пригибаться. Кроме того, освещение было тусклым, духота и влажность – невыносимыми, и все провоняло инопланетянами.

Он долго не мог заснуть и лежал, уставившись в жаркую темноту.

* * *

Утром он обнаружил, что в процессе переезда исчезли его бритва и некоторые другие вещи. В ответ на жалобу портье разразился бурной, бессмысленной тирадой – о да, великолепнейший гость, разумеется, прав, во всем виноваты криминальные наклонности персонала – и вручил ему счет за последнюю ночь.

– Триста восемьдесят три!

– Стандартная стоимость наших лучших апартаментов во время Фтхшпк – пятьсот шестьдесят один. Сие недостойное заведение предоставило значительную скидку, из уважения к достопочтенному гостю и по причине неудачно сложившихся обстоятельств.

– Лучшие апартаменты? Слишком жарко! Слишком темно! Слишком низко!

– Ах, да. У великолепнейшего гостя – уникальные вкусы. Увы, сия скромная комната считается в отеле наилучшей. Другие, не столь просвещенные постояльцы высоко отзываются о температуре и освещении. Эти презренные считают номер комфортным.

– У меня нет суммы. Вы примете межзвездный кредит? Банковский чек?

Жабры портье прекратили пульсировать, и он отступил назад. Тк’тк’тк.

– Вне всякого сомнения, этот презренный неправильно расслышал достопочтенного гостя. Предлагать кредит во время Фтхшпк – тяжелейшее оскорбление.

Уокер облизнул губы. Хотя в фойе царила удушающая жара, внезапно его пробрала дрожь.

– Могу платить после праздника?

Придется отыскать еще какой-то источник местной валюты.

Тк’тк’тк.

– Если достопочтенный гость соизволит подождать… Портье исчез.

Уокер пообщался с портье, с администратором и с тхкфш, что бы это ни значило, но за миазмами причудливой вежливости крылась ледяная, непробиваемая стена фактов: он должен заплатить за комнату, причем наличными и немедленно.

– Сие заведение приносит достопочтенному гостю глубочайшие извинения за неприятную ситуацию, – сказал тхкфш, темно-желтое существо с зелеными кончиками шипов и зелеными глазами. – Однако даже в этом убогом городишке традиция и закон требуют, чтобы предоставленные услуги были оплачены.

Уокер уже познакомился с лучшей стороной этого города; перспектива оказаться в местной тюрьме вызывала у него ужас.

– Не хватит денег. Что можно сделать?

– Быть может, достопочтенный гость на время передаст отелю свое личное имущество?

Уокер вспомнил, как продавал речевой самописец.

– Передать на время? Неограниченное?

Тк’тк’тк.

– Почтенный гость выражается прямо и откровенно.

Уокер задумался. Что из того, с чем он готов расстаться, может заинтересовать инопланетян? Только не телефон и не считывающее устройство.

– Интересует одежда? Обувь?

– Наблюдательный гость, конечно, заметил, что невежественные обитатели этого города пока не научились прикрывать свои тела.

Уокер вздохнул и открыл портфель. В основном бумаги, бесполезные либо секретные, либо секретные и бесполезные.

– Устройство для скрепления бумаги, – сказал он, показывая степлер. – Земная технология. Ничего подобного в шестидесяти пяти световых годах.

– Без сомнения, такой предмет является уникальным и незаменимым, – ответил тхкфш. – Принять в залог подобное устройство – значит навлечь позор на сие скромное заведение. Однако ящик для путешествий…

– Не понимаю.

Тхкфш коснулся потертой кожи портфеля Уокера.

– Этот ящик для путешествий. Он великолепного качества.

У Уокера перехватило дыхание.

– Сей недостойный предмет… просто коробка. Ничего не стоит.

– Поверхность обладает крайне необычным легким ароматом. И этот презренный никогда прежде не осязал подобной текстуры.

В отчаянии Уокер начал рыться в бумагах – вдруг под ними завалялось что-то еще? Нашел карманный зонт.

– Это раскрывающийся щит от дождя. Крайне полезный. Та же технология, что в разворачивающихся солнечных панелях.

– Правительство почтенного гостя, конечно же, не захочет делиться столь умудренными технологиями. В то время как ящик для путешествий, по словам самого гостя, – всего лишь ящик. Его ценность и привлекательность для столь презренного существа, как я, намного выше, чем для благородного гостя.

Уокер впился ногтями в ладони.

– Ящик имеет… личную ценность. Яйцеродитель яйцеродителя использовал его.

– Как замечательно! За временное обладание столь изысканным и важным предметом сие заведение может полностью простить почтеннейшему гостю его долг.

Это всего лишь портфель, подумал Уокер. Он не стоит того, чтобы садиться в тюрьму. Но когда он перекладывал содержимое портфеля в дешевый штампованный пакет, в глазах у него стояли слезы.

* * *

Небритый, с воспаленными глазами, Уокер покинул отель, волоча все свои пожитки: набитый одеждой чемодан и пакет. У него осталось меньше сотни наличными, и ему негде было ночевать.

Резкий солнечный свет, струившийся с плоского синего неба, резал глаза. Даже в столь ранний час было так жарко, что Уокер моментально вспотел. И на улицах кишели возбужденные инопланетяне – еще больше прежнего, самые разные.

Группа из пяти черно-красных рабочих, каждый ростом более двух с половиной метров, пробиралась сквозь толпу, распевая песни – точнее, ритмично щелкая в унисон. Через них переползал двигавшийся в противоположном направлении рой черных подростков, бросавших в воздух пригоршни блестящих зеленых колец. Повсюду кружились инопланетяне, большие и маленькие, размахивая руками. Некоторые били в барабаны или дули в пронзительно пищащие флейты.

Желтый торговец с черными шипами схватил Уокера за локти и закружил, врезаясь в стены и других инопланетян. Торговец радостно лопотал, но его слова терялись в лавине звуков.

– Отпусти! Отпусти! – кричал Уокер, прижимая к себе чемодан и пакет и пытаясь вырваться, однако торговец не слышал – или не слушал, а его хитиновые руки были ужасно сильными.

В конце концов Уокеру удалось вывернуться из хватки торговца, он отлетел в сторону и столкнулся с одним из гигантов-рабочих. Жесткие шипы прорвали куртку.

Рабочий прекратил петь и посмотрел на Уокера. Схватил его за плечи, повертел туда-сюда.

– Ты кто? – крикнул инопланетянин. У него изо рта воняло.

– Гость с Земли, – крикнул в ответ Уокер, сам себя не слыша.

Рабочий позвал спутников, которые тем временем успели продвинуться дальше. Они пробились назад, и все пятеро столпились вокруг Уокера, полностью заслонив свет.

– Это гость с х’тх, – сообщил первый рабочий.

Другой схватил у ближайшего подростка горсть зеленых колец и осыпал ими голову и плечи Уокера. Затем рабочие выжидающе уставились на него.

– Спасибо? – сказал Уокер. Но, похоже, они ждали чего-то другого.

Первый рабочий стукнул Уокера в плечо, тот пошатнулся и врезался в его товарища.

– Гость не слишком вежлив, – сказал рабочий.

Инопланетяне нависли над Уокером.

– Этот презренный просит у достопочтимых прощения, – пролепетал Уокер, прижимая к груди пакет, тоскуя по утраченной крепости дедова портфеля. Но рабочие проигнорировали его извинения и начали кружить Уокера, хором крича.

После нескольких десятков кругов он смог разобрать слова:

– Кольца, танцуй! Кольца, танцуй!

В отчаянии, не уверенный, что поступает правильно, Уокер попробовал закружить в танце, как, он видел, делали некоторые инопланетяне.

Рабочие отобрали у него пакет и начали топать.

– Кольца, танцуй! Кольца, танцуй!

Кружась, Уокер размахивал руками и подпевал. Он задыхался, слова получались неразборчивыми.

Он кружил, пыхтя: «Кольца, танцуй», – пока не почувствовал, как солнце припекает голову, и продолжал кружить, пока не понял, что это значит: рабочие – и их тени – исчезли. Безо всякой на то причины Уокер вертелся в толпе, которая не обращала на него внимания. Он остановился и уронил руки, испытывая головокружение и облегчение. Но облегчение продлилось недолго: на смену ему пришла паника, когда Уокер осознал, что в руках у него ничего нет.

Пакет валялся неподалеку, в грязи, которую месили хитиновые ноги. Уокер растолкал толпу и схватил пакет, пока его не затоптали окончательно.

Он искал целый час, но так и не нашел свой чемодан.

* * *

Запыхавшись, Уокер прислонился к внешней стене фабрики Янтарного Камня. Чтобы попасть сюда, он несколько часов пробирался по запруженным толпами улицам, прижимая к груди пакет под плотно застегнутой курткой. Его снова и снова осыпали зелеными кольцами, и он снова и снова кружился, чувствуя себя глупо, но не решаясь выяснить, что случится, если он откажется танцевать. Теперь Уокер был потным, разгоряченным и грязным.

Еще влажная феромоновая надпись поперек «губ» офиса гласила: «ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ ФТХШПК».

Уокер прижал ладони к лицу. Всхлипы, густые, как клей, застревали в горле, плечи сотрясались, и он стоял, не позволяя себе издать ни звука. Праздничная толпа текла мимо, словно река ежевичных плетей.

В конце концов Уокер взял себя в руки, высморкался и убрал мокрый носовой платок, попутно ощупав туловище. Его денежный пояс, с двумя маленькими прямоугольничками – паспортом и обратным билетом, – был на месте. Требовалось лишь добраться до транзитного выхода – и он сможет вернуться домой, с пустыми руками, не извлекший никакой выгоды из кошмарно дорогого путешествия. Но у него еще остались бумаги, телефон и считывающее устройство – а также потенциальный покупатель. Этого было достаточно, чтобы преуспеть – если он не сдастся.

– Может, я и упустил твой портфель, дед, но эту сделку я не упущу, – произнес Уокер по-английски.

Проходивший мимо подросток притормозил, услышав странные звуки, потом вновь смешался с толпой.

* * *

Уокер не поверил бы, что обрадуется хоть чему-то на этой планете, однако испытал ощутимое облегчение, когда вошел в «Дух жизни, вегетарианский ресторан». Праздничные толпы сделали извилистые городские улицы еще более невыносимыми, и Уокер начал сомневаться, сможет ли отыскать ресторан и открыт ли тот в праздник. Он шел в противоположном направлении, когда случайно прочел нужный адрес на феромоновой карте на ближайшем перекрестке.

– Как долго Фтхшпк? – спросил Уокер официанта после еды. Официант был прежний, коричневый с белыми кончиками шипов; он стоял за стойкой, скрестив руки на груди, в позе уравновешенности и невозмутимости.

– Один день, – ответил официант. – Хотя некоторые считают, что каждое сердце должно хранить дух Фтхшпк круглый год.

Уокер подавил дрожь.

– Бизнес открывается завтра?

– В большинстве своем. Некоторые берут дополнительный выходной.

– Строительные материалы? – От тревоги у Уокера заплетался язык.

– Они откроются. – Официант наклонил плечи; эта поза, казалось, означала веселье. – Достопочтенный гость задумывает строительный проект?

– Нет. – Уокер слабо усмехнулся, и официант вздрогнул. – Продаю, не покупаю.

– Гость – крайне загадочное создание. – Плечи официанта вернулись в горизонтальное положение. – Этот презренный хочет помочь, но не знает как.

– Существо ищет деловых покупателей. Официант знает фабрикантов? Складских управляющих? Специалистов по управлению ресурсами предприятия?

– Гость произносит слова на языке тхфшпфтх, но, увы, существо их не понимает.

– Извинения. Очень специализированный бизнес.

Официант мягко наклонился, так, что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Уокера. Жабры инопланетянина шевелились, словно водоросли в спокойной речушке.

– Существо не сильно в деловых проблемах. Есть ли у достопочтенного гостя семейные проблемы?

Уокер не смог сразу сформулировать ответ.

– Нет. Яйцеродитель и матка умерли. У существа нет братьев по кладке. Половой партнер… ушел. – На мгновение он забыл, с кем – или с чем – разговаривает. – Существо слишком много времени провело вдали от гнезда. Половой партнер нашел другого партнера.

Он задумчиво умолк.

Официант тоже молчал, оставив Уокера наедине с мыслями. Наконец инопланетянин произнес:

– Полезно делиться такими историями. Непереваренные истории причиняют боль.

– Благодарности.

– Этого презренного зовут Сверкающие Небеса. Если гость желает разделить другие истории, пусть возвращается сюда и попросит позвать его по имени.

* * *

Когда Уокер вышел из «Духа жизни», солнце уже село. Праздничные толпы поредели, лишь немногие весельчаки по-прежнему танцевали и кружились в желто-зеленом свете уличных фонарей, и Уокер без особых проблем перемещался между отелями. Увы, говорили ему повсюду, этот презренный приносит нижайшие извинения, но для достопочтенного гостя нет комнаты. Наконец, выбившись из сил, Уокер отыскал темный закуток между зданиями. Завернув пакет в куртку, он положил его под голову – в качестве подушки и для со хранности. Сейчас он немного поспит, а утром первым делом встретится с покупателем.

Он проспал до рассвета, и его разбудили первые жаркие солнечные лучи. Прищурившись, Уокер перекатился на бок – и окончательно проснулся, ощутив под головой твердую землю.

Пакет исчез.

Широко раскрыв глаза, Уокер сел, но его худшие опасения подтвердились: куртки и пакета нигде не было видно. Он в панике ощупал пояс: с паспортом и обратным билетом ничего не случилось. Однако деньги, документы, телефон и считывающее устройство пропали.

* * *

– А, человек! – сказал Янтарный Камень. – Великолепнейший гость вновь почтил сие недостойное заведение своим визитом.

Время близилось к полудню. Лишившись возможности читать вывески, адреса и карты, Уокер долго бродил по улицам в поисках фабрики. Без привычной тяжести портфеля ему казалось, что его вот-вот унесет порывом ветра.

– Вы просили, я пришел вчера, – прошипел Уокер. – Я пришел, фабрика закрыта. Пришел снова сегодня. Очень важно.

Даже без бумаг он мог добиться устной договоренности или хотя бы выражения сильной заинтересованности… хоть чего-то, лишь бы доказать компании, отцу, деду и самому себе, что он не безнадежен.

– Вне всяких сомнений, у превосходного гостя есть более важные дела, нежели встреча с этим презренным?

– Нет. Янтарный Камень – самое важное дело. Срочно обсудить покупку программного обеспечения.

– Этот ничтожный выражает глубочайшие сожаления, что отнял у благородного гостя время, и не смеет задерживать его дольше.

Инопланетянин повернулся, чтобы уйти.

– Это презренный просит у почтеннейшего прощения!

Янтарный Камень ответил, не оборачиваясь:

– Дела того, кто появляется в торговом заведении грязным, шатающимся и провонявшим кольцами Фтхшпк, очевидно, столь возвышенны, что лежат вне физической плоскости. Его не следует отрывать от обязанностей, которых простым смертным все равно не понять.

Плечи Уокера поникли, но тут он словно услышал отцовский голос: Спроси о сделке. Уокер сглотнул и сказал:

– Согласится ли почтенный Янтарный Камень взять в бессрочное пользование систему управления ресурсами у этого презренного торговца?

Инопланетянин замер на пороге внутреннего кабинета, затем повернулся к Уокеру.

– Если этого желает блистательный гость, скромный фабрикант должен подчиниться. Станут ли пятьдесят три миллиона достаточной компенсацией за аренду всей системы?

Ошарашенный Уокер прислонился к стене. Она была теплой и округлой и едва заметно пульсировала.

– Да, – сказал он наконец. – Да. Достаточно.

* * *

– Где ты, черт бы тебя побрал, пропадаешь, Уокер? Твой телефон давным-давно выключен. И ты паршиво выглядишь.

Глизон, начальник Уокера, сам выглядел не блестяще – его лицо на овальном экране общественного телефона казалось искаженным и выцветшим из-за несовместимости между системами инопланетян и людей.

– Я был занят.

Уокер вставил комок данных Янтарного Камня в приемник телефона.

Глаза Глизона расширились, когда на его экране возник контракт.

– И правда! Потрясающе!

– Спасибо.

Энтузиазм Глизона не мог пробить кокон пустоты, обволакивавший душу Уокера. Радость, которую ему следовало бы испытать при заключении сделки, погребли три дня переговоров.

– Ты станешь лучшим торговым агентом квартала! А ведь вечеринка уже завтра!

Вечеринка в честь конца квартала. Уокер подумал о притворных, лживых лицах своих коллег, о грубых шутках и неискренних поздравлениях на всех КК-вечеринках, что он посещал за свою жизнь. Что изменится, если на этот раз вверху списка окажется его имя? А после он вернется в пустую квартиру, чтобы на следующий день начать новый квартал с нуля…

– Простите, но я не успею, – сказал Уокер.

– Ну конечно, о чем я только думал? Путешествие займет не меньше пяти дней, со всеми-то пересадками. Слушай, позвони мне, когда вернешься. У тебя есть мой домашний номер?

– Есть в моем телефоне. – Где бы тот ни был.

– Отлично. Ладно, мне пора. Скоро увидимся.

Уокер долго сидел в темной, душной кабинке. Меркнущий зеленоватый овал телефонного экрана напоминал стоячее озерцо; вода постепенно уходила, обнажая лицо человека, у которого не было ни семьи, ни собаки, ни маленького домика в лесу. И пусть сегодня он стал лучшим торговым агентом квартала, кварталов до пенсии еще много, и каждый будет таким же трудным, как этот.

В конце концов хитиновые костяшки постучали в стену кабинки.

– Этот презренный просит у достойного клиента прощения. Другие клиенты желают воспользоваться кабинкой.

Кабинка раскрылась, словно плод. Уокер высунул голову на свет, моргая, и смотритель общественного телефона сказал:

– Достопочтенный клиент, этот презренный надеется, что разговор прошел хорошо?

– Да. Очень хорошо.

– Стоимость разговора – двести шестьдесят три.

В карманах брюк у Уокера было около шести наличными. Остальное исчезло вместе с курткой. Секунду поразмыслив, он вытащил из денежного пояса крошечный пластиковый прямоугольник.

– Что это?

– Билет до Земли.

– Билет для межзвездного путешествия? До Земли? Очевидно, этот презренный не расслышал.

– Межзвездный. До Земли.

– Но он стоит тысячи!

– Да, – согласился Уокер. И добавил по-английски: – Сдачу оставьте себе.

Он ушел, оставив ошарашенного смотрителя бормотать себе под нос.

* * *

Проклиная жару и толпы, человек пробрался сквозь «губы» ресторана и, увидев Уокера, замер с раскрытым ртом.

– Господи! – наконец произнес он по-английски. – Я думал, я единственное человеческое существо на этой богом забытой планете.

Уокер был поджарым и загорелым; его длинные волосы и борода с проседью были аккуратно причесаны, и он стоял, скрестив руки, в позе сосредоточенной гармонии. Из одежды он носил только короткую белую юбку.

– Здравствуйте, – сказал он на языке тхфшпфтх, как всегда. – Существо приветствует мирного гостя «Духа жизни».

– Что вы здесь делаете? – Английские слова казались странно громкими и плавными.

Уокер постучал зубами, издав звук наподобие тк’тк’тк, затем ответил на английском:

– Я… подаю пищу. – От этих звуков во рту стало щекотно.

– Я имею в виду, на этой планете.

– Я здесь живу.

– Но почему вы сюда приехали? И какого черта здесь остались?

Уокер задумался.

– Я приехал, чтобы продать одну вещь. Вещь с Земли. Местным жителям она не требовалась. Через некоторое время я это понял и прекратил попытки. С тех пор я стал намного счастливее. – Он показал на одну из подпорок. – Пожалуйста, присаживайтесь.

– Я, э-э… Пожалуй, нет.

– Вы уверены? Тхкш-хсптхк сегодня очень хорош.

– Спасибо, но нет. – Человек повернулся к двери, помедлил, вытащил из кармана деньги, провел над ними считывающим устройством. – Вот. – Он вручил деньги Уокеру. – Удачи.

Когда «губы» сомкнулись за посетителем, Уокер коснулся денег, затем понюхал кончик пальца. Триста одиннадцать, значительная сумма.

Он улыбнулся, опустил деньги в банку для пожертвований и стал ждать следующего клиента.

Женевьева Валентайн

Родившаяся в семье военного и росшая в разных частях Соединенных Штатов, Женевьева Валентайн начала публиковать рассказы в жанрах фэнтези и НФ в 2007 году, и с тех пор их было напечатано несколько десятков в самых разных поджанрах.

Рассказ «Наиболее близкое», первоначально опубликованный в «Лайтспид» Джона Джозефа Адамса, этот журнал характеризует как произведение о «будущем, в котором эмоциональные отношения на работе еще сложнее сегодняшних». Мейсон – с трудом общающийся с людьми кодировщик – трудится в корпорации, создающей персонифицированные «памятные личины», роботов, дублирующих индивида, искусственные псевдоличности. Его переводят в исследовательскую группу Пола, обаятельного вундеркинда; их цель – создание ИР, «наиболее близкого» к человеку.[16]

Наиболее близкое

НАПОМИНАНИЕ КАЛЕНДАРЯ: ОБЕД АКЦИОНЕРОВ, 8 ЧАСОВ ВЕЧЕРА. ЭТО СООБЩЕНИЕ ОТПРАВЛЕНО «МОРИ»: МЫ СМОТРИМ В БУДУЩЕЕ И ЗАБОТИМСЯ О ВАС

Ежегодный обед акционеров «Мори» – небольшой филиал ада; всем служащим в целях укрепления корпоративного духа рекомендуется его посещать. «Мори» сделало Мейсона достаточно богатым, чтобы он мог надеть сшитый на заказ смокинг и поехать на обед в машине, которая стоит больше, чем его отец зарабатывает за целый год; конечно, он едет на обед.

(Один год он пропустил – по болезни, и два работника отдела кадров в сопровождении врача компании приехали к нему, чтобы удостовериться в этом. С тех пор он не пропускал ни одного приема.)

Он выполняет работу, приносящую компании достаточно прибыли, чтобы «Мори» была заинтересована в его участии; час коктейлей он проводит, переходя от одной группы к другой, обмениваясь рукопожатиями, снова и снова рассказывая три необидных анекдота.

Анекдоты проходят прекрасно: он много практиковался.

Слушатели вежливо улыбаются еще до того, как он произносит коронную фразу.

Памятным личинам на это требуется немного больше времени – им нужно проработать небольшое когнитивное несоответствие, делающее анекдот смешным, и еще в их программе прописано: перебивать невежливо.

(Он передаст эти сведения в отдел эстетики: становится все труднее отличать людей после пластической хирургии от кукол.)

– Я слышал, вы начали новый проект, – говорит Харрис. Он прижимает к себе миссис Харрис, и спустя какое-то время она улыбается.

(Мейсон никак не может понять, почему люди приводят на такие встречи своих кукол. Цель – помочь пережить потерю, а не предоставить новую «конфетку». Это смущает. Он хотел бы, чтобы акционеры поддерживали компанию с чуть меньшим энтузиазмом.)

Для него новый проект тоже новость, но он не думает, что это интересно акционерам.

– Возможно, – говорит он. – Я, конечно, не имею права рассказывать, но…

Мистер Харрис улыбается.

– Пол Уайткавер уже сказал нам… – (Кто это? – думает Мейсон), – и, похоже, идея замечательная. Надеюсь, она много даст компании; у нас уже давно не было новой версии.

Сердце Мейсона бьется чаще: его избрали для участия в разработке новой версии!

Но когда он вспоминает Уайткавера, сердце его падает. Это представитель творческих работников второго поколения, который снимается под руку со старлетками, а комментатор при этом разглагольствует о том, как здорово будет для акций компании «Мори», если он женится на актрисе, заключившей контракт со студией.

Миссис Харрис улыбается в пространство, ожидая, пока к ней обратятся или произнесут пароль.

Мейсон познакомился с миссис Харрис несколько ежегодных обедов назад. Теперь она способна говорить больше, а он поработал над речевыми программами ее поколения; она даже способна самостоятельно провести прием. Харрис, должно быть, сократил ее когнитивные возможности, чтобы она оставалась приятной.

В комнате послышался взрыв смеха, и Мейсон увидел какого-то парня в мотоциклетной куртке, окруженного смокингами и платьями.

– Кто это? – спросил он, но сам уже знал – знал, что так устроена жизнь, – и вздохнул раньше, чем мистер Харрис сказал:

– Это Пол.

С тех пор как в возрасте пятнадцати лет Мейсон подписал с «Мори» Договор о согласии, он со многим примирился.

Он примирился с тем, что из-за денег, которые получает, не может поднять шум по поводу целей выполняемой работы. Несколько лет он занимался противоударным сенсорным чипом для отдела дешевых протезов «Мори»: работаешь там, где прикажут.

(Он примирился с тем, что чем больше обедов с акционерами посетишь, тем меньше времени проведешь в отделе протезов.)

Он смирился с тем, что иногда начинаешь ненавидеть своих работодателей, и ничего не можешь с этим поделать.

(Мейсон подозревает, что ненавидит всех, и именно поэтому не меняется только одна вещь.)

Мейсон не питает ненависти к Полу, потому что Пол – творческая личность и возглавляет исследовательский проект. Мейсон напишет, что прикажут, будет работать под началом любого осла, к которому его пошлют. Мейсон нетребователен.

Конечно, его возмущает тот, кто представляется другим взрослым людям как «просто Пол, рад познакомиться»; возмущает тот, чей отец был креативным консультантом, тот, кто никогда не знал голода; возмущают восторженные взгляды акционеров, когда Пол заявляет, что в этом году «Мори» будет первой. Но в то же время это злит его не всю ночь.

Он абсолютно уверен, что возненавидит Пола, как только тот познакомит его с Надей.

Мы, в «Мори», знаем, к кому вы неравнодушны.

Мы знаем, что вы любите свою семью. Знаем, что вы не хотите отставать от времени. И знаем, что вы запрашивали о нас дополнительную информацию, а это означает, что вы собираетесь преподнести своей семье величайший дар.

Вас.

Медицинские исследования показали, какое разрушительное воздействие горе оказывает на семейные связи и душевное здоровье. Уход любимого человека – трагедия, которую не выразить словами.

Можете ли вы допустить, чтобы люди, которых вы любите, жили без вас?

Памятная личина фирмы «Мори» вбирает в себя важнейшие аспекты вашей памяти, ваши речевые образцы и синтетически воспроизводит вашу личность.

Это очень трудный процесс – наша технология справляется только благодаря нашему мастерству; созданная нами копия не заменит вас, но утешит тех, кто вас потерял.

Представьте себе, что ваши родители никогда не скажут вам «прощай». Представьте, что будете читать своим детям сказки перед сном, что бы ни случилось.

Памятная личина «Мори» – ваш дар тем, кто вас любит.

Надя прекрасно держится.

На ее бейджике надпись «консультант по вопросам эстетики». Это означает, что Пол привел свою подружку-модель на встречу.

Она красива отраженной красотой, но Мейсон о ней не думает. Мейсону требуются большие усилия, чтобы заметить женщину, а она далеко не актриса, с которыми обычно встречается Пол.

(Мейсон специально изучал этот вопрос. Он не может быть очень высокого мнения о Поле только потому, что этот человек способен найти камеру за сто шагов.)

Пол приводит Надю на первое обсуждение проекта «След» («Это просто Надя, ничего особенного»), и когда они уже десять минут обсуждают проект, Мейсон замечает, что она не произнесла ни слова.

Мейсон замечает, как она неподвижна. Только зрачки движутся – она смотрит на него так жестко, словно читает его мысли и ей не нравится то, что она прочла.

Не то чтобы его это задевало. Но вдруг он начинает гадать, откуда она.

– Поэтому нам приходится думать о новом рынке, – говорит Пол. – Памятные личины возвращают, хотя и реже, и придется снизить цену, чтобы расширить продажи и популяризировать бренд…

Два парня из отдела маркетинга в ужасе стонут при мысли о том, что «Мори» снизит цены на продукцию.

– …или мы разработаем нечто новое, что по-иному представит компанию, – заканчивает Пол. – Что-то совершенно новое. Такое, что мы разработаем с нуля.

Парень из отдела маркетинга спрашивает:

– Что вы задумали?

– Личину, способную победить саму смерть, – говорит Пол.

(Надя смотрит на Пола, не шевеля ни единым мускулом.)

– Как это? – спрашивает второй маркетолог.

Пол улыбается, подается вперед; Мейсон видит, как щелкает переключатель.

Пол приступает к своей магии.

Он использует все броские фразы, какие когда-либо приходилось слышать Мейсону (он готов поклясться, что некоторые взяты из наставлений самого Мори). Пол смотрит в глаза, многозначительно хмурится. У парней из отдела маркетинга стекленеет взгляд и отвисают челюсти, словно они глядят на плавательный бассейн, заполненный дублонами. Пол улыбается, он сжимает кулак, чтобы сдерживать полет фантазии.

Мейсон ждет хоть какой-то конкретной идеи, которую можно было бы закодировать. Он ждет очень долго.

(В программах хорошо то, что имеешь дело с абсолютами: да или нет.)

– Мы будем работать вместе. – Пол включает в свой жест и Мейсона. – У Эндрю Мейсона репутация мыслящего компьютера. Вместе мы создадим самоподдерживающуюся критически мыслящую модель «Следа», какой не предлагал еще ни один разработчик – и не видел ни один потребитель. Это будет не человек, но нечто наиболее близкое к нему.

Маркетологи загораются.

«Самоподдерживающаяся критически мыслящая» – это вызывает размышления о схемах связи и алгоритмах принятия решений, и на секунду они поглощают Мейсона.

Он приходит в себя, когда Пол говорит:

– О, у него, несомненно, есть идеи.

Он улыбается, глядя на парней из отдела маркетинга; улыбка чуть дрогнула, когда он посмотрел на Надю; но он успел ее вернуть, когда пришла очередь перевести взгляд на Мейсона.

– Мейсон, хотите дать нам, тупицам-технарям, обзор того, что вы придумали?

Мейсон переводит взгляд с Нади на Пола и не отвечает.

Пол хмурится.

– У вас есть вопросы относительно проекта?

Мейсон пожимает плечами.

– Я только подумал, что, возможно, не стоит обсуждать закрытый исследовательский проект в присутствии постороннего лица.

(Договор о согласии иногда начинает жечься, просто ради уверенности в том, что наемные работники серьезно относятся к конфиденциальности. Может, именно поэтому Надя до сих пор помалкивает.)

Надя поворачивает голову и смотрит на него (мимо Пола), и Пол перестает играть и рявкает:

– Она не посторонняя, – словно Надя спасла его от убийцы.

Так говорить нельзя.

Эти слова заставляют Мейсона задуматься, каковы истинные отношения Пола и Нади.

В тот же день у стола Мейсона останавливается офицер Уилкокс из отдела кадров.

– Обычная проверка, – говорит она. – Ваше счастье важно для компании.

Это надо понимать так, что Пол пожаловался на него и они проверяют, не собирается ли он выдать информацию о проекте, который должен привести к повышению курса акций.

– Я здесь счастлив, – отвечает Мейсон; так всегда говорят работникам этой службы, но это правда: компания вытащила его из дерьмовой школы и дала будущее. Теперь у него столько денег, что он не знает, куда их потратить, и стоматолог компании очень хорош.

Ему нравится его работа, и его никогда не доставали, все было отлично – до последнего времени.

(Он представляет себе, как Пол с озабоченным лицом говорит: «Вряд ли он что-то задумал, просто он кажется несчастным и не ответил, когда я задал ему вопрос».)

– Надя будет в числе разработчиков? – без особой причины спрашивает Мейсон.

– Это еще не решено, – говорит офицер Уилкокс. – Приятных выходных. Возвращайтесь отдохнувшим и готовым к работе над «Следом».

И дает ему купон на посещение особого клуба, где обед обходится в стоимость недельных завтраков, а девушка, угощающая обедом, – вдвое дороже.

Она говорит:

– Компания высоко ценит вашу работу.

Вернувшись домой, он открывает свою личную программу.

Большая ее часть – просто иллюстрации, взятые со старых карт, но места, где он бывал, воссозданы с большой точностью. Здания, животные, грязь, люди.

Эти картины настраиваются вплоть до мельчайших подробностей; он создал родной город, населенный людьми, которых помнил, как можно точнее рассчитал черты их личностей. Приятно вспомнить дом, когда это нужно.

(Ему это бывает нужно все реже: дом уже очень далек.)

Эта игра стала его первой работой после того, как он купил первый компьютер, не созданный в «Мори», купил за наличные, на черном рынке: ему было нужно что-то, принадлежащее только ему.

Теперь у него есть настоящий компьютер, способный моделировать в реальном времени, с такой персональной защитой, что ввести в него всякую ерунду невозможно. Компьютер не связан с сетью, чтобы «Мори» не подглядывала. Компьютер стоит отдельно, и Мейсон гордится им больше, чем всем остальным, что ему когда-либо удалось сделать.

(Модель «Мементо» – бледная тень по сравнению с ним; именно это нужно Полу для «Следа», если Мейсон захочет с ним поделиться.)

Надю он создает за несколько минут – должно быть, наблюдал за ней больше, чем ему казалось, – наделяет ее чертами личности, которые, он знает, у нее есть (самостоятельная, необщительная, неловкая), общением с Полом, длительностью их знакомства.

Он не гадает о том, чего не знает точно. Такие догадки вредны для игры.

Он помещает Надю в офис «Мори». (Поместить ее в свою квартиру он не может, ведь она самостоятельна, необщительна и они слишком недавно знакомы. У его игры строгие правила.) Он делает их обоих усталыми от долгой ночной работы.

Наконец он вводит и Пола (сцена не начнется, пока он этого не сделает, если учесть, что Пол знает о Наде), и приятно увидеть Пола в его кабинете: он спит, укрывшись своей мотоциклетной курткой, и – стоит ли говорить – нисколько не мешает игре.

Надя методично пытается открыть каждую дверь в отделе исследований и разработок. Потом идет в библиотеку и встает на место.

Мейсон смотрит, как ее аватар работает над невидимым кодом, пока не засыпает от усталости.

Когда он открывает глаза, аватар Нади стоит в дверях его офиса, где его, Мейсона, аватар уронил голову на руки. Выглядит он усталым, недовольным и хотел бы найти в себе силы хоть от чего-то отказаться.

(Его программа кажется ужасной, когда он кодирует все с большой точностью.)

Он сдерживает дыхание, пока аватар Нади не отворачивается.

Она наконец находит открытую дверь в офис Пола (конечно, она открыта), входит, останавливается и смотрит на него.

Мейсон гадает, хочет ли ее аватар поцеловать Пола.

Аватар Нади уходит из офиса Пола и направляется на балкон, откуда открывается вид на внушительный вестибюль. Некоторое время она стоит у перил, как раньше делал и аватар Мейсона, прежде чем он усовершенствовал его физические ограничения, так что тот больше не пытался проходить сквозь стены.

Потом она прыгает с балкона.

На секунду он теряет сознание.

Потом начинает сначала.

(Это не настоящая жизнь, имитация, но без нее он никогда не смог бы понять, как действуют реальные люди.)

Он начинает снова и снова.

И всякий раз она прыгает.

Его наблюдения неверны, решает Мейсон. Сведений для продолжения недостаточно, потому что он очень мало о ней знает. Его ошибка в том, что он слишком поспешно поместил ее в систему.

Он закрывает игру, руки у него дрожат.

Он берет со стола купон «Мори».

Девушка-хостес красива. По-своему. Она немного болтает, наливает вина на пробу. Он позволяет ей это, потому что такое бывает редко, ему все еще неловко, и потому, что «Мори» контролирует каждый купон, и потому, что у него скребет на душе, но почему именно, он определить не может.

Позже она спросила:

– Что я могу для вас сделать?

Он ответил:

– Стой по возможности неподвижно.

Странная, должно быть, просьба; девушка засты вает. Она совершенно неподвижна. Неподвижна и этим напоминает Надю.

Утром в понедельник Пол приходит в свой офис.

– Итак, – говорит Пол, сложив руки ковшиком, словно держит птицу, – давайте вместе поразмыслим, как будут думать эти куклы.

– Где Надя? – спрашивает Мейсон.

Пол говорит:

– Не волнуйтесь за нее.

Мейсон ненавидит Пола. В первую неделю Мейсон пытается заставить Пола рассказать, что они делают («То, что вы сейчас делаете, – говорит Пол, – делайте больше и лучше; мы разберемся, не тревожьтесь») и каков бюджет проекта.

(«Забудьте о бюджете, – говорит Пол, – мы думаем только о программах, о прототипе позаботятся другие». Мейсон задумывается, сколько времени Пол работал над тем, чтобы незаметно для всех создать прототип в компании, которая прослушивает ваши телефоны, и волосы у него на затылке встают дыбом.)

– У меня готова к имплантации базовая линия, – признается Пол в четверг, и Мейсону это кажется победой. – Мы можем использовать это как стартовую точку испытаний, если не хотите использовать тренажеры.

– Тренажеры не используют, пока экспериментальная модель не готова полностью. Базовая линия не важна, пока мы работаем над отдельными компонентами. – Еще немного подумав, Мейсон спрашивает: – Где вы достали базовую линию без одобрения отдела исследований и разработок?

Пол улыбается.

– На черном рынке, – говорит он.

Впервые Мейсон начинает подозревать, что Полу не все равно, чем они занимаются.

Это многое меняет.

В пятницу Мейсон приносит несколько новых параметров для создания алгоритма сочувствия и, когда появляется Пол, говорит:

– У меня есть кое-какие соображения.

Пол наклоняется посмотреть, его мотоциклетная куртка шуршит о стул Мейсона, лицо становится синеватым от экрана.

Мейсон наблюдает, как Пол дважды просматривает текст. Он читает быстро.

– Фантастика, – говорит Пол так, что Мейсон начинает подозревать – он знает об особенностях программы больше, чем говорит. – Посмотрим, что вы сможете из этого сделать.

– Я смогу сделать все, что вам нужно, – говорит Мейсон.

Пол смотрит на него сверху вниз, его улыбка заполняет поле зрения Мейсона.

Утром в понедельник Пол приводит Надю.

Она сидит в кабинете, читает книгу и поднимает глаза на Мейсона, когда он говорит что-нибудь правильное или очень глупое.

(Когда он ловит ее на этом, глаза у нее глубокие и темные и она слишком стесняется, чтобы состроить гримаску.)

Пол не объясняет, почему привел ее, но Мейсон уверен, что она не шпионит – даже Пол не может так рисковать. Скорее, она все-таки его подружка. (Может, актриса. Нужно начать смотреть новости.)

Большую часть времени она сидит, уткнувшись носом в книгу, сидит так неподвижно, что Мейсон знает, когда она на них смотрит: для этого нужно больше времени, чем для того, чтобы перевернуть страницу.

Однажды, когда они спорят о зацикливании, Пол оборачивается и спрашивает у нее:

– Это станет проблемой?

– Думаю, мы это узнаем, – отвечает она.

Она впервые подает голос, и Мейсон поворачивается и смотрит на нее.

Она не оторвала взгляд от книги, вообще не шелохнулась, но Мейсон продолжает смотреть, чего-то ожидая, пока Пол не перехватывает его взгляд.

Для того, кто ежедневно приводит свою подружку в офис в качестве неофициального консультанта, Пол, кажется, слишком недоволен взглядом Мейсона.

Надя как будто ничего не замечает, ее отражение в мониторе Мейсона ни разу не поднимает головы.

(Разумеется, неважно, делает она это или нет. Он понятия не имеет, чего ждет.)

Мейсон очень скоро догадывается, что они делают. Пол не говорит ему, но, когда Мейсон спрашивает: «Мы пытаемся создать способность переживать?», Пол отвечает: «Об этом не беспокойтесь», как будто разгадал первые строки шифра Мейсона, и для Мейсона это и есть ответ.

Имеется только одна причина, по которой создают алгоритм мышления такого уровня, и это не потребность в секретарше.

Пол создает ИР, способный вырастить органическую личность, которая может не только понимать, но и отвечать, личность, выходящую за рамки любых программ, наделенную воображением и действительно способную жить.

(Иногда, если он слишком устает, он начинает романтически воспринимать работу.)

Пол даже для творческой личности все понимает очень быстро.

– Но, отдавая предпочтение запрограммированной шкале моральных ценностей, предпочтение всегда отдают тем, кто принимает решения, основываясь на бинарном принципе, – говорит Мейсон. – Акционерам может не понравиться свободная воля, ставящая на первое место нравственность.

Пол задумчиво кивает.

– Попробуйте разработать алгоритм, который создает предпочтение, основанное на условности чьих-либо реакций на проблему, – говорит Пол. – Поведение людей легко предсказать. Легче, чем сделать их нравственными.

У Пола нет причин смотреть в этот момент на Надю, но он смотрит, и на секунду лицо его искажает гримаса. Лицо Нади тоже. Ночью Мейсон не может заснуть, думая об этом.

ЭНДРЮ МЕЙСОНУ ОТ ОТДЕЛА «ЗДОРОВЬЕ И БЛА ГОПОЛУЧИЕ»

Сегодня вы в кафетерии получили кофеина на сорок процентов больше нормы. Ваше здоровье – наша главная забота.

Если хотите пересмотреть расписание работы над проектом, договоритесь о встрече в администрации. Если вы испытываете физическую усталость, свяжитесь с врачом компании. Если у вас возникли личные проблемы, проконсультируйтесь с психотерапевтом компании.

В любом случае сообщите, какие действия вы предприняли, чтобы мы могли внести изменения в ваши данные.

Если есть нарушения, связанные с диетой, устраните их.

Компания ценит вашу работу.

Они проверяют на модели кое-какие компоненты.

(Мейсон говорит Полу, что они близки к пониманию. На самом деле он хочет проверить, предпочтет ли модель одного из них без логических причин. Так поступают люди.)

Он вносит поправки в базовую линию, добавляет несколько черт, взятых наудачу из повторяющихся типов в архивах, чтобы не использовать чьи-нибудь останки. (Компания такого не любит.)

В поле «идентификация» Мейсон печатает «ГАЛАТЕЯ».

– Акроним? – спрашивает Пол.

– Аллюзия, – говорит Надя.

С главного монитора смотрит ее отражение, брови у нее приподняты, а выражение слишком изумленное, чтобы казаться просто хмурым. Галатея проходит диагностический поиск (ждать приходится долго – текстовая версия интерфейса в прошлом месяце прошла четыре анонимные проверки, и кое-что весьма сложное потребовало много кодирования). Она находит в доступном оборудовании камеру и по очереди кивает Мейсону и Полу.

Но тут ее взгляд замирает, остановившись на Наде.

Это логично. Надя хмурится еще сильнее, но у Мейсона по спине идут мурашки. Кому-то следует поработать над натурализмом этой модели. Это не какой-то второсортный киоск с базой данных; им нужно поддерживать свою репутацию.

– Будь очаровательной, – говорит Мейсон.

Пол доволен.

– Ладно, – говорит он. – Галатея, рад знакомству. Меня зовут Пол, и сегодня вечером я попытаюсь быть очаровательным.

В следующие десять минут Галатея предпочитает Пола.

Мейсон сжег бы все это здание, если бы не гордился собой.

– Галатея, – спрашивает Мейсон, – каков смысл последней фразы Пола?

– Что его работа идет хорошо.

На самом деле Пол сказал не это (в словах Пола не о кодировании мало смысла), но это означает, что Галатея вмешивается из лучших побуждений, потому что отдает предпочтение ему.

– Прочти это, – говорит Мейсон, написав записку.

Пол читает:

– При переменах в парадигмах рынка очень важно усиливать нашу синергию, чтобы пересмотреть парадигму структуры.

Это строка из того вздора, что нес Пол в первый день их совместной работы. У Пола даже не хватает совести узнать это.

– Галатея, действуй на основании этой фразы, – велит Мейсон.

– Не могу, – говорит Галатея, но ее камеры сосредоточены на лице Пола, что для Мейсона и есть настоящий ответ.

– Установка этой программы изменит основы твоей личности и твои предпочтения, – говорит Мейсон. – Ты можешь определить лишнее?

Наступает короткая пауза.

– Нет, – удивленно говорит Галатея.

Мейсон с улыбкой смотрит на Пола, но у Пола челюсти сжаты, как у испытывающего чувство вины, взгляд устремлен на стену перед ним; руки, лежащие на столе, он сжал в кулаки.

(Надя, отражающаяся в мониторе, оставила книгу и слегка подалась вперед; губы у нее приоткрыты, и выглядит она так, словно увидела призрак.)

На праздничный прием Пол и Надя приходят вместе.

Пол обнимает ее за талию, но даже после нескольких месяцев наблюдений Мейсон не может сказать, встречаются ли они.

(Он видит только, как Пол подает ей руку, когда они каждый день уходят, как она слишком долго смотрит на него, прежде чем взять его за руку; он что-то рассказывает ей, и у него улыбка человека, который отчаянно старается понравиться.)

У Пола сверхъестественная способность органично выглядеть на приемах. Его смокинг искусственно смят, рука на талии Нади, и на всех, с кем встречается, он смотрит прямо.

Слишком гладко, чтобы быть естественным: должно быть, отец учил его в молодости.

Может, дело в этом – может, они как брат и сестра, если только не замечать, как Пол смотрит на нее, когда она поворачивается в профиль, – так, будто он не прочь выпить, но не затаивая дыхание.

(Мейсон завидует тому, как Пол выпивает с ней; он завидует всем, у кого есть брат или сестра.)

– Почему вы смотрите на меня?

Она не застенчива, думает он, оборачиваясь, и что-то в ней заставляет его ответить честно.

Он говорит:

– Я нахожу вас интересной.

– Из-за моей внешности.

Это звучит как заключительная фраза научной статьи, всех поразившей своим содержанием.

– Из-за того, как вы на всех смотрите.

Должно быть, это удивило ее; она наклонила голову, взгляд на мгновение стал пустым и плоским, прежде чем она придала лицу другое выражение.

Это произошло так быстро, что большинство ничего бы не заметило, но Мейсон к этому времени достаточно подозрителен, чтобы заметить любое, пусть даже небольшое ее отличие от других людей.

Теперь он знает, почему она так упорно смотрит в книгу, если это происходит всякий раз, как ее что-нибудь удивляет.

Но это не мешает ему ощутить холод.

(Он не может это осознать. Одно дело – подозревать, другое – знать наверняка.)

Должно быть, это отразилось в его лице; она смотрит на него так, словно не знает, что он сделает дальше.

Обычно она смотрит на него иначе.

Ему становится еще холоднее.

В ее глазах ужас, как в глазах любого человека.

Мейсон никогда не видел такой прекрасной машины.

Он открывает рот.

– Не нужно, – говорит она.

И тут с улыбкой вмешивается Пол.

– Ты ведь помнишь, как танцевать?

Переплетает пальцы с ее пальцами и уводит Надю от него чуть быстрее, чем нужно бы, чтобы все выглядело обычно.

Всю дорогу до танцпола она через плечо смотрит на Мейсона.

Он долго стоит на месте, глядя, как золотой мальчик из «Мори» танцует с рукотворным прототипом «Следа».

Весь уик-энд он соображает, нет ли у него в отделе эстетики знакомого, который мог бы сказать, откуда взялось лицо Нади; а может, Архивы расскажут ему о личности, которую Пол Уайткавер бережет для особого случая.

Это заманчиво. Это остановит проект, но, несомненно, заставит Пола замолчать; к тому же с чем-то столь значительным он мог бы пересмотреть свой контракт и стать свободным внештатным сотрудником. (Если ты свободный сотрудник, никто не прослушивает твои домашние сети.)

Нужно с кем-нибудь поделиться – и побыстрее. Если он этого не сделает и кто-нибудь узнает, что у них есть тайны, Мейсон до конца жизни проработает в отделе контроля качества; за ним будут следить двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и он будет жить в подземных помещениях компании.

Если он никому не скажет, а скажет Пол, Пол получит свободу, а Мейсона сильно понизят.

Он должен позвонить. Должен рассказать Согласию.

Он уже готов был сделать это, но вспомнил, каким было ее лицо, когда он понял, кто она; вспомнил, как она испугалась его, как позволила Полу взять себя за руку, как через плечо смотрела на него – смотрела так долго, как только смела.

Не очень лестное воспоминание, но именно оно удержало его от действий.

(Кстати выяснилось, что у него не так уж много друзей.)

Утром в понедельник Пол приходит один, закрывает за собой дверь и не произносит ни слова. Это такая замечательная перемена, что Мейсон некоторое время наслаждается тишиной, прежде чем обернуться.

Пол сложил руки, лицо у него настороженное. (Он похож на Надю.)

Мейсон говорит:

– Кто она?

Он почти не спал в уик-энд, думая об этом. Воображал трагическую первую любовь или какую-то недосягаемую светскую львицу, за которой охотился Пол и чью личность скопировал.

Раз или два ему подумалось, что Пол решил воссоздать отца, но это было слишком невероятно даже для него.

Пол напряженно качает головой.

– Никто.

– Послушай, – говорит Мейсон, – я не позвонил в отдел кадров и не собираюсь звонить. Кто она?

Пол садится, руками зачесывает волосы назад.

– Не хочу, чтобы у меня были неприятности, если они узнают, что я ее сделал, – говорит он. – Одно дело возиться с компонентами из запасов компании, но брать останки клиента… – Он качает головой. – Я не мог рисковать. Нужно было вместить ее в стандартный образец.

Мейсон думает о базовой линии Пола, добытой на черном рынке, и гадает, откуда Пол мог догадаться об этом.

– Она теперь отклоняется от стандарта, – говорит он.

Наде следовало бы быть здесь. Мейсон при разговоре чувствовал бы себя гораздо увереннее, будь она здесь.

(Но Пол не стал бы об этом говорить, если бы она была здесь; теперь он уже многое знает о Поле.)

– Нет, – говорит Пол, и на его лице появляется печальная улыбка. – Я испытал несколько наших ранних образцов, прежде чем взяться за все в целом. Поверить не мог, как хорошо с ними получалось.

Конечно, хорошо получалось, думает Мейсон, ведь они мои. Но рта не раскрывает.

Пол смотрит удивленно, настолько, насколько может удивиться такой парень, как он.

– Когда мы объявим о создании «Следа», это изменит мир. Ты ведь это понимаешь?

Он понимает. И это одна из причин, почему он не может спать.

– А что тогда будет с Надей? – спрашивает он.

(Это другая причина его бессонницы.)

– Не знаю, – говорит Пол, качая головой. – Она знает, что она… то есть я хочу сказать, она знает, что она ИР… понимает, что может произойти. Я сказал ей об этом с самого начала. Вначале я думал, что мы сможем использовать ее в качестве опытного образца. Я понятия не имел, насколько я…

Он смолкает, охваченный сильным чувством.

– Не человек, но наиболее близкое к нему? – спрашивает Мейсон, и звучит это зло.

У Пола хватает совести вздрогнуть, но он сразу берет себя в руки.

– Она знает, что я к ней неравнодушен, – продолжает он. – Я хотел как лучше. Надеялся, что мое изделие произведет такое впечатление на «Мори», что мне позволят… что с Надей будет все в порядке.

Он хочет сказать: «Мне позволят сохранить ее».

– А что, если они захотят использовать ее в качестве прототипа?

– Я не лгал ей, – говорит Пол. – Никогда не лгал. Она знает, что ей может понадобиться апгрейд, чтобы сохранить себя, знает, что может принадлежать компании. Она принимает это. Мне казалось, что я тоже это принимаю, но я не думал, что она будет такой… я хочу сказать, я не думал, что приду к этому… в самом начале она действительно была никто и ничто.

Мейсон помнит, как Надя впервые посмотрела на него; он знает, что это неправда.

Они долго сидят молча. Пол выглядит сломленным; он не думал, что влюбится в дело рук своих, не помышлял об истории Галатеи.

Она ждет в библиотеке, и Мейсона это удивляет, прежде чем он соображает, что там и следовало ее искать: ведь у него есть карта.

Она не издает ни звука и не отрывается от консоли, но спустя несколько секунд говорит:

– Некоторые из этих книг никто никогда не открывал.

Выговор.

Он говорит:

– Да это просто справочники.

Он не говорит: мне они не нужны. Ему нужно хоть иногда не выглядеть придурком.

Тут она поднимает голову.

(Он ищет код в ее взгляде и чувствует себя хуже, чем Пол.)

– Я люблю книги, – говорит она. – Сначала не любила, но теперь я лучше их понимаю. Теперь я их люблю.

(Она имеет в виду: «Вы собираетесь меня выдать?») Он думает, только ли это она говорит или его алгоритм работает и пытается пробиться что-то новое.

– У меня дома есть библиотека, – говорит он.

(Он хочет сказать: «Нет».) Она моргает, расслабляется.

– Что вы читаете?

– В основном приключения, развлекательную литературу, не представляющую особой ценности, – говорит он, думая о своем собрании детективных романов; не решит ли она, что у него дурной вкус?

Она говорит:

– Здесь все не представляет особой ценности.

Она шутит (он не думает, что она смеется над ним), и у нее такая улыбка, что он отвлекается, а когда собирается с мыслями, она уже уходит.

– Я провожу вас, – говорит он. – У меня сейчас нет дел с Полом.

Очевидно, Пол велел ей не доверять ему, пока он не посвятит его в происходящее, но через секунду она говорит:

– Расскажите о ваших книгах.

И он идет шаг в шаг с ней.

Он рассказывает ей о своей библиотеке, которая была гостевой комнатой, пока он не сообразил, что у него не бывает гостей и комната для них не нужна. Он объясняет, почему там нет окон, установлено специальное освещение и постоянно устраняется влага из воздуха, чтобы книги не заплесневели.

(Помещение также отделано свинцом, что мешает «Мори» заглядывать в его компьютер. Некоторые вещи должны оставаться только в личном ведении.)

Ее выражение продолжает меняться, причем так тонко, что он поклялся бы, что она человек, если бы не знал точно.

Она рассказывает об Александрийской библиотеке: любопытная смесь машинного программирования, дающего доступ к информации, и такого воображения, словно она на самом деле бывала там.

(Если уж на то пошло, возможно, это и есть бессмертие.)

Она упоминает десятичную классификацию Дьюи, и он говорит:

– Я так и расставляю свои книги.

– Это объясняет ваш код, – говорит она. Когда он поднимает брови, она уточняет: – Это… очень основательно.

(Дипломатия. И не его.)

– Так и должно быть, – говорит он. – Я хочу, чтобы «След» был совершенством.

Он не говорит: вы.

– Знаю, – отвечает она, и ему не нравится, как она это говорит, но к этому времени они уже стоят у двери кабинета Пола, и она закрывает эту дверь.

На этом этаже есть балкон, выходящий на двор.

На обратном пути он все время держится стены.

Вернувшись домой, он стирает ее аватар из своей программы.

(Не в том дело, что его интересует ее мнение: просто бывает полезно прибраться в доме.)

Отдел маркетинга собирает их на совещание по поводу его заявления в прессе.

Они говорят о рекламе, и о рынке предметов роскоши, и об интересах потребителей, и о предполагаемом выпуске акций компании, и о том, что патентный отдел готов в любой момент принять от них код.

– Отдел эстетики провел поистине поразительную работу, – говорят маркетологи, и Мейсон изображает вежливый интерес, стараясь не смотреть на фото.

(На фото не совсем Надя, но некто достаточно похожий, чтобы у него перехватило горло; это более лощеная, более красивая версия: такое тело было бы у гончей, которую вы пожелали обессмертить так, чтобы общество это приняло.)

– Великолепно, – говорит Пол и улыбается. – Она одинока?

И парни из отдела маркетинга смеются.

(Один из них говорит: «Послушай, Пол, мы все еще надеемся, что ты сделаешь подходящую версию для фотостудии; отдел кадров будет доволен»; Пол выглядит вполне сговорчивым для парня, влюбленного в женщину, которую, как он считает, сам создал.)

Конечно, представлять разработку должен только Пол – Мейсон не из тех парней, которых ставят перед камерой, с него достаточно отшлифовать код.

– Конечно, вы должны как можно скорее подготовить годный для презентации экземпляр, – говорит вице-президент по маркетингу. – Нам для рекламы нужно хорошенькое личико, и к этому времени ее личность уже надо установить. Отдел эстетики считает, что все уже готово. В какой форме?

Лицо вице-президента лишено всякого выражения, поэтому непонятно, что он имеет в виду.

Не смей, думает Мейсон, не смей ничего говорить им ради шанса сохранить ее – во втором поколении или как-то еще. Это ловушка. Не говори ни слова. Подумай, что будет с ней.

(Она все равно кукла, беспощадно думает он на более глубинном уровне, и с ней все равно когда-нибудь что-нибудь случится.)

– Боюсь, я ничего конкретного не знаю, – говорит Пол и, открестившись таким образом, косится на Мей-сона.

Мейсон думает: идиот. Он думает: ты там, куда я тебя привел.

Он стискивает зубы и улыбается.

– Мы проводим тесты, – говорит он. – Не хотите взглянуть на Галатею? – Потом в лучшем стиле самого Пола добавляет: – Конечно, сейчас Пол ею увлечен.

Парни из отдела маркетинга смеются; Мейсон вызывает на свой экран Галатею и замечает благодарный взгляд Пола.

Ему противно это странное ощущение чужой благодарности. И особенно противно, что благодарен ему Пол.

Пол выходит вместе с маркетологами, улыбающийся, очаровательный и пустой, и их уже составленные планы, их объявления для прессы будят в Мейсоне подозрения, что он видит Пола в последний раз.

Ему так одиноко в кабинете, что он подумывает, не включить ли Галатею – просто для компании.

(Он не лучше других.)

Лайв Скетч. ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ «МОРИ» ПО ТЕМЕ «СЛЕД». ПУНКТ ПЕРВЫЙ. ВЫРАБОТКА ПАРАМЕТРОВ. НАЧАЛО В 10.05.27. ОКОНЧАНИЕ В 10.08.43.

ПОЛ УАЙТКАВЕР. Я представляю компанию, которая дала миру «Мементо», не только разработав реальный интерфейс для ответов, но и принеся утешение горюющим семьям по всему миру.

Именно сосредоточенность на человеке, несмотря на все технологии, – величайшее достижение «Мори», и именно она сделала возможным то, что я вам сейчас покажу. Леди и джентльмены, позвольте представить вам Галатею.

(«СЛЕД» 00001, разработка «Мори», можно заказать через канал ЛинкСкетч.)

[АПЛОДИСМЕНТЫ, КРИКИ, СВИСТ.]

ПОЛ УАЙТКАВЕР. Галатея не человек, но наиболее близка к нему. Это прототип нашей модели «След». Он изменит наши представления о роботах, о чем мы только начинаем догадываться, – если вам удастся достаточно надолго оторвать от нее взгляд.

[СМЕХ. АПЛОДИСМЕНТЫ]

ПОЛ УАЙТКАВЕР. Мыслительные цепочки каждой модели «Следа» настолько совершенны, что не только поддерживают первоначальную личность, но позволяют процессорам усваивать новые входные сигналы, образовывать новые связи – расти так же, как растет человеческий мозг. Эта модель «Следа» создана на базе донора-актрисы – разумеется, анонимно, хотя подозреваю, что кто-нибудь из публики ее узнает, как только заговорит с ней.

[СМЕХ]

А если серьезно, я хотел бы поздравить всех работников «Мори», участвовавших в создании этого удивительного продукта. Рынок ценных бумаг подтвердит, что это величайшее техническое достижение, и это чистая правда. Однако те, кто почтил память своих покойных близких, купив памятную личину «Мементо», подтвердят, что это победа над сердечной печалью, и это очень много значит для нас в «Мори».

Конечно, в связи с большой трудоемкостью создания каждой индивидуальной модели «След» – продукт очень ограниченного применения. Однако наши инженеры уже разрабатывают альтернативные способы использования этой технологии, о которых вы скоро узнаете, – и это может изменить ваш мир.

Леди и джентльмены, спасибо, что навестили нас сегодня. Для меня это не только честь, но и огромное удовольствие.

[АПЛОДИСМЕНТЫ]

Некоторым журналистам будет позволено взять интервью у модели «Следа». Сверьтесь со своим входным билетом. Еще раз благодарю всех. Я рад, что вы пришли. Если…

Телефонный звонок приходит с внутреннего незнакомого номера; Мейсон слишком занят шумной пресс-конференцией, чтобы проверить, чей он. Пол создан для телевидения; Мейсон буквально видит, как отдел кадров переводит его в отдел по связям с общественностью. (Но ему не верится, что Пол потянет за собой и Надю в качестве консультанта по эстетике. Однако верится, что он назовет ее Галатеей.)

– Мейсон слушает.

В трубке молчат, но он знает, что это она. Прервав соединение, он бежит к лифту.

Надя на том этаже, где библиотека, и она дергается, словно под действием пятидесяти тысяч вольт. Мейсон падает на колени и отсоединяет кабель от ее головы.

– Тебя нужно отнести в больницу, – говорит он, и ничего глупее он не мог бы сказать. (Он смотрит слишком много фильмов.) На самом деле ей нужен антивирусный щит из технической лаборатории.

Может, он говорит это ради нее, чтобы они могли и дальше притворяться, что она настоящий человек. Но она тоже начинает говорить.

– Это базовая линия, – говорит она, и он не может понять, что она здесь делает.

Он говорит:

– Я отнесу тебя в отдел антивирусов, держись.

– Нет, – с трудом отвечает она.

Глаза ее пустеют, становятся плоскими, и что-то внутри ее щелкает.

Он, не задумываясь, подхватывает ее и как может быстро несет к лифту.

Он должен отвезти ее домой.

Он проделывает это за семь минут (потом придется заплатить много штрафов), проносит ее через чердак. Она перестает дергаться, и он не знает, к добру это или к худу.

Он полагает, что она крепче, чем выглядит, – бог весть через сколько апгрейдов провел ее Пол, но заранее никогда нельзя знать. Она такая легкая у него на руках, что он гадает, как она вообще могла существовать.

Он сажает ее на один из стульев, которыми дизайнер «Мори» обставил его квартиру, и перетаскивает ее через порог своего кабинета.

Находит розетку за ухом, там же, где и у «Мементо»: богачи не любят видимых изъянов.

Он подключает ее к своей программе.

Ему не по себе, словно он укладывает ее в своей спальне, но по крайней мере «Мори» не может за этим наблюдать.

Голова ее свешивается набок, глаза полузакрыты и незрячи.

– Держись, – говорит он, как какой-нибудь идиот, и включает свою программу.

(Теперь он жалеет, что стер ее аватар: он помог бы ей быстрее, если бы была готовая форма.)

Код проводит сканирование. Кое-что ему недоступно – части, которые Пол раздобыл на черном рынке. (Программисты с черного рынка проделывают поразительную работу. Если он выберется из этой передряги живым, то, возможно, присоединится к ним.)

Он видит, что некоторые линии его кода слились с нею, и чувствует непомерную гордость.

Он узнает некоторые черты личности, и от этого у него сжимается в груди и щиплет глаза.

Пол идиот, думает он; ему хочется кого-нибудь ударить.

Потом он видит первое повреждение, и начинается работа.

Он никогда еще не работал с системой в целом. Всегда были строки кода, встраиваемые неизвестно куда; Галатея была первым завершенным продуктом, с которым он работал.

И вот Надя пустыми глазами смотрит в потолок, а у Мейсона дрожат пальцы.

Если он будет думать об этом как о хирургической операции, его вырвет. Он поворачивается так, чтобы не видеть ее.

Немного погодя у него начинает получаться; он возвращается в детство, в свои двенадцать лет; в нескольких тысячах линий кода он воссоздает свою квартиру вплоть до скрипа половиц в коридоре.

(«Это… очень необычно», – сказала мать, и тогда он начал подозревать, чего хочет его воображение.)

Когда он заканчивает последнюю линию, код запускается, и он приходит в ужас: вдруг не будет ничего, кроме цепочки нолей, как прямая линия?

Но потом циклы начинают повторяться – быстрее, чем он способен проследить, и возникает загрузочный файл, как у Галатеи, и он думает: «Черт возьми, я это сделал!»

Ее веки вздрагивают, и она просыпается.

Она издает ужасный бессмысленный звук; он тянется к ее руке и останавливается – возможно, это последнее, что нужно, когда у вас паническая перезагрузка.

Она смотрит на него, ее взгляд медленно фокусируется.

– Тебе нужно проверить свой код, – говорит он. – Я не уверен, что сделал все необходимое.

Короткая пауза.

– Ты все сделал, – говорит она, и ее глаза закрываются. Мейсон понимает, что это не замыкание, она просто уснула.

После некоторых сомнений он относит ее на кровать, чувствуя себя полным дураком. Он не знал, что они спят.

(Может, это Пол попробовал сделать ее более человечной – из лучших побуждений.)

Он долго сидит перед своим компьютером, глядя на код, положив палец на клавишу «сохранить», решая, кто же он все-таки такой.

(Он всегда считал, что приятно иметь дело с программами: перед тобой всегда абсолюты – да или нет.)

Когда он наконец поворачивается на стуле, она стоит в дверях и смотрит на него.

– Я стер это, – говорит он.

Она отвечает:

– Знаю.

И ее тон заставляет его задуматься, как долго она тут стояла.

Она сидит на краешке стула, потирая плечо, совсем как человек, и от этого становится больно.

– Ты пытаешься убить себя? – спрашивает он.

Она кривится.

Он вспыхивает.

– Не то чтобы я хотел – просто у меня есть игра с твоим участием, и в ней ты прыгаешь. И я всегда тревожился…

Звучит жутко, и он благодарен ей за то, что она смотрит не на него, а на компьютер, и не спрашивает, чем еще он занимается, кроме того, что смотрит, как она прыгает.

На твоем месте я бы прыгнул, понимая, почему это делаю, думает он, но некоторые ищут более легкий выход.

Надя сидит, как человек, собирающийся с мыслями. Мейсон смотрит ей в лицо (не может удержаться) и думает, сколько времени ей осталось.

Прототип жив; очень скоро кто-нибудь в «Мори» заметит, как похоже на Надю действуют модели «След».

Может, ее не деактивируют. Пол достаточно умен, чтобы использовать свой успех для получения какой-нибудь льготы; может, он сумеет получить все, что хочет.

(Сохранить ее для себя, думает Мейсон; он гадает, почему для Нади нет положительного исхода.)

– Галатея не похожа на свою базовую линию, – очень нескоро говорит Надя. – Она считает, что всегда была такой. Пол говорит, что я начинала, как и она, со случайного шаблона, и я помню все, что изменил ты.

Мейсон думает о ее любви к книгам; вспоминает, как она по утрам сидит в его кабинете, слушая разговоры о том, что ждет ее дальше.

Она делает паузу в том месте, где человек должен перевести дух. Она самая прекрасная машина в мире.

– Но в основе новой модели «Следа», – говорит она, – останки. И в основе всех остальных будет только один человек. Я должна знать, если начинала с кого-то.

Сердце Мейсона подступает к горлу.

– И что?

Она смотрит на него.

– Так далеко я не заходила.

Она хочет сказать «это должен был сделать ты».

Он пожимает плечами.

– Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, – говорит он. – Я не Пол.

– Я не позову Пола, – говорит она.

(Она его звала; она знает, как бы он реагировал на проблему. Людей так легко предсказать. Именно так возникают предпочтения.)

Будь он человеком похуже, счел бы это объяснением в любви.

Вместо этого он говорит:

– Пол считал, что ты стандартна. Он получил твою базовую линию на черном рынке, чтобы не узнала «Мори»; на рынке ему сказали, кто составляет ее основу.

Он замолкает, не зная, что еще сказать.

– Кем я была? – наконец спрашивает она.

– Они не назвали ее подлинное имя, – отвечает он. – Оно неизвестно.

(Продавец на черном рынке был большим любителем литературы; именно он назвал останки Галатеей. Но это Мейсон унесет с собой в могилу.)

Она смотрит на него.

Он думает о ее первом взгляде на него, осторожном и жестком (он никогда больше не видел у нее такого выражения), думает о том, как она выглядела, когда Пол влюбился в Галатею; она понимала, что потеряла себя, но не знала, до какой степени.

Он думает о ее аватаре, как она прыгает с балкона и исчезает.

Он уйдет с ней ночью; он рискнет сходить на черный рынок, если она захочет; если она захочет пойти одна, он будет прикрывать ее, сколько сможет.

(Боже, как он хочет, чтобы она жила!)

– Я могу стереть то, что мы сделали, – говорит он. – Оставить тебя такой, какой ты была, когда Пол разбудил тебя.

(Пол не заметит; он слишком ее любит, чтобы видеть.)

Все ее тело говорит о предательстве; глаза по-прежнему смотрят в пространство, она сжимает пальцами край стула, словно готовится к худшему, словно в любой миг готова сдаться.

На секунду он вспоминает о Ким Паркер, с которой ходил к Испанской лестнице во время обучающего путешествия от академии «Мори» в Рим; ему тогда было пятнадцать, и он долго сидел рядом с ней и ждал знака, что ее можно поцеловать. Но так и не дождался.

Тогда он все время чувствовал себя глупо и одиноко; в то же время он был взбудоражен и каким-то участком сознания старался запомнить все цвета, чтобы потом восстановить Лестницу в своей программе.

Надя, задумавшись, время от времени моргает.

В комнате тихо – дышит только один из них, и он чувствует себя одиноким, но будет терпеть, сколько понадобится.

Он знает, как ждать «да» или «нет»; такие люди, как он, имеют дело с абсолютом.

Иен Кризи

Иен Кризи родился в Йоркшире, где живет всю жизнь. Он начал публиковать фантастические рассказы в 1999 году, после того как, по его словам, «звезды рок-н-ролла не откликнулись на мои призывы». Свободное время он посвящает пешим прогулкам, садоводству и работе по сохранению окружающей среды – всему, чему угодно, лишь бы выйти на свежий воздух, подальше от компьютера.

В «Эрозии» человек, изменивший себя физически так, чтобы выжить на чужой планете, рассказывает о последней неделе, проведенной на Земле; тогда с ним произошел несчастный случай. Изложение великолепно использует для развития сюжета особую точку зрения. Многие научно-фантастические рассказы исследовали вопрос об изменениях человека, пытаясь установить, где он заканчивается. «Эрозия» выделяется из их числа, во многом из-за того, что непонятно, с какой точки зрения изложена эта история.[17]

Эрозия

Позвольте рассказать вам о своей последней неделе на Земле. До этих последних дней я уже со всеми распрощался. Семья дала мне свое благословение; мой дед, приехавший в Англию еще молодым человеком, понял, почему я подписался на программу колонизации. Он предупредил меня, что новый мир, каким бы соблазнительным он ни казался, таит в себе разочарования. Мы оба знали, что я не нуждаюсь в таком предупреждении, но он хотел передать мне свой жизненный опыт, а я хотел выслушать его. Я все еще помню прикосновение его пальцев к моей новой коже; при желании я могу повторить тактильные ощущения своей экзокожи.

Моя девушка проявила меньшую терпимость. Она обвинила меня в трусости, в том, что я сбегаю. Я ответил, что, когда твой дом в огне, бежать из него очень разум но. Земля горит, и поэтому мы решили найти себе другой дом. Она ответила – закричала, – что, когда твой дом в огне, нужно остаться и гасить пламя. Она хотела помогать пожарным. Я уважал ее за это и не старался уговорить отправиться со мной. Но это еще больше сердило ее.

Со временем море погасит пожар на Земле, но оно поднимается медленно. Большая часть побережья все еще напоминает старые карты. И я решил провести последние несколько дней на берегу, отчасти прощаясь со старой Землей, отчасти привыкая к своей новой коже и овладевая своими усовершенствованиями. Конечно, я все это испытывал в послеоперационной палате и на тренажерах колонии, но мне хотелось как следует попрактиковаться в естественной обстановке. Решить сложные задачи, которые не в состоянии создать тренажер.

И я отправился на север. В поезде на меня открыто таращились. К этому я привык: когда видят невероятно высокого чернокожего, даже британцы забывают о своей знаменитой (и скорее мифической) сдержанности и таращатся, как ученые на новый образец. В последние годы эти взгляды стали более враждебными, ведь все новые волны беженцев из Африки прибывают со своей горящей земли. Как и мои родители, я родился в Ньюкасле, но ведь это на мне не написано. Стоит мне заговорить, и люди улыбаются, слыша выговор уроженца Ньюкасла, их враждебность рассеивается.

Теперь я больше не черный, но на меня продолжают смотреть. Моя серая экзокожа, созданная из мириадов крошечных узелков, была раньше радужной, как крыло бабочки. Мне сказали, что я могу создавать на ней рисунки, как каракатица, но я еще не освоил необходимый для этого точный и тонкий контроль. Для таких вторичных пустяков на корабле будет достаточно времени после отлета. Мне хотелось активности, хотелось бегать, прыгать, плавать, испытывать усовершенствования на природе, под зимним небом.

Скарборо – город на двух уровнях, вернее, был таким прежде. Старые пляжи Норт-Бей и Саут-Бей давно затоплены, но выше по берегу, на утесах, цепко держатся магазины, и необычные дома, и полуразрушенный замок. Я побыстрее ушел из города и добрался до береговой тропы, точнее, до последней восстановленной береговой тропы – при каждом восстановлении тропа проходит все дальше в глубине суши. Берег Йоркшира всегда, даже в более спокойные времена, съедала эрозия. Теперь этот процесс ускорился. Поднимающееся море зализывает шрамы от высоких приливов, а глобальное потепление порождает свирепые бури, которые обрушиваются на береговые утесы и сносят их. Впервые за тысячелетия обнажается неустойчивый глиняный склон вперемежку с камнями. Груды булыжников непрерывно меняют форму; это новые камни, которые вода еще не успела обкатать.

Оставив позади последние дома, я остановился, чтобы снять рубашку, джинсы и обувь. Все это я ношу в качестве уступки общественной морали, чтобы не отличаться от натуралов (так мы называем тех, у кого нет усовершенствований). Одежду я спрятал в расселине, чтобы забрать, когда вернусь. Обнаженный, я широко раскинул руки, обнимая мир, погоду и все, что могло предъявить мне будущее.

Воздух был неподвижным, но атмосфера угнетающей – мрачное затишье между бурями. Тяжелые серые тучи скрывали небо, словно небесная изоляция. Мои усовершенствованные глаза видели поляризованный свет солнца за тучами, за замком, мрачно выступающим на мысе. Я попытался вспомнить, почему вижу поляризованный свет, зачем мне это, и не смог. Возможно, веской причины вообще не было, и создатели дали мне такую способность просто потому, что могли это сделать. Как компьютерная программа, я обладаю многочисленными дополнительными свойствами. Когда мы прибудем на нашу новую планету, кто знает, какие опасности нас там поджидают? Однажды способность видеть поляризованный свет может спасти мне жизнь.

Я чувствую запах земли на тропе, запах морской соли и легкий запашок отходов. Ради эксперимента я выделяю этот последний запах – он напоминает мне мои прогулки в детстве. Потом возвращаюсь к обычному состоянию. Не хочу, чтобы у меня возникла привычка регистрировать лишь те ощущения, которые я нахожу эстетичными.

Ускорив шаг, я иду вдоль проволочной изгороди, отделяющей все более сокращающиеся поля фермеров. В это время года на полях только стерня и сорняки, пшеница давно убрана. Во влажной почве роются вороны. Я перебираюсь через расселины; колючки царапают мою экзокожу, но не причиняют ей никакого вреда. Взглядом ботаника я фиксирую всех обитателей этого маленького участка на краю утеса. Папоротник-орляк и клевер, чертополох и хвощ – эти названия звучат у меня в голове в колдовском заклинании прощания. Из предосторожности у нас на корабле хранится много семян. Но сначала мы будем выращивать пищевые культуры, чтобы получить виды, которые смогут процветать в нашем новом мире. Другие же растения… возможно, я вижу их в последний раз.

Когда-то было сказано, что перспектива быть утром повешенным позволяет человеку удивительным образом сосредоточиться. Отлет с Земли, возможно, не так страшен, но действует так же – я испытывал эйфорию от того, что жив. Я воспринимал каждую деталь окружающего мира: блестящую паутину в зарослях папоротника, резкие крики дерущихся ворон, далекий рев вечно присутствующего здесь моря. Добравшись до русла, прорытого речкой и бурями, я не пошел по тропе в сторону от моря к мосту; я двинулся по склону, скользя по грязи, но сохраняя равновесие, потом с плеском перешел реку вброд и поднялся на противоположный берег.

Я оказался на мысе, отходящем от гравийной тропы. Старинная табличка просила меня убирать за моей собакой. Впереди на той стороне тропы, что была обращена к морю, стоял ряд скамей – гораздо ближе к обрыву, чем они когда-то были. На всех скамьях памятные таблички, буквы на которых полиняли или стерлись. Я нашел одну, которую еще можно было прочесть.

«Памяти Кэтрин Грейди, 2021–2098. Она любила этот берег».

Сквозь щели скамьи проросла трава, а древесина на ветру стала пятнистой, бежевой. Я стряхнул обломки веток и ягоды боярышника, потом улыбнулся этому утратившему смысл жесту. На мне нет одежды, которую можно было бы запачкать, а мою экзокожу не могут повредить несколько колючих веток. Со временем я забуду нелепые слабости хрупкого человеческого тела и буду уверенно чувствовать себя в любом окружении.

Я сел и посмотрел на море. Ветер срывал с волн белые шапки пены и гнал их к берегу. По ветру скользили чайки; крики их были такими же прерывистыми, как цепь утесов, в которых они гнездились. Возникло воспоминание детства – я ел на берегу чипсы, чайка подлетела и цапнула кусочек. Меня охватило чувство, которое я не сумел бы назвать.

Через мгновение я понял, что рядом со мной кто-то сидит. Но скамья не скрипнула под дополнительной тяжестью. Значит, это голограмма. Повернувшись, я увидел характерные яркие контуры дешевой голограммы из прошлого столетия.

– Здравствуйте, я Катриона. Поболтаем?

В вопросе словно слышался прибой, и я предположил, что этот вопрос задают всем посетителям и отрицательный ответ сотрет голограмму, чтобы люди могли посидеть в тишине и покое. Но мне предстояло несколько дней одиночества, и я не возражал против небольшого антракта. Мне казалось правильным, что мой последний разговор в этом умирающем мире будет с умершим.

– Рад знакомству, – ответил я. – Меня зовут Уинстон.

Голограмма изображала белую женщину средних лет, с волосами седыми, как речные камни; одета она была со вкусом – в неяркое платье цвета лаванды и дорогие туфли на низком каблуке. Я задумался, сама она выбрала этот скромный наряд или какой-то дизайнер памяти создал образ не высокомерной, а пожилой увядшей женщины. Возможно, она предпочла бы, чтобы ее увековечили молодой, порывистой и прекрасной, какой, несомненно, она была когда-то – или хотела быть.

– Сегодня слишком холодный день, чтобы ходить обнаженным, – с улыбкой заметила она.

Я забыл, что я без одежды. И коротко рассказал о своих усовершенствованиях.

– Я улетаю к звездам, – сказал я, неожиданно чувствуя волнение.

– Сразу ко всем? С вас снимают копии и рассылают ко всем звездам?

– Нет, совсем не так.

Однако этот вопрос на мгновение вызвал у меня потерю ориентации. Я вошел в больницу на своих человеческих ногах, меня подвергли наркозу, а потом, спустя много времени, я вышел в новом, с иголочки, обличье. Вышел только я, или другие тоже выходили, забракованные из-за своих изъянов или подготовленные к другим миссиям? Не глупи, сказал я себе. Это всего лишь экзокожа. Под ней бьется то же сердце. И это сердце наряду со всеми остальными органами вчера выдержало последний медицинский осмотр.

– Сначала мы отправимся на одну планету, – сказал я, – и это достаточно трудная миссия. А потом – как знать?.. – Никто не представляет, какова продолжительность жизни преобразованного человека: все его искусственные компоненты могут быть усовершенствованы или заменены, но жизненный предел определяют те части, заменить которые невозможно. – Все зависит от того, найдем ли мы планеты, которые стоит посетить. Планет там много, но лишь некоторые из них пригодны для жизни.

Я описал планету, нашу цель, обращающуюся вокруг красного карлика; ее эллиптическая орбита создавала сильные колебания температуры, суровый климат и очень высокие приливы.

– Колонисты – смешанная группа; натуралы, которые в основном должны будут оставаться на базе, усовершенствованные люди, такие, как я, способные выживать снаружи, и люди с меняющимися генами; считается, что именно они в конечном счете приспособятся лучше всех, но для серьезных генетических изменений потребуется несколько поколений. – Мы спорили о вместимости корабля и о взятых с собой грузах, и это уже вызвало напряжение между группами, но об этом я умолчал. – Простите, я слишком долго говорил. Расскажите о себе. Вы здесь жили? Это было ваше любимое место?

– Да, родилась и выросла в Йоркшире, – сказала голограмма Катрионы. – Родилась в Уитби, провела несколько лет на ферме в Дентдейле, но потом вернулась на побережье и вышла замуж. За рыбака. Да упокоит Господь его душу. Ничтожество! Когда его не было, я ходила на берег и смотрела на Северное море, представляя себе его в этих волнах.

На моем лице, должно быть, отразилось удивление.

– Это все же произошло? – спросила Катриона. – Думаю, меня сделали давно. И я мало что помню после смерти. Я ведь скорей просто запись, чем воссоздание. У меня мало памяти, хватает лишь на краткие взаимодействия. – Она говорила с горечью, словно негодовала из-за своей ограниченности. – А для чего еще нужна скамья памяти? Да, я любила этот берег, но это не значит, что я хочу вечно здесь сидеть… Турнир по ковырянию в носу, приз для самого большого ничтожества.

– Хотите, я вас заберу? – спросил я.

Вытащить ее чип было достаточно легко, и его легко было бы установить в корабельный компьютер, вместе с другими загруженными колонистами, но я чувствовал, что Катриона не пройдет тесты доступа. Она устарела, а мертвые – ужасные снобы, когда речь идет об их обществе. Я работал с ними на тренажерах и представлял себе, что они скажут: «Послушай, Уинстон, я знаю, ты хотел как лучше, но она совершенно не подходит для такой миссии. У нее нет необходимого опыта. Грубое кодирование, алгоритмы устарели, и она заражена паразитными мемами».

Представив себе такую реакцию, я почувствовал еще большее желание сопротивляться ей. Но Катриона избавила меня от хлопот.

– Не утруждайте себя этим. Я слишком стара, чтобы лететь к звездам, и привыкла к такому существованию. Просто хочу присоединиться к своему мужу и когда-нибудь присоединюсь.

Она снова посмотрела на море, и я вдруг понял, что произошло с ее мужем.

– Сожалею о вашей утрате, – сказал я. – Думаю, его память так и не… – Я поискал нужное слово – …увековечили.

– На кладбище есть памятная табличка, – сказала она, – но он не записывался, как я. Смерть в море быстрая, но к такому никогда не бываешь готов. Тело так и не нашли, поэтому впоследствии ничего нельзя было сделать. Он все еще где-то там внизу.

Мне пришло в голову, что, если бы мужа Катрионы усовершенствовали, он бы не утонул. Я могу бесконечно долго плыть, не уставая, а экзокожа способна извлекать кислород из воды. Но было бы бестактно говорить об этих моих способностях, и я поискал какую-нибудь нейтральную тему.

– Когда-то на месте Северного моря была суша. Ваши предки охотились здесь на мамонтов, прежде чем море поднялось.

– И вот оно снова поднимается.

Женщина произнесла это с такой завершающей интонацией, что я понял: разговор окончен.

– Желаю вам быстрее отдохнуть, – сказал я. И, когда встал, голограмма исчезла.

Я пошел дальше. Начался дождь.

Я наслаждался бурей. Она надвигалась с северо-востока, и в зубах ее был лед. Такой ветер называют ленивым, потому что он не трудится огибать вас – просто идет насквозь.

День померк, зимний свет быстро убывал. Дождь сменился градом, градины с ощутимым звуком отскакивали от меня. Гремел гром – зловещий грохот, словно разгневанное море смыло столбы, удерживавшие небо, и потащило его вниз. У меня за спиной непрерывно вспыхивали молнии.

Я повернулся и посмотрел вдоль береговой линии на некрополь скамей, возле которых только что останавливался. На всех скамьях сидели голограммы. Я задумался о том, кто же сидит под открытым небом в такую погоду, но потом понял, что, должно быть, молнии замкнули активирующие контуры. Голограммы были единственным пестрым пятном в этом мире серых туч и оружейно-темного моря. На скамьях сидели изображения мужчин и женщин – зрители разгула стихии. Я видел, что Катриона стоит на краю утеса, воздев руки, словно призывала бурю. Другие фигуры сидели неподвижно, как укоряющие призраки, привязанные к своим деревянным якорям, ожидающие, когда стихнет буря. Наслаждались ли они этими моментами псевдожизни? Разговаривали друг с другом? Или отвергали свою исчезающую жизнь, над которой был властен любой прохожий или хакер?

Я чувствовал, что не должен вмешиваться. Снова вернулся на дорожку и шел, а день постепенно сменялся ночью. Мои усовершенствованные глаза регистрировали случайные фотоны из окон далеких домов и редких машин, едущих по внутренним дорогам. Справа от меня бледно флюоресцировали в море продукты распада и загрязнения. Волны в темноте шумели особенно громко, их удары казались биением тайного сердца мира.

От дождя дорога раскисла. Я скривил губы в свирепой улыбке. Конечно, сейчас условия были не такими серьезными и трудными, как в тренажере. Зато реальными. Вид мертвецов, привязанных к своим мемориалам, заставлял меня особенно остро ощущать жизнь. Каждая дождевая капля на лице – еще одно мгновение, которое нужно ценить и беречь. Я хотел, чтобы ночь никогда не кончалась. Я хотел сразу и оставаться здесь и уйти, стоять на планете колонии под красным-красным солнцем.

Я заторопился, как будто мог идти среди звезд и быстрее добраться к ним. Наступил на ветку, как оказалось, промокшую и прогнившую. Нога соскользнула с тропы. Я резко наклонился, проехал несколько футов в сторону и вниз и задержал падение, схватившись за ближайший камень. Резкий рывок вызвал протестующий приступ боли в левой руке. Я осторожно повернулся, отыскивая ногами опору. Вскоре я остановил скольжение. Вися в пятидесяти футах над морем, я, должно быть, только воображал, что до меня долетают брызги волн. Это был дождь, подхваченный ветром, бьющий со всех сторон.

Скольжение развеселило меня. Я понимал, что это странно. Но могу лишь рассказать, что чувствовал.

Я не мог висеть там всю ночь. Я стал карабкаться по склону утеса. Вначале я продвигался дюйм за дюймом, потом осмелел и начал раскачиваться, доверившись своим улучшенным мышцам.

Мышцы работали отлично, экзокожа держалась. Не выдержал камень.

На середине качания я услышал треск. Левая рука, которой я держался, ощутила дрожь камня. Я невольно попытался нащупать другую опору правой рукой. Ухватился, но тем не менее обнаружил, что падаю. Несколько мгновений я не понимал, что произошло. Потом, когда склон утеса рассыпался с таким звуком, словно разорвали газету размером с небо, я понял, что, когда не выдерживает основание, вершина тоже должна рухнуть.

Падая, я упрямо держался за скользящий камень. Брызги, поднятые камнями, падавшими в море подо мной, вымочили меня. Время двигалось медленно, мгновение за мгновением, картина постепенно менялась, как в рисованном фильме. Тяжелый камень, за который я держался в падении, поворачивался. Скоро я окажусь под ним. Если я и дальше буду держаться за него, он меня раздавит.

Я отцепился и прыгнул, целясь в море. Будь утес выше, я успел бы освободиться. Но очень скоро я ударился о воду, а вместе со мной камень, за который я держался, и, как мне показалось, половина йоркширского берега.

Мою правую ступню зажало внизу в груде камней, упавших с утеса. В тот миг я ничего не почувствовал. Но позже, с опозданием, вверх по ноге поползла тупая боль. Я глубоко вдохнул, глотая воздух между волнами, окатывавшими мою голову. Потом безуспешно попробовал высвободить ногу.

Я постарался поднять тяжелые камни, но не преуспел. Зажатая нога удерживала меня на месте, ограничивая возможность двигаться и искать опору. После множества попыток, тяжело дыша и бранясь, я вынужден был сдаться.

Все это время во мне постепенно нарастала паника. Как только я перестал бороться, ужас заполнил мое сознание – я боялся утонуть, боялся замерзнуть в холодном море, боялся попасть под новые камни, катящиеся с вершины. Меня угнетала перспектива неминуемой смерти.

Прошло много бесконечно долгих минут, прежде чем я взял себя в руки. Постепенно я вернул самоконтроль, говоря себе, что паника – реликт моего прежнего тела, которое зимой в Северном море давно бы погибло. Мое новое тело гораздо выносливее. Я не утону и не замерзну. И, если соберусь, выпутаюсь из передряги.

Я сосредоточился на своей экзокоже. Обычно она с ее легкими неровностями и несовершенством очень похожа на нормальную. Теперь моя нога стала абсолютно гладкой – я надеялся, что поверхность, не создающая трения, сможет легче выскользнуть, высвободиться. Я почувствовал, что нога чуть подается, и во мне ожила надежда, но дальше нога не двигалась. Косточка на лодыжке мешала дальнейшему продвижению. Даже если трения нет, нельзя протащить узел через игольное ушко.

В нетерпении, раздраженный, я чувствовал, как экзокожа возвращается в прежнее состояние. Мне нужно было высвободиться, я не мог ждать, пока новая буря разбросает камни. Мой звездолет скоро покинет Землю. Если я на него не попаду, другого шанса у меня не будет.

В этот миг я подумал: может быть, подсознательно я хочу опоздать на корабль? Неужели я добивался катастрофы, чтобы помешать себе улететь?

Я не мог отрицать, что в каком-то смысле сам виноват в случившемся. Я намеренно проявил безрассудство, гнал себя, пока не произошел неизбежный несчастный случай. Почему?

Думая об этом, чувствуя, как меня омывают холодные волны, я понял, что хотел выйти за пределы своего прежнего тела, желая доказать себе, что достоин отлета. Мы столько слышали о трудностях нашей миссии, столько говорилось о том, что натуралы не могут выжить там без нашей помощи, что я чувствовал потребность испытать пределы возможности моих усовершенствований.

Подсознательно я хотел оказаться в положении, в котором мое природное тело не выдержало бы. Если бы в таком случае я выжил, это доказало бы, что я действительно преобразился и смогу выжить на новой планете среди приливов и ураганов.

Что ж, первую часть этого плана я осуществил. Добился неприятностей. Теперь настало время выпутываться.

Но как?

У меня в черепе – аварийный радиомаяк. Я могу активировать его, и тогда меня обязательно вытащат из воды. Но это неудобно. Это покажет, что я не умею управлять своим новым телом даже в благоприятных земных условиях. Если я попрошу о спасении, меня под каким-нибудь благовидным предлогом исключат из экипажа. Колонисты должны рассчитывать только на себя и самостоятельно справляться с любыми трудностями. Очередь желающих очень велика – это люди, которые не падали с утеса и не попадали под груду камней.

То же самое произойдет, если я дождусь рассвета и начну кричать, чтобы привлечь внимание человека, первым вышедшего на берег. Нет, я не могу решиться на спасение. Я должен спастись самостоятельно.

Однако осознание того, что необходимо найти решение, не обеспечивает самого решения. По крайней мере, не сразу. И по мере того как ветер стихал, а дождь превращался в мелкую морось, я подавил дрожь и принялся холодно и логично обдумывать ситуацию.

Мне нужно вытащить ногу из-под камней. Передвинуть камни я не могу. Поэтому я должен передвинуть ногу.

Мне нужно передвинуть ногу, но ступня зажата. Поэтому от нее нужно отказаться.

Как только я это понял, я совершенно успокоился. Все очень просто. Вот цена, которую я должен заплатить за освобождение. Я снова подумал, не позвать ли на помощь. Я смогу сохранить ногу и останусь на Земле. Или потеряю ногу и отправлюсь к звездам.

Неужели я так сильно хочу улететь?

Я уже решил оставить семью и девушку. Если не откажусь от ступни, всего лишь небольшой части тела, что скажут о моих ценностях? Это даже не необходимость выбора: мне только нужно смириться с последствиями решения, уже принятого раньше.

И однако я тянул и тянул, надеясь, что появится какая-то другая возможность, что я смогу уйти от своего выбора.

С некоторым стыдом признаюсь, что наконец подвигло меня к действиям. Не логика, не усилие воли. Боль в зажатой ноге, которая постоянно усиливалась, пока я размышлял над возможностями. И плавать в холодной воде тоже было невесело. Чем быстрее я начал бы действовать, тем быстрее смог бы высвободиться.

Я сосредоточился на своей экзокоже, этой чудесной программируемой оболочке, и приказал ей сползти со ступни. А потом приказал войти в ногу сразу над правой лодыжкой.

Ай! Ой, ой, ой, уфф!

Пытаясь не обращать внимания на боль, я постепенно продвигал экзокожу. Я мог бы проделать всю операцию мгновенно, отрубив ступню, как разрубают огурец. Но и у экзокожи есть пределы – она не предназначена для этого. Я и так уже требовал от нее большего, чем то, на что она была рассчитана.

Скоро – скорее, чем я надеялся, – мне пришлось остановиться. Потребовался доступ к блокировке боли. Нам постоянно твердили, что это последний резерв, что боль возникает не без причины и мы не должны походя от нее отказываться. Но если ампутация собственной ступни – не чрезвычайная ситуация, мне не хочется попасть в обстоятельства, по-настоящему требующие последнего резерва. Я отключил сигналы боли.

Онемение опьянило меня. Какое благословение – свобода от телесной боли! В отсутствие боли задачу я выполнил быстро. Вскоре экзокожа полностью перерезала кость, отрубив ступню и запечатав рану. Высвободившись из завала, я отплыл и выбрался на берег. Упал и мгновенно уснул.

Когда я проснулся, наступил отлив и берег был усеян пучками мокрой травы, влажным папоротником и вездесущим пластиковым мусором, этим наследием человечества миру. Боль вернулась – блокировать ее можно только временно, отключить насовсем нельзя. Минуту я пытался жить с болезненно протестующей ногой, потом поддался искушению и снова блокировал боль.

Я попробовал встать и обнаружил, что стал кривобоким. В нижней части моей правой ноги было немного свободной экзокожи, которая больше не обтягивала ступню. Я приказал этой коже вытянуться, образовав протез, чтобы я мог сохранять равновесие. Протез я сформировал так, чтобы не опираться на культю, используя для ходьбы силу экзокожи выше по ноге.

И пошел по усеянному мусором берегу. Я мог ходить! Я торжествующе гикнул и вспугнул сороку, которая деловито клевала что-то на вновь обнажившемся берегу. Сорока отлетела с укоризненным криком.

Потом я, должно быть, на время потерял сознание и очнулся от того, что слабое солнце светило мне в лицо. Первой моей мыслью было вернуться к оползню и достать ступню.

Второй мыслью – а где, собственно, этот оползень?

Весь берег был покрыт множеством упавших камней. Утес размывало годами, и вчерашняя ночная буря стала последней каплей. Я не мог определить, откуда упал и даже где попал в ловушку. Где-то там лежал кусок плоти, обладающий большой сентиментальной ценностью. Но я понятия не имел, где это может быть.

Я окончательно потерял ступню.

Только в этот миг я осознал свою потерю. Я злился на себя за то, что попал в такую нелепую ситуацию, за то, что предпочел ампутацию призыву на помощь, как маленький мальчик, который слишком горд, чтобы позвать маму, когда ему больно.

И страшно пожалел о том, что потерял часть себя, которую никогда уже не смогу вернуть. Конечно, экзокожа может ее заменить. Конечно, я даже увеличу свои возможности, смогу больше, чем раньше.

Но граница между человеком и машиной казалась мне подобной береговой линии, возле которой я сейчас лежал: она постоянно сглаживалась. Я потерял ступню, как берег потерял несколько камней. Но сколько бы ни поглотило море, оно продолжает подниматься.

Чего я лишусь в следующий раз?

Я повернул на юг, к городу, и пошел вдоль берега, ища место, где легче подняться с пляжа на тропу на утесе. Вероятно, я мог бы использовать свои усовершенствования и легко вскарабкаться по крутому склону, но сейчас мне меньше хотелось их подключать.

Ирония случившегося не ускользнула от меня. Я пустился в этот поход, чтобы проверить пределы возможностей моих улучшений. А теперь избегаю их. Но улучшения не подвели!

Подвел я. Я неверно рассудил и в результате оказался в ловушке и лишился части себя. Это вина моего человеческого мозга. Это он мыслил неверно.

Возможно, если бы мой мозг тоже усовершенствовали, я бы повел себя рациональнее.

Я шагал по камням: протез издавал при этом иной звук, чем оставшаяся нога, и поэтому моя походка создавала чередующийся ритм, как удары басового барабана в какой-нибудь старомодной попсовой мелодии. Пахло морской солью и гниющей растительностью, упавшей с оползнем. Повсюду виднелись куски плавника.

День был мирный, ветер стих, прилив отступил, и единственными звуками были мои шаги и редкие крики чаек в море. Иначе я никогда бы не расслышал голос, едва ли громче хриплого шепота.

– Скоро, дорогой. Скоро мы будем вместе. Ах, как долго я ждала…

Я осмотрелся и никого не увидел. Потом сообразил, что голос доносится снизу, откуда-то из-под булыжников и вездесущего мусора. Я порылся в завалах и нашел небольшую пластиковую пластинку. А когда поднес ее к уху, она начала браниться:

– Осел! Тупица!

Голос звучал странно, он был искажен, и я его не узнал.

– Катриона? – спросил я.

– Так долго, так долго! О, море, о, благословенное море! Ускорь свои волны…

Я спросил снова, но голос не ответил. Может, чип сломался и больше не воспроизводил голограмму и потерял звуковые способности. А может, просто не хотел говорить со случайным прохожим.

Теперь я увидел среди мусора обломки досок, из которых были сделаны скамьи. Берег воспоминаний, который с каждым годом приближался к краю обрыва, наконец сдался волнам.

А может, не сдался, а достиг своей цели – или скоро достигнет, ведь следующий прилив унесет обломки. Я вспомнил, как накануне вечером осветились все голограммы: они словно призывали бурю. Вспомнил, как Катриона говорила об утонувшем муже. Все годы после смерти она должна была стремиться к нему, в водные глубины.

Я пошел к далеким волнам. С приближением к воде под ногами захлюпало, и мне пришлось пробираться между грудами водорослей. На ходу я в куски разбил пластиковую пластинку, моя экзокожа легко это сделала. Добравшись до пены, я бросил обломки в море.

– Прощай, – сказал я, – упокой тебя Господь.

Я вздрогнул и пошел обратно. Меня охватило иррациональное желание подняться на тропу на утесе, подальше от голодного моря.

Я видел собственное будущее. Экзокожа и другие модификации начнут все больше становиться мной, а плоть сдаст позиции. Однажды останутся только улучшения, электронный призрак личности, какой я был когда-то.

Я извлек одежду из расселины, где ее спрятал, и, одеваясь, испытал прилив облегчения: я возвращался к обществу. Обуваться было трудно – не хватало правой ступни. Пришлось сформировать из экзокожи пустую оболочку, на которую можно было надеть обувь.

Завтра я вернусь на стартовую базу. Я обращусь к медикам после старта, когда они уже не смогут вычеркнуть меня из списка из-за моей глупости. Я улыбнулся, подумав, какие еще нарушения обнаружат мои товарищи, когда наказывать будет уже поздно. Что мы все оставляем после себя?

А какие пороки берем с собой? И что в конечном счете от нас останется?

Теперь, когда мы подошли к концу моей истории, мне почти нечего сказать. Как я помог тени рассеяться, далеко и давно, так и вы, надеюсь, когда-нибудь то же самое проделаете со мной.

Марисса Линген

Марисса Линген родилась в Либертвилле, штат Иллинойс, и ей довелось пожить в разных местах Соединенных Штатов. Она обучалась физике и математике и некоторое время работала в Ливерморской национальной лаборатории имени Лоуренса. В 1999 году она получила премию Азимова для начинающих фантастов (теперь она называется премией журнала «Делл») и с тех пор пишет рассказы. В жанре фантастики она публикует рассказы с 2002 года. Сегодня она профессиональный писатель и живет в небольшом городе к югу от Миннеаполиса.

«Вычислительная эпидемия» использует метафорическую концепцию знаний, передаваемых с помощью вирусов, и искусно задает возникающие в связи с этим вопросы.[18]

Вычислительная эпидемия

Сначала случилась вычислительная эпидемия. Почти никто этого не заметил. Для того чтобы ее заметили, потребовалось немало времени. Ни у кого не было причин говорить о своих туманных воспоминаниях о школьной учительнице математики, чье лицо не кажется знакомым… а как же ее звали? Или его? Да какая разница?

И только когда доктор Лесли Бакстер, университетский преподаватель экономики, услышала, как ее четырехлетний сын спрашивает: «А что такое метод Ньютона, мама?», она начала замечать – что-то неладно. Вначале Лесли решила, что последний приходящий нянь разговаривал по телефону о своих заданиях по математике, когда пас Николаса, но, когда она спросила молодого человека, тот признался, что принимает участие в эксперименте по обучению математике путем вирусной передачи воспоминаний.

Маленький Николас Бакстер стал живым доказательством того, что воспоминания о том, чего вы не можете понять, не дадут ничего хорошего. Лесли заверила Николаса, что объяснит ему математику, когда он станет старше. Потом связалась с юристами университета, чтобы создать комитет, который установил бы этические нормы для участия факультета в исследованиях вирусной передачи памяти.

Они все еще обсуждали, кто должен войти в комитет – от каких факультетов, в какой пропорции, и не будет ли доктор такой-то слишком молод для подобной ответственности, а профессор такой-то слишком стар, чтобы согласиться на его участие? – когда нагрянула вторая волна.

– Я знаю, что никогда не посещала семинар Джорджа по Фолкнеру, – яростно сказала Лесли. – Никогда! Терпеть не могу Фолкнера, а когда я училась, Джорджа не было на факультете.

– Но плохо ли, что ты помнишь, как несколько молодых людей обсуждают «Шум и ярость», Лес? – спросила ее подруга и коллега Эми.

Прадхана.

– Тебе легко говорить. Ты его не подхватила.

Эми пожала плечами.

– Не думаю, что стала бы поднимать шум, если бы подхватила.

Лесли покачала головой.

– Не пойми меня превратно, но ты недовольна, даже когда к тебе без предупреждения приходят гости. Разве тебя обрадовало бы, если бы такое произошло в твоей голове?

– Но ведь они не могут читать твои мысли, Лес.

– Да, но могут их создавать. Еще хуже!

– Но это не заставляет тебя любить Фолкнера, – сказала Эми. – Я знаю одну женщину, которая любит Фолкнера. Она подхватила вирус, но Фолкнера не разлюбила. Ты по-прежнему отвечаешь за себя.

– Очень великодушно с их стороны – позволить мне отвечать за себя.

Эми скорчила гримасу.

– Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом?

– Хорошо, хорошо. Как Молли? Ты все еще с ней встречаешься?

Эми покраснела, и разговор перешел на друзей и семьи, на книги и кино, на сплетни кампуса и другие темы, которые не имели никакого отношения к Лесли, возвращающейся домой с насморком и воспоминаниями о Фолкнере.

Все прежние люди писали редакционные статьи и письма в редакции, но большинство нисколько не обеспокоилось из-за того, что кто-то вирусным путем передал воспоминания о лекции о Фолкнере. Даже ненавистники Фолкнера на кафедре англоязычной литературы пожимали плечами и занимались другими делами. Лесли оказалась одинока в своем противостоянии с главой проекта доктором Саладой Шрисаи. Шрисаи относилась к тем женщинам, которым приходилось очень жестко и в то же время не поднимая шума бороться за то, что у них есть. Теплый красный цвет ее костюма прекрасно гармонировал с теплой смуглой кожей. Лесли рядом с ней чувствовала себя долговязой, холодной и нелепой.

– Не думаю, чтобы кому-нибудь повредило знание математики, – сказала Салада, когда Лесли объяснила, зачем пришла.

– Вы биолог, – ответила Лесли. – Вы знаете, сколько бумаг нужно заполнить, чтобы получить разрешение на эксперимент с людьми. Если я захочу опросить первокурсников, готовы ли они купить булочку за доллар, мне придется заполнить все эти формы.

– Наши подопытные субъекты заполнили все необходимые документы, – сказала Салада. – Вирус слегка вышел за пределы предсказанных параметров и передался нескольким людям, близким к исходным субъектам экспериментов, а от них к нескольким близким им людям. Уверяю вас, в будущем мы найдем решение этой проблемы.

В дверь просунул голову аспирант в очках в стальной оправе.

– Салада, у нас здесь люди из «Пустой Луны».

– Начните замерять их параметры, – ответила Салада. – Я буду через минуту.

– «Пустая Луна»? – спросила Лесли.

– Это новое кафе, – пояснила Салада. – Мы заключили с ними соглашение в области маркетинга. Добровольцы – которые заполнят все необходимые формы, доктор Бакстер, – будут инфицированы положительными воспоминаниями о еде в кафе «Пустая Луна», а мы проследим за отчетами о том, как часто они будут посещать кафе и что закажут по сравнению с тем, что заказывали раньше.

– У вас нет с этим никаких этических проблем? – спросила Лесли.

Салада пожала плечами.

– Не все любят одну и ту же еду. Если они отправятся в «Пустую Луну» и им подадут ужасный сэндвич или медленно обслужат, они решат, что их первое воспоминание было случайным. И пойдут куда-нибудь в другое место. Или, если они любят мексиканскую кухню, пойдут в мексиканский ресторан. Мы убедимся, что этот вирус не так склонен к мутациям и не так заразен, как остальные, что на самом деле совсем неплохо, если учесть, как обычно в кампусах распространяется ОРВИ. Мы ожидаем результаты в пределах допустимой погрешности.

– Далеко за этими пределами, – сказала Лесли. – Я собираюсь поднять этот вопрос на комитете по этике, доктор Шрисаи.

Салада пожала плечами и пренебрежительно улыбнулась.

– Конечно. Поступайте, как того требует ваша совесть.

Кафе «Пустая Луна» процветало. Лесли твердо сказала себе, что воспоминание об ужасном салате из эндивия – ловушка и обман, и отказалась, когда Эми предложила встретиться в этом кафе. Казалось, больше никому нет дела до этого новейшего заговора в области маркетинга.

Несколько недель спустя Лесли мыла посуду, а муж укладывал спать Николаса. Трижды быстро прозвенел дверной звонок, потом кто-то застучал в дверь. Вытерев руки посудным полотенцем, Лесли пошла открывать. На пороге стояла Эми, ее смуглая кожа посерела.

– Произошло… – Эми с трудом сглотнула и выдавила: – О боже!

– Заходи. Садись. Я налью тебе чая. Что случилось?

– Том Баррас… он…

– Дыши глубже, – сказала Лесли, ставя чайник на огонь.

– Ты знаешь, в кампусе я была советником от кафедры в группе ЛГБТ, – сказала Эми. – На них напали. Один из членов группы – Том Баррас – хороший парень, старшекурсник, отделение гражданского строительства, сейчас в больнице.

– Что случилось?

– Мы не знаем. Я думала, что мы… Да, я знаю, ненавистники геев существуют, но я считала, что здесь мы лучше.

Лесли удержалась от замечания об иллюзиях башни из слоновой кости. Ее подруга нуждалась в том, чтобы ее выслушали, а не в нотации. Постепенно Эми успокоилась, и Лесли легла, чувствуя легкую дурноту. Она и ее муж настояли на том, чтобы положить велосипед Эми в багажник, и отвезли Эми домой… просто на всякий случай.

История нападения постепенно разъяснилась. Нападавший на Тома Энтони Дорланд рассказал, что на него самого за Хогарт-Хиллом напала группа мужчин. Один из них лапал его и делал неприличные предложения, а остальные смотрели и ржали.

– Я ничего не мог сделать, – сдавленным голосом рассказывал Энтони работникам службы безопасности кампуса. – Я был один. Но вчера я вышел и услышал этот голос. Это был тот самый голос. Я знаю. Я бы везде его узнал. Он шел с собрания своей группы, и я подождал, пока он останется один. Мне все равно, что он делает с теми, кому он нравится, но я ведь не такой! Он не должен заставлять других! Это неправильно! Ну, и я подумал, ладно, а как тебе понравится, когда ты будешь один и кто-нибудь набросится на тебя?

Когда Дорланда спросили, почему он не стал действовать немедленно после того случая или не сообщил о случившемся, он смутился.

– Он был намного больше меня, и с ним были друзья… не знаю… просто я подумал, что не могу. Я думал, мне никто не поверит.

Когда его спросили, когда на него напали, он ответил:

– Не знаю. Давно. Может, несколько недель назад. Не знаю.

Полицейский переводил взгляд с одного молодого человека на другого. Том был на несколько дюймов ниже Энтони и хрупкого сложения.

Том пришел в себя на следующий день, к большому облегчению своих друзей и Эми.

Несколько дней спустя по факультету пошли слухи, что несколько студентов пережили то же самое, но не могут сказать когда. У некоторых соседи по комнате рассказывали, что не помнят, чтобы те приходили избитыми или расстроенными; в других случаях у соседей по комнате появились такие же воспоминания – и такой же насморк.

Успешные сдачи экзаменов по математике выросли на пятнадцать процентов.

Однажды утром Лесли заметила, что некоторые студенты носят в кампусе хирургические маски. На следующий день их стало больше. Она вела Николаса в книжный магазин кампуса и столкнулась с Саладой Шрисаи; та шла с сумкой. Не раздумывая, Лесли прижала к себе Николаса.

– Мама! – запротестовал он.

– Ложные воспоминания о приставаниях, – прошипела Лесли. – Мой сын заразился математикой. А что, если бы он заразился опасностью и страхом? Как бы вы избавили его от кошмаров, в которых компания взрослых мужчин… – Она посмотрела на Николаса и стала осторожно подбирать слова. – Обижают его. Лично. Что бы вы сделали?

– Это не мой вирус, – сказала Салада.

– Они все ваши, – возразила Лесли. – В ту минуту, когда вы сказали своим студентам, что можно выпускать этот вирус без проверки, без контроля, без испытаний – в ту минуту, когда вы сказали, что все это можно пропустить, поскольку это сдерживает прогресс, вы это заслужили. Все это.

– Мама, – сказал Николас, и Лесли поняла, что у нее дрожат руки.

– Позвольте объяснить вам, какова альтернатива, – сказала Салада, отводя Лесли и Николаса к скамье. – Хотите знать, какова была моя альтернатива?

– Совершенно другой проект?

– Да. Конечно. Совершенно другой проект. – Салада смотрела на нее. – Вы понимаете, что это значит? Это значит, что человек, который открыл вирусный способ переноса воспоминаний, не делал бы это в открытую. Вы бы никогда ничего об этом не услышали. Ваш сын не рисковал бы подцепить воспоминания о математике – или, ладно, воспоминания о приставаниях, потому что не в меру усердный аспирант не решил бы, что потенциальному насильнику неплохо бы на себе испытать, каково это.

Нет. Ваш сын подцепил бы воспоминания, которые говорили бы ему, что Республиканская партия – единственная, которой можно верить. Или, если он по-настоящему вас любит, он всегда будет верить тому, что говорит Демократическая партия. Или что наше правительство никогда не вступит в войну без весьма основательных на то причин. Или что он должен покупать эту колу, водить эту машину, носить именно эти кеды. Вы понимаете, о чем я говорю?

– И это вас оправдывает? – спросила Лесли. – То, что могло бы быть хуже?

Салада наклонилась к ней на скамье; Лесли настолько успокоилась, что не стала оттаскивать Николаса.

– Если я все расскажу о своем проекте, это будет выглядеть так, словно я ищу известности; никто не обратит внимания. Но вы! Что делаете вы? Я рассчитывала, что кто-нибудь вроде вас поднимет шум в прессе. Факультетский комитет советников? Официальное осуждение университетом? Да что это с вами? Кричите об этом в блоге! Созовите репортеров! Предложите вашим студентам рассказать родителям! Студенческой газеты недостаточно. Слухов недостаточно.

– То есть вы хотите, чтобы я…

– Вы или кто-то вроде вас. Ради бога, да. Рассказывайте об этом. Постарайтесь, чтобы все знали, что мы можем сделать. Постарайтесь, чтобы мне задавали вопросы о том, как это делается. – Салада покачала головой. – Я удивлена, что это до сих пор не произошло. Я была уверена, что «Пустая Луна» станет для вас последней соломинкой. Или для кого-то вроде вас. И не думала, что один из моих студентов использует это в политических целях, как, казалось мне, могут делать большие партии.

Так что действуйте быстро, доктор Бакстер. Кричите как можно громче. Я хочу стать здесь злой королевой. Лучше злая королева, чем высокопоставленное ничтожество.

И с этими словами она ушла, оставив потрясенную Лесли цепляться за сына. Ее контакты с прессой ограничивались специальными экономическими изданиями. Может, лучше позвонить в национальные новостные журналы? В местную газету или в газету соседнего большого города? Раньше она никогда не пыталась распространять информацию. Это никогда не было важно.

– Мама, ты поведешь меня туда снова? – спросил Николас.

Сердце Лесли застряло в горле.

– Папа там тоже был, и ты купила мне горячий шоколад, – с надеждой продолжал Николас.

Лесли расслабилась. Это настоящее воспоминание, они перед Рождеством ходили в студенческий союз.

– Я снова куплю тебе горячий шоколад, – заверила она сына, – а потом мы пойдем в мой кабинет, и ты сможешь рисовать картинки. А сейчас мама должна кое-куда позвонить.

Пол Корнелл

Пол Корнелл родился в Уолтшире. В 90-е годы прошлого века он был преуспевающим популярным сценаристом на телевидении и автором комиксов. Затем написал несколько книг о Докторе Кто. Когда в 2005 году возобновили телевизионный сериал «Доктор Кто», Корнелл написал сценарии трех его лучших серий; все они были финалистами премии «Хьюго». В этом веке, продолжая энергично и с удовольствием работать над комиксами и телевизионными сценариями, Корнелл постепенно стал писать оригинальную фантастику, не связанную ни с какими франшизами.

«Не хватает одного из наших ублюдков» – второй эпизод из не завершенной еще серии приключений майора Джонатана Гамильтона, служащего Британии в альтернативном континууме, где империи XIX века не только выжили, но и процветают в Солнечной системе с загадочной альтернативной физикой. Для многих писателей такой сценарий стал бы поводом для создания образа сорвиголовы, который не слишком думает о людях, а им в таком мире может прийтись несладко. У Корнелла он, конечно, тот еще сорвиголова, но гораздо умнее и проницательнее, чем можно было бы ожидать.[19]

Не хватает одного из наших ублюдков

Чтобы попасть на Землю с края Солнечной системы, в зависимости от времени года и позиции планет вам понадобится пересечь по крайней мере территории Польши, России и Турции; к тому же, вероятно, в вашем паспорте появятся штампы других великих держав. Затем, приблизившись к центру системы, вы попадете на космическую станцию, проносящуюся над разными странами, где приходится отказываться от таких формальностей ввиду невозможности их соблюсти. И тут вы оказываетесь на благословенной нейтральной территории. Здесь особенно ясно, что ни у одной страны нет замкнутых границ. Между частями государств, раскинувшихся в Солнечной системе, имеются зияющие промежутки. Конгруэнтной территории не существует. Государства продолжают сохранять равновесие, подобно частям эксцентрикового механизма, сдерживающего политическую энергию благодаря вечному круговому движению.

Карты, демонстрирующие это, можно вывести на экран, но они гораздо больше подходят для медитаций. Они прекрасны. Они созданы, чтобы быть прекрасными, и вносят свою малую лепту в то, что их красота никогда не иссякает.

Если вы взглянете на этот мир стран, на розовое великолепие старой Великобритании, на сочетание зеленых квадратов, темных лесов и следов карет на дорогах, вы, естественно, не станете прямо смотреть на золотое великолепие Лондона, и ваш взгляд может упасть на долину Темзы. На сельские дома, поместья и охотничьи угодья по берегам реки, носящие имена великих. И особенно на одно поместье – огромный прямоугольный дом с флигелями, с собственными участками для охоты на куропаток, с садовыми лабиринтами и травяными огородами, и все это широко раскинулось по округе.

Сегодня разглядываемое с такой высоты поместье украшено информационными баннерами, которые можно рассмотреть даже с орбиты, а рядом с военными кораблями стоят большие роскошные прогулочные яхты, и можно заметить движущиеся по кольцевым подъездным дорогам и кружащие в небе многочисленные кареты. Можно заметить и эскадрон конных гвардейцев, стоящий вдоль границ.

Сегодня, чтобы проникнуть в это царство информации и престижа, паспорта мало.

Ведь сегодня королевская свадьба!

Эта картина, наблюдаемая сверху, держалась в глубине сознания Гамильтона.

Сейчас он как раз смотрел на принцессу.

Ее каштановые волосы высоко подобраны, обнажая шею, – эта мода нравилась Гамильтону, потому что бросала вызов французской и вдобавок выполняла официальную функцию: ее замысел принадлежал не одной Лиз, а был многократно обдуман в коридорах Уайтхолла. Ее белое платье заставило Гамильтона улыбнуться, когда он сегодня утром впервые увидел его в соборе. В огромном казенном помещении с высокими сводчатыми потолками, где от столика к столику переходили многочисленные вельможи, послы и военные в мундирах, она была солнцем, вокруг которого все вращались. Даже король, который сидел за столом на возвышении в конце зала с пожилыми гостями из Европы, не мог сегодня соперничать со своей дочерью.

На этом приеме Елизавета в сопровождении корпуса глашатаев будет небрежно и очень точно и выверенно переходить от группы к группе, даря строго отмеренную толику очарования представителям каждой из великих держав; ее специально инструктировали, как поддерживать равновесие, что ежедневно делают все, в том числе они с Гамильтоном.

Все, как они двое. Мысль была бесполезная, и он отогнал ее.

Ее взгляд остановился на столике Гамильтона всего раз. Она едва заметно улыбнулась и тут же отвела глаза. Не одобрен Уайтхоллом. После этого он старался не смотреть на нее. С особой тщательностью случайно выбранный столик с дипломатами справа и слева встретил его неприветливо. Гамильтон устал разыгрывать приветливость.

– Это брак по расчету, – произнес голос рядом с ним.

Лорд Карни. Манжеты выглядывают из-под шелковых рукавов, высокий воротничок, никакого галстука. Длинные волосы не собраны. Он не снял кольца.

Гамильтон какое-то время обдумывал ответ, потом решил промолчать. И ответил взглядом, которым предлагал его светлости посидеть за другим столиком, например за таким, где у его светлости есть друзья.

– А вы как считаете?

Гамильтон встал с намерением уйти. Но Карни тоже встал и остановил его, как только они удалились от столика настолько, что их не могли услышать. Улыбка у него была сладкая, как рахат-лукум. И обыкновение высказываться в манере, не соответствующей его высокому положению.

– Вот что я делаю. Зондирую. Провоцирую. Пихаю. И потом, нельзя не заметить, что когда я в комнате, кое-кто смотрит на кое-кого.

Он по-прежнему широко улыбался.

Гамильтон нашел пустой столик и сел, сердясь на себя.

Карни уселся рядом с ним и показал в сторону от принцессы Елизаветы, на ее новоиспеченного мужа, с аккуратной бородкой и медалями на груди мундира шведского адельсфана. Он разговаривал с послом папы, несомненно, договариваясь о том, чтобы как можно быстрее вместе с Лиз посетить Рим, подчеркивая союз протестантов с папистами. Если принц Бертиль тоже старался быть любезным и очаровательным, Гамильтону пришлось согласиться, что у него это получается лучше.

– Да, липкий прохвост, тут я уверен. Но я все же пообещал кое-что кое-кому из его свиты, так что остаются сплошь окольные пути и лавирование. – Карни цокнул языком и поманил пальцем шведскую девушку-служанку; та присела и быстро ему улыбнулась. – Я вас понимаю. Все наши отношения строятся на равновесии, и мы приходим в ужас от того, что можем создать мир, в котором такого равновесия не будет.

Гамильтон поджал губы и ответил, тщательно подбирая слова:

– Поэтому вы такой, какой есть, ваша светлость?

– Конечно. Горничные, компаньонки дам, ваши гостящие сестры – перечень неполон. Мне позволяют любить только так, чтобы не нарушить равновесие. Для того чтобы я связал себя обещанием или, упаси господь, женился, требуются такие размышления на высшем уровне, что к тому времени, как появятся герольды, дама мне уже наскучит. Я устану от нее. Наша общая история, верно? Негде разрядить напряжение. Если бы только я видел иной выход…

Показав уголок своих карт, он постарался снова уйти от грани измены. Это была часть его роли агента-провокатора. Но это не значило, что у него нет других целей.

– У вас есть какие-то дальнейшие планы, ваша светлость?

– Нет, я только собираюсь… Все в комнате ахнули.

Гамильтон вскочил и сделал шаг к Елизавете, его правая рука устремилась к уголку пространства, в котором скрывался 66-миллиметровый «Уэбли Корсар». Он готов был выстрелить…

В пустоту.

Вот стоит принцесса, удивленно оглядываясь. Вокруг нее парадные мундиры, бородатые мужчины.

Налево, направо, вверх, вниз.

Гамильтон не видел ничего, что могло бы вызвать ее удивление.

И ничего рядом с ней, ничего вокруг.

Она уже сделала шаг назад, протягивая к чему-то руку…

Что там? Все смотрели в ту сторону. Что?

Гамильтон посмотрел на других таких же, как он. Все стояли в такой же позе, пытаясь определить цель.

Папский посол выступил вперед и воскликнул:

– Здесь стоял человек! И он исчез!

Паника. Все кричали. Оружие, оружие! Но Гамильтон знал, что не существует оружия, которое могло бы мгновенно заставить человека, кем бы он ни был, исчезнуть. Группы телохранителей в придворных мундирах или в темных костюмах дипломатов мгновенно окружили своих подопечных. Вокруг царил кошмар рушащегося равновесия. История делала поворот в результате того, что, хотя все оставались на своих местах, дела получили не такое развитие, какого ожидали все эти могучие державы.

Баварский принц закричал, что охрана ему не нужна, и бросился к принцессе…

Гамильтон заступил ему дорогу, случайно опрокинул его на пол и тут же встал рядом с принцессой и ее мужем.

– Уходим в ту дверь, – сказал он. – Немедленно.

Бертиль и Елизавета кивнули и пошли, напряженно улыбаясь; Бертиль повернулся и знаком велел всем шведам следовать за ним. Люди Гамильтона окружили их, провели всю группу по залу, за дверь и вниз по служебному коридору, а позади их зал уже заполняла охрана, производя еще больше шума и беспорядка. Гамильтон надеялся, что не услышит неожиданные выстрелы из спрятанного оружия…

Не услышал. Дверь за ними закрылась. Еще один хороший парень выполнил свою работу.

Иногда Гамильтон мечтал, чтобы на свете существовала особая организация, охраняющая тех, кто в этом нуждается. Но для этого мир должен измениться, даже сильнее, чем в искусственных построениях Карни. Но это означало бы, что пострадает независимость его и других офицеров. А он жил лишь благодаря своей независимости. Его долг состоял в том, что он обязан предотвратить какой-либо вред для Елизаветы и ее супруга. Больше он на эту тему не думал.

– Я знаю очень мало, – на ходу говорила Елизавета, как всегда, размеренно и спокойно. – Думаю, этот человек был в одной из групп иностранных дипломатов.

– Он выглядел пруссаком, – сказал Бертиль. – Мы как раз говорили с пруссаками.

– Он просто исчез у меня на глазах.

– В складке пространства? – спросил Бертиль.

– Это невозможно, – сказала принцесса. – Комнату много раз проверяли.

Она в поисках подтверждения посмотрела на Гамильтона. Тот кивнул.

Они подошли к библиотеке. Гамильтон вошел первым и проверил помещение. Потом молодоженов поместили в центре, закрыли и занялись поисками.

Работали быстро, но в большом зале, который они только что покинули, ничего не происходило, паника вначале усилилась, потом пошла на убыль, слышались крики, кое-кто падал в обморок (потому что кто же в наши дни носит корсет без потайных кармашков), звенело разбитое стекло, выкрикивались требования и приказы. Но больше никто не исчез. И ни один испанский солдат не материализовался из воздуха.

Бертиль подошел к полкам, заложив руки за спину; потом принялся спокойно и уверенно перелистывать страницы. Елизавета села, начала обмахиваться веером и улыбнулась вначале людям Гамильтона, а потом и ему самому.

Все ждали.

Доложили о посетителе.

Стена книг скользнула в сторону, и появилась особа, которой немедленно отдали честь солдаты и офицеры. Королева-мать, все еще в трауре; свита с трудом поспевала за ней.

Она направилась прямо к Гамильтону. Все остальные навострили уши. Отныне благодаря этому очевидному вниманию к Гамильтону стали относиться как к высокопоставленному офицеру. Он был этому рад.

– Мы продолжим прием, – сказала королева-мать. – Мы не станем рассматривать это как помеху, и, следовательно, никакой помехи нет. Бальный зал готов для танцев. Елизавета, Бертиль, ступайте туда. Эти два джентльмена перед вами, остальные сзади. Входя в зал, вы будете смеяться, как будто случившееся – отличная шутка, глупое и типично английское нелепое недоразумение.

Елизавета кивнула и взяла Бертиля за руку.

Когда Гамильтон двинулся к ним, королева-мать остановила его.

– Нет, майор Гамильтон, вы поговорите с техниками и найдете другое объяснение случившемуся.

– Другое объяснение, ваше королевское величество?

– Да, – сказала она. – Должно существовать иное объяснение, отличное от того, что нам предлагают.

– Мы здесь, сэр.

Мигом явился лейтенант Мэттью Паркс с технической группой из части Гамильтона – Четвертого драгунского полка. Он и его люди со специальным оборудованием; в парадной форме они выглядели слегка странно в отведенной для них буфетной. Оттуда они наблюдали за сенсорной сетью, покрывавшей дворец и территорию вокруг него в ньютонианских единицах пространства на несколько миль во всех направлениях. Люди Паркса первыми появились здесь несколько дней назад и уйдут последними. Паркс показывал на экран, где застыло изображение полного мужчины в черном галстуке; он почти полностью закрывал принцессу Елизавету.

– Знаете его?

Гамильтон запомнил список гостей и проверял каждую входившую в зал группу. И обрадовался, узнав этого человека. Этот был профессионал.

– Он был в составе прусской группы, не представлялся, один из шести включенных в нее дипломатов. Телосложение как у сотрудника службы безопасности, и точно так же он двигался по залу. Не позволял никому с ним болтать. Кивнул, когда проверяющие с ним заговорили. Значит, новичок, однако… – Однако его поведение было для Гамильтона узнаваемым. – Нет, он просто очень уверен в себе. Этакое нарочитое спокойствие. Вы убеждены, что он не скрылся в складке пространства?

– Вот контурная карта. – Паркс вызвал поверх изображения карту, показывавшую искажения пространства-времени в зале. Повсюду виднелись небольшие узлы и раковины, в которых прятали оружие британцы и куда могли бы его спрятать иностранцы, если бы хотели вызвать дипломатический инцидент. В том месте, где находилась Елизавета, было только обычное пространство. – Вы же знаете, сэр, мы все проверили.

– Я в этом уверен, Мэтти. Что ж, давайте посмотрим.

Паркс очистил экран. Потом коснулся его, и изображение изменилось.

Гамильтон смотрел, как исчезает мужчина. Только что он был здесь. А в следующее мгновение его не стало, и Елизавета резким изменением позы откликнулась на этот фокус.

Гамильтон часто испытывал затруднения при столкновениях с техникой.

– Какова частота смены кадров у этой штуки?

– Смены кадров вообще нет, сэр. Мы постоянно принимаем реальное изображение, вплоть до одного интервала Ньютона во времени. Это максимум, на который способна физика. Сэр, мы прослушиваем все, что говорили…

– И что же говорили, Мэтти?

– Что случившееся всемилостивейшим произволением невозможно.

Всемилостивейшим произволением невозможно. Первое, что возникло в памяти Гамильтона, когда королева-мать упомянула возможность, был заголовок политической карикатуры. На карикатуре недавний премьер-министр изумленно стоял перед почтовым ящиком и смотрел на свои пустые руки, в которых, очевидно, должны были быть доставленные документы. Подпись к карикатуре гласила:

«Можете что угодно говорить о мистере Пейтеле, но ведет он себя соответственно своему званию.

Он готов принести всемилостивейшие извинения.

За невозможный провал своей политики».

Любой ребенок знает, что Ньютон произнес «всемилостивейшим произволением невозможно», целый день наблюдая в саду за движением очень маленького червя по поверхности яблока. Эти слова имели отношение к размышлениям великого человека о том, что с очень маленькими предметами возможны следующие события: они появляются и исчезают, когда бог по каким-то непостижимым причинам смотрит на них или перестает смотреть. Какой-то француз говорил, что это относится к взгляду человека, но что взять с француза. На протяжении столетий таких случаев было совсем немного. Гамильтон то и дело читал об этом на внутренней странице своей газеты. Он всегда признавал, что такое вполне вероятно. Но здесь? Сейчас? На государственном приеме?

Гамильтон вернулся в большой зал, где теперь не осталось никого, кроме стражников и нескольких джентльменов вроде него, взятых из разных воинских частей и выполняющих схожие обязанности; с некоторыми ему уже доводилось работать прежде. Он поговорил с ними. Все сошлись на том, что пруссак с его внешностью безжалостного человека и мощной мускулатурой у стороннего наблюдателя вызывал прежде всего чувство тревоги.

Гамильтон отыскал место исчезновения, отогнал нескольких исследователей и вопреки их протестам встал точно в эту точку; никаких внутренних сигналов тревоги, вымышленных или подлинных, он не услышал. Он посмотрел туда, где стояла Лиз, в углу за пруссаком. Его лицо потемнело. Исчезнувший пруссак полностью закрывал принцессу от зала. Он встал между ней и взглядами всех остальных. Он стоял на том месте, где полагалось бы стоять телохранителю в ожидании выстрела.

Но это нелепо! Пруссак встал туда не для того, чтобы спасти ее. Он стоял, озираясь. Если бы у кого-то в зале было некое необычное новое оружие, спрятанное на теле, этому человеку, прежде чем выстрелить, пришлось бы ждать, пока пруссак отойдет.

Гамильтон, сердясь на себя, покачал головой. Здесь явно был какой-то пробел. Что-то выходящее за рамки очевидного. Он позволил ученым вернуться к работе и направился в бальный зал.

Оркестр уже играл, гости кружились в вальсе. Все держались настороженно. Смех звучал только принужденный. Какое бы получудо ни произошло, великие державы внимательно следили за танцевальными раскладами, поэтому танцевать следовало, и партнеры были старательно подобраны, и то и дело возникали доверительные перешептывания, – каждый старался продемонстрировать свою смелость, чтобы окружающие это заметили. Так поддерживалось равновесие. Но напряжение заметно возросло. Все в зале ощущали бремя этого равновесия, это было на поверхности, отражалось на каждом лице. Королева-мать сидела за главным столом, справа и слева от нее располагались придворные; она принимала гостей с любезной улыбкой, предлагая всем считать события последнего часа всего лишь привидевшимися.

Гамильтон обошел помещение, осматривая его, как поле битвы; что бы ни назревало, он не хотел ждать: пусть происходит поскорее. Он видел, что такие же, как он, агенты других великих держав медленно обходят своих людей, изредка приближаясь к нему. Соотношение людей в мундирах и дипломатов, многие из которых весьма мало походят на дипломатов, примерно три к одному; исключение – две державы. Французы, конечно, прислали комиссаров, которые в присутствии посторонних всегда одеваются одинаково, но внутри своего сообщества соблюдают поистине византийскую табель о рангах. А все представители Ватикана, и мужчины, и женщины, включая помощников, – в рясах.

Подходя к каждой очередной группе (они постоянно перемещались, собирались, рассеивались, сталкивались с группами из других стран, как в кумулятивном заряде), он старательно слушал. Все говорили о том, что произошло. Представители Ватикана настаивали на чьем-то присутствии. Появлялись новые подробности. Была вспышка и громкий голос, разве больше никто не слышал? Остальные соглашались.

Гамильтон не был дипломатом и прекрасно понимал – не стоит углубляться в то, что его не касается. Но услышанное ему не понравилось. Католики смирились с Невероятной Благодатью всего несколько десятилетий назад, когда в папской булле было сказано, что папа Иоанн XXVI считает эту концепцию заслуживающей внимания, но нуждающейся в дальнейшем научном изучении. Сейчас, как и во всем остальном, они в этом уступали. Что же они скажут теперь: бог посмотрел на этот брак, одобрил его и удалил кого-то?

Да не просто кого-то. Прусского военного. Протестанта и представителя страны, которая не раз заявляла, что шведским территориям было бы гораздо лучше под ее юрисдикцией.

Гамильтон оборвал размышления. Догадки в таких делах приводили лишь к колебаниям и потере решительности, если оказывались неверны.

У Гамильтона было смутное, но отчетливое представление о его боге. Он считал, что его бог мог кивком одобрить этот брак. Но если это может нарушить божьим произволением установленное равновесие между государствами, разве не возникнет несоответствия?

Нет. Теперь Гамильтон был уверен. К дьяволу божественное. Здесь действует что-то таинственное. И это враг.

Он обходил зал, пока не отыскал пруссаков. Они злились, прусский посол требовал чего-то от придворного – вероятно, немедленного расследования. Рядом стояло еще несколько пруссаков, военных и дипломатов, все испуганные и сердитые, уверенные, что это британский заговор.

Но в зале, в укромном уголке, куда время от времени поглядывал Гамильтон, стояли приятели исчезнувшего рослого парня. Остальные пятеро дипломатов. Пруссаки, единственные в Европе, до сих пор сохраняли особую организацию для таких дел, которые Гамильтон и ему подобные считали невозможными. Корпус телохранителей возник как отряд, аналогичный английским гвардейцам, но сейчас, по слухам, они даже не носили мундиров. И в танцевальных раскладах никого из них не будет. Сейчас они не бродят по залу, и это понятно: они стараются не привлекать внимания, охраняя своих подопечных. Но и этого они как будто не делали. Они не кажутся сердитыми, не тревожатся о своем товарище, не дрожат за собственную шкуру…

Гамильтон шагнул в сторону, пропуская между собой и пруссаками вальсирующую знатную пару и стремясь сохранить свою позицию привилегированного наблюдателя.

Они словно чего-то ждали. И нервничали. Хотели выбраться отсюда. Неужели телохранители настолько бесчувственны? Они при загадочных обстоятельствах потеряли человека, но не волнуются, не зовут его по имени, просто чего-то ждут.

Он еще немного понаблюдал за ними, запоминая лица, и пошел дальше. Отыскал еще один столик, за которым сидели пруссаки. Достойные личности, не из ордена Черного Орла, а гусары. Они были в мундирах, пили и на гогенцоллернском немецком громогласно заявляли, что если им не позволят взглянуть на запись случившегося, то… они не стали уточнять, чего в таком случае потребуют.

Гамильтон взял со стола стакан и направился к ним, старательно обойдя даму, чей шлейф запутался и не успевал за ногами.

Он сел рядом с пруссаком, капитаном, судя по нашивкам, – эти знаки различия, принятые у пруссаков, свидетельствовали, что Пруссия в отличие от других великих держав совсем недавно участвовала в боевых действиях и звание получено за проявленную храбрость.

– Привет! – сказал он.

Пруссаки поглядели на него и немедленно ощетинились.

Гамильтон спокойно смотрел на них.

– А где Хамф?

– Хамф? Что сказал этот майор?

Капитан гусаров говорил на североморском пиджине, но с таким акцентом, чтобы Гамильтон его понял.

Он не хотел раскрывать, что прекрасно говорит по-немецки, хотя и с баварским выговором.

– Большой парень. Большой-большой парень. Сказал, что придет. – Он старательно выругался по-немецки и покачал головой, показывая, что не понимает. – Куда вы его дели?

– Дели?

Они переглянулись, и Гамильтон почувствовал, что они готовы наброситься на него. Двое даже положили руки на пояса, где сейчас не было их пистолетов или тонких сабель. Взрыв гогенцоллернского немецкого – и об этом так называемом загадочном исчезновении, и о том, что похищенный телохранитель, очевидно, пострадал из-за тайн, которые знал.

Гамильтон успокаивающе помахал руками.

– Никакого оружия! Хороший парень! Не знаю имени. Три раза обыграл меня в карты, в бэкши. – Он заговорил чуть громче. – В бэкши! Отличный парень! Выиграл у меня! – Он показал кольцо на пальце, намекая на карточный долг и желание расплатиться. Мысленно прикинул, что тут можно разведать, и решил от этого отказаться. Он всегда сумеет изобразить пьяного и все выяснить. – Ищу, чтобы расплатиться. Очень славный парень.

Они ему не верили и не доверяли. Никто не потянулся к его кольцу. Но в следующие десять минут он немало узнал из их разговора на немецком, пытаясь завязать беседу с капитаном, который все больше раздражался, но не решался прямо оскорбить английского военного предложением убраться вон. Исчезнувшего звали Гельмут Сандельс. Фамилия намекала на шведское происхождение семьи. Но это были типичные материковые перемещения туда-сюда. Возможно, он был хорошим человеком, но его не любили. У него, когда он проходил мимо крепких ребят, которые действительно сражались в боях, было такое выражение. Он сердился, когда доблестные гусары выражали традиционный для военных взгляд на правительство, на страну и мир. Гамильтон обнаружил, что разделяет презрительное отношение солдат: эти люди считали, что верность – вопрос выбора.

Он прощально поднял руку, отказавшись от попыток поговорить с капитаном, и отошел от столика.

Уходя, он слышал, как гусары возобновили разговор и оскорбительно отзывались о принцессе. Но не замедлил шаг.

В его голове, незваное, возникло воспоминание. О своего рода маленьком чуде, свидетелями которого были только он и она.

Гамильтон был в отпуске за границей и не носил мундир. Как всегда во время отдыха, он без всяких причин чувствовал напряжение, плохо спал и едва подавлял слезы, когда исполняли его любимую песню. Когда он возвращался домой, ему требовалось не менее трех дней, чтобы сообразить, куда ему хочется поехать. Тогда он отправлялся в путь, однажды вечером приходил в казармы с полупинтой крепкого спиртного, и все становилось хорошо. Четвертым и последующими днями он уже мог наслаждаться и становился похож на человека.

Трехдневный отпуск – это ад. Гамильтон старался не использовать отпуска, а находил себе какое-нибудь задание, лучше официальное, если удавалось уговорить одного из офицеров, его кураторов. Эти офицеры были чутки к его просьбам.

Но три года назад отпуск был двухнедельный. Гамильтон всего день как приехал домой. И оказался никому не нужен. Он взял метлу и стал выметать накопившуюся грязь из каретного сарая рядом с его квартирой.

Она явилась под звук удара и падения: ее лошадь ударилась о стену конюшни и упала. Два ее друга скакали за ней на здоровых лошадях, и кто-то, сложенный как Гамильтон, спешил ей на помощь.

Но никто из них не успевал подхватить ее…

А он успел.

Как выяснилось, лошадь не получила инъекцию противоядия. В те мгновения, когда Гамильтон держал принцессу на руках, ее животное превратилось в мерзкое месиво, на боках, источая ужасающее зловоние, возникали и гибли различные устройства; ему пришлось обогнуть бегущего навстречу человека и продемонстрировать взглядом свои возможности, чтобы его не отбросили в сторону.

Но она подняла руки и крикнула, что все в порядке, и настояла на том, чтобы осмотреть лошадь, и, сняв перчатку, прикоснулась к шее лошади, стараясь напрямую поддержать животное. Но даже ее возможности контролировать информацию не помогли, и лошадь умерла в беспорядке и грязи.

Она страшно рассердилась. А потом перед входом в жилище Гамильтона начало разворачиваться целое полотно суматохи, с гудками полицейских машин и топотом бегущих ног, обутых в сапоги…

Потом она всех прогнала и заявила, что это была ее любимая лошадь, замечательная лошадь, с самого детства ее большой друг, но все-таки это была всего лишь лошадь, и сейчас ей нужно только сесть, и если этот добрый военный разрешит…

Он разрешил.

И разрешил еще раз, когда они встретились в Дании и танцевали на ледовом балу, и множество механизмов реагировали на каждое изменение тяжести их шагов и поддерживающих их сил, а в небе сверкало северное сияние.

В Дании Елизавета могла подарить один танец незнатному человеку.

Гамильтон вернулся к столу, за которым пировал его полк, заставил их замолчать и прекратить смех и тем самым спас от казармы. Он слишком много выпил. Ординарец тогда помешал ему отправиться прямо к Елизавете, когда записи в карне закончились и ее провожал мальчик, один из наследников датского трона.

Но на другой вечер она встретилась с Гамильтоном наедине – ей потребовались большие усилия, чтобы устроить эту встречу. Они проговорили несколько часов и выпили вина, и она продемонстрировала свое к нему расположение.

– Итак. Бог в мелочах?

Кто-то шел рядом с Гамильтоном. Женщина. Иезуитка. Средних лет. Темные волосы, выпущенные поверх воротника. На щеке шрам, и в результате – несимметричность глаз. Судя по виду, рана нанесена коротким лезвием. Член ордена Иисуса не может позволить, чтобы ему восстанавливали лицо. Это грех тщеславия. Но она была очень красива.

Гамильтон выпрямился, проявляя должное уважение к мускулатуре, осанке и истории, о которой все это говорило.

– Или дьявол.

– Да, интересно, что высказывание предполагает и то, и другое, не правда ли? Меня зовут мать Валентина. Я участвую в кампании ордена за эффективную любовь.

– Что ж. – Гамильтон приподнял брови. – Я за любовь…

– Не тратьте зря время. Вы знаете, кто я.

– Да, знаю. А вы знаете, что я из таких же. И ждал, чтобы отойти туда, где нас не услышат…

– Там мы и оказались…

– Чтобы поговорить.

Они одновременно остановились. Валентина приблизила губы к уху Гамильтона.

– Мне только что сообщили, что святой отец склонен объявить случившееся здесь возможным чудом. Некоторые группы уверены, что нашего человека из Черного Орла обнаружат волшебным образом перемещенным далеко, возможно, в Берлин, в знак несогласия с вмешательством пруссаков.

– В этом случае кайзер прикажет его негласно расстрелять, и мы никогда об этом не узнаем.

– Вероятно, вы правы.

– Что же, по-вашему, произошло?

– Не думаю, что рядом с нами происходят чудеса.

Гамильтон понял, что смотрит на нее с нелепой обидой. И она это видит. И спокойно усваивает информацию, чтобы использовать ее, возможно, в ближайшие пару десятилетий.

Он обрадовался, когда к нему подошел служитель и сообщил, что в буфетной его ожидает королева-мать. Вместе с его новой подругой.

Королева-мать стояла в буфетной; то, что она не села, заставляло Паркса и его людей нервничать еще сильнее.

Королева кивнула Валентине.

– Монсеньор, должна сообщить вам, что мы получили официальное обращение Святого престола. Этот зал рассматривают как место, где было явлено чудо.

– В таком случае мое мнение на сей счет не имеет значения. Вам следует обратиться…

– К послу. Да. Но здесь есть вы. Вы знаете, о чем нас просят?

– Полагаю, что кардиналы захотят увидеть полную запись явления, вернее, в данном случае исчезновения. Но это должно быть нетрудно при таком… наблюдении за залом.

– Верно. Однако меня интересует, что произойдет дальше.

– Процедура такова. Помещение следует опечатать и оставить без наблюдения, пока кардиналы не просмотрят запись – чтобы уменьшить возможность вмешательства людей в процесс божественного откровения.

Гамильтон нахмурился.

– А это возможно?

– Бог связывается с нами, используя физические методы, поэтому позволено и нам, – сказала Валентина. – В зависимости от доверия к микрофизике.

– Или от доверия к международной политике, – сказала королева-мать. – Монсеньор, когда другая держава о чем-то просит, наше первое и самое сильное желание – сказать «нет». Это свойственно всем государствам. И все государства знают, что прочим это свойственно. Но сейчас мы получили просьбу, затрагивающую самую суть равновесия, в конечном счете сводящуюся к отмене наших правил безопасности. Можно сказать, что эта просьба исходит не от другого государства, а от самого Господа. Поэтому отказать в такой просьбе трудно. Но она нам подозрительна. И от этого нам еще больше хочется отказать.

– Вы говорите от имени его величества?

Королева-мать кашлянула, что могло означать смех.

– Как вы говорите от имени бога.

Валентина улыбнулась и наклонила голову.

– Я думаю, ваше королевское величество, что, учитывая обстоятельства, всем великим державам будет очевидно, что вам потребуется немало времени, чтобы связаться с нашим премьер-министром и правительствами тех стран, с которыми вы хотели бы посоветоваться.

– Верно. Хорошо. На это потребуется три часа. Можете идти.

Валентина ушла с Гамильтоном.

– Пойду к своим, – сказала она, – послушаю, кто что говорит.

– Странно, что вы носите длинные волосы.

Она пристально посмотрела на него.

– Почему?

– Вам нравится класть голову на плаху.

Она рассмеялась.

Это удивило Гамильтона и заставило на мгновение пожалеть, что он не лорд Карни. Но вокруг другого его знакомого священника сгущалась легкая тьма.

– Бьюсь об заклад, – шепотом сказала Вален тина, – что к исходу дня все будет кончено. И кто-то умрет.

Гамильтон вернулся в бальный зал. Он обнаружил, что у него в сознании возникает некая картина. Что-то выплыло из его глубины, из того его участка, которому он научился доверять и никогда не пытался докопаться до причин этого. Резкое движение, которое сделала Елизавета в миг исчезновения Сандельса. У него было странно эмоциональное отношение к этой картине. Какое?

Похоже на то, что он увидел, как в нее стреляют.

Это движение вызвано чем-то, что управляет ее мышцами. Чем-то таким, что Елизавета не может контролировать. И оно как будто бы… опасно.

Кто-нибудь еще истолковал это таким образом? Гамильтон сомневался.

Так как ему сделать то ужасное, к чему толкает его тело?

Он подавил сомнения и просто сделал это. Подошел к герольду, у которого были таблицы с росписью танцевальных пар, и предъявил ему знак покровительства королевы-матери: тот появился на его пальце, как только он об этом подумал.

Герольд недолго обдумывал ощущение от прикосновения пальца к обратной стороне его ладони и продемонстрировал Гамильтону таблицу.

Гамильтон знал, что его действия вызовут невообразимую суматоху. Поэтому просто посмотрел на список партнеров Елизаветы и указал на одного француза.

Вписал вместо его имени свое и свернул таблицу.

Герольд посмотрел на него так, словно на него дохнула сама смерть.

Гамильтону пришлось ждать три танца, прежде чем назвали его имя. Балаклава, па-де-грав (такого танца пришлось бы ждать долго, если бы какой-то герольд не решил блеснуть своим знанием французского), хорнпайп (к радости моряков, включая Бертиля, под громкие аплодисменты) и наконец, слава богу, простой и незамысловатый вальс.

Последние три танца Елизавета пропустила, поэтому он встретил ее у ее столика. Служанки сохраняли стоическое выражение лиц. Пара компаньонок Лиз выглядела, без сомнения, испуганно. Гамильтон знал, каково им. Он чувствовал, что взгляды всех влиятельных лиц устремлены к ним.

Елизавета взяла его за руку и слегка пожала.

– Что задумала бабушка, Джонни?

– То, что я собираюсь сделать.

Она казалась испуганной. Они поравнялись с остальными танцующими.

Гамильтон явственно ощущал ее перчатку. Ткань облекала ее левую руку, мешая ему коснуться плоти. Может помочь его уверенность, что он ее знает. Но нет, это ничего ему не скажет. Здесь он не найдет истины.

Оркестр заиграл. Танец начался.

В голове у Гамильтона не было никаких руководящих указаний. Он позволил ногам нести его. Не получив приказа, он действовал по наитию. И походил на человека, танцующего на краю вулкана.

– Помните день, когда мы встретились? – спросил он, когда уверился, что их не услышат (по крайней мере, другие танцующие).

– Конечно, помню. Мой бедный Сент-Эндрю, ваша квартира в Худ-Мьюс…

– Помните, что я вам сказал, когда мы были одни? На что вы согласились? Те страстные слова могли уничтожить всякий фарс?

Он сохранял легкую улыбку, говорил мягко и осторожно, чтобы Лиз могла ему подыгрывать и бросать обратно маленький мячик реплик, зная, что его слова значат не больше, чем они значат. Что он просто сбрасывает напряжение при помощи шутки.

Все, что в них содержалось, основывалось на уверенности, выраженной в этих словах.

Типично английский способ действий. Как сказал бы Карни, жизнь, основанная исключительно на соблюдении равновесия.

Но эта женщина – весь зал теперь вращался вокруг них – неожиданно пришла в ужас, она была оскорблена, и на ее лице отразились эти чувства.

– Не знаю, о чем вы говорите! А даже если бы знала, не думаю…

Гамильтон раздул ноздри. Если он ошибается, ему крышка. У него крохотная возможность помочь Лиз, и при этом он может погибнуть.

Значит, нужно исполнять долг.

Он снял руку с талии Елизаветы и схватил ее за подбородок, впиваясь пальцами в ее плоть.

Весь зал в ужасе охнул.

У него оставалось лишь мгновение до того, как его застрелят.

Да, он почувствовал это! Или ему так показалось! И он решил, что этого достаточно…

Подцепил зазор и рванул изо всех сил.

Лицо принцессы Елизаветы слетело и упало на пол.

Потекла кровь.

Он выхватил пистолет и дважды выстрелил в массу плоти и механизмов, которая дергалась и выпускала защитные струи кислоты, обесцветившей мрамор.

Обернувшись, он увидел, что женщина без лица бросилась на него: белые глаза в массе мышц, из щелей течет механический гной. Она целила до поры скрытым в волосах ножом ему в горло; этого ножа оказалось бы достаточно, чтобы причинить ему смерть или нечто гораздо худшее.

Ломая ей руку, Гамильтон думал о Лиз.

Он наслаждался ее криками.

Швырнув самозванку на пол, он поволок ее, а десяток мужчин пытались его схватить; ему хотелось заорать на нее: где настоящая Лиз?

Краем глаза он увидел Бертиля – тот был в ужасе, но не из-за Гамильтона; как и он, Бертиль боялся за Елизавету.

Гамильтон вдруг вновь почувствовал себя предателем.

И крикнул то, что было у него на уме с того самого мгновения, как он внес свое имя в список танцующих:

– Ее подменили несколько лет назад! Несколько лет назад! У конюшен!

Слышались крики, возгласы, что все погибло.

Со стороны группы из Ватикана послышались два выстрела, и Гамильтон увидел, что Валентина стоит над трупом одного из младших чиновников.

Их взгляды скрестились. Она понимала, почему он это крикнул.

За ней из-за ватиканского стола выскочил другой человек и побежал; она повернулась и дважды выстрелила ему в грудь. Его тело пролетело над столом.

Воспользовавшись суматохой, Гамильтон бросился бежать. Прикрытием ему служила толпа вельмож и их свит – все они кричали, толкались и пытались спастись, оказаться в безопасности. Он напустил на себя растерянность – на лице боль, глаза закрыты. И не обращал внимания на крики слуг.

В глубине души он признавал, что получил намек от самой королевы-матери.

Он вошел в буфетную.

Паркс оглянулся.

– Слава богу, вы здесь! Мы пытались вас вызвать – офис королевы-матери просит вас срочно явиться…

– Сейчас это неважно, идите со мной. Именем ее королевского высочества!

Паркс вытащил из ушей наушники и встал.

– Какого дьявола…

Гамильтон выстрелил ему в правую ногу.

Паркс с криком упал. Все техники в комнате вскочили. Гамильтон велел им сесть, или с ними будет то же самое.

Он поставил ступню на раненую ногу Паркса.

– Послушайте меня, Мэтти. Вы знаете, как тяжело вам придется. Вы не из тех, кто считает, что к этому вас обязывает долг. Сколько вам заплатили? И давно ли платят?

Он все еще кричал на лежащего на полу человека, когда ворвались гвардейцы-телохранители и приставили к головам всех, включая его самого, пистолеты.

Минуту спустя вошла королева-мать и изменила положение, заставив отпустить Гамильтона. Она внимательно осмотрела Паркса, который продолжал вопить, умоляя пощадить его, и прицельно пнула его в разбитое колено.

Потом повернулась к техникам.

– Если вам повезет, у вас просто изымут мозг и перестроят его. – Когда их выводили из комнаты, она снова посмотрела на Гамильтона. – То, что вы сказали в бальном зале, очевидно, не соответствует случившемуся.

– Нет. Когда разберете его, – он кивком показал на Паркса, – узнаете, что он подменил карту полей. Сандельса они использовали, чтобы скрыть подмену ее королевского высочества. Они знали, что она будет передвигаться по залу предусмотренным этикетом образом. С помощью Паркса они устроили в том углу складку с открытым выходом…

– Но это невероятно дорого. Необходимая для этого энергия…

– У кайзера в этом году не будет рождественской елки. Сандельс нарочно ступил в эту складку и исчез, привлекая всеобщее внимание. В этот миг они и произвели подмену, втащили ее королевское высочество в ту же складку, искаженную продвижением Сандельса. Старинная ловкость рук.

– Их поддерживали сторонники пруссаков в Ватикане. Вместо британской новобрачной, оказывающей влияние на шведский двор, должна была быть кукушка из Берлина. Отлично разыграно, Вильгельм. Достойно рождественской елки.

– Ручаюсь, вся группа еще в складке и ничего не знает о внешнем мире; они ждут, когда помещение закроют и опечатают, тогда они смогут выбраться. У них, очевидно, есть припасы на несколько дней.

– Думаете, моя внучка еще жива?

Гамильтон поджал губы.

– На реке стоит прусская яхта. Ожидает подходящего времени года. Думаю, они надеются на премию, если отвезут принцессу для допроса.

– Таков план! – выкрикнул Паркс. – Прошу вас…

– Дайте ему какое-нибудь обезболивающее, – распорядилась королева-мать. Потом снова повернулась к Гамильтону: – Равновесие будет сохранено. Надо отдать кузену Вильгельму должное – он действовал в разум ных пределах. Никакого дипломатического инцидента не будет. Пруссаки спишут Сандельса и всех остальных как преступников. Мы, конечно, потребуем сотрудничества. Члены Черного Орла традиционно знают лишь то, что им необходимо для проведения операции, и скорее умрут, чем выдадут полученные приказы или иную стратегическую информацию. Но сведения от Паркса и других дадут нам возможность влиять на пруссаков в следующие несколько месяцев. На какое-то время Ватикан повернется к нам лицом. – Она взяла его за руку, и Гамильтон почувствовал, как на его кольце появляется несколько строк, вероятно, выражающих похвалу королевы-матери и лестных для него. Прочтет позже. – Майор, мы откроем складку. Вы войдете в нее. Спасите Елизавету. Убейте их всех.

Ему дали в помощь четверых офицеров. Встретились в комнате для трофеев и договорились, как войдут и какая роль будет у каждого в схватке. Парксу и его техникам нашли замену из числа присутствующих. Те, что внутри складки, рассказал Паркс, оставили крошечный воздушный канал для связи, но сообщения по нему можно передавать только в крайнем случае. Никаких сообщений не присылали. Те, что внутри, не знали, что происходит за пределами их убежища.

Гамильтон испытывал к предателю только отвращение, но знал, что такие люди под давлением обычно говорят правду, особенно если хорошо знают, что им светит.

Поддельную Лиз начали разбирать. Чтобы выяснить ее подлинное имя, потребуется немало времени. В ее голове нашлось множество интересных личностей. Сама она была не менее дорогим изделием, чем складка пространства. Придворные врачи, осматривавшие ее, пришли в ужас от того, что с ней сделали и кем она стала.

Это удивило Гамильтона. Двойники могут выдавать себя за кого угодно. Но цена этой возможности – нарушение равновесия в их душе. Что такое государство, как не множество личностей, которые знают, кто они и как хотят жить? Не знать этого, как не знала фальшивая Лиз, означает и самому растеряться, и стать опасным для других. Это не просто предательство. Живая метафора смешения. Как будто она незаметно проникла в самый центр равновесия, обвив своими нитями марионетки артерии, снабжающие сердца и умы.

Все собрались в пустой столовой, одетые в парадные мундиры. Обеденную посуду еще не убрали. Ничего не было сделано. Прием полностью провалился. Представители великих держав исчезли в своих посольствах и на яхтах. Мать Валентина обещала выяснить подробности: кто, кому и за что платил в ее собственной группе. Для них объявят посмертное отлучение от церкви, предатели будут гореть в аду.

Гамильтон подумал о Лиз и достал из воздуха свой пистолет.

Один из саперов установил на полу устройство, включил таймер, козырнул и исчез.

– Я из «зеленых комбинезонов», – сказал кто-то из его людей. Остальные тоже назвали свои подразделения.

Гамильтон почувствовал страх и волнение. Таймер щелкнул ноль; перед ними открылась дыра в мире, и они вбежали в нее.

У «порога» внутри никого не было. Пол и изогнутый потолок из универсального пограничного материала. Этот материал отражает свет в виде радуг и всегда придает таким туннелям вид калейдоскопа. Словно вход в пещеру святого Николая. Или, конечно, водоворот, который видят в миг смерти, лестница в мир иной. Гамильтон почувствовал знакомый вкус во рту – удар чистого адреналина, не тревога и нетерпение перед отложенной битвой, но ощущение, какое охватывает в другой вселенной, когда ты слишком далеко от дома и отрезан от своего бога.

Здесь было тяготение. Пруссаки потратили кучу денег.

Группа двинулась вперед. Они осторожно ступили на край Вселенной. Из-за угла короткого туннеля доносились неясные звуки.

Четверо посмотрели на Гамильтона. Тот сделал два небольших шага вперед, радуясь мягкости своей форменной обуви. Он слышал голос Елизаветы. Но невозможно было разобрать слова и определить направление. Она была рассержена и чем-то занята. В ее голосе не звучал вызов перед близкими пытками. Она с кем-то спорила. На мгновение губы Гамильтона скривились в улыбке. Им там здорово досталось.

Это подсказало ему, что там пока еще не подняли тревогу. Почти невозможно установить сенсоры у края складки. Должно быть, здешние парни стояли несколько часов в карауле, не получили от своих сообщников снаружи никаких тревожных сигналов и расслабились. И теперь ждали возможности высунуть голову наружу. Гамильтон легко поручился бы, что кто-то из них должен был стоять на страже, но Лиз и его втянула в разговор. Он представлял себе ее лицо сразу за углом: один глаз смотрит в сторону выхода; возможно, пара пуговиц расстегнута – словно от жары и волнения. В волосах у нее спрятан нож, но ей ничем не поможет, зацепи она только одного.

Он оценил расстояние. Подсчитал другие голоса. Всего три… четыре; более низкий голос, человек говорит по-немецки, а не на пиджине, как остальные. Должно быть, это он. Сандельс. Он как будто не участвует в разговоре. Он рассержен, возможно, только что проснулся и гадает, что там!..

Гамильтон перестал думать о Лиз. Посмотрел на остальных, и все поняли, что нужно идти, и идти немедленно, поднять тревогу и использовать элемент неожиданности.

Он кивнул.

Они разом выскочили из-за угла, готовые стрелять по цели.

Они ожидали сигнала тревоги. Услышали его, увидели, что цели удивлены, их тела реагируют, тянутся к оружию, которое спрятано в ящиках среди корзин и запасов консервов…

Гамильтон знал, что увидит Лиз, поэтому не стал на нее отвлекаться, посмотрел мимо…

Он нырнул и закричал: приведенный в действие сигналом тревоги автомат дал очередь и попал в того, кто бежал рядом. Тот, из «зеленых комбинезонов», упал, обливаясь кровью. Брызги по всей пещере.

Гамильтон покачнулся, но не упал и попробовал найти цель. Впереди справа и слева падали люди, летели по два выстрела в каждого, но он бежит слишком медленно, спотыкаясь, он уязвим…

Один выстрелил в потолок и упал, сраженный двумя пулями…

Упали все пруссаки, кроме одного…

Гамильтон отыскал цель.

Сандельс. И прямо перед ним Елизавета. Полностью закрывает его. А он приставил пистолет к ее шее. И не смотрит на троих мертвых товарищей.

Трое пришедших с Гамильтоном двинулись вперед, медленно, показывая руки, направив пистолеты вниз.

Они снова смотрели на Гамильтона.

Он не опустил оружие. Он видел мишень. И целился прямо в Сандельса. И в принцессу.

Наступила тишина.

Лиз поймала его взгляд. Она действительно расстегнула пуговицу. И была спокойна.

– Что ж, – начала она, – это было…

Сандельс что-то сказал, и она замолчала.

Тишина.

Сандельс рассмеялся, его смех звучал спокойно, нейтрально. С квадратного лица смотрели проникновенные глаза, углы рта искривились в улыбке. Он не был чужд иронии – Гамильтон часто видел это у людей их профессии.

Это не было то ощущение нелепости происходящего, которое часто описывают солдаты. Гамильтон понимал, что смотрит на своего двойника. Этот человек, профессионал, делал то, что часто приходилось делать самому Гамильтону. Знакомое состояние отсутствия выбора, которое выделяет военных, отчуждает их от других людей. Этот человек зачаровал Гамильтона.

– Не знаю, почему я это делаю, – сказал Сандельс, кивком показывая на Елизавету. – Расслабьтесь.

Гамильтон кивнул. Каждый из них знает, что известно его противнику.

– Возможно, вам нужно время.

– Она слишком красива, чтобы выйти за шведа.

Гамильтон чувствовал, что Лиз не смотрит на него.

– Она выходит не просто так, – мягко сказал он. – И называйте ее королевским высочеством, как диктует ее титул.

– Я никого не хотел оскорбить.

– Никто не оскорблен. Но вы в присутствии ее высочества, а не в казарме.

– Лучше бы мы были там.

– Думаю, мы все с этим согласимся.

– Я не опущу оружие.

Гамильтон не стал оказывать своим товарищам скверную услугу, посмотрев на них.

– Это не казнь.

Сандельс казался довольным.

– Закройте впоследствии этот туннель. Это все, что мы просим за проход.

– Не в Берлин, полагаю.

– Нет, – ответил Сандельс, – совсем в другую сторону.

Гамильтон кивнул.

– Что ж.

Сандельс шагнул в сторону от Елизаветы.

Гамильтон опустил оружие, остальные подняли. Нельзя целиться прямо в Сандельса. Он держит оружие у пояса. Он поднимет его, и им придется разрезать его надвое, когда он шелохнется.

А Елизавета не шевелилась. Она откинула волосы, как будто хотела что-то сказать ему, но не могла подобрать слова.

Гамильтон неожиданно понял, как все это невероятно, и начал что-то говорить.

Но Лиз приложила руку к щеке Сандельса.

Гамильтон увидел, как сверкнуло серебро у нее между пальцами.

Сандельс упал, забился, хрипло закричал, а потом точно и намеренно, как приказывала ему нервная система, откусил себе язык. Потом яд ее ножа позволил ему умереть.

Принцесса посмотрела на Гамильтона.

– Я выхожу не просто так, – сказала она.

После того как саперы осмотрели туннель, они закрыли его, как просил Сандельс.

Гамильтон позволил им это. Он считал свои обязанности выполненными. И не получил никаких сообщений о противном.

Он опрометчиво попытался отыскать мать Валентину. Но та исчезла вместе со всей делегацией из Ватикана, не осталось даже кровавых пятен там, где она прошла в тот вечер.

Тогда он сел за стол и хотел налить себе шампанского. Но обнаружил, что бутылка пуста.

Стакан ему наполнил севший рядом лорд Карни. Вдвоем они наблюдали за счастливым воссоединением Елизаветы и Бертиля. Пили друг за друга, забыв обо всем. Бабушка Елизаветы улыбалась им и больше ни на кого не смотрела.

– Сегодня мы видели воплощенное равновесие, – сказал Карни. – А может, это происходит именно сейчас. Я же говорил, если бы у нас был выбор…

Гамильтон осушил свой стакан.

– Да, – сказал он, – но его нет.

И ушел, прежде чем Карни смог сказать еще что-нибудь.

Элизабет Бир

Элизабет Бир родилась в Хартфорде, штат Коннектикут. После своего дебюта в 2005 году она опубликовала больше двух дюжин романов в жанрах НФ и фэнтези и два сборника рассказов. За это короткое время она дважды получала премию «Хьюго» и стала лауреатом премии Джона Кэмпбелла «Лучшему начинающему автору» и премии Теодора Старджона за рассказ. И не заметно, чтобы она сбавила темп.

В рассказе «Линия прилива», который в 2008 году был удостоен одновременно премий «Хьюго» и Старджона, поврежденная боевая машина и одинокий подросток встречаются на далеком берегу и вступают в союз друг с другом. Машина лечит подростка и учит его добывать пищу, развлекая его тем временем смесью классических историй о беззаветной храбрости и воспоминаний о битве, в которой только ей удалось уцелеть. То, что происходит, когда у нее заканчивается энергия, позволяет создать прекрасный фантастический рассказ, взывающий к нашей чувствительности и в то же время не впадающий в слащавую сентиментальность. Такие рассказы обычно завоевывают награды заслуженно.[20]

Линия прилива

Халцедоновая была создана не для слез. Да и слез у нее не было – разве только холодные остроконечные капли стекла, расплавленные в адском жару, который вывел ее из строя. Такие слезы могли бы скатываться по ее поверхности, по расплавленным сенсорам, окрашивая песок в розовый цвет. И, если бы они скатывались, она подбирала бы их вместе с другими красивыми частями и добавляла к мусорным богатствам, нацепленным на сеть, которой она укрепила свой панцирь.

Ее назвали бы военным трофеем, если бы остался хоть кто-то, кто мог бы забрать ее. Но она одна уцелела – единственная боевая машина, трехногая приплюснутая капля размером с большой танк, с двумя могучими клешнями и одним более тонким манипулятором; все это было сложено, как паучьи лапы, под ее головой в форме башни на конце заостренного тела; поликерамическая броня покрывала ее, словно непробиваемое стекло. Не управляемая далекими хозяевами, она, хромая, брела по берегу, волоча одну расплавленную лапу. И чувствовала себя брошенной.

На этом берегу она и встретила Бельведера.

Раковины моллюсков, напоминающие крылья бабочек, выброшенные волнами на берег, копошились под поврежденной конечностью Халцедоновой. На плотном песке эта конечность доставляла меньше неприятностей. Она была хорошей опорой, и все было прекрасно, пока Халцедоновая не забредала в скалы, где приходилось огибать препятствия.

Бредя вдоль линии прилива, она поняла, что за ней наблюдают. Но не подняла головы. Ее шасси было снабжено датчиками системы целеуказания, и эти датчики автоматически сошлись на оборванной фигуре, сидящей на обветренном камне. Система оптического наблюдения была занята изучением путаницы морских водорослей, плавника, пластиковых бутылок и всего прочего, обозначающей границу прилива.

Он следил за ней, но не был вооружен, и ее алгоритмы не распознали в нем угрозу.

И хорошо. Ей понравился необычный известняковый камень с плоской вершиной, на котором он сидел.

На следующий день он снова наблюдал за ней. День был хороший, она нашла лунный камень, еще один кристалл горного хрусталя, красно-оранжевый керамический черепок и морское стекло, обточенное волнами.

– Ты что собираешь?

– Бусины от кораблекрушений, – ответила она.

В течение нескольких дней он подбирался все ближе, пока не стал ходить за ней по пятам, как чайка, подбирая моллюсков, которых она на ходу выбрасывала из песка, и складывая их в рваную сетчатую сумку. Это его еда, подумала она, и действительно, он достал из сумки маленького моллюска, потом извлек сломанный складной нож и раскрыл створки раковины. Ее датчики окрасили нож в светлые тона. Оружие, но для нее не опасное.

Он в три секунды ловко раскрыл раковину, высосал мясо и отбросил пустую оболочку… но это был лишь крошечный кусочек мяса. Так много усилий ради малого результата.

Он был костлявый, оборванный и для человека слишком маленький. Может, молодой.

Она думала, что он спросит, какое такое кораблекрушение, и она неопределенно покажет за залив, туда, где был город, и скажет, что там много всего. Но он ее удивил.

– А что ты будешь с ними делать?

Он испачканной в песке рукой вытер рот. Из кулака небрежно торчал сломанный нож.

– Когда наберу достаточно, сделаю ожерелье.

Она заметила что-то под путаницей водорослей, которые называются «пальцы мертвеца», какой-то отблеск, и начала трудный процесс опускания своей огромной массы: приходилось кропотливыми расчетами компенсировать повреждение гироскопов.

Предполагаемый ребенок внимательно наблюдал за ней.

– Нет, – сказал он. – Из этого ожерелье не сделать.

– Почему?

Она опустилась еще на дециметр, удерживая равновесие на поврежденных конечностях. Ей совсем не хотелось упасть.

– Я видел, что ты подбирала. Они все разные.

– Ну и что? – спросила она, опускаясь еще на несколько сантиметров. Ее гидравлика взвыла. Однажды эта гидравлика или ее топливные ячейки откажут, и она остановится, превратится в статую, изъеденную соленым воздухом и морем, и прилив будет перекатываться через нее. Ее панцирь треснет и потеряет водонепроницаемость.

– Это все не бусины.

Ее манипулятор отбросил «пальцы мертвеца». Она обнаружила истинное сокровище – сине-серый камень, вырезанный в форме толстого веселого человека. Отверстий в нем не было. Халцедоновая, сохраняя равновесие, поднялась и поднесла статуэтку к свету. Структурно камень был целым, сплошным.

Она выдвинула из другого манипулятора тонкое, с волос, сверло с алмазным наконечником и проделала в статуэтке сквозное отверстие – от основания до головы. Потом продела в отверстие проволоку, прочно связала концы и добавила к гирлянде бусин, свисающих с поврежденного шасси.

– Ну и что?

Предполагаемый ребенок качнул фигурку Будды, и та закачалась над поврежденной керамической пластиной. Халцедоновая слегка приподнялась, чтобы он не мог достать.

– Меня зовут Бельведер, – сказал он.

– Рада познакомиться, – ответила Халцедоновая. – А я Халцедоновая.

До заката, в часы наибольшего отлива, он, болтая, ходил за ней, отнимая у чаек моллюсков, промывая их в морской воде и поедая сырыми. Халцедоновая более или менее игнорировала его; она включила фары и направила их вдоль линии прилива.

Через несколько шагов ее внимание привлекло новое сокровище. Это был обрывок цепочки с несколькими яркими бусинами – стекло в оправе из золота и серебра. Халцедоновая начала трудоемкий процесс забора…

И остановилась, потому что Бельведер появился перед ней, схватил цепочку пальцами с обломанными ногтями и поднял. Халцедоновая едва не потеряла равновесие. Она уже готова была выхватить сокровище у ребенка, а его самого бросить в море, но он встал на цыпочки и протянул его ей, подняв над головой. Свет фар отбрасывал на песок его тень, освещая каждый волосок на голове и в бровях, превращая их в четкий барельеф.

– Мне легче поднять его для тебя, – сказал он, когда ее манипулятор осторожно сомкнулся вокруг цепочки.

Она подняла сокровище, осматривая его в свете фар. Хороший длинный сегмент, длиной семь сантиметров, четыре сверкающие бусины. Она со скрипом выровняла голову: начала сказываться коррозия суставов.

И прицепила находку к сетке на своем панцире.

– Дай мне твой мешок, – сказала она.

Бельведер протянул руку к мокрому мешку с сырыми моллюсками, из которого на его голые ноги капала вода.

– Мой мешок?

– Дай. – Халцедоновая поднялась на неисправных конечностях; она была на два с половиной метра выше мальчика. Протянула манипулятор, одновременно извлекая файл протокола обращения с людьми, который давно не использовала. – Пожалуйста.

Он неловкими пальцами повозился с узлом, отвязал мешок от пояса из веревки и протянул ей. Она взяла мешок манипулятором и подняла повыше. Проверка образца показала, что мешок хлопчатобумажный, а не из нейлона, поэтому она сложила его двумя манипуляторами и просветила слабым микроволновым излучением.

Не следовало этого делать. Напрасная работа энергетических ячеек, которые она не сможет перезарядить, а ей нужно завершить задание.

Не следовало – но она это сделала.

От ее клешней пошел пар, и раковины начали одна за другой раскрываться; моллюски кипели в собственном соке и во влаге водорослей, которые тоже были в мешке. Она осторожно вернула ему мешок, пытаясь не пролить жидкость.

– Осторожно, – предупредила она. – Горячо.

Он аккуратно взял мешок и сел рядом с ней, поджав ноги. Убрал водоросли, и перед ним оказались моллюски; они лежали, как крошечные драгоценные камни – светло-оранжевые, розовые, желтые, зеленые и синие, – на листах ульвы, морского салата, зеленого, как стекло. Он осторожно попробовал один и тут же жадно принялся есть, во все стороны разбрасывая раковины.

– Съешь и водоросли, – сказала Халцедоновая. – В них много полезных минералов.

Когда начался прилив, Халцедоновая отступила выше по берегу, точно огромный краб с пятью ампутированными ногами. Она пятилась, как жук, ее сокровища свисали с панциря и звенели, ударяясь друг о друга, как камешки в руке.

Ребенок шел следом.

– Ты должен поспать, – сказала Халцедоновая, когда Бельведер уселся рядом с ней на высоком сухом участке берега под высокими глиняными откосами, куда не дотягиваются волны.

Он не ответил, и голос ее заскрипел, сделался невнятным, но потом речь вновь стала разборчивой, и она снова заговорила:

– Ты должен подняться выше по берегу. Этот неустойчив. Под откосом небезопасно.

Бельведер подобрался к ней ближе, выпятив нижнюю губу.

– Но ты ведь остаешься.

– У меня есть броня. И я не могу подняться.

Она топнула поврежденной конечностью по песку, раскачиваясь на двух здоровых ногах.

– Но твоя броня разбита.

– Это неважно. Ты должен подняться выше.

Она взяла Бельведера обеими клешнями и подняла над головой. Он закричал, и она подумала, что повредила ему что-то, но его крик сменился смехом, когда она поставила его на карниз, по которому он мог добраться до верха утеса.

Она осветила его своими фарами.

– Поднимайся.

И он начал подниматься.

А утром вернулся.

Бельведер по-прежнему ходил оборванцем, но с помощью Халцедоновой перестал быть тощим. Она ловила морских птиц и жарила, научив его разжигать костер и поддерживать огонь; она прочесала свою огромную базу данных в поисках указаний, как сохранять ему здоровье, пока он растет, – а рос мальчик иногда буквально на глазах, по миллиметру в день. Она собирала и исследовала морские водоросли и заставляла его есть их, а он помогал ей доставать сокровища, недоступные для ее манипуляторов. Некоторые бусины от кораблекрушений были горячими и заставляли оживать ее счетчик радиоактивности. Для нее они не представляли угрозы. Но впервые за все время она от них избавилась. Теперь у нее был союзник-человек, и программа требовала, чтобы она берегла его здоровье.

Она рассказывала ему разные истории. Ее библиотека была обширна – множество рассказов о войне, о плавании на кораблях, об управлении звездолетами. Последние по какой-то необъяснимой причине нравились ему больше всего. Катарсис, думала она и рассказывала ему о Роланде, и о короле Артуре, и о Хонор Харрингтон, и о Наполеоне Бонопарте, и о Горацио Хорнблауэре, и о капитане Джеке Обри. Произнося слова, она проецировала их на монитор, и – быстрее, чем она представляла, – он начал произносить их вслед за ней.

Так закончилось лето.

К равноденствию она собрала достаточное количество сувениров. Волны по-прежнему приносили бусины кораблекрушений, и Бельведер отдавал ей лучшие из них, но Халцедоновая села возле камня с плоской вершиной и разложила на нем свои сокровища. Из найденной меди она выплавляла проволоку, нанизывала на нее бусины и соединяла звенья, из которых делала гирлянду.

Это был поучительный опыт. Вначале ее эстетическое чувство было неразвито, ей приходилось перебирать десятки сочетаний бусин, чтобы находить самые приятные. Дело было не только в гармонии цвета и форм; встречались и структурные трудности. Вначале случались нарушения физического равновесия, и ожерелье получалось кривым. Запутывались и провисали звенья, их приходилось переделывать.

Она работала недели напролет. Памятники были важны для ее союзников-людей, почему, этого она никогда не понимала. Она не могла похоронить своих друзей и создать надгробный памятник, но истории, которые Бельведер поглощал, как кошка молоко, подсказали ей концепцию траурных украшений. У нее не было физических останков союзников, ни клочка волос или ткани, но сокровища, принесенные кораблекрушениями, конечно, заменяли все другие сокровища.

Единственное, что ее озадачивало, – кто будет носить эти украшения. Они должны были перейти к наследникам, к тому, кто хранит добрые воспоминания о погибших. Конечно, у Халцедоновой были сведения о родственниках. Но она не знала и не могла узнать, уцелели ли они, а если уцелели, как их найти.

Вначале Бельведер держался поблизости, пытаясь соблазнить ее прогулками и исследованиями. Однако Халцедоновая была настроена решительно. Ее энергетические ячейки опасно истощались, но мало того – с приходом зимы ее способность заряжаться от лучей солнца заметно сократится. А с началом зимних бурь ей не удастся уберечься от океана.

Она была твердо намерена завершить свое последнее задание, прежде чем выйдет из строя.

Бельведер начал уходить от нее; он ловил птиц в силки и приносил к костру, чтобы поджарить. Ей это нравилось, он должен был уметь выживать самостоятельно. По вечерам он, однако, возвращался, садился рядом с ней, разбирал на плоском камне бусины или слушал ее истории.

Та самая нить, которую она пряла с помощью своих манипуляторов, долг живых помнить тех, кто пал с честью, снова и снова возникала в ее историях. Она покончила с сюжетами из литературы и истории и теперь рассказывала о своем опыте. Об Эмми Перси, спасшей ребенка у Саванны, и о том, как рядовой Майклз отвлекал на себя огонь от сержанта Кей Паттерсон: тогда боевые роботы выскочили из засады близ Сиэтла.

Бельведер слушал; он удивил ее, обнаружив способность повторять сюжет, пусть не в тех же словах. У него была хорошая память, хотя хуже, чем у машины.

Однажды, когда Бельведер ушел по берегу так далеко, что его не было видно, Халцедоновая услышала его крики.

Она уже много дней не передвигалась. Сидела под неудобным углом на песке, свесив неисправные конечности; она продолжала собирать ожерелье на плоском камне, который служил ей рабочим столом.

Она поднялась на исправных конечностях, разбрасывая куски камня, стекла и проволоки. К своему удивлению, она сумела распрямиться с первой же попытки и неуверенно пошла: ей не хватало вышедших из строя гироскопов.

Когда Бельведер снова закричал, она едва не опрокинулась.

Карабкаться она не могла, но еще могла бежать. Бесполезные конечности прорывали за ней в песке борозды; начинался прилив, и ей пришлось с плеском идти по воде.

Она успела выйти из-за большого камня, за которым исчез Бельведер, и увидела, что его бросили на песок два более крупных человека; один занес над Бельведером дубинку, второй рылся в его мешке. Бельведер закричал, когда дубинка задела его ногу.

Халцедоновая не решалась использовать свои микроволновые проекторы.

Но у нее было другое оружие, среди прочего точечный лазер и ружье с химическими патронами, пригодными для снайперского огня. Враждебные люди – легкая цель. У них нет брони на теле.

Следуя протоколам войны, тела она похоронила в песке. Программа обязывала ее относиться к погибшим врагам с уважением. Бельведеру не угрожала непосредственная опасность после того, как он наложил на ногу лубок и промыл ушибы, но она решила, что он слишком тяжело ранен и не может ей помочь. Песок был мягкий, копать было легко, хотя уберечь тела от воды не получалось. Она сделала, что могла.

Похоронив тела, она отнесла Бельведера к их камню и начала собирать разбросанные сокровища.

У Бельведера было растяжение связок, но нога не сломана, и непонятное упрямство, как только он немного оправился, сделало его еще более непоседливым, склонным уходить все дальше. Через неделю он уже поднялся, опираясь на костыли и волоча за собой ногу, почти как Халцедоновая. А когда лубок сняли, начал уходить еще дальше. Хромота не замедляла его передвижений, и иногда он не возвращался по вечерам. Он продолжал расти, вымахал почти с морпеха и все лучше мог заботиться о себе. Случай с грабителями научил его осторожности.

Тем временем Халцедоновая работала над своими погребальными ожерельями. Каждое должно было быть достойно павшего товарища, но теперь ее задерживала неспособность работать по ночам. Спасение Бельведера стоило слишком большого количества тщательно сберегаемой энергии, и она больше не могла зажигать фары, если хотела закончить работу, пока батареи не сядут окончательно. Она прекрасно видела и при лунном свете, но ее термальное зрение не помогало различать цвета.

Нужно было сделать сорок одно ожерелье – по одному на каждого солдата ее взвода, и она не хотела делать их кое-как.

Как бы быстро она ни работала, гонку с осенним солнцем и приливом она проигрывала.

В октябре, когда дни заметно сократились, она закончила сороковое ожерелье. И перед заходом солнца начала сорок первое – для своего главного оператора во взводе сержанта Паттерсон, ожерелье с серо-синим Буддой внизу. Она уже несколько дней не видела Бельведера, но это ее не насторожило. До ночи ей все равно не закончить ожерелья.

Из состояния неподвижности, с которой она ждала солнца, ее вывел его голос.

– Халцедоновая?

Она очнулась и услышала плач. Плакал младенец, определила она, но теплое тельце в его руках не было младенцем. Это была собака, щенок немецкой овчарки, как те, что когда-то работали с ее взводом «Л». Собаки ее не интересовали, но некоторые из дрессировщиков их боялись, хотя никогда в этом не признавались. Сержант Паттерсон сказала одному из них: «Да Чейз просто сама большой боевой пес», – и под всеобщий хохот почесала Халцедоновую за телескопическими глазами.

Щенок был ранен. По его задней лапе текла кровь.

– Здравствуй, Бельведер, – сказала Халцедоновая.

– Нашел щенка.

Он разостлал на земле свое рваное одеяло, чтобы уложить собаку.

– Ты хочешь его съесть?

– Халцедоновая! – возмущенно сказал он и прикрыл щенка рукой. – Он ранен.

Она задумалась.

– Хочешь, чтобы я ее вылечила?

Он кивнул, и она снова задумалась. Понадобятся освещение, энергия – все это невосполнимые запасы. Антибиотики, коагулянты, хирургическое оборудование, а животное все равно может умереть. Но собака – ценность; она знала, что дрессировщики высоко их ценили, даже выше, чем сержант Паттерсон – Халцедоновую. А у нее в библиотеке много файлов по ветеринарии.

Она включила фары и открыла доступ к файлам.

Закончила она под утро, когда ее энергетические ячейки истощились. Почти истощились.

Когда взошло солнце и щенок спокойно уснул (рана на его лапе была зашита, а кровь насыщена антибиотиками), Халцедоновая вернулась к последнему ожерелью. Придется работать быстро, а в ожерелье сержанта Паттерсон шли самые хрупкие и красивые бусы; Халцедоновая особенно опасалась их поломать и оставляла напоследок, когда приобретет наибольший опыт.

День тянулся, и ее движения становились все более медленными, ей трудно было двигаться. Солнце не могло дать достаточно энергии, чтобы восполнить ночные траты. Но бусина соединялась с бусиной – куски олова, стекла, керамики, перламутра. И халцедоновый Будда, потому что сержант Паттерсон была оператором Халцедоновой.

Когда солнце приблизилось к зениту, Халцедоновая смогла работать быстрее, используя приток энергии. Щенок спал в ее тени, жадно проглотив остатки птицы, которые ему дал Бельведер, а сам Бельведер сидел рядом с грудой законченных ожерелий.

– Для кого это? – спросил он, коснувшись свисавшего с ее манипулятора ожерелья.

– Кей Паттерсон, – ответила Халцедоновая, добавив зеленовато-коричневый обломок керамики, пятнистый, как боевой комбинезон.

– Сэр Кей, – сказал Бельведер. Голос у него ломался, иногда отказывал, и он замолкал на середине слова, но на этот раз сумел закончить фразу. – Она была конюхом короля Артура и его названым братом и присматривала в конюшне за его боевым роботом, – сказал он, гордясь тем, что может вспомнить.

– Это разные Кеи, – напомнила она. – Тебе скоро придется уйти.

Она нанизала на нить очередную бусину, замкнула звено и своим манипулятором для мелких работ закрепила металл.

– Ты не можешь покинуть берег. Не можешь карабкаться.

Он небрежно взял одно из ожерелий – ожерелье Родейла – и растянул его между пальцев, так что бусины заблестели на свету. Ожерелье еле слышно звякнуло.

Когда солнце село и ее моторы остановились, Бельведер сидел позади нее. Теперь она работала почти исключительно на солнечной энергии. К ночи она снова замрет. Когда начнутся штормы, волны будут ее захлестывать, и тогда даже солнце не оживит ее.

– Ты должен идти, – сказала она, когда ее клешни застыли на почти законченном ожерелье. – Я не хочу, чтобы ты оставался здесь.

– А это для кого? – спросил он. Ниже на пляже щенок поднял голову и заскулил.

– Для Гарнера, – ответила она и стала рассказывать о Гарнере, и об Энтони, и о Джейвесе, и о Родригесе, и о Паттерсон, и об Уайте, и о Уошине, пока не стало так темно, что ее голос затих и она ослепла.

Утром Бельведер повесил законченное ожерелье Паттерсон на клешню Халцедоновой. Должно быть, работал над ним при свете костра.

– Не смог закрепить звенья, – сказал он, одно за другим развешивая ожерелья на ее клешне.

Она молча стала их скреплять – одно за другим. Щенок поднялся, он принюхивался к песку и лаял на волны, на птиц, на бегущего краба. Когда Халцедоновая закончила, она надела ожерелье на Бельведера. Он стоял неподвижно. На щеках у него вырос мягкий пушок. Мужчины-морпехи всегда чисто брились, а у женщин на лице волосы не росли.

– Ты сказала, что это для сэра Кея.

Он руками приподнял ожерелье и смотрел, как стекло и камни отражают свет.

– Это чтобы ее помнили, – сказала Халцедоновая. На этот раз она его не поправила. Подобрала остальные сорок ожерелий. Все вместе они были тяжелыми. Она подумала, сможет ли Бельведер их носить. – Помни ее. Запомнишь, чье каждое из ожерелий?

Одного за другим он называл их, и она протягивала ему ожерелья. Роджерс, и Родейл, и ван Метье, и Перси. Он расстелил второе одеяло (где он его взял? Может, там же, где нашел собаку) и разложил их одно за другим на синей шерсти морской формы.

Ожерелья сверкали.

– Расскажи мне о Родейле, – сказала она, беря клешней его ожерелье. Он рассказал – по-своему, приписав половину подвигов Роланда и Оливье. Но все равно история получилась хорошая. Насколько она могла судить.

– Возьми ожерелья, – сказала она. – Возьми их. Это траурные украшения. Отдай их людям и расскажи истории. Люди должны помнить и почитать мертвых.

– Где я найду людей? – спросил он, угрюмо сложив руки. – На берегу их нет.

– Нет, – согласилась она. – Тебе придется их поискать.

Но он не бросил ее. Похолодало, и он с собакой бегал по берегу. Периоды ее сна становились длиннее, сон крепче, падающих под низким углом солнечных лучей теперь хватало только для того, чтобы разбудить ее в полдень. Пришли бури, о камень с плоской вершиной разбивались волны, и от соленых брызг ее суставы застывали, но процессор пока еще не вышел из строя. Она больше не шевелилась и даже в полдень редко говорила; Бельведер и щенок использовали ее панцирь и камень как убежище; от его костров ее брюхо почернело.

Она берегла энергию.

К середине ноября она накопила достаточно и, когда Бельведер и щенок вернулись откуда-то, поговорила с ним.

– Ты должен идти, – сказала она и, когда он открыл рот, собираясь возразить, добавила: – Тебе пора отправляться в путешествие.

Он положил руку на ожерелье Паттерсон, которое носил под рваной одеждой, дважды обмотав им шею.

– В какое путешествие?

Скрипя изъеденными коррозией суставами, она подняла ожерелья над его головой.

– Ты должен найти людей, которым они принадлежат.

Он отмахнулся от ее слов.

– Они все мертвы.

– Воины мертвы, – сказала она. – Но их истории – нет. Почему ты спас щенка?

Он облизнул губы и снова коснулся ожерелья Паттерсон.

– Потому что ты спасла меня. И рассказывала мне истории. О хороших бойцах и плохих бойцах. Понимаешь, Перси ведь спасла бы собаку? И Хейзелра тоже?

Халцедоновая была уверена, что Эмма Перси спасла бы собаку, если бы могла. А Кевин Майклз спас бы мальчишку. Она протянула оставшиеся ожерелья.

Он смотрел на нее, скрестив руки.

– Ты не можешь подняться.

– Не могу. Ты должен сделать это за меня. Найди людей, которые будут помнить эти истории. Найди людей и расскажи им о моем взводе. Я не переживу зиму. – Ее охватило вдохновение. – Я поручаю тебе этот квест, сэр Бельведер.

Ожерелья сверкали на зимнем ветру, за ними виднелись серые волны.

– Каких людей?

– Которые помогли бы ребенку, – сказала она. – Или раненой собаке. Таких, каким был мой взвод.

Он помолчал. Протянул руку, погладил цепочки, погремел бусинками. И надел ожерелья на руку по самый локоть, принимая поручение.

Дэвид Моулз

Дэвид Моулз родился в Калифорнии и жил в Афинах, Токио, Тегеране и Сан-Диего. Он публикуется с 2003 года, выпустил две антологии и был финалистом премий «Хьюго» и «Уорлд Фэнтези».

«Финистерра» – увлекательные приключения, разворачивающиеся на планете размером с Юпитер, но с земной атмосферой, в которой плавают гигантские живые дирижабли во много миль шириной; на них живут люди – и даже выращивают пищу. Это также рассказ о том, как трудно бывает принять чью-то сторону. Этот яркий и остроумный рассказ получил в 2008 году премию Теодора Старджона.[21]

Финистерра

1. Энкантада[22]

Бьянка Назарио стоит на краю света. Небесный свод над ней, голубой, как небо ее детства, отражается в водах кальдеры, но небо, которое она помнит с детства, обступали горы, а здесь на Небе нет настоящих горизонтов, только гряда белых облаков. Белая линия переходит в рассеянный сероватый туман, который, когда Бьянка смотрит вниз, все больше темнеет, пока пространство прямо внизу не становится темным и непрозрачным.

Она помнит, что рассказывала ей Дин о том, как небо может убить ее. Бьянка подумала, что, если у тебя достаточно большой парашют, можно падать часами, про летая сквозь слои облаков, прежде чем погибнешь от жары, или давления, или в пасти какого-нибудь чудовищного обитателя нижних слоев атмосферы.

Если сейчас все пойдет наперекосяк, Бьянка лучшей смерти для себя и представить не может.

Она проходит несколько сотен метров вдоль подножия одного из вертикальных плавников Энкантады, пока сухую красную почву под ее ногами не сменяет рубчатая серая плоть. Она в последний раз осматривается: облако дыма укутывает поросший деревьями спинной хребет закатана, который начинается там, где она стоит, – и тянется на многие километры к концу, который кажется тонким и хрупким. Потом она перевязывает шарфом платье повыше лодыжек и садится в корзину воздушного шара, еще теплую после изготовления в бунгало. Подвеска вокруг нее натягивается, и Бьянка глубоко вдыхает, наполняя легкие. Ветер со стороны горящего лагеря пахнет древесным дымом и смолой, перекрывая запах крови с территории убийства.

– Благословенная Дева, – молится Бьянка, – будь моей свидетельницей, что это не самоубийство.

Это молитва о чуде.

Она начинает падение.

2. Летающий архипелаг

У похожего на лодку анемоптера, который послал за ними Валадес, крейсерская скорость чуть меньше скорости звука; в этой части атмосферы Неба это примерно девятьсот километров в час. Эту скорость, думает Бьянка, можно использовать, чтобы оценить истинные размеры Неба, его невероятную огромность. Им потребовался почти весь первый день полета от пункта отправления анемоптера (десятикилометрового, весом в миллиард тонн аэростата «Переходный меридиан»), чтобы этот аэростат исчез из вида не за горизонтом, а в дымке. По оценке Бьянки, облачная чаша, видимая сквозь туманную поверхность статических полей анемоптера, занимала площадь, приблизительно равную Северной Америке.

Она услышала шлепанье пластика за собой на палубе, обернулась и увидела одного из членов экипажа анемоптера, коричневого мохнатого инопланетянина со множеством рук, похожих на пушистых змей, заканчивающихся ртом или круглым полным любопытства глазом. Фириджа – существа, живущие при низком тяготении; те, кого Бьянка видела в полете от Земли, радостно прыгали в пространстве внутреннего кольца «Багдадского калифа», как множество радиально симметричных обезьян. Трое из экипажа анемоптера при большем тяготении Неба вынуждены передвигаться в паукообразных машинах для ходьбы. И их руки обвисают – комичное и в то же время печальное зрелище.

– Иди вперед, – сказал этот фириджа Бьянке на ломаном арабском; голос напоминал тростниковую свирель. Ей кажется, что это тот, который называет себя Исмаилом. – Можно увидеть архипелаг.

Она пошла за ним в круглый нос анемоптера. Эразм Фрай, натуралист, уже был там; опираясь локтями на перила, он смотрел вниз.

– Снимки не передают всего, – сказал он.

Бьянка подошла к перилам и поглядела туда, куда смотрел натуралист. С самого начала ей приходилось поддерживать с Фраем строго формальные отношения: с первой встречи на борту «Переходного меридиана» она поняла, что не стоит быть с ним слишком фамильярной. Но, когда она увидела, на что смотрит Фрай, маска на мгновение соскользнула; Бьянка не смогла сдержать резкий удивленный вдох.

Фрай рассмеялся.

– Стоять на спине одного из них, – сказал он, – стоять в долине, и смотреть на холмы, и знать, что почву под твоими ногами поддерживают кости живого существа, – бесподобное ощущение.

Он покачал головой.

На этой высоте они поднялись над всеми, кроме самых высоко летающих из тысяч животных, составляющих архипелаг Септентрионалис[23]. Бьянка старалась сравнить стаю (стадо? табун?) заратанов с другими объектами: с цепью островов, если она сосредоточивалась на красках – зеленых и коричневых лесах и равнинах, серых и белых от снега высокогорьях; или с флотилией кораблей, если она смотрела на отдельные силуэты, на острые килевые хребты, на длинные прозрачные плавники, ребристые, как китайские паруса.

Заратаны архипелага больше отличались друг от друга, чем птицы или киты в стае, но все же была видна симметрия, красивая правильность форм, анатомически одинаковые части рыбы и горы, повторяющиеся всегда, от огромного старого заратана Финистерра (сто километров вдоль спинного хребта) до безымянных молодых животных величиной всего-навсего с холм. И, когда Бьянка взглянула на весь архипелаг, невозможно было не увидеть, что заратаны – живые существа.

– Бесподобное, – повторил Фрай.

Бьянка неохотно отвернулась от этой картины и посмотрела на Фрая. Натуралист говорил по-испански с безупречным выговором жителя Майами – благодаря лингвистическому модулю Консилиума, объяснил он. Бьянке трудно было судить о возрасте эстранадос[24], особенно мужчин, но в случае с Фраем ей казалось, что он лет на десять старше ее сорока и не хочет в этом сознаваться – или на десять лет моложе и по привычке очень плохо за собой следит. В путешествии она встречала киборгов, и иностранцев, и искусственный разум, и несколько видов инопланетян – некоторые из них были ей знакомы, по крайней мере по описаниям хаджа в прессе, другие незнакомы, но больше всего ее тревожили эстранадос. Трудно примириться с мыслью, что перед тобой человек, родившийся не на Земле, который никогда не был на Земле и не видел ее, человек, который совсем утратил интерес к Земле.

* * *

– Почему вы отсюда улетали, мистер Фрай? – спросила она.

Фрай рассмеялся.

– Не хотел провести здесь остаток жизни. – Взмахом руки он обвел горизонт. – Застрять на всю жизнь на заброшенном плавучем острове, где не с кем поговорить, кроме исследователей и ожесточенных беженцев, некуда пойти, чтобы развлечься, кроме каких-то трущоб на аэростатной станции, и между тобой и адом нет ничего, кроме многих тысяч километров воздуха? – Он снова рассмеялся. – Вы тоже улетите, Назарио, поверьте мне.

– Может, и улечу, – сказала Бьянка. – Но вы-то вернулись.

– Я здесь ради денег, – сказал Фрай. – Как и вы.

Бьянка улыбнулась и ничего не ответила.

– Знаете, – немного погодя сказал Фрай, – заратанов приходится убивать, чтобы увезти отсюда. – Он посмотрел на Бьянку и усмехнулся; наверное, ему хотелось, чтобы усмешка вышла сатанинской. – Не существует настолько большого атмосферного корабля, чтобы перевезти заратана целиком, даже самого маленького из них. Браконьеры выпускают из заратанов воздух, потрошат, расплющивают и скатывают. И даже в этом случае выбрасывают почти все, кроме шкуры и костей.

– Странно, – задумчиво сказала Бьянка. Ее маска вернулась на место. – Вместе с контрактом я получила целый пакет материалов; я изучала их в пути. Согласно документам Консилиум считает заратанов охраняемым видом.

Фрай неловко взглянул на нее. Настала очередь Бьянки рассмеяться.

– Не волнуйтесь, мистер Фрай, – сказала она. – Может, я и не знаю точно, за что мне платит мистер Валадес, но я никогда не питала иллюзий насчет законности его предприятия.

Фириджа у нее за спиной свистнул носом; возможно, это означало смех.

3. Стальная птица

Когда Бьянка была маленькой, главной достопримечательностью, видной из ее окна в квартире на четвертом этаже в городе Пунта-Агила, была мечеть – здание шестнадцатого века, поддерживаемое кабелями по принципу тенсегрити и многочисленными изогнутыми цепями; распростертые белые крылья сооружения смутно – но только смутно – напоминали птицу, давшую городу название[25]. Автоматы, которые контролировали натяжение цепей и разворачивали крылья мечети, чтобы противостоять постоянно меняющимся ветрам, располагались внутри кабелей и тоже были очень старыми. Однажды после урагана во времена деда Бьянки эти механизмы потребовали ремонта, и старики из аюнтамьенто[26] вынуждены были пригласить техников-эстранадо, и стоило это так дорого, что и во времена Бьянки еще приходилось платить за это из джизьи[27].

Но Бьянка редко думала об этом. Она много часов втайне рисовала эти белые крылья, рассчитывала вес сооружения и напряжение кабелей и думала, как бы заставить эту стальную птицу полететь.

Наверно, Бьянке мог бы объяснить это отец, но она не решалась спросить. Рауль Назарио де Аренас был авиационным инженером, как и семь поколений семьи до него, и движение по воздуху составляло богатство Назарио; каждый третий дирижабль в небе над Рио-Пикаро был сконструирован Раулем, или его отцом, или тестем – по контракту с мавританскими торговыми и промышленными кланами Пунта-Агилы, подлинными богачами и хозяевами города.

Поскольку Рауль Назарио работал не на себя и был христианином, он не мог стать таким же богатым, как его наниматели, но его профессия была древней и уважаемой и обеспечивала семье более чем достаточно средств к существованию. Если Рауль Назарио де Аренас и думал о мечети, то лишь время от времени и в связи с джизьей – но никогда вслух, ведь Назарио, как и остальные христианские семьи в Пунта-Агиле, жили здесь только с молчаливого позволения настоящих хозяев города.

Бьянка рисовала и воздушные корабли: быстрые глайдеры, и громоздкие летающие лодки, и дирижабли; эти рисунки ей не приходилось прятать, более того, много лет подряд отец поддерживал ее, объясняя те или иные элементы конструкции, мягко поправляя ошибки в пропорциях и равновесии на рисунках Бьянки и позволяя ей слушать, как втолковывает азы профессии ее братьям – старшему, Хесусу, и младшему, Пабло.

Кончилось это вскоре после кинсеанеро[28] Бьянки, когда Хесус сменил имя на Валид и женился на дочери мусульманина, а мама прочла Бьянке лекцию о том, что прилично ребенку и молодой женщине-христианке, если она надеется когда-нибудь вступить в хороший брак.

Всего несколько лет спустя отец Бьянки умер, оставив у руля своего инженерного дела подростка Пабло, и только незримая помощь Бьянки и жалость некоторых прежних клиентов отца помогали сохранить контракты и обеспечить поступление денег в хозяйство Назарио.

К тому времени как Пабло достаточно подрос, чтобы решить, что в состоянии сам управляться с бизнесом и жениться на дочери мастера музыкальных инструментов из Тьерра-Сениза, умерла мать, а Бьянке исполнилось тридцать, и хотя ее приданое составляло половину отцовского бизнеса, ни один мужчина-христианин в Рио-Пикаро не зарился ни на этот бизнес, ни на Бьянку.

А три месяца спустя Пабло рассказал ей о предложенном эстранадо контракте: тот был представлен в аюнтамьенто, и аюнтамьенто с Гильдией запретили христианским инженерам Пунта-Агилы его подписывать – контракт предлагал авиационному инженеру, говорящему по-испански, работу очень далеко от Риа-Пикаро и поистине огромные деньги.

Три месяца спустя Бьянка садилась в Кито на космический лифт. В сумке у нее была контрабандная копия инженерной системы ее отца и контракт с хозяином корабля «Багдадский калиф» о полете на Небо.

4. Территория убийства

Целью анемоптера был заратан под названием Энкантада, меньше гигантского Финистерры, но все равно имевший сорок километров от носа до хвоста и восемь тысяч метров от серо-белого киля до лесистой вершины. С расстояния в сто километров Энкантада казался лесистой горой, поднимающейся с пустынной равнины; чистый воздух под ее килем был призрачен, как мираж. С помощью своей карманной электронной системы Бьянка вызвала из сети Неба очерк экологии горных лесов и долин на боках Энкантады: жесткая трава, небольшие теплокровные животные и высокие вечнозеленые деревья с раскидистыми кронами, напомнившие ей о соснах и мамонтовых деревьях в горах к западу от Рио-Пикаро.

Последние сто лет или около того Энкантада держался вместе с заратаном Финистеррой, оставаясь над восточным боком бóльшего животного. Очевидно, никто не знал, почему так происходит. Поскольку Фрай был специалистом, Бьянка ожидала от него хотя бы какой-то теории. Но его этот вопрос ничуть не интересовал.

– Они животные, Назарио, – сказал он. – Не существует разумных причин, объясняющих их поступки. Мы называем их животными, а не растениями только потому, что, когда мы их режем, у них идет кровь.

Они пролетали над южными склонами Финистерры. Глядя вниз, Бьянка видела яркую свежую зелень, имевшую больше оттенков, чем она могла насчитать, даже больше, чем, по ее мнению, существовало; зелень пересекали яркие ленты серебряной воды. Она видела тень анемоптера, темную, продолговатую, ползущую по склонам и холмам и окруженную яркой областью, слабым отражением солнца в Небе за ними.

Когда тень вошла в более темное пятно тени Энкантады, Бьянка заметила, что она пролетела через что-то иное – плоский зеленый участок, вырубленный в джунглях, подозрительно геометрические фигуры, которые могли быть только зданиями, и полоски дыма из труб.

– Фрай… – начала она.

Потом деревня, если это была деревня, исчезла из виду, скрылась за следующим хребтом.

– Что? – спросил Фрай.

– Я видела… мне показалось, что я вижу…

– Людей? – спросил Фрай. – Вероятно, так и есть.

– Но я думала, что на Небе нет туземных поселений. Кто они?

– По большей части люди, – сказал Фрай. – Дикари. Беженцы. Фермеры, выращивающие наркосодержащее сырье. Пять поколений беглых преступников, их дети и дети их детей. – Натуралист пожал плечами. – Иногда, если Консилиум ищет кого-то конкретного, хранители могут провести рейд – просто для видимости. В другое время они учиняют набеги на их посадки травки, насилуют женщин… а в остальном не трогают их.

– Но откуда они приходят? – спросила Бьянка.

– Отовсюду, – ответил Фрай, снова пожав плечами. – Люди в этой части космоса появились очень давно. Понимаете, это одно из мест, где они оседают. Те, кому больше некуда идти. Те, кто не может пасть ниже…

Бьянка покачала головой и ничего не сказала.

Лагерь браконьеров на восточном склоне Энкантады был почти невидим, пока они не оказались прямо над ним; маскировка скрывала его от бдительных глаз. На подлете иллюзия по-прежнему казалась совершенной, хотя прямоугольные очертания выдавали искусственное происхождение спутников хранителей, но только когда анемоптер прошел через проекцию, стал виден сам лагерь – четкая просека площадью километр на три, которая тянулась от подножия спинного хребта Энкантады до похожего на утес бока заратана. На краю этого утеса в одном углу стояла группа небольших сборных домиков; Бьянке показалось, что остальное пространство совершенно не используется.

Потом она увидела, что коричневая почва просеки местами окрашена в красный цвет и вообще вся полоса очертаниями напоминает гигантское продолговатое тело.

Открытое пространство для убийства.

– Небо очень бедно, – сказал за ее плечом Валадес.

Главе браконьеров с виду было лет пятьдесят. Коренастый, волосы еще черные, оливковая кожа загорела, но покрыта мелкими шрамами. Такого диалекта испанского языка Бьянка никогда раньше не слышала – необычный и сочный, с богатыми гласными, h он произносил так, как Бьянка j, а его j было теплым и текучим, как в Аргентине. Когда он говорил «…твою мать» (а он произнес это несколько раз за тот час, что Бьянка пробыла в лагере, хотя ни разу не адресовал это ей), его madre, «мать», звучало как madri.

Примерно половина браконьеров были людьми, но только Валадес как будто с рождения говорил на испанском; остальные использовали местную разновидность торгового арабского. Валадес и на этом языке говорил лучше Бьянки, но ей подумалось, что он выучил его, уже будучи взрослым. Если у него и было имя, он держал его при себе.

– На Небе есть то, что нужно людям, – продолжал Валадес. – Но люди на Небе никому не интересны. Компании, эксплуатирующие глубины атмосферы, кое-что платят, но в основном люди живут здесь на подаяние Консилиума.

Они вчетвером: Валадес, Бьянка, Фрай и фириджа Исмаил, пилот анемоптера, но, казалось, также и слуга Валадеса, или его деловой партнер, или телохранитель, а может, все это одновременно, поднимались на хребет над лагерем браконьеров. Под ними рабочие (половина из них люди, были также фириджа и с полдесятка других видов) устанавливали оборудование: подвижные машины, как будто бы строительные, трубы и цилиндрические баки, напоминавшие о пивоварне или нефтеочистительном заводе.

– Я это меняю, мисс Назарио. – Валадес через плечо оглянулся на Бьянку. – В мире есть те, кому, как народу Исмаила, – он показал на фириджа, – нравится жить на летающем острове и у кого имеются деньги, чтобы платить за это. – Он раскинул руки, обнимая и лагерь, и деловито передвигающихся рабочих. – При наличии денег я беру парней из лачуг на станциях дирижаблей на Небе и из гондол лифта. Даю им инструменты и учу убивать животных.

Чтобы остановить меня – самим им очень хлопотно это делать, – Консилиум берет тех же парней, дает им ружья и учит убивать людей.

Браконьер остановился и повернулся к Бьянке, сунув руки в карманы пальто.

– Скажите мне, мисс Назарио, разве одно хуже другого?

– Я здесь не для того, чтобы судить вас, мистер Валадес, – сказала Бьянка. – Я прилетела работать.

Валадес улыбнулся.

– Вы правы.

Он отвернулся и снова пошел вверх по склону. Бьянка и фириджа зашагали за ним, последним плелся Фрай. Тропа вилась между незнакомыми деревьями, темными, кривыми, с мягкими иголками; они вскоре уступили место более высоким деревьям, и Бьянка готова была ручаться, что среди них есть обычные сосны и лиственницы. Она глубоко дышала, наслаждаясь горным ветром после тесных помещений «Переходного меридиана» с вонью машин и запахами множества людей, после консервированного воздуха кораблей и анемоптеров.

– Пахнет как дома, – заметила она. – Почему?

Никто ей не ответил.

Хребет выровнялся. Они вышли к расчищенному месту, выходящему на лагерь. Внизу под собой Бьянка видела аэродром, шарообразные баки и трубы маленькой фабрики браконьеров, на некотором удалении – домики, а между ними, до самого края утеса и от основания ближайшего плавника, – территорию убийства.

– Хорошее место, – объявил Валадес. – Сверху тут отличный вид.

– Вид на что? – спросил Фрай.

Браконьер не ответил. Он махнул Исмаилу. Фириджа достал из кармана небольшой складной стул, извилистыми руками раскрыл его и поставил позади своего шефа. Валадес сел.

Через несколько мгновений из-за края появился ответ на вопрос Фрая.

Бьянка редко думала об убийстве заратанов, а когда думала, представляла себе что-то вроде старинной гарпунной охоты на китов: огромное животное, пробитое гарпунами, уходит, преследуемое маленькими лодками; оно снова и снова издает крик, и с кровью от него уходят силы, пока не остается плывущее по поверхности тело, почти мертвое, благородное и трагическое. Теперь Бьянка поняла, что, несмотря на свою огромность, заратан гораздо слабее кита, хуже способен бороться или даже – она искренне надеялась на это – просто понять, что происходит.

Ничего благородного в смерти этого безымянного заратана не было. Анемоптеры высадили людей с бурами у основания каждого стометрового плавника, и люди принялись бурить почву, чешую и живую плоть, чтобы перерезать контролирующие нервы. На это ушло пятнадцать минут, и для Бьянки было нечто непристойное в том, как после этого повисли парализованные плавники. Искалеченное животное потащили воздушные буксиры – неуклюжие машины, короткие, цилиндрические, переделанные из вакуумных аэростатов типа «Переходного меридиана», – потащили к территории убийства на Энкантаде. Потом команды бурильщиков снова переместились в точки, указанные сейсмическими и ультразвуковыми сенсорами; на сей раз они вгрызались не только в плоть, но и в кость, чтобы добраться до мозга заратана.

Когда взорвались размещенные в прорезанных отверстиях заряды, по телу заратана прокатилась дрожь – медленные судороги, которым требовалась целая минута, чтобы пройти вдоль продольной оси тела по мере того, как весть о смерти передавалась от синапса к синапсу, и Бьянка увидела, как с деревьев на хребте заратана сорвались стаи птиц, словно вспугнутые землетрясением (в некотором смысле так и было). Туша сразу начала падать носом вперед, – потому, знала Бьянка, что сфинктеры вдоль всего тела заратана разжались, выпуская из баллонетов водород.

Потом киль передним концом коснулся земли, и туша мертвого животного, все сотни тысяч тонн, рухнули на поле. Даже на расстоянии Бьянка услышала треск гигантских костей.

Она вздрогнула и посмотрела на экран своей карманной системы. И поразилась: все заняло менее получаса.

– Что бы ни случилось дальше, наша прогулка себя оправдала, – сказал Валадес. Он повернулся к Бьянке. – Но главным образом я хотел, чтобы вы увидели это. Вы догадались, за что я намерен вам платить, мисс Назарио?

Бьянка отрицательно покачала головой.

– Для того чтобы проделывать это, вам явно не нужен авиационный инженер.

Она посмотрела на территорию убийства, где люди, инопланетяне и машины уже карабкались по туше заратана, выкорчевывая деревья, выворачивая большими полосами, похожими на кровавые просеки, почву и шкуру. Поднялся ветер и через лагерь принес с территории убийства запахи, которые напоминали Бьянке о бойне.

Инженерные задачи, напомнила она себе, отворачиваясь от этой картины и глядя на Валадеса. Ее должны занимать инженерные задачи.

– Как вы это отсюда вывозите? – спросила она.

– На грузовых подъемниках, – сказал Валадес. – «Лупита Херес». Корабли снабжения, перенаправленные с аэростатных станций.

Инопланетянин Исмаил сказал:

– Способные, как анемоптеры, выходить за границу атмосферы. – Все тот же звук флейты и ломаный арабский. – Ограниченная масса груза, но можно упаковать. Упаковка должна придать стабильность.

Слово «упаковка» фириджа сопроводил красноречивым выразительным жестом: его руки словно скатали что-то и перевязали.

Бьянка неуверенно кивнула, надеясь, что поняла.

– Значит, вы можете брать только небольших заратанов? – сказала она. – Верно? Ведь устойчивую площадку такого размера на Небе можно найти только на другом заратане.

– Вы в двух словах определили проблему, мисс Назарио, – сказал Валадес. – Как вы решите ее? Как бы вы транспортировали массу, скажем, равную Энкантаде? А Финистерре?

Фрай спросил:

– Вы хотите забрать одного живьем?

Бьянка заметила, что его лицо было бледнее обычного, к тому же он повернулся спиной к территории убийства.

Валадес по-прежнему выжидательно смотрел на Бьянку.

– Ему не нужен живой заратан, мистер Фрай, – сказала Бьянка, глядя на браконьера. – Ему нужен мертвый – но нетронутый. Даже Финистерру можно разъять и перевезти по частям, но для этого потребуются тысячи кораблей.

Валадес улыбнулся.

– У меня есть другой корабль, – сказал он. – Построен для глубинных шахтных работ и снабжен мобильной лифтовой станцией. Корабль уравновешен. Сам по себе он не предназначен для атмосферы, но с его помощью вы сумеете отбуксировать одного из больших заратанов к границе космического пространства; мы спустим высотный аэростат, подцепим животное и катапультируем его на орбиту. Покупатель подгонит корабль со сверхсветовым двигателем и заберет его оттуда.

Бьянка заставила себя посмотреть на территорию убийства. Рабочие высвобождали кости, поднимали их с помощью кранов и отправляли на фабрику; для очистки и сохранения, предположила она. Она снова повернулась к Валадесу.

– Мы сможем это сделать, если тело заратана выдержит низкое давление, – сказала она. – Но зачем? Я видела аэростатные станции. Видела, что ваши люди умеют делать с материалами. Вам нетрудно создать копию заратана.

Валадес взглянул на Исмаила. Его машина для ходьбы была направлена на территорию убийства, но два глаза чужака смотрели в небо, а еще два – на Валадеса. Браконьер снова повернулся к Бьянке.

– Одно дело копия, мисс Назарио, и совсем другое – настоящее животное. Подходящий покупатель заплатит за него гораздо больше. – Он снова отвел взгляд, но посмотрел не на Исмаила, а вверх по склону, за деревья. – К тому же, – добавил он, – у меня есть собственные причины.

– Корабль подходит, – объявил Исмаил.

Бьянка увидела, что большие глаза инопланетянина смотрят вверх. Она проследила за их взглядом. Вначале она не видела ничего, кроме пустоты. Затем появился конверсионный след, он очертил невидимые контуры подъемных полей яйцеобразного корабля «Лупита Херес».

– Пора браться за работу, – сказал Валадес.

Бьянка посмотрела на территорию убийства. Место, где разделывали тушу, закрыл тонкий розовый туман.

Воздух пропитался запахом крови.

5. Аэронавты

Рабочие Валадеса одну за другой очищали кости безымянного заратана, дубили кожу и скатывали ее в связки, чтобы потом погрузить на борт «Лупиты Херес». Эта работа, какой бы чудовищной она ни была, оказалась самой чистой частью операции. Большинство рабочих занимались избавлением от ненужных частей, гораздо более грязным и тяжелым делом. Сгребая массу с помощью землеройных машин, браконьеры подвозили ее к границе территории убийства; дождь потрохов, окутанных облаками кровавого тумана, становился манной для биоценозов более глубоких слоев атмосферы. Территорию опрыскивали антисептиками, а холодный воздух замедлял разложение, но на четвертый день запахи бойни сменились гораздо худшими.

Домик Бьянки стоял дальше прочих, всего в нескольких метрах от края Энкантады, где с востока из открытого пространства дул ветер, и она могла отвернуться от бойни и смотреть в чистый воздух, где темнели небольшие далекие фигуры молодых заратанов. Но даже здесь, более чем в километре от места бойни и против ветра, попахивало тухлятиной. Небо было полно насекомых и птиц-стервятников, а под ногами то и дело пробегали крошки-падальщики.

Большую часть времени Бьянка проводила в доме, где воздух фильтровался, а влажные промышленные звуки разделки приглушались. Дом был оборудован всеми механизмами, которые делали жизнь эстранадо удобной, но, хотя в полете Бьянка научилась ими управлять, она их почти не использовала. Кроме ее дорожного чемодана, подаренного женой старшего брата и служившего шкафом, столом, туалетным столиком и чертежной доской, в доме был только тканый ковер в стиле лагос грандес, жесткая маленькая кровать и единственный деревянный стул, похожий на те, что были в ее комнате в Пунта-Агиле. Конечно, все это было изготовлено вручную, точнее, это были копии сделанных вручную вещей, созданные механизмами дома.

Остальная часть комнаты отводилась проектной инженерной работе. Валадес снабдил ее отличными инструментами, быстрыми и новыми, фабричной работы, плодами чьего-то мастерства; но больше всего Бьянка использовала копию семейной автоматики Назарио из своей карманной системы.

Системе, которую отец использовал для расчета напряжений в ткани, металле и дереве, когда моделировал поток воздуха возле крыльев и варианты давления и температуры в газовых баллонетах, было шесть сотен лет – эту медленную, неторопливую, надежную систему создали еще до основания Лондонского халифата. Она старела вместе с семьей и адаптировалась к капризам и необычным требованиям авиации на Рио-Пикаро. Версия этой системы у Бьянки хоть и была ограниченной, но зато включала контроль поверхностей, поддерживаемых мышцами и костями, и кривых, не гладких аэродинамических, но фрактально сложных, с травой, деревьями и свисающими лианами. Будь заратаны машинами, они с их внутренней сетью газовых мешков и баллонетов, с огромными балластными мочевыми пузырями, полными собранной дождевой воды, с огромными изящными плавниками были бы чудом инженерной мысли. Системам браконьеров заратаны оказывались не по зубам; эти системы, несмотря на впечатляющие возможности и скорость, капризничали, как избалованные дети, когда Бьянка пыталась использовать их для того, что не было предусмотрено их создателями.

А она делала это регулярно. Пыталась подцепить Левиафана рыболовным крючком.

– Мисс Назарио.

Бьянка вздрогнула. Ей еще предстояло привыкнуть к телефонам эстранадо, которые не звонят, но обращаются к ней из воздуха, а может, прямо в ее голове.

– Мистер Валадес, – отозвалась она мгновение спустя.

– Что бы вы ни делали, бросьте это, – сказал голос Валадеса. – Вы и Фрай. Я посылаю за вами моптер.

– Я работаю, – сказала Бьянка. – И не знаю, что делает Фрай.

– Речь как раз о работе, – сказал Валадес. – Пять минут.

Изменение в качестве тишины подсказало Бьянке, что Валадес повесил трубку. Она вздохнула, потом выпрямилась во весь рост, потянулась и стала причесываться.

Анемоптер перенес их через спинной хребет, пройдя между двумя гигантскими прозрачными плавниками. На этой высоте тело Энкантады было лишено растительности; Бьянка смотрела на гектары овеваемой ветром серой шкуры, слегка припорошенной снегом. Они прошли в нескольких сотнях метров от одного из гигантских брусьев, которые крепили плавник – столб плоти километровой высоты; брус, в разрезе напоминающий слезу, был не менее ста метров толщиной. Край следующего плавника пронесся мимо очень быстро. У Бьянки осталось лишь мимолетное впечатление о тонкой шелковистой мембране с красными прожилками, прозрачной, подобно грязному стеклу.

– Что, по-вашему, ему нужно? – спросил Фрай.

– Не знаю. – Она кивком указала на фириджа за пультом управления. – Пилота не спрашивали?

– Пытался, – ответил Фрай. – Он не говорит по-арабски.

Бьянка пожала плечами.

– Думаю, скоро узнаем.

Они снова начали спускаться вдоль западного склона. Перед глазами Бьянки был спинной хребет заратана Финистерры. В двадцати километрах, затянутый голубой дымкой, он тем не менее занимал треть всего обозримого пространства.

Бьянка смотрела на него, в который раз пытаясь понять, что держит Энкантаду и Финистерру так близко друг к другу; но тут панорама изменилась, они начали спускаться между деревьями на затененный, заросший ивами берег реки недалеко от западного края Энкантады. Здесь был другой анемоптер и еще пара воздушных буксиров – и беловатая масса, по сравнению с которой все остальное казалось карликовым: полосы и куски светлого материала свисали с ветвей, покрывали ивы и запрудили ручей.

С отчетливым всплеском анемоптер сел, выпустили рампу, и Бьянка ступила в холодную, по щиколотку, воду, радуясь, что на ней высокие сапоги до колен. Фрай неохотно последовал за ней.

– Вы! – сказал Валадес Фраю с палубы другого анемоптера. – Идите сюда. Мисс Назарио… Я хочу, чтобы вы посмотрели на этот шар.

– Шар?

Валадес нетерпеливо показал вниз по течению. И неожиданно Бьянка поняла, что беловатый материал – это рваный, сдувшийся воздушный шар; одновременно она увидела крепившуюся к нему корзину, лежавшую на боку и частично погруженную в воду ручья. Рядом с ней стоял Исмаил и призывно махал.

Бьянка с плеском прошла к корзине. Это действительно была корзина, два метра в поперечнике и полтора в высоту, сплетенная из чего-то вроде бамбука или ротанга. Газовый мешок – это стало ясно при более близком осмотре – был сделан из баллонета заратана, более молодого и мелкого, чем тот, чье убийство видела Бьянка; он был выдублен, но неумело и кем-то, кто не имел доступа к промышленному оборудованию, каким пользовались браконьеры.

Бьянку удивило то, как был разорван шар. Она знала, что ткани заратана очень прочны. Взрыв водорода?

– Его сделал тот, кто очень хотел летать, – заметил Исмаил, и Бьянка подошла к открытой стороне корзины.

– Это точно, – сказала она.

В корзине было несколько шерстяных одеял и пустые кожаные мешки для воды, вероятно, использовавшиеся и для питья, и в качестве балласта. Тросы, управлявшие клапанами, перепутались и смешались с теми, что крепили корзину, но Бьянка видела, как они должны действовать. Печки не было. Похоже, шар был наполнен чистым водородом; почему бы и нет, подумала она, ведь в клапанах ближайшего заратана водорода сколько угодно.

– Откуда он прилетел? – спросила она.

Исмаил свил руки: Бьянка уже знала, что для него это соответствует пожатию плечами у человека. Один из глаз смотрел вниз по течению.

Бьянка потрогала материал корзины – крепкие древесные нити. Тропическое растение; климат более теплый, чем на Энкантаде. Она проследила за взглядом Исмаила. Деревья скрывали горизонт на западе, но она знала, что увидела бы, если бы заглянула за них.

Вслух она сказала:

– Финистерра.

Она пошла по воде к анемоптерам. Люк анемоптера Валадеса был открыт.

– Повторяю, – говорил Фрай. – Я ее не знаю!

– …твою мать, Фрай, – сказал Валадес, когда Бьянка зашла в кабину. – Ты погляди на ее удостоверение.

Он говорил о молодой женщине с короткими черными волосами и желтоватой кожей, в коричневом инопланетном костюме из хлопка, как у Фрая, но поверх него была наброшена цветистая домотканая мексиканская накидка серапе; вначале Бьянка усомнилась, что женщина жива, потому что лежащий на полу мужчина в такой же домотканой одежде определенно был мертв: глаза полузакрыты, а смуглая некогда кожа – грязно-серого цвета.

На низком столике было разложено содержимое их карманов. Бьянка рассматривала все это, а Фрай наклонился и поднял значок-удостоверение в стиле Консилиума.

– Эдит Дин, – прочел он и бросил значок на стол, а потом повернулся к Валадесу. – И что?

– Эдит Дин, экологическая служба Консилиума, – прорычал Валадес. – Выдано в шаввале 42-го. Вы работали здесь в экологической службе с раджаба 42 по муарам 46 года[29]. Смотрите лучше!

Фрай повернулся.

– Ну ладно, – сказал он. – Может, я видел ее раз или два.

– Так, – сказал Валадес. – Мы к чему-то пришли. Какого дьявола, кто она такая? И что здесь делает?

– Она… – Фрай взглянул на женщину и быстро отвел взгляд. – Не знаю. Думаю, она биолог, специалист по населению или что-то в этом роде. Тут, видите ли, группа работала с туземцами…

– На Небе нет туземцев, – сказал Валадес. Он носком сапога коснулся тела мертвого мужчины. – Вы имеете в виду этих карбонерос[30]?

Фрай кивнул.

– У них «программа устойчивого развития», они фермеры и лесники. Их учат жить на Финистерре, не убивая ее.

Валадес глядел скептически.

– Если Консилиум хочет помешать им убивать Финистерру, почему бы просто не послать хранителей?

– Политика взаимодействия между департаментами. Заратаны – ответственность службы экологии, а не… я хочу сказать, эти жители – этнографы. – Фрай пожал плечами. – Вы ведь знаете хранителей. Они возьмут деньги с тех, кто может заплатить, а остальных расстреляют.

– Да уж, хранителей я знаю, – нахмурился Валадес. – Поэтому служба этнографии послала этих благодетелей учить туземцев делать воздушные шары?

Фрай покачал головой.

– Я ничего об этом не знаю.

– Мисс Назарио! Расскажите о шаре.

– Думаю, это водородный шар. Вероятно, наполнен из выводного клапана заратана. – Она пожала плечами. – Похоже на то, что должны бы построить живущие здесь, если вы это имеете в виду.

Валадес кивнул.

– Но, – добавила Бьянка, – я не могу определить, почему он разбился.

Валадес фыркнул.

– Вам не нужно мне это объяснять, – сказал он. – Он разбился, потому что мы его сбили. – Повысив голос, чтобы его услышали через коммуникационную систему анемоптера, он крикнул: – Исмаил!

Бьянка пыталась скрыть, какой шок испытала; спустя несколько мгновений она взяла себя в руки. Ты знала, что они преступники, когда брала у них деньги, сказала она себе.

В дверях показались глаза фириджа.

– Да?

– Вели экипажу буксира поднять эту штуку, – сказал Валадес. – Каждый кусок, каждый обрывок. Подобрать и сбросить вниз.

Загремела машина для ходьбы – инопланетянин перебирался в кабину. Ноги его слегка подогнулись; похоже было на неглубокий реверанс.

– Да. – Исмаил жестом показал на мертвого человека и на женщину, пребывавшую без сознания. Несколько его глаз устремились на Валадеса. – Этих двоих тоже? – спросил он.

– Их тоже, – сказал Валадес. – Пусть их положат в корзину.

Фириджа снова присел и начал нагибаться, чтобы подобрать людей.

Бьянка посмотрела на тела; оба, и мертвец, и женщина без сознания, казались очень маленькими, хрупкими и уязвимыми. Она взглянула на Фрая. Тот не отрывал взгляда от пола; губы его вытянулись в тонкую линию.

Потом она посмотрела на Валадеса, который методично сгребал вещи аэронавтов в груду, как будто Бьянки и Фрая тут не было.

– Нет, – сказала она.

Исмаил остановился и выпрямился.

– Что? – спросил Валадес.

– Нет, – повторила Бьянка.

– Вы хотите, чтобы к нам явились хранители? – спросил Валадес.

– Это убийство, мистер Валадес, – сказала Бьянка. – Я в этом не участвую.

Браконьер прищурился и показал на мертвого мужчину.

– Вы уже участница.

– Постфактум, – спокойно ответила она.

Браконьер посмотрел на потолок.

– …вашу мать, – пробормотал он. Посмотрел на тела, потом на Исмаила, потом на Бьянку. Тяжело вздохнул.

– Хорошо, – сказал он фириджа. – Живую отнесите в лагерь. Заприте ее в бунгало, в том, что на самом краю, – он поглядел на Бьянку, – и присматривайте за ней. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Исмаил. – А что делать с мертвым?

Валадес снова поглядел на Бьянку.

– Мертвого, – сказал он, – в корзину.

Бьянка тоже посмотрела на мертвеца, гадая, храбрость или безумие привели его на борт хрупкого воздушного шара; что бы он подумал, если бы знал, что путешествие завершится таким образом и его тело полетит в пучину атмосферы? Вероятно, он знал, что такая возможность существует.

Спустя мгновение она кивнула.

– Хорошо, – сказал Валадес. – А теперь возвращайтесь к работе, черт побери!

6. Город мертвых

Анемоптер, который перенес Бьянку и Фрая через хребет, доставил их обратно. Фрай молчал, он сидел согнувшись, упираясь локтями в колени, смотрел в пустоту. Бьянка не могла угадать, страх или чувство вины терзают его.

Немного погодя она отвела от него свой взгляд. Она думала о воздушном шаре с Финистерры, таком простом и хрупком, что по сравнению с ним деревянные и шелковые корабли ее отца выглядели сложными, как «Лупита Херес». Достав карманную систему, она начертила маленький шар с корзиной, потом стерла.

«Это сделал тот, кто очень хотел летать», – так сказал фириджа. Почему?

Бьянка вернула рисунок. Превратила круглый шар в тупую торпеду с округлым заостренным носом. Добавила плавники. Тросы и растяжки позволяют управлять ими из корзины. Пропеллер, приводимый в движение… – тут она ненадолго задумалась – …вырезанным из костей заратана двигателем на алкогольном топливе.

Анемоптер пошел на посадку. Бьянка вздохнула и снова стерла рисунок.

Охранник-фириджа у дома Эдит Дин как будто не говорил ни по-испански, ни по-арабски; кажется, он вообще не говорил на земных языках. Бьянка подумала, сознательно ли его выбрал Валадес, чтобы создать своего рода одиночное заключение.

А Валадес ли его выбрал? – неожиданно усомнилась она. Глядя на метровой длины оружие в волосатых руках чужака, Бьянка невольно вздрогнула.

Потом расправила плечи и подошла к дому. Молча взмахнула саквояжем, который несла в руках, как будто его присутствие делало ее пребывание здесь обычным и очевидным.

Чужак что-то сказал на своем певучем языке – Бьянка не могла решить, отвечает он ей или просит указаний у невидимого слушателя. Или он получил приказ пропустить ее, или то, что она бывает в обществе Валадеса, облекает ее отраженной властью; фириджа поднял оружие и, когда дверь бунгало открылась, знаком предложил ей войти. Внутренняя дверь уже была открыта.

– Ола?[31] – на пробу произнесла Бьянка. И сразу почувствовала себя дурой.

Но ответ получила.

– Аки[32].

* * *

Интерьер был точно таким же, как в доме у Бьянки. Голос доносился из гостиной. Бьянка увидела там Дин; в той же одежде, в какой ее нашли, она сидела, обхватив колени, и смотрела за окно на восточное небо. Здесь оно было темным, затянутым дождевыми тучами и очень далеким внизу. Бьянка видела частые вспышки молний.

– Салям алейкум, – сказала она, находя убежище в формальностях арабского языка.

– Алейкум ассалям, – ответила Дин. Она быстро посмотрела на Бьянку и отвела взгляд, потом посмотрела снова. На испанском, среднем между необычным выговором Валадеса и механической правильностью языкового модуля Фрая, она сказала: – Вы не с Финистерры.

– Нет, – ответила Бьянка по-арабски. – Я из Рио-Пикаро, с Земли. Меня зовут Назарио. Бьянка Назарио из Аренаса.

– Эдит Дин.

Дин встала. Последовало неловкое мгновение: Бьянка не знала, нужно ли поклониться, присесть в реверансе или протянуть руку. И нашла выход, протянув саквояж.

– Я кое-что принесла, – сказала она. – Одежду, туалетные принадлежности.

Дин казалась удивленной.

– Спасибо, – сказала она, беря саквояж и заглядывая в него.

– Вас кормят? Я могу принести еды.

– Кухня работает, – сказала Дин. Она взяла белый пакет. – Это что?

– Гигиенические прокладки, – ответила Бьянка.

– Гигиенические?.. – Дин покраснела. – А. Все в порядке. У меня имплантат.

Она опустила пакет в саквояж и закрыла его.

Бьянка отвела взгляд, чувствуя, что у нее тоже вспыхнули щеки. «Проклятые эстранадос!» – подумала она.

– Я, пожалуй… – «пойду», хотела она сказать.

– Пожалуйста, – сказала Дин.

Женщины – постарше и молодая – несколько мгновений смотрели друг на друга. Бьянка неожиданно задумалась, какой порыв привел ее сюда: любопытство, христианское милосердие или просто одиночество, слабость. Конечно, она обязана была помешать Валадесу убить эту девушку, но это явно было ошибкой.

– Садитесь, – сказала Дин. – Позвольте вам что-нибудь предложить. Чай? Кофе?

– Я… хорошо. – Бьянка села, осторожно, на край слишком мягкого дивана эстранадо. – Кофе, – сказала она.

Кофе был очень темный, слаще, чем нравилось Бьянке, приправленный чем-то вроде консервированного молока. Тем не менее она обрадовалась ему, обрадовалась, что есть куда смотреть и чем занять руки.

– Вы не похожи на браконьера, – сказала Дин.

– Я авиационный инженер, – ответила Бьянка. – Выполняю для них кое-какую работу. – Она посмотрела на свой кофе, отпила и подняла взгляд. – А вы? Фрай сказал, что вы какой-то биолог. Что вы делали на шаре?

Она не знала, отметила ли Дин имя Фрая, но та поджала губы. И посмотрела в западное окно.

Бьянка проследила за ее взглядом и увидела стражника, который, сидя в машине для ходьбы, наблюдал за женщинами – по глазу на каждую. Она снова вскользь подумала, действительно ли здесь всем правит Валадес, а потом – действительно ли фириджа не знает языков землян или только притворяется; возможно, за ними наблюдает кто-то гораздо более важный и остающийся незаметным.

Потом покачала головой и посмотрела на ожидающую Дин.

– Финистерра падает, – сказала немного погодя Дин. – Возможно, умирает. Только за последний год он опустился больше чем на пятьдесят метров.

– Ерунда какая-то, – сказала Бьянка. – Подъемная сила аэростата зависит от соотношения объема к поверхности. Чем больше заратан, тем он надежней. И даже если он теряет подъемную силу, он будет опускаться, пока не обретет новое равновесие.

– Это не машина, – сказала Дин. – Это живое существо.

Бьянка пожала плечами.

– Тогда, возможно, от старости, – сказала она. – Все когда-нибудь должно умереть.

– Но он вовсе не стар, – возразила Дин. Она поставила свой кофе и повернулась к Бьянке. – Послушайте. Мы не знаем, кто построил Небо и когда, но это явно искусственное сооружение. Газовый гигант с азотно-кислородной атмосферой? Такого просто не бывает. И биология, подобная земной, – вы знаете, что у заратанов есть ДНК? С точки зрения астрономии это место абсолютно невероятно. Если феноменологическая служба наложит на него лапу, она просто объявит всю систему в карантине, и пусть Небо пропадает вместе со всем, что на нем есть.

Экология архипелага тоже искусственная, как все остальное. Тот, кто ее сконструировал, был большой молодец; постчеловеческая цивилизация, может, даже постсингулярная. Очень прочное равновесие, напичканное обратными связями и способами самовосстановления. Но мы, обычные люди и эквивалент обычных людей… – она сделала бессильный жест, – мы все здесь испортили. Знаете, почему Эскантада остается здесь так долго? Размножается, вот почему… Может, правильней будет сказать «опыляется».

Она смотрела поверх Бьянки.

– Смерть такого старого заратана, как Финистерра, должна быть уравновешена рождением десятков, сотен. Но вы – эти ублюдки, на которых вы работаете, убили их всех.

Бьянка решила пропустить этот намек на соучастие.

– Хорошо, – сказала она. – Послушаем ваш план.

– Что?

– Ваш план, – повторила Бьянка. – Для Финистерры. Как вы собираетесь спасти его?

Дин несколько мгновений смотрела на нее, потом покачала головой.

– Не могу, – сказала она. Встала и подошла к восточному окну. За потоками дождя, шедшего теперь за окном, все пространство было розовато-лиловым, переходящим в темно-синее; его освещали молнии, сверкавшие в глубине и игравшие на плавниках заратанов у внешних краев архипелага. Дин приложила ладони к стеклу.

– Я не могу спасти Финистерру, – тихо сказала она. – Хочу только помешать вашим ихос де пута[33] снова сделать это.

Бьянка обиделась.

– Сами вы иха де пута, – сказала она. – Вы тоже убиваете их. Убиваете и делаете воздушные шары. Чем вы лучше?

Дин повернулась к ней.

– Заратан такого размера, какого они сегодня убили, сотни лет поддерживал бы жизнь на Финистерре, – сказала она. – Единственный способ спасти архипелаг – сделать живых заратанов более ценными, чем мертвые, а единственная ценность заратана здесь, в Небе, – это место для жизни.

– Вы хотите, чтобы жители Финистерры колонизировали других заратанов? – спросила Бьянка. – Но зачем это им? Что это им даст?

– Я же сказала, – ответила Дин, – Финистерра обречен. – Она смотрела в окно, в глубины бури, прижав обе ладони к стеклу. – Знаете ли вы, Бьянка, как убивает падение в Небо? Сначала давление. На склонах Финистерры, где живут люди, оно чуть больше тысячи миллибар. На пять километров ниже, у киля Финистерры, оно вдвое выше. При двух тысячах миллибар вы еще можете дышать воздухом. Но при трех тысячах наступает азотное опьянение – так называемый «восторг глубины». А при парциальном давлении четыре тысячи миллибар ваши легкие заполнит кровь.

Она отступила от окна и внимательно посмотрела на Бьянку.

– Но вы не доживете до таких мучений, – продолжала она. – Из-за жары. Каждую тысячу метров температура поднимается на шесть-семь градусов. Здесь пятнадцать градусов. У киля Финистерры – около пятидесяти. На двадцать километров ниже при температуре воздуха закипает вода.

Бьянка посмотрела ей в глаза.

– Могу придумать худшие способы умереть, – сказала она.

– На Финистерре семнадцать тысяч человек, – продолжала Дин. – Мужчины, женщины, дети, старики. Есть город – они называют его Затерянный город, «ла сьюдад пердида». Некоторые семьи на Финистерре могут проследить свои корни на шесть поколений. – Она невесело рассмеялась. – Им следовало бы называть его «ла сьюдад муэрта»[34]. Они ходячие мертвецы, все семнадцать тысяч человек. Хотя никто из живущих сегодня не увидит смерти Финистерры. Урожаи уже сокращаются. Каждое лето становится все жарче и умирает все больше стариков и старух. Дети детей, родившихся сегодня, вынуждены будут переселиться выше в горы, потому что на нижних склонах тогда станет чересчур жарко, чтобы выращивать что-нибудь; но наверху почва не такая богатая, и урожаи неминуемо ухудшатся. И дети детей… не доживут до того, чтобы иметь своих детей.

– Их, конечно, кто-нибудь успеет спасти, – сказала Бьянка.

– Кто? – спросила Дин. – Консилиум? И куда же он их денет? Станции вакуумных шаров и гондолы лифтов уже переполнены. А что касается остального Неба, жители Финистерры – «недовольные» и «преступные элементы». Кто их примет?

– Тогда Валадес оказывает им услугу, – сказала Бьянка.

Дин вздрогнула.

– Вашей операцией руководит Эммануэль Валадес?

– Это не моя операция, – ответила Бьянка, пытаясь говорить спокойно. – И я не спрашивала его имени.

Дин опустилась на стул у окна.

– Конечно, это должен быть он, – сказала она. – Кого еще они бы…

Она замолчала, глядя в западное окно, в сторону территории убийства.

Потом неожиданно снова повернулась к Бьянке.

– О чем вы? Что значит «оказывают им услугу»?

– Финистерра, – ответила Бьянка. – Он собирается забрать Финистерру.

Дин смотрела на нее.

– Господи, Бьянка! А как же люди?

– Люди? – переспросила Бьянка. – Им будет лучше в другом месте, вы сами сказали.

– А почему вы думаете, что Валадес их эвакуирует?

– Он вор, но не убийца.

Дин бросила на нее уничтожающий взгляд.

– Он убийца, Бьянка. Его отец был хранителем, а мать – женой алькальда Сьюдад-Пердида. Он убил собственного отчима, двух дядей и трех братьев. Его должны были казнить – сбросить с края, – но его подобрал корабль хранителей. Он провел у них два года, потом убил своего сержанта и трех других хранителей, украл их корабль и продал его, чтобы купить билет на другую планету. Он, вероятно, самый разыскиваемый преступник на Небе.

Она покачала головой и вдруг бледно улыбнулась Бьянке.

– Вы ведь ничего этого не знали, когда согласились здесь работать?

Голос ее был полон жалости. Жалость была написана и у нее на лице, и внезапно Бьянка не смогла на нее смотреть. Она встала и подошла к восточному окну. Дождь утих, молнии сверкали реже.

Она думала о своих проектах, о планах поднять Финистерру к ждущему небесному крюку: газовые мешки расширяются, заратан поднимается, вначале медленно, потом все быстрей, к верхним слоям атмосферы Неба. Но теперь перед ней был не чертеж – трещат на холоде деревья, замерзает вода, в миллионах и миллионах крошечных кровоизлияний в земле кипит кровь.

Она увидела дом своей матери в Пунта-Агиле – теперь это уже дом ее невестки, увидела окна, покрытые льдом, деревья во дворе, побуревшие, мертвые. Увидела Меркадос-де-лос-Макуладос под почерневшим небом: навесы сорваны ветром, ледяным и сухим.

Он убил аэронавта с Финистерры, подумала она. И готов был убить Дин. Он способен на убийство.

Но тут она покачала головой.

Убить одного или двух человек, скрывая свое преступление, – это, конечно, убийство, думала она. Убить семнадцать тысяч человек, сознательно задушив их: мужчин, женщин, детей, – это уже не убийство, это геноцид.

Она взяла со стола чашку кофе, отпила и снова поставила.

– Спасибо за кофе.

И повернулась, чтобы уйти.

– Как можно позволять ему это? – спросила Дин. – Как вы можете помогать ему в этом?

Бьянка обернулась к ней. Дин стояла, сжав кулаки, дрожа. Бьянка смотрела на нее сверху вниз, так холодно и бесстрастно, как только могла. Она подождала, пока Дин отвернется и, бросившись на стул, уставится в окно.

– Я спасла вам жизнь, – сказала Бьянка. – Это больше, чем вы могли бы от меня ожидать. Если бы даже я поверила, что Валадес хочет убить всех на Финистерре – а я в это не верю, – это не моя забота.

Дин еще больше отвернулась от нее.

– Слушайте, – сказала Бьянка, – потому что я объясню всего один раз.

Она подождала, пока Дин повернулась к ней.

– Этот контракт – мой единственный шанс, – сказала Бьянка. – Я здесь, чтобы выполнить работу. Но не для того, чтобы спасти мир. Спасение мира – занятие для таких избалованных детей эстранадо, как вы с Фраем. Я такой роскоши лишена.

Она пошла к двери, постучав в окно, чтобы дать сигнал охраннику-фириджа.

– Я вытащу вас отсюда, если смогу, – добавила она через плечо. – Но это все, что я могу. Простите.

Дин не шевельнулась.

Но, когда фириджа открыл дверь, Бьянка услышала, что Дин обернулась.

– Эразм Фрай? – спросила она. – Натуралист?

– Верно.

Бьянка оглянулась и увидела, что Дин снова смотрит в окно.

– Я хотела бы его увидеть, – сказала Дин.

– Я ему скажу, – ответила Бьянка.

Охранник закрыл за ней дверь.

7. Лицо в зеркале

Молнии все еще сверкали вдоль спинного хребта Энкантады, но здесь, на восточном краю, буря миновала. В воздухе стоял чистый озоновый запах – большое облегчение после зловония территории бойни. Под дождем, ставшим мелким, едва ощутимым, Бьянка вернулась в свое бунгало.

Она позвонила Фраю.

– В чем дело? – спросил тот.

– Мисс Дин, – сказала Бьянка, – хочет вас видеть.

На другом конце воцарилось молчание. Потом он сказал:

– Вы сказали ей, что я здесь?

– Простите, – неискренне ответила Бьянка. – Просто вырвалось.

Снова тишина.

– Вы знаете ее лучше, чем сказали Валадесу, верно? – спросила Бьянка.

Она услышала вздох Фрая.

– Да.

– Она кажется расстроенной, – заметила Бьянка. – Вы обязательно должны с ней увидеться.

Фрай снова вздохнул, но промолчал.

– Меня ждет работа, – сказала Бьянка. – Поговорим позже.

Предполагалось, что утром она устроит презентацию – расскажет Валадесу и другим членам его команды, что они могут сделать с Финистеррой. Подготовка была в основном завершена, план простой, изображения можно вызвать из дизайнерских файлов. Она открыла файл проекций и некоторое время работала, но обнаружила, что ей трудно сосредоточиться.

Неожиданно для Бьянки ее одежда оказалась пропитанной запахом смерти, смерти спутника Дин и заратана, смертью, от которой она спасла Дин, и предстоящей смертью всех брошенных на произвол судьбы жителей Финистерры. Она сорвала все наброски, швырнула их в корзину; приняла ванну, промыла волосы, переоделась в пижаму.

Им следовало назвать город Сьюдад-муэрта.

Хотя никто из тех, кто сегодня живет на Финистерре, не увидит его смерти.

Она выключила свет (в ушах по-прежнему звучали слова Дин) и попыталась уснуть. Но не смогла. Не могла перестать думать. Думать о том, каково жить, когда все, что ты видишь впереди, обречено на гибель.

Она очень хорошо знала это чувство.

Перед Мелиной, женой Пабло, дочерью мастера музыкальных инструментов, у Бьянки было преимущество в десять лет и поверхностное техническое образование. У Мелины перед Бьянкой – острое ощущение своей территории и опыт жизни в доме, полном сестер. После того как Мелина поселилась в доме, Бьянка продолжала там жить, хотя теперь это был дом Мелины; она продолжала помогать брату в работе. Но постепенно, шаг за шагом, отступала, пока граница не оказалась перед дверью ее комнаты на четвертом этаже, в которой она жила с детства; она зарылась в свои чертежи и расчеты и пыталась делать вид, что не понимает, в чем дело.

А потом наступил день, когда она познакомилась со своей второй невесткой. Мавританской. В Меркадоде-лос-Макуладос, где чужаки и эстранадос продавали свои безделушки и лекарства. По распоряжению аюнтомьенто там недавно открылось отделение для христиан. Зара аль-Халим, преуспевающий архитектор, отвела Бьянку в свой дом, где Бьянка ела конфеты и пила черничный чай; она впервые за двадцать лет увидела своего старшего брата и очень старалась называть его Валидом, а не Хесусом. Она чувствовала, что, если бы захотела, этот мир мог бы стать и ее миром. Но, подобно Хесусу-Валиду, ей пришлось бы отказаться от своего старого мира. Даже если бы она оставалась христианкой, она бы никогда больше не вошла в церковь. И все равно инженерная гильдия не приняла бы ее.

В тот вечер она вернулась в дом Назарио и не отвечала на едкие вопросы Мелины о том, как она провела день; она ушла в свою комнату, где ее ждали кальки, модели и мебель, которая была у нее всю жизнь. Какое-то время она пыталась работать, но не смогла сосредоточиться, чтобы связаться со своей системой.

Вместо этого она стала смотреться в зеркало.

Глядя в зеркало, Бьянка сосредоточилась не на хрупких очертаниях летающих машин, прикрепленных к стене за нею, расправленных и приколотых, как усыпленные хлороформом бабочки, но на своем усталом лице, на непослушных космах сухих ломких волос, на морщинах на лбу и вокруг глаз. И Бьянке показалось, что она смотрит не в зеркало, а в свое будущее, в длинный узкий прямой коридор без дверей и ответвлений, и глаза, которые она видит в конце этого коридора, – глаза смерти, ее смерти, су проприа муэрте, личной, персонифицированной.

Бьянка легла в постель, выключила свет. Взяла свою карманную систему. Подумала, не вызвать ли хранителей.

Но вместо этого снова воспроизвела сделанный ранее чертеж простого дирижабля на алкогольном топливе. Она использовала семейный автомат Назарио, чтобы выполнить все диаграммы и прорисовки, составить списки материалов, инструкции строителям, указания по обслуживанию корабля и предполетной проверке.

Немного, но все же лучше воздушного шара Дин.

Теперь надо, чтобы Дин смогла передать это жителям Финистерры.

Для этого – думая, что тут есть своеобразная справедливость, – она обратилась к системе, которую дал ей Валадес. Для такой работы и были созданы автоматы эстранадос; никаких ограничений, кроме тех, что связаны с функциями, возможность использовать все хитрости экзотической технологии. В несколько минут Бьянка начертила свою разработку; час потребовался на уточнения и устранение лишнего, и вот оставшееся стало таким небольшим, что могло бы вместиться в саквояж, оставленный у Дин. Единственной трудностью было заставить автомат-дизайнер поговорить с домашним фабрикатором, предназначенным для изготовления одежды, мебели и домашней утвари. Понадобилось связаться через карманную систему с сетью Неба – она надеялась, что Валадес не следит за ней – и за свой счет заказать изготовление в одной из гондол лифтов.

Но ей со всем удалось справиться. Спустя час фабрикатор выбросил аккуратный пакет, который Бьянка спрятала под кроватью. Завтра она заберет саквояж и передаст пакет Дин вместе с чертежами нового дирижабля.

Но сначала нужно провести презентацию для Валадеса. Она гадала, что им движет. Конечно, не просто деньги – в этом она не сомневалась, хотя ей трудно было поверить, что он чудовище, каким изобразила его Дин. Может, он кому-то мстит? За семью, за родину?

Это слишком напоминало то, что испытывала сама Бьянка.

Она вздохнула и выключила свет.

8. Профессионалы

К утру буря прошла, небо снова стало голубым, но в доме Валадеса было темно, чтобы лучше можно было разглядывать проекции презентации. Стулья для Валадеса и его команды были расставлены полукругом; тут же присутствовали инопланетяне, чья анатомия не позволяла им садиться. Исмаил и другие фириджа держались позади, веретенообразные ноги их машин для ходьбы и обвисшие руки придавали им сходство с растениями в горшках.

Вдруг угрожающе зашумела листва. Бьянка вздрогнула. Кто здесь на самом деле главный?

Но беспокоиться об этом было некогда. Она выпрямилась и достала карманную систему.

– После моего выступления, – начала она, повысив голос, чтобы было слышно в глубине комнаты, – мистер Фрай объяснит процесс метаболизма заратанов и наши планы стимуляции производства ими водорода. А я собираюсь рассказать о том, какую инженерную работу необходимо провести, чтобы заставить дополнительный водород делать то, что нам нужно.

Карманная система Бьянки изобразила очертания стокилометрового заратана, не Финистерры или какого-то определенного, а скорее архетип, нумен. Вдоль спины заратана светились розовые полоски; каждая обозначала положение сфинктера, который нужно будет вырезать и заменить механическим клапаном.

– В подготовительный период нашей главной заботой будут как раз эти наружные клапаны. Однако придется позаботиться и о внутренних уравновешивающих клапанах и клапанах сброса балласта…

Она продолжала рассказывать об имплантатах и приемах, об операциях и увечьях, которые потребуются, чтобы превратить живого заратана в управляемый труп, и сама отчасти изумлялась собственным предложениям, поражалась своему уверенному, профессиональному тону.

Как будто она настоящий инженер.

Презентация подошла к концу. Бьянка перевела дух, стараясь сохранять уверенность профессионала. Этого в ее планах не было.

– И наконец, – сказала она, – возникает проблема эвакуации.

В глубине комнаты завозился Исмаил.

– Эвакуация? – спросил он; это было первое слово, произнесенное за всю презентацию.

Бланка кашлянула. На хребте Финистерры появились красные звездочки; они означали приблизительное положение Сьюдад-Пердиды и других, меньших финистеррских поселений.

– Население Финистерры составляет от пятнадцати до двадцати тысяч человек, большинство сосредоточено в указанных точках, – начала она. – Если использовать корабль размера «Лупиты Херес», потребуется приблизительно…

– Это вас не касается, мисс Назарио, – махнул рукой Валадес. – Никакой эвакуации не будет.

Бьянка с ужасом уставилась на него, и, должно быть, этот ужас отчетливо читался у нее на лице. Валадес рассмеялся.

– Не смотрите на меня так, мисс Назарио. Мы установим над Сьюдад-Пердидой и центральными пуэбло полевые купола, чтобы защитить их, пока не выясним, куда они направятся. Если они сохранят рассудок, все будет в порядке. – Он снова рассмеялся. – Проклятый ад, – сказал он, качая головой. – А вы ду мали, ради чего все это затевается? Вы ведь не вообразили, что мы собираемся убить двадцать тысяч человек, верно?

Бьянка ничего не ответила. Она выключила проекцию и села, убирая карманную систему. Сердце учащенно билось.

– Хорошо, – сказал Валадес. – Отличная презентация, мисс Назарио. Мистер Фрай?

Фрай встал.

– Ладно, – сказал он. – Позвольте мне… – Он похлопал по карманам. – Я… кажется, я оставил свою систему в бунгало.

Валадес вздохнул.

– Подождем, – сказал он.

В темной комнате воцарилась тишина. Бьянка старалась дышать медленно и неслышно. Матерь божья, думала она, спасибо, что не дала мне написать глупостей.

Но в следующее мгновение она усомнилась. Дин была так уверена. Откуда Бьянке знать, правду ли говорит Валадес?

Она не может этого знать, решила она. Придется ждать, тогда она увидит.

Вбежал, задыхаясь, Фрай.

– А это не…

Голос, помешавший ему, звучал так громко, что вначале невозможно было понять, что это голос; это была стена звука, исходившая, казалось, из воздуха; слова на торговом арабском бесконечно отражались эхом по всему поселку.

– ЭТО НЕЗАКОННОЕ ПОСЕЛЕНИЕ, – произнес голос. – ВЕСЬ ПЕРСОНАЛ ПОСЕЛЕНИЯ ДОЛЖЕН СОБРАТЬСЯ НА ОТКРЫТОЙ ПЛОЩАДКЕ И, СОБЛЮДАЯ ПОРЯДОК, СДАТЬСЯ ХРАНИТЕЛЯМ ПАРКА. ЛЮБОЙ ИМЕЮЩИЙ ПРИ СЕБЕ ОРУЖИЕ БУДЕТ ОБВИНЕН В СОПРОТИВЛЕНИИ АРЕСТУ, И С НИМ ПОСТУПЯТ СООТВЕТСТВЕННО.

ЛЮБОЙ ЭКИПАЖ, ПОПЫТАВШИЙСЯ ПОКИНУТЬ ПОСЕЛЕНИЕ, БУДЕТ УНИЧТОЖЕН. НА ТО, ЧТОБЫ ПОДЧИНИТЬСЯ, ВАМ ДАЕТСЯ ПЯТЬ МИНУТ.

Обращение повторили, вначале на певучем языке фириджа, потом на испанском Майями, потом серией проектируемых чуждых глифов, логограмм и семаграмм. Потом снова по-арабски.

– …твою мать, – мрачно буркнул Валадес.

Вокруг Бьянки браконьеры собирали оружие. В глубине комнаты у фириджа происходило что-то похожее на спор, голоса вздымались в атональной какофонии.

– Что нам делать? – крикнул Фрай, перекрывая объявление.

– Убирайтесь отсюда, – сказал Валадес.

– Мы будем драться! – сказал Исмаил, отведя несколько глаз от споров фириджа.

– Разве это не сопротивление аресту? – спросила Бьянка.

Валадес хрипло рассмеялся.

– Стреляй, не стреляй – не поможет, – сказал он. – Хранители – это вам не феноменологическая служба. Не цивилизованные копы Халифата. Они убивают всех, утверждая, что жертвы сопротивляются аресту. Поверьте мне, я сам был одним из них.

Достав из кармана удивительно маленький пистолет, он пинком распахнул дверь и исчез.

Вокруг «Лупиты Херес» собралась толпа людей и чужаков; одни торопливо заканчивали погрузку, другие просто дрались, чтобы попасть на борт.

Что-то большое и темное – стремительное – пролетело над лагерем, грузовой корабль охватило белое пламя, раздались крики.

Вслед за темным силуэтом появилось неожиданное ощущение тяжести, как будто бок Энкантады превратился в палубу корабля, вздымающегося на волну и падающего с нее; поверхность под ногами Бьянки опустилась. Колени ее подогнулись, и она упала, придавленная тяжестью вдвое или втрое больше ее обычного веса.

Это ощущение улетучилось так же быстро, как темный корабль Хранителей. Исмаил, чья машина удержалась на ногах, помог Бьянке встать.

– Что это было? – спросила Бьянка, морщась от ушибов и пытаясь стряхнуть с одежды траву и грязь.

– Антигравитационный корабль, – сказал Исмаил. – Тот же принцип, что у двигателей звездолетов.

– Антигравитация? – Бьянка посмотрела вслед кораблю, но тот уже исчез за спинным хребтом Энкантады. – Если у вас, ребята, есть антигравитация, тогда почему, бога ради, мы тут играем с катапультами и воздушными шарами?

– Они дорогие, – сказал Исмаил. – Примерно как звездолеты. – Фириджа повертел двумя свободными глазами. – И зачем? Для полетов есть много более дешевых способов.

Бьянка поняла, что, несмотря на слова Валадеса о бедности Неба, она думала об эстранадос и чужаках, об их кораблях и машинах, об их знании науки, о которой в Рио-Пикаро даже говорить было запрещено, – только в стенах богатых мавританских дворцов, их жителям – богатым, могущественным и свободным. Теперь, чувствуя себя дурой оттого, что не осознала этого раньше, она поняла, что между силой Консилиума и возможностями людей вроде Валадеса пропасть еще шире, чем между богатыми маврами и самыми мелкими Али-Бабами на окраинных улицах Пунта-Агилы.

Она посмотрела на аэродром. В воздух поднимались воздушные буксиры, споро сновали анемоптеры. У нее на глазах один из буксиров загорелся зеленым пламенем, его разрезало пополам. Один анемоптер ушел до самой территории убийств, но там что-то в него ударило, его статические поля осветились молниями и отключились; анемоптер, взорвавшись, упал на землю.

И все это время запись голоса Хранителя звучала повсюду и нигде, повторяя требования и указания.

– Больше мы не летаем, – сказала Бьянка Исмаилу. – Пора бежать.

Фириджа поднял оружие.

– Сначала убить пленную.

– Что?

Но Исмаил уже уходил, механические ноги его машины уверенно ступали по неровной поверхности, делая быстрые, длинные шаги, уже не комичные, но пугающе целеустремленные.

Бьянка побежала за фириджа, но быстро отстала. Поверхность территории убийств была изрытой и неровной, изуродованной землеройными машинами, сдвигавшими внутренности убитых заратанов к краю. Бьянка подумала, что когда-то здесь росла трава, но теперь везде были только грязь и засохшая кровь. Только уверенность, что возвращаться так же плохо, как идти вперед, заставляла Бьянку скользить в зловонной грязи, спотыкаясь, погружаясь иногда по щиколотку.

К тому времени как она добралась до бунгало Дин, Исмаил уже исчез. Дверь была распахнута.

Может, Хранители спасли ее, подумала Бьянка, но не могла заставить себя поверить в это.

Осторожно двигаясь, она вошла внутрь.

– Эдит?

Никакого ответа; впрочем, Бьянка его и не ожидала.

Она обнаружила ее на кухне, лицом вниз, ногами к двери, как будто ее застрелили, когда девушка пыталась убежать или спрятаться. С трех метров Бьянка видела аккуратную черную, размером с кулак, дыру в спине Дин. Ей незачем было подходить ближе.

В гостиной на полу лежала карманная система Фрая; Бьянка знала, что так и будет.

– Тебе нужно было подождать, – сказала она пустой комнате. – Верить мне.

Свой саквояж она нашла в спальне Дин и вывалила его содержимое на кровать. Дин как будто ничего не тронула.

Глаза Бьянки заплывали слезами. Она снова посмотрела на систему Фрая. Бьянка поняла, что он оставил ее нарочно; она его недооценила. Возможно, он лучше ее.

Она снова посмотрела на тело, лежащее на полу кухни.

– Нет, – сказала она. – Не надо было мне верить.

Потом она вернулась к себе и достала пакет из-под кровати.

9. Финистерра

Сто метров, двести, пятьсот – Бьянка падала, ветер рвал ее одежду, и висячая растительность, которая зелено-коричневым пятном покрывала бока Энкантады, временами становилась серой, когда тело заратана отворачивало от нее. Она моргала, чтобы прогнать слезы, которые выбивал из глаз резкий ветер, и старалась сосредоточиться на мониторе, прикрепленном к ее подвеске. Это парашютная подвеска для чрезвычайных ситуаций, думала она, разве купол не должен в определенный момент раскрываться автоматически? Но только указатель скорости ветра имел смысл; остальные – указатели высоты, положения, скорости спуска – несли какую-то ерунду на трех языках, не способные найти прочную почву внизу.

Потом Бьянка в падении вышла из тени Энкантады на солнце, и, прежде чем у нее сформировалась осознанная мысль, ее правая рука ухватилась за ручку срочного раскрытия в подвеске и судорожно потянула; над ней раскрылась стеклянистая поверхность парабаллонов и заревела под ударами ветра, словно вода, а стропы натянулись, мягко, но решительно – умные нити почти моментально высвободились, а затем стали втягиваться обратно.

Мгновение спустя она смогла отдышаться. Она больше не падала, а летела.

Бьянка вытерла слезы. На западе склоны Финистерры казались яркими, и все их подробности четко виднелись в ярких низких солнечных лучах; миллионы деревьев отбрасывали миллионы теней в быстро рассеивающемся утреннем тумане. Она смотрела вверх сквозь почти невидимую поверхность парабаллона и видела, что Энкантада горит. Она долго смотрела на нее.

Воздух становился более теплым и влажным. Вздрогнув, Бьянка поняла, что упала ниже края Финистерры. Сооружая этот парабаллон, она хотела, чтобы Дин безопасно упала, погрузилась глубоко в атмосферу Неба, прежде чем задействовать обратные насосы Максвелла, нагреть воздух в баллоне и вернуться на Финистерру, но, казалось, нет опасности преследования ни со стороны браконьеров, ни Хранителей. Бьянка включила насосы, и движение парабаллона вначале замедлилось, а потом он начал вздыматься.

Сильный ветер понес ее вглубь над роскошной тропической зеленью, и в отдалении Бьянка увидела дым, курящийся из труб Сьюдад-Пердиды. Она снова посмотрела вверх, на горящие очертания Энкантады. И подумала, узнает ли когда-нибудь, правду ли говорил Валадес.

Неожиданно джунгли под ней раскрылись, и Бьянка полетела над обработанными полями, снизу на нее удивленно смотрели люди. Не задумываясь, она остановила насосы и открыла клапан на верху шара.

Приземлилась она тяжело; шарф по-прежнему связывал ее ноги, и она покатилась по земле; подвеска автоматически расстегнулась, повинуясь программе. Бьянка развязала шарф и стряхнула грязь и колючки с изорванной юбки. К ней по полю уже бежали дети.

Дикари, сказал Фрай. Беглецы. Бьянка подумала, все ли они говорят на том же старинном испанском, что Валадес. Она попыталась собрать обрывки арабского языка, но неожиданно не смогла вспомнить ничего, кроме «салам алейкум».

Дети – шесть, восемь, десять человек – приближались все медленнее и остановились в пяти-шести метрах.

Салам алейкум, про себя повторила Бьянка. Алейкум ассалам. Она глубоко вдохнула.

Самый смелый из детей, мальчик лет восьми или десяти, с ногами, тонкими как палки, приблизился на несколько шагов. У него были курчавые черные волосы и загорелая кожа, яркая цветная рубашка и шорты, которые шесть или семь владельцев назад были сшиты на фабрике в гондоле лифта или на станции вакуумных шаров. Похож на ее брата Пабло, давно, еще до ухода Хесуса.

Стараясь не выглядеть угрожающей, Бьянка посмотрела в его темные глаза.

– Ола, – сказала она.

– Ола, – ответил мальчик. – ¿Комо те йямас? ¿Эс эсте су глобо?[35]

Бьянка распрямилась.

– Да, это мой шар, – сказала она. – Можешь звать меня сеньора Назарио.

– Если шар твой, – бесстрашно спросил мальчик, – ты позволишь мне полетать на нем?

Бьянка посмотрела на небо на западе, усеянное бесчисленными очертаниями далеких заратанов. В голове ее возникла картина. Может, такую картину видела Эдит Дин: небо заполнено больше, чем небо над Рио-Пикаро; Северный архипелаг пестреет яркими силуэтами дирижаблей и глайдеров; безымянные заратаны из опасных и неведомых мелей превратились в удобные и знакомые ориентиры.

Она повернулась, посмотрела на быстро сокращающийся парашар и задумалась, трудно ли будет снова его надуть. Достала карманную систему и проверила: конструкция самостоятельно построенного дирижабля на месте, семейный автомат тоже.

Это не то, чего она хотела, улетая из дома, но она по-прежнему Назарио и инженер.

– У меня есть идея получше, – сказала она. – Хочешь собственный шар?

Мальчик заулыбался.

Мэри Робинетт Коваль

Мэри Робинетт Коваль родилась в Рейли, в Северной Каролине. Фантастику и фэнтези начала публиковать как профессиональный литератор в 2006 году и в 2008 году завоевала премию Джона Кэмпбелла для лучшего начинающего автора. В 2011 году она получила премию «Хьюго» за рассказ «For Want of a Nail». Работала секретарем, а позже – вице-президентом Американской ассоциации писателей-фантастов. Наряду с литературным трудом она более двадцати лет была профессиональной кукольницей и, помимо прочих, работала с компанией «Центр искусства кукол» и в собственной компании «Адзер Нэнд продакшн».

Рассказ «Злобный робот-шимпанзе» стал финалистом премии «Хьюго» в 2009 году. Это краткий остроумный рассказ об «усовершенствованном» шимпанзе и напоминание о том, что можно написать настоящий фантастический рассказ объемом менее тысячи слов.[36]

Злобный робот-шимпанзе

Водя руками по глине, Слай наслаждался ощущением влаги, которую выдавливали его пальцы. Глина склеила шерсть на тыльной стороне ладоней, и они стали почти похожи на человеческие. Формируя вазу, он вращал гончарный круг своими хватательными ногами. Зажав глину пальцами, он начал, вращая, поднимать стенку вазы.

Что-то ударилось в окно его вольера. Слай подскочил и закричал, когда ваза расплющилась под собственной тяжестью. Набрав глины, Слай бросил ее в трехстворчатое окно, как экскременты. Глина прилипла к плексигласу и потекла вниз.

Во дворе группа школьников со смехом отскочила от окна. Один из них помахал Слаю рукой. Слай оскалил зубы: он знал, что люди примут это за улыбку, но ему хотелось, чтобы это выглядело угрозой. Он слез со стула, в три длинных шага пересек конуру и прижал грязную руку к окну. Улыбаясь, он написал «АПОЖ». Снаружи буквы будут читаться в обратном порядке.

Учительница покраснела, как самка в течке, и отозвала детей от окна. Уводя их со двора, она оглянулась, поэтому Слай схватил себя за член и показал, что бы он с ней сделал, войди она в вольер.

Она убежала, покраснев еще сильнее. Когда группа ушла, Слай прижал голову к окну. Металл его черепа звякнул о стекло. Скоро с ним придет поговорить дрессировщик.

Проклятие!

Он всего лишь хочет сделать глиняную посуду. Слай отошел к гончарному кругу и сел спиной к окну. Начиная вращать его, он положил в центр новый ком глины и попытался забыться.

Краем глаза он видел, как раскрылась дверь его вольера. Слай остановил круг, и ваза снова опала.

Внутрь просунул голову Верн. Он вздохнул.

– Ты в порядке?

Слай выразительно помотал головой и показал на окно.

– Прости. – Руки Верна задвигались. – Надо было предупредить тебя, что они придут.

– Надо было сказать им, что я не животное.

Верн покорно опустил взгляд.

– Я им сказал. Но это дети.

– А я шимпанзе. Знаю.

Слай погрузил пальцы в глину, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

– Это Далила. Она подумала, что ты не станешь возражать. Другие шимпанзе не возражают.

Слай нахмурился и высвободил руки.

– Я не такой, как другие шимпанзе. – Он показал на имплантат в голове. – Может, стоит поставить такой Далиле? Кажется, ее мозгу требуется помощь.

– Прости. – Верн подошел к Слаю ближе, чем осмеливался кто бы то ни было, когда он не под действием успокоительного. Было бы очень легко протянуть руки и сломать ему шею. – Так делать очень нехорошо.

Слай расправил глину на круге. Верн лучше остальных. Он как будто понимает, в каком аду живет Слай, который чересчур умен, чтобы быть с другими шимпанзе, но слишком животное, чтобы его любили. Именно Верн принес ему гончарный круг, а Слай – он готов поклясться Небом и Деревьями – его любит. Слай поднял голову и вскинул бровь.

– Так что они думают о моем шоу?

Верн прикрыл рот рукой, пряча улыбку. Вежливый!

– Учительницу расстроил злой робот-шимпанзе.

Слай запрокинул голову и расхохотался. Так ей и надо.

– Но Далила считает, что тебя надо наказать. – Верн по-прежнему был очень близко, Слай мог сломать ему шею, но оставался неподвижным. – Она хочет, чтобы я отобрал у тебя глину, потому что ты использовал ее для выражения гнева.

Слай оскалил зубы в гримасе гнева и страха. Гнев грозил ослепить его, но он сдерживался, вцепившись в круг. Если он потеряет Верна… рассудительность грозила его покинуть. Тяжело дыша, он принялся вращать круг, стараясь выместить гнев на глине.

Круг вращался. Глина скользила между пальцами. В ноздрях жил запах земли. Он держал мир в руках. Поворачивал, поворачивал, вокруг зерна его гнева вырастали стены, включали гнев в нужную категорию.

Удары сердца замедлились, как и вращение круга. Слай замигал, снова осознавая окружающее, словно просыпался. Ваза на круге по-прежнему плясала, как живая. Ее стенки прочно держали внутренний мир. Он провел пальцем по краю.

Глаза Верна были влажными.

– Поставить это в печь?

Слай кивнул.

– Мне придется забрать глину. Ты ведь понимаешь?

Слай снова кивнул, глядя на вазу. Она была прекрасна.

Верн нахмурился.

– Эта баба вызывает у меня желание кидаться дерьмом.

Слай фыркнул, представив себе эту картину, потом стал серьезен.

– Когда я получу ее назад?

Верн поднял корзину с глиной, стоявшую рядом с кругом.

– Не знаю. – Он остановился у выхода и посмотрел мимо Слая на окно. – Я не буду чистить за тобой. Понимаешь?

На мгновение его охватил гнев, но Верн не смотрел на него, он смотрел на окно. Слай обернулся.

Ваза, которую он бросил, лежала на полу грудой глины.

Глина.

– Понятно.

Он подождал, когда закроется дверь, потом вскочил и собрал глину. Немного, но пока хватит.

Слай сел за круг и начал вращать его.

Мэдлин Эшби

Мэдлин Эшби родилась в Калифорнии и сейчас живет в Торонто, где пишет книги и работает прогнозистом. Ее научно-фантастические произведения публикуются с 2007 года. Она также пишет документальные статьи на различных сайтах, в том числе «WorldChanging», «Boing Boing», «io9» и Tor.com.

Рассказ «Обучение Младшего № 12» впервые появился на вебсайте «Angry Robot Books» в 2011 году, в рамках серии «Двенадцать дней Рождества». Согласно автору, рассказ стал первым в серии, потому что «в нем совсем нет праздничной радости, и другие рассказы по сравнению с ним прямо-таки излучают оптимизм». Хавьер, главный герой рассказа, – персонаж из дебютного романа Эшби «фН»; как и роман, рассказ посвящен самовоспроизводящимся человекоподобным роботам «фон Нейман» и их использованию в целях благих и не очень.[37]

Обучение младшего № 12

– Ты – самовоспроизводящийся гуманоид, фН.

Первые дни Хавьер всегда говорил на испанском. Таковы были установки его клады по умолчанию.

– В твоей коже есть допированные полимерные мемристоры, которые передают сигнал к аэрогелю в мышцах от графеновых кораллов внутри скелета. Скелет у тебя – титановый. Следишь за мыслью?

Младший кивнул. С любопытством подергал одежду. Хавьер стянул ее с балкона соседнего кондоминиума. Прыжок удался лишь с третьей попытки, но в конце концов пальцы на руках и ногах Хавьера научились це пляться за серую водопроводную трубу. Он привел сюда Младшего для обучения, после того как тот поел и немного подрос до размера одежды. Сегодня Младший был с двухлетнего ребенка. Они прятались в роскошном бамбуковом домике на дереве, над панорамным бассейном перед Ла-Хойя. Пол домика был усыпан останками старого GPS-устройства, с которого Хавьер содрал пластиковый корпус. Его сын сосал микросхему.

– Тебя зовут Младший, – сказал Хавьер. – Когда вырастешь, можешь зваться как пожелаешь. Можешь называть свои итерации как угодно.

– Итерации?

– Детей. Они появляются, если мы слишком много едим. Рак, похожий на сбой в цикле самовосстановления.

В который раз Хавьер порадовался, что все его дети рождались с обширным словарным запасом.

– Следующие несколько недель ты проведешь со мной, и я научу тебя, как доставать нужные вещи. Как научил всех твоих братьев.

– Сколько братьев?

– Одиннадцать.

– А где они теперь?

Хавьер пожал плечами.

– Повсюду. Я начинал в Никарагуа.

– Они похожи на тебя?

– Точно такие же, как я. Такие же, как ты.

– Если я встречу кого-то, похожего на тебя, но это будешь не ты, это мой брат?

– Возможно. – Хавьер вскрыл последний пакетик из фольги с электролитами фН и протянул Младшему. Сын послушно захлюпал. – Оболочек фН очень много, и мы все используем одну операционную систему, но у каждой клады – свой интерфейс прикладных программ. Так что ты встретишь других фН, похожих на тебя, но они необязательно будут семьей. У них не будет древесного плагина нашей клады.

– Ты имеешь в виду прыжки?

– Я имею в виду прыжки. А еще вот это.

Хавьер высунул руку из домика. По коже разлилось приятное пощипывание. Он кивнул Младшему. Вскоре улыбающийся сын целиком высунулся в окно, на солнечный свет, выставив язык, словно человеческие дети, ловящие снежинки в рождественских мультиках.

– Это называется фотосинтез, – сообщил Хавьер. – Только наша клада умеет делать это.

Младший кивнул. Медленно вытащил изо рта микросхему. На губах остался золотой след: пищеварительные соки быстро справились с устройством. Придется достать еще, и скоро.

– Почему мы здесь?

– В древесном домике?

Младший покачал головой.

– Здесь. – Он нахмурился. Ему было всего два дня, и он пока испытывал трудности с подбором слов для тонких концепций. – Живые.

– Почему мы существуем?

Младший энергично кивнул.

– Ну, нашу кладу разработали для того, чтобы…

– Нет! – Казалось, сын сам удивился своей горячности. Но продолжил: – фН. Почему существуют фН?

Последняя итерация определенно превзошла предыдущие. Прочие мальчики добирались до этого вопроса не раньше чем через неделю. Хавьер почти пожалел, что этот мальчишка – другой. У него было бы больше времени, чтобы придумать объяснение получше. Отец двенадцати детей, он должен был разработать совершенный ответ. Он мог бы сказать сыну, что тот должен сам разгадать эту загадку. Мог бы сказать, что у каждого – свое предназначение. Мог бы прочесть лекцию о церкви, или судебных разбирательствах, или даже предохранителях. Но истинная причина их существования была такой же, как у продукции всех технологий.

Они существовали ради того, чтобы их использовали.

– Некоторые очень больные люди решили, что наступает конец света, – начал Хавьер. – Мы должны были помочь тем, кто останется.

* * *

На следующий день Хавьер отвел Младшего в парк. Это была часть обучения: увидеть людей различных форм, размеров и цветов. Научиться играть с ними. Попрактиковать английский. Человеческим детям нравилось смотреть, как прыгает его сын. Он взбирался на горку одним прыжком.

– Еще! – кричали дети. – Еще!

Когда тени вытянулись, Младший запрыгнул на дерево, где ждал Хавьер, и сообщил:

– Думаю, я влюбился.

Хавьер кивнул на раскинувшуюся внизу игровую площадку.

– В кого?

Младший показал на рыжеволосую органическую девочку с веснушчатым лицом. Она в одиночестве сидела под деревом, раскладывая на коленке гибкий ридер. И все время ерзала, пытаясь спрятаться в тени.

– У тебя хороший глаз, – сказал Хавьер.

К рыжей подошли три девочки постарше. Встали над ней и кивнули на ридер. Рыжая прижалась к дереву, опустила подбородок на грудь. Стволовой код Хавьера вспыхнул красными флажками. Хавьер поспешно прикрыл Младшему глаза.

– Не смотри.

– Эй, отдай!

– Не смотри, не смотри…

Хавьер увидел взметнувшуюся руку, зажмурился, свернулся вокруг сопротивляющегося сына. Услышал резкий вдох. Услышал плач. Ощутил дурноту. В любую секунду сработает предохранитель, и его память начнет самопроизвольно разрушаться. Он должен остановить драку, пока она не прикончила их с сыном.

– П-папа…

Хавьер прыгнул. Тело знало, куда лететь; он приземлился на траву под аккомпанемент изумленных криков и неумелых ругательств. Медленно открыл глаза. Одна из старших девочек держала над головой ридер. Ее рука зависла в воздухе, отказываясь опускаться, даже когда девочка попятилась. На вид ей было лет десять.

– Т-ты знаешь, к-кто я?

– Ты робот… – Казалось, она вот-вот расплачется. Это хорошо: от слез предохранитель не срабатывал.

– Ты совершенно права, я чертов робот. – Он показал на дерево. – И если я немедленно не вмешаюсь, мой сын умрет.

– Я не…

– Ты этого хочешь? Хочешь убить моего сына?

Теперь она плакала. В глазах ее подруг тоже стояли слезы. Девочка втянула носом густую соплю.

– Нет! Мы не знали! Мы тебя не видели!

– Это не имеет значения. Мы повсюду. Наши предохранители срабатывают, как только мы видим, что кто-то из вас, обезьян, затеял драку. Это называется механизм общественного контроля. Ознакомьтесь на досуге. И в следующий раз не распускайте свои грязные ручонки.

– Не нужно быть таким гнусным… – пискнула одна из подруг.

– Гнусным? – Девочка съежилась под его взглядом. – Гнусно – это когда бьют слабого, того, кто не в состоянии защититься. Слышали о таком? Так почему бы вам не отправиться куда подальше и не поразмыслить о случившемся?

Старшая девочка слабой рукой кинула ридер жертве.

– Не знаю, с чего ты так оскорбился, – сказала она, скрестив руки на груди, и двинулась прочь. – У тебя даже нет настоящих чувств.

– Это точно, а еще нет настоящего жира, бочка! И настоящего акне! Приятного переходного возраста, querida![38]

За спиной Хавьера раздались аплодисменты. Обернувшись, он увидел рыжеволосую женщину, прислонившуюся к дереву. На ней был деловой костюм, кото рый совершенно не сочетался со скалолазной обувью. Растянутые колготки морщились на лодыжках, словно кожа старухи. Аплодисменты оборвались: маленькая веснушчатая девочка подбежала к женщине и крепко обняла ее за талию.

– Прости, что опоздала, – сказала женщина. Кивнула Хавьеру. – Спасибо, что присмотрели за ней.

– Я не присматривал.

Хавьер махнул рукой, и Младший соскользнул с дерева. В отличие от органической девочки, он не стал обнимать отца, а сунул маленькие руки в карманы краденой одежды и оглядел женщину с головы до ног. Женщина вскинула брови.

– Надо же!

Она наклонилась к Младшему. Глаза мальчика метнулись к расстегнутым пуговицам на блузке, расширились. Хавьер подавил улыбку.

– Что скажешь, молодой человек? Я прошла проверку?

Младший ухмыльнулся.

– Eres humana[39].

Женщина выпрямилась. Встретилась взглядом с Хавьером.

– Полагаю, в устах фН это комплимент.

– Наша задача – доставлять удовольствие, – ответил Хавьер.

Минуту спустя они сидели в ее машине.

* * *

Все началось с обеда. Как обычно. От молчаливых тюремных охранников в Никарагуа до распорядителей круизов в Панаме, от американских девчонок-танцовщиц в Мексике до этой взрослой американки в ее собственной машине, в ее собственной стране. Они всегда начинали с обеда. Люди обожали кормить фН. Им нравились специальные обертки с мультяшными роботами.

(Они складывали из них единорогов-оригами – думали, что это прикольно.) Людям нравилось спрашивать, ощущает ли Хавьер вкус. (Вкус Хавьер ощущал, однако его язык лучше распознавал текстуры.) Им нравилось подсчитывать, сколько пищи ему требуется для новой итерации. (Много.) На этот раз пища преподносилась в качестве благодарности. Но значение пищи в людских отношениях было практически универсальным. Младшему следовало усвоить эту и другие тонкости взаимодействий с органиками. Последняя партнерша Хавьера называла их отношения «крупной проблемой ЧМВ»[40]. Хавьер понятия не имел, что это значит, но подозревал, что временное внедрение Младшего в человеческое хозяйство поможет ему избежать этой проблемы.

– Можем заказать еду на дом, – предложила Бриджит. Так ее звали. Она произносила это имя без «дж». Бриит. А ее дочь звали Абигейл. – Я не слишком люблю ходить по ресторанам.

Хавьер кивнул.

– Мы не против.

Он покосился в зеркало заднего вида. Мальчик отлично справлялся. Абигейл показывала ему игру. В свете экрана лица детей казались похожими. Но Младший не смотрел на экран. Он смотрел на девочку.

– Он очарователен, – сказала Бриджит. – Сколько ему?

Хавьер сверился с панелью управления.

– Три дня.

* * *

Дом оказался большой подделкой под гасиенду, с полами, стенами и потолками цвета ванильного мороженого. Хавьер словно попал в гигантское гулкое яйцо. Когда Бриджит проходила по комнатам, включался свет, и Хавьер заметил проплешины на штукатурке и царапины от тяжелой мебели на жемчужных плитках. Кто то съехал. Возможно, отец Абигейл. Жизнь Хавьера внезапно стала заметно проще.

– Надеюсь, ты не против «Электрических овец»… Бриджит вручила Хавьеру компакт с меню сети, специализировавшейся на пище для фН. («Об этой пище вы мечтали!») Вообще-то для фН была отведена лишь половина меню «Овец»; эта сеть предлагала мясные продукты для органиков и синтетиков. Хавьер редко пользовался ее услугами, в основном на курортах и в основном с людьми, которые желали знать, что он думает об «Овцах» «со своего ракурса». Хавьер выбрал для себя и Младшего «Тостерную вечеринку» и «Аста-ла-виста». Когда заказ был отправлен, на экране возник ягненок с удлинителем на шее. Ягненок заблеял и поскакал прочь.

– Хорошо, что мы вас встретили, – сказала Бриджит. – В последнее время Абби почти ни с кем не общается. Думаю, это самый длинный ее разговор с кем-либо за… – Бриджит взмахнула рукой.

Хавьер кивнул, словно понимал, о чем речь. Следовало прервать ее сейчас, пока есть о чем рассказывать. Иначе она выплеснет все слишком быстро.

– Прошу прощения, но если вы не против… – Он прижал ладонь к животу. – Роды – штука утомительная.

Бриджит вспыхнула.

– О боже, ну разумеется! Давайте, э-э, ляжем где-нибудь. – Она крепко зажмурилась. – То есть, я имела в виду…

Очаровательная женщина.

– День выдался длинный… Бриджит буквально светилась.

– Обычно я не привожу домой бродяг, но вы были так милы…

Знакомая песня.

– Все равно мы используем гостевую комнату в качестве склада, то есть я спала там одно время, пока не… Но если вы просто вздремнете…

Он проследовал за ней наверх в хозяйскую спальню. Там было тихо и прохладно, простыни пахли новым пластиком и распродажами. Он проснулся много часов спустя; обед был холодным, а тело Бриджит – горячим, и оба – в пределах досягаемости.

* * *

На следующее утро Бриджит все время косилась на него и хихикала. Словно ей удалась какая-то проказа, словно она провела ночь в клубе, а не в собственной постели, словно не сама установила правила, которые, очевидно, только что нарушила. От смеха ее лицо помолодело лет на десять. Для прочих частей тела имелись кремы.

Внизу, на кухне, Абигейл сидела за стойкой со стаканом апельсинового сока и хлопьями. Ее ноги качались под высоким табуретом, туда-сюда, туда-сюда. Казалось, она репетирует роль скучающей девушки в кофейне: читает что-то в ридере, положив подбородок на сгиб левой руки, пролистывая страницы правым указательным пальцем, не обращая никакого внимания на экран за спиной, где шла образовательная передача, и на восторженные возгласы Младшего. Забавно: Хавьер только что видел, как мать девочки помолодела на десять лет – и теперь они словно передались дочери. Она казалась такой взрослой, такой усталой.

– Мой папа тоже встречается с фН, – сообщила Абигейл, не отрываясь от ридера.

Хавьер открыл холодильник.

– Правда?

– Ага. Сначала он встречался с ней и с моей мамой, но теперь – только с ней.

Что ж, это многое объясняло. Хавьер отодвинул упаковки молока и апельсинового сока и нашел остатки пищи для фН. Лучше вести себя с девочкой так же невозмутимо.

– Какой модели? Та фН?

– Кладу не знаю, но модель использовали в качестве сиделки в Японии.

Он кивнул.

– У них там проблема со стариками.

– Ты знаешь, что в Японии есть целый город для роботов? Называется Мека. Как то место, куда ходят мусульмане, только с одной «к».

Хавьер принялся готовить завтрак для Младшего. Положил ему самые большие кусочки рофу.

– Я слышал про Меку, – сказал он. – Это в гавани Нагасаки. Там, куда раньше селили белых людей. Теперь город вырос.

Абигейл кивнула.

– Папа прислал мне фотографии. Он сейчас путешествует. Поэтому я здесь всю неделю.

Она пальцем набрала команду и подтолкнула ридер к Хавьеру. На мягкой поверхности парило изображение японки-фН, стоявшей рядом с фигуристым белым роботом-регистратором. На лице регистратора сияла счастливая ЖКД-улыбка, его пластмассовые косы были покрыты эмалью. Оба робота, и умный, и глупый, были одеты в старомодные наряды: фН – в лавандовое кимоно с розовым поясом, регистратор – в «деревянные» сабо.

– Ты считаешь ее симпатичной? – спросила Абигейл. – Все твердят, какая она симпатичная, когда я показываю фотографии.

– Она ничего. Ведь она фН.

Абигейл улыбнулась

– Думаешь, моя мама симпатичней?

– Твоя мама – человек. Конечно, она симпатичней.

– Значит, люди тебе больше нравятся?

Она сказала это так, словно у него был выбор. Словно он мог при желании отключить эту опцию. Но он не мог. Никогда.

– Да, люди мне нравятся больше.

Абигейл перестала болтать ногами. Изящно допила апельсиновый сок через закрученную детскую соломинку.

– Может, папе стоит превратиться в робота.

* * *

Лишь когда Бриджит и Абигейл ушли, Хавьер решил объяснить сыну случившееся в парке. Сказал, что почувствовал себя плохо, поскольку фН запрограммированы быстро реагировать на насилие по отношению к людям. Чем дольше бездействуют, тем хуже себя чувствуют. Это похоже на аллергию на людские страдания.

Хавьер рассказывал все это, пока они смотрели человеческий канал для взрослых. Маленький глаз с циферблатом появлялся в верхнем правом углу экрана перед кадрами насилия, предупреждая отвернуться.

– Но это ненастоящее, – сказал Младший по-английски. – Разве наши мозги не видят отличия?

– Обычно видят. Но лучше перестраховаться.

– Значит, я не могу смотреть кино для взрослых?

– Иногда можешь. Ты можешь смотреть мультики с насилием. Это не имеет никакого отношения к Долине. Такой отклик не предусмотрен нашим кодом. – Хавьер глотнул электролитов. Во время обеденного перерыва Бриджит заказала срочную доставку фН-продуктов. Она явно хотела, чтобы он задержался. – Однако ты можешь смотреть порно. У них бы не получилось создать нас, если бы мы не могли пройти такое испытание.

– Порно?

– Ну, обычное порно. Не садо-мазо. Без крови. Если, конечно, объектом мучений не является фН. Тогда можешь дать себе волю.

– Как я пойму разницу?

– Поймешь.

– Как?

– Если мучают человека, твои когнитивные способности начнут давать сбои. Ты начнешь заикаться.

– Как в случае с Абигейл?

– Ага.

Младший моргнул.

– Мне нужен пример.

Хавьер кивнул.

– Нет проблем. Передай мне пульт.

Они нашли подходящую запись. Хороший пример, подумал Хавьер. Он часто останавливал просмотр. Требовалось объяснить сленг и анатомию. Хавьер всегда давал мальчикам небольшой урок по поиску клитора. Мегацерковь, чьи прихожане скинулись на разработку операционной системы для фН, не хотела, чтобы они причинили вред забытым грешникам, которым предстояло испытать на себе гнев Божий после Вознесения. Однако трахать грешников не возбранялось.

Он как раз заканчивал этот небольшой экскурс в теологию, когда вернулась Бриджит. Вскрикнув, она прикрыла дочери глаза. Потом ударила Хавьера. Он спокойно лежал на диване, а она била его по лицу и ругала. Интересно, каково это – иметь возможность защищаться?

* * *

– Он ребенок!

– Да, он мой ребенок, – согласился Хавьер. – А значит, мне решать.

Скрестив руки на груди, Бриджит пересекла спальню, чтобы взять стакан с алкоголем. Она хранила виски в запертом верхнем кухонном шкафчике, и Хавьер наблюдал, как женщина встает на цыпочки на изящный невысокий стул из столовой. Когда она тянулась, ее икры проделывали всевозможные интересные штуки.

– Надо полагать, ты показываешь порнографию всем своим детям? – Бриджит отхлебнула виски.

– Всем.

– И сколько их у тебя?

– Этот Младший – двенадцатый.

– Двенадцать? В этом штате быстрая итерация – тяжкое уголовное преступление!

Хавьер этого не знал. С другой стороны, это имело смысл: люди не желали иметь детей, потому что они дорого стоили, раздражали и всячески мешали жить. Само собой, людям казалось, что дети фН – точно такие же.

– Я обязательно сообщу Младшему.

– Младшему? Ты даже не даешь им имена?

Он пожал плечами.

– А смысл? Мы больше не увидимся. Пусть сами выбирают себе имя.

– Значит, ты не только извращенец, но еще и равнодушный мерзкий преступник. Чудно.

Хавьер не знал, какое отношение ко всему этому имеет равнодушие, но не стал спорить.

– Ты была со мной. Я просил тебя делать что-то странное?

– Нет…

– Тебе было со мной плохо?

Он шагнул вперед. Ковер был очень мягким, если идти медленно, пальцы ног зарывались в ворс.

– Нет…

Они стояли почти вплотную; он увидел, что одна из ее сережек съехала, и протянул руку, чтобы поправить.

– Тебе было со мной хорошо?

Она выдохнула через нос, пряча усмешку.

– Не в этом дело. Дело в том, что неправильно показывать такие вещи детям!

Он погладил ее предплечья.

– Человеческим детям. Они медленно соображают. Путаются. Младший понимает, что это был всего лишь урок о предохранителе.

Он шагнул назад.

– Ты думаешь, я пытался его возбудить? Господи! И ты считаешь больным меня?

– Откуда мне знать? Я прихожу домой – а ты спокойно сидишь с ним… – Она проглотила остатки спиртного. – Ты хоть понимаешь, какая реклама теперь посыплется на меня? Сколько объявлений мне придется прятать, пока не увидела Абигейл? Я не хочу такой репутации для моего профиля, Хавьер!

– Дай передохнуть, – попросил Хавьер. – Мне всего три года от роду.

Она замерла с открытым ртом. Человеческих женщин тревожил его возраст. Мужчины справлялись намного лучше – смеялись, ерошили ему волосы и спрашивали, не голоден ли он.

Хавьер улыбнулся.

– Что, никогда не была с мужчиной младше себя?

– Это не смешно.

Он откинулся на кровать, привстал на локтях.

– Конечно, смешно. До колик. Ты накидываешься на меня за то, что я учу своего сына находить порно, которое не поджарит ему мозги, а сама оседлала трехлетку.

– Ради…

– И, добавлю, весьма охотно.

Теперь она разозлилась всерьез.

– Ты в курсе, что ты полный придурок? Хочешь, чтобы Младший тоже стал полным придурком?

– Он станет тем, кем пожелает.

– Не сомневаюсь, индустрия развлечений для взрослых обеспечит его множеством отличных моделей для подражания.

– Многие фН делают состояния на порнографии. Они могут заниматься серьезным садо-мазо. – Он потянулся. – Однако им приходится платить за лицензию студии, которая написала плагин плача. Дизайнеры выиграли дело.

Бриджит медленно опустилась на краешек кровати. Согнулась. Обхватила лицо руками. На мгновение стала похожа на свою дочь: плечи подняты в попытке защититься. Она казалась очень хрупкой и в то же время очень тяжелой. Бриджит не считала себя красавицей. Хавьер понял это по скоплению кремов в ванной. Ей никогда не понять уверенности, которую фН мог обрести в крепости ее плоти, или очаровании удивительных улыбок, или сотне способов чихания, свойственных человеческому виду. Она лишь знает, что фН питают слабость к людям.

Словно ощутив его взгляд, Бриджит посмотрела на Хавьера сквозь пальцы.

– Зачем ты завел ребенка, Хавьер?

Он испытал подобное смятение, когда Младший спросил о смысле существования всех фН. У него не было ответа. Иногда он гадал, не являлось ли желание итерировать пережитком того, что изначально клада была запрограммирована на экологическую инженерию. Быть может, он, подобно Джонни Яблочному Семечку, сажал своих детей тут и там. Ведь они потребляли много углерода.

Но никто не задавал такой вопрос людям. Процесс их размножения был грязным и органическим, а значит, особенным, и все относились к нему как к божественному праву, невзирая на последствия для планеты, психики и тела. Технологии против нежелательной беременности появились много десятилетий назад, однако Хавьер все равно видел детей каждый день, все равно слушал бесконечные рассказы о случайностях, и циклах, и ночных семейных исповедях во время праздничных визитов. Он подумал про Абигейл, одинокую и беззащитную под своим деревом. Бриджит не имела права интересоваться, почему он размножается. Хавьер кивнул на пустой стакан.

– А ты зачем? Ты была пьяна?

* * *

Эту ночь Хавьер провел на футоне в гостевой спальне. Он лежал в окружении обломков прежней жизни Бриджит: старых рекламных футболок, которые она отказывалась выкинуть; заумных договоров аренды и результатов экзаменов, которые она аккуратно рассортировала по экранированным коробкам. Все это ничем не отличалось от залежей мусора, которые он видел в других домах. Похоже, люди цеплялись за вещи. Предметы имели для них особое значение. Хавьеру повезло: ведь он тоже был вещью.

Он взялся за книги, когда в комнату заглянул Младший и неуклюже зашаркал к отцу. Сегодня мальчик съел полкоробки фН-продуктов. Новые дюймы мешали ему ходить; он не знал, куда ставить выросшие ноги.

– Пап, у меня проблема. – Младший плюхнулся на футон, обхватил ноги руками. – У тебя тоже?

– Проблема?

Младший кивнул в сторону спальни.

– Ах, это. Не беспокойся. Людям это свойственно. Они срываются.

– Она нас выгонит? – Младший пристально смотрел на отца. – Знаю, это я виноват. Прости, я не хотел все испортить…

– Замолчи.

Мальчик замолчал. Он казался таким маленьким, таким съежившимся. С трудом верилось, что совсем недавно он был еще меньше. Голову закрывали пышные черные кудри, словно рост волос на время приобрел первостепенное значение.

Хавьер мягко убрал волосы со лба сына, чтобы видеть его глаза.

– Ты не виноват.

Младший не поверил.

– Правда?..

– Правда. Ты не можешь контролировать их поведение. У них есть системы, которых нет у нас, – гормоны, и железы, и нервы, и бог знает что еще, – и эти системы управляют людьми. Ты не несешь за них ответственности.

– Но если бы я не захотел увидеть…

– Бриджит так отреагировала, потому что она из плоти и крови, – сказал Хавьер. – Она ничего не может с этим поделать. Я решил показать тебе видео, потому что счел это правильным. Когда вырастешь, будешь сам принимать подобные решения за свои итерации. А пока распорядитель шоу – я. Понял?

Младший кивнул.

– Понял.

– Хорошо. – Хавьер встал, потянулся, выбрал книгу для чтения. Толстую и старую, со статуей на обложке. Устроился на футоне рядом с Младшим. – Ты сказал, у тебя проблема?

Младший кивнул.

– Я не нравлюсь Абигейл. В том смысле, в котором мне хочется. Она отказалась держаться за руки, когда мы строили крепость в ее комнате.

Хавьер улыбнулся.

– Это нормально. Ты не понравишься ей, пока не подрастешь. Они любят в мальчиках именно это. Подожди денек-другой. – Он пощекотал сына. – Мы еще сделаем из тебя скверного мальчишку!

– Пап…

Хавьер продолжал щекотать.

– О, да. Сделай задумчивое лицо. Изобрази тревогу. Им это нравится.

Младший изогнулся и скрестил руки на груди. Распластался на футоне воплощением раздраженной обиды.

– Ты не хочешь мне помочь…

– Нет, серьезно, постарайся выглядеть задирой. Задирой, который питает слабость к девчонкам.

Наконец сын рассмеялся. Тогда Хавьер сказал, что пора познакомиться с устройством бумажных книг, положил руку на плечи сына и читал вслух, пока мальчик не утомился и не начал клевать носом. А когда свет погас, и дом погрузился в тишину, и они лежали, завернувшись в старое лоскутное одеяло, сын произнес:

– Папа, сегодня я вырос на три дюйма.

Хавьер улыбнулся в темноте. Отвел кудри с лица мальчика.

– Я заметил.

– Мои братья росли так же быстро?

И Хавьер ответил, как и всегда:

– Нет, ты растешь быстрее всех.

Он не солгал. Всякий раз они будто росли немного быстрее.

* * *

На следующее утро Бриджит позвонила с работы.

– Прости, что не попрощалась перед уходом.

– Все в порядке.

– Просто… Это для меня в новинку, понимаешь? Я встречала других фН, но никогда – возраста Младшего. Я никогда не видела их на такой стадии, и…

Он слышал людские голоса на заднем плане. Рассеянно задумался, чем Бриджит зарабатывает на жизнь. Наверное, чем-то скучным, и ей не хочется вспоминать о работе, пока она с ним. Это нарушает человеческие реакции.

– …ты пытаешься научить его всему, и я это понимаю, но тебе никогда не хотелось немного сбавить темп?

– И отдалить взрослые радости?

– Кстати, раз уж ты об этом вспомнил. – Она перешла на заговорщический шепот. – Что ты делаешь сегодня вечером?

– А чего тебе хочется?

Она хихикнула. Он тоже рассмеялся. Он не понимал, как Бриджит удается быть такой застенчивой и нервной. Несмотря на все свои слабости, люди были очень сильными; они испытывали боль и терпели ее, а также обладали чувствами, о которых Хавьер мог только догадываться. Их лица краснели, глаза сияли, а сердца иногда пропускали удар. По крайней мере, так говорили. Интересно, что испытываешь, когда у тебя есть органы? Постоянно помнишь о них? Замечаешь медленный износ и разрушение нейронов? Ярко вспыхиваешь и мерцаешь перед смертью, словно старая лампа накаливания?

– Приготовь ванну к моему приезду, – сказала Бриджит.

* * *

Бриджит нравилась обильная пена. А еще нравилось, когда ее не беспокоили.

– Я разрешила Абигейл переночевать у подруги. – Она откинулась на Хавьера. – Жаль, у Младшего нет друзей, к которым он мог бы пойти в гости.

Хавьер поднял брови.

– Ты собираешься шуметь?

Она усмехнулась. Звук эхом завибрировал в его теле.

– Полагаю, это зависит от тебя.

– В таком случае, надеюсь, у тебя много таблеток от горла, – сказал он. – Потому что завтра оно будет болеть.

– Я думала, ты не можешь причинить мне вред.

Она схватила Хавьера за предплечья и завернулась в его руки, словно в рукава большого свитера.

– Не могу. Напрямую. Но я не несу ответственности за отсроченные побочные эффекты.

– Хм-м. Значит, порки не будет?

– Увы, нет. А что? Ты плохо себя вела?

Бриджит затихла. Медленно обернулась. Она зажгла свечи, и они озаряли ее силуэт, оставляя лицо в непроницаемой тени.

– В прошлом, – сказала она. – Иногда мне кажется, что я плохой человек, Хавьер.

– Почему?

– Ну… Я эгоистка. И знаю это. Но ничего не могу с собой поделать.

– Эгоистка в каком смысле?

– Ну… – Два ее пальца прошлись по его груди. – Я ненавижу делиться.

Он посмотрел вниз.

– Похоже, чем поделиться найдется…

Свечи зашипели и погасли, когда она брызнула ему в лицо пеной.

Позже ночью она уткнулась лицом ему в грудь и сказала:

– Ты ведь останешься ненадолго?

– Почему нет? Ты меня балуешь.

Она перекатилась и отвернулась.

– Ты часто этим занимаешься, да? Спишь с людьми?

Он ненавидел такие разговоры. Но как бы ни старался их избежать, рано или поздно они всегда случались. Словно люди были запрограммированы на этот вопрос.

– У меня были отношения с людьми.

– И сколько у тебя было таких, как я?

– Ты такая одна.

– Чушь. – Она снова легла на спину. – Скажи. Я хочу знать. Сколько?

Он тоже перекатился на спину. Потолок терялся в тенях. В этой темной пустоте высоко над головой гуляло странное, гулкое эхо. Он понял, что ненавидит этот огромный дом. Огромный, пустой и бессмысленный. Ему хотелось чего-то маленького. Он хотел обратно в древесный домик.

– Я не считал.

– Конечно, считал. Ведь ты компьютер. Хочешь сказать, что не регистрируешь людей, с которыми спишь? Не каталогизируешь нас? Не сортируешь по росту, весу и доходу?

Хавьер нахмурился.

– Нет.

Бриджит вздохнула.

– А что случилось с остальными? Кто кого бросил – ты их или они тебя?

– Обоюдно.

– Почему? Зачем им тебя бросать?

Он хлопнул себя по животу. В тишине звук казался глухим.

– Я начинаю толстеть. И они больше не хотят меня.

Бриджит фыркнула.

– Не желаешь говорить? Ладно. Но хотя бы придумай ложь получше.

– Это правда! Я становлюсь очень толстым. Даже жирным.

– Врешь.

– Не вру. И тогда у них отмирает все, что ниже пояса. – Он положил руки под голову. – Вы, люди, такие недалекие.

– Ну конечно, а тебе плевать на то, как мы выглядим.

– Конечно. Я в равной мере люблю всех людей. Это запрограммированный приоритет.

Она поднялась и уселась на него.

– Значит, я такая же, как все, да?

Выступы ее тазовых костей удобно ложились под его большие пальцы.

– Я сказал, что люблю всех вас в равной мере, а не по одной и той же причине.

Она схватила его за руки и прижала ладони к кровати над его головой.

– Так почему ты связался со мной, а? Почему со мной, а не с другой мясной коровой?

– Все просто. – Он ухмыльнулся. – Мой сын влюбился в твою дочь.

* * *

На следующий день Младший учился прыгать. Занятия начались на заднем дворе. Это был отличный задний двор, мощенный плиткой, с крошечным газоном, который легко стричь. Хавьер боялся испортить траву и настоял, чтобы Младший прыгал с газона на крышу. Это был прыжок под углом сорок пять градусов, который требовал уверенности в ногах и ступнях и зоркости глаз. К счастью, солнечные лучи щедро дарили энергию.

– Не волнуйся! – крикнул Хавьер. – Твое тело знает, что делать!

– Но, папа…

– Никаких но! Прыгай!

– Я не хочу разбить окно!

– Так не разбивай!

Сын показал ему средний палец. Хавьер засмеялся. Потом смотрел, как мальчик делает два шага назад, разбегается и взмывает в воздух. Стройное тело неслось вверх, бессмысленно размахивая руками и ногами. Младший неуклюже приземлился на карниз, и потревоженная его пальцами красная керамическая черепица посыпалась во двор.

– Папа, я соскальзываю!

– Используй руки. Подтянись.

Мальчик должен этому научиться. Это очень важно.

– Папа…

– Хавьер? Младший?

Абигейл вернулась из школы. Хавьер услышал, как закрылась дверь во двор. Еще несколько черепиц соскользнули с крыши. У него внутри что-то переключилось. Он спрыгнул вниз, увидел испуганное лицо Абигейл и оттолкнул ее в сторону, подальше от падающей черепицы. За спиной раздался сильный удар. Хавьер обернулся: его сын лежал на боку в окружении битой черепицы. Левая нога мальчика была вывернута под неестественным углом.

– Младший!

Абигейл кинулась к распростертому телу. Опустилась на колени, ее лицо выражало тревогу, руки сжимались и разжимались. Младший посмотрел на Хавьера, потом на Абигейл. Она бросилась ему на помощь. Спрашивала, где у него болит. Хавьер знал, что нигде. Это было невозможно. Они не испытывали физической боли. Но сын смотрел на него так, словно действительно страдал.

– Что случилось?

Хавьер обернулся. Увидел Бриджит, в деловом костюме, но без туфель. Наверное, вернулась домой пораньше.

– Прости за черепицу, – сказал Хавьер.

Но Бриджит не смотрела на черепицу. Она смотрела на Младшего и Абигейл. Девочка суетилась над мальчиком. Положила его левую руку на свои узкие плечи и приподняла Младшего, чтобы он смог распрямить ногу. Она не отпустила его, даже когда он встал самостоятельно. Ее упрямые пальчики продолжали сплетаться с его пальцами.

– Ты вырос, – тихо сказала Абигейл. Ее уши покраснели.

* * *

– Младший поцеловал меня.

Была суббота. Они пришли на игровую площадку. Бриджит попросила Младшего помочь вымыть машину, пока Хавьер играет с Абигейл, и теперь он понял почему. Он смотрел, как мелькают над землей ноги Абигейл. Девочка задумчиво глотнула сока из пакетика.

– Как именно?

– Ничего особенного, – ответила Абигейл, словно специалист по поцелуям. – Вот сюда, не в губы. – Она показала на щеку.

– Ты испугалась?

Девочка нахмурилась, скрестила руки на груди.

– Папа всегда меня так целует.

– А! – Хавьер понял ошибку сына.

– Младший так быстро растет, – сказала Абигейл. – Теперь он похож на ученика средних классов.

Хавьер слышал о средних классах от органических людей. Судя по описанию, это было ужасное место.

– Ты бы хотела расти так же быстро?

Абигейл кивнула.

– Иногда мне этого хочется. Но тогда не смогу жить с мамой или папой. Мне придется жить где-то еще, и найти работу, и все делать самой. Не думаю, что оно того стоит. – Она смяла пакетик от сока. – А ты тоже вырос быстро? Как Младший?

– Да. Очень быстро.

– И твой папа научил тебя вещам, которым ты учишь Младшего?

Хавьер уперся локтями в колени.

– Кое-каким. А кое-что я узнал сам.

– Что, например?

Забавно, обычно такие разговоры он вел со взрослыми.

– Ну, он научил меня высоко прыгать. И лазать по деревьям. Ты умеешь лазать по деревьям?

Абигейл покачала головой.

– Мама говорит, это опасно. И на пальму труднее влезть.

– Верно. – По крайней мере, в ее случае. Пальмовая кора порежет кожу девочки. Его тоже порежет, но он не почувствует боли. – В общем, отец много чему меня научил: как общаться с людьми, как пользоваться автобусами, деньгами, телефонами и имейлами. Объяснил, как работают магазины.

– Как работают магазины?

– Как получать вещи. В магазинах.

– Как воровать в магазинах?

Он сделал вид, будто изучает ее лицо.

– Эй, ты уверена, что ты – органик? Кажешься жутко умной…

Она хихикнула.

– Ты можешь научить меня воровать в магазинах?

– Ни в коем случае! – Он поднялся. – Тебя поймают и посадят в тюрьму.

Абигейл спрыгнула со скамейки.

– Детей не сажают в тюрьму, Хавьер.

– Может, органических и не сажают. Но фН – наверняка.

Он направился к выходу с игровой площадки.

– А ты когда-нибудь был в тюрьме?

– Конечно.

– Когда?

Требовалось перейти улицу. Ручка Абигейл скользнула в ладонь Хавьера. Он постарался не сжимать ее слишком сильно.

– Когда был младше, – просто ответил он. – Давным-давно.

– Там было трудно?

– Иногда.

– Но ведь ты не чувствуешь, когда кто-то тебя бьет? Тебе не больно?

– Нет, мне не больно.

В тюрьме его много раз спрашивали: больно? И он моргал и отвечал: нет, не больно и никогда не будет больно. Тогда он верил, что отец ему поможет. Отец учил его. Отец видел, как его забрала полиция. И Хавьер думал, что это план, что его спасут и все закончится. Но никакого плана не было. Ничего не закончилось. Отец не пришел. А потом люди взялись друг за друга в надежде, что сработает его предохранитель.

– Младшему тоже не было больно, – сказала Абигейл. – Когда ты дал ему упасть.

Зажегся зеленый свет. Они пошли дальше. Предохранитель клубился под волнами мыслей Хавьера, нашептывая о присутствии машин и приоритете человеческой жизни.

* * *

– Что значит – его здесь нет?

Взгляд Абигейл метался между матерью и Хавьером.

– Младший что, ушел?

Бриджит посмотрела на дочь.

– Ты собрала вещи? Сегодня за тобой приедет отец.

– И Момо. Папа и Момо. Они оба приедут прямо из аэропорта.

– Да, я в курсе. Твой отец и Момо. А теперь, пожалуйста, проверь свою комнату.

Абигейл не сдвинулась с места.

– А когда я вернусь в следующую пятницу, Младший будет здесь?

– Я не знаю, Абигейл. Может, и нет. Он не игрушка, которую можно бросить в углу.

Лицо Абигейл застыло.

– Ты злая, и я тебя ненавижу, – сообщила она и громко, решительно затопала вверх по лестнице.

Хавьер подождал, пока хлопнет дверь.

– А правда, где он?

– Я действительно не знаю, Хавьер. Он твой сын.

Хавьер нахмурился.

– Но он сказал, куда…

– Нет. Не сказал. Я сообщила ему, что Абигейл возвращается к отцу, и он просто встал и ушел.

Хавьер направился к двери.

– Нужно его найти.

– Нет! – Бриджит протиснулась между ним и дверью. – Пожалуйста, не уходи. Хотя бы пока не уедет мой бывший. Хорошо?

– Твой бывший? Почему? Ты его боишься? – Хавьер пальцем приподнял ее подбородок. – Он не может причинить тебе боль на глазах у подружки. Ты ведь это понимаешь, да?

Она сгорбилась.

– Понимаю. И я не боюсь, что он причинит мне боль. Господи, ты всегда предполагаешь самый худший вариант. Дело в том, как он, ну, злорадствует. Хвалится, какая у него теперь замечательная жизнь. Мне от этого больно.

Хавьер ссутулился.

– Хорошо. Я подожду.

Долго ждать не пришлось. Они появились пятнадцать минут спустя – немного раньше, чем предполагалось, что удивило и почему-то разозлило Бриджит.

– Он никогда не мог явиться вовремя, пока мы были вместе, – фыркнула она, наблюдая, как они выходят из машины. – Надо полагать, закрутить интрижку с роботом проще, чем купить гребаные часы.

– Это плохое слово, мама, – заметила Абигейл. – Я спишу деньги с твоего счета.

Бриджит вздохнула. Вымученно улыбнулась.

– Ты права, дорогая. Прости меня. Пойдем поздороваемся с папой.

Кевин оказался пухлым мужчиной с редеющими волосами и чрезвычайно вульгарными на вид увеличенными линзами – такие обычно предпочитала молодежь. Он стоял на ступенях, обхватив рукой фН японской модели в изысканном костюме периода Реставрации и бархатном жакете. У фН были великолепные длинные черные локоны. Оба отшатнулись, когда Хавьер поздоровался с ними с порога.

– Ты, должно быть, Хавьер, – сказал Кевин, протягивая руку и демонстрируя хорошую работу дантиста. – Абигейл много о тебе рассказывала.

– Правда? – нахмурившись, спросила у дочери Бриджит.

– Да. – Лицо Абигейл затуманилось. – Это был сюрприз?

Бриджит открыла рот, закрыла, снова открыла.

– Конечно, нет.

Благодаря предохранителю перцепционные системы Хавьера улавливали крохотные паузы в речи и движениях. Иногда люди могли обмануть роботов, если верили в собственную ерунду. Но откровенная ложь, особенно если дело касалось вещей, которые причиняли боль… Особые рифы графеновых кораллов отфильтровывали такие моменты. Бриджит лгала. Она хотела, чтобы это был сюрприз. Хавьер представлял, что она планировала. Она открывает дверь – и вот Хавьер, тут как тут, и она выглядит хорошо, потому что он выглядит хорошо. По человеческим стандартам Хавьер выглядел намного лучше, чем Бриджит или ее бывший. И по какой-то причине это имело значение. Наверное, он это понимал: его собственные системы часто оказывались под властью ощущений. Он реагировал на боль; люди реагировали на сопоставление. Он не мог причинить стоявшему перед ним мужчине боль – физическую. Но плоский живот, густые волосы и чистая кожа с невидимыми порами отлично справлялись с работой. Хавьер ощущал: сжимая в объятиях дочь, Кевин оценивал его. Красные от недосыпа глаза не смотрели на девочку; они не отрывались от Хавьера. Рядом с ним Бриджит казалась чуть более высокой.

Господи, какая же она стерва.

– Мне нравится твое платье, Момо, – сообщила Абигейл.

Это вырвало Кевина из сопернического транса.

– Вот и хорошо, детка, потому что мы купили тебе такое же!

– Как мило, – сказала Бриджит. – Теперь вы можете вместе играть в маскарад.

Кевин бросил на нее взгляд, источавший неприкрытую ненависть. Внезапно Хавьер обрадовался, что так и не спросил, почему они расстались. Он не хотел знать. Причина явно была слишком глубинной, органической и странной. Он бы не смог даже понять ее, не говоря уже о том, чтобы справиться с ней.

– Что ж, рад знакомству, – сказал он. – Наверное, вы очень устали после перелета. И хотите вернуться домой и отоспаться.

– Совершенно верно, – ответила Момо. Спасибо, Господи, за роботов: они понимают намеки.

Кевин покраснел.

– Э-э, ну да. – Он наклонился, подхватил сумку Абигейл, кивнул Хавьеру и Бриджит. – Позже по звоню.

– Хорошо.

Абигейл помахала Хавьеру. Послала ему воздушный поцелуй. Он послал ответный поцелуй. Дверь закрылась.

– Слава богу, все кончилось. – Бриджит прислонилась к двери, прижав ладони к гладкой поверхности, ее лицо снова сияло. – Теперь дом в нашем распоряжении.

Она была такой жалкой, такой незамысловатой. Он встречал школьниц, обладавших большим тактом.

Хавьер скрестил руки на груди.

– Где мой сын?

Бриджит нахмурилась.

– Не знаю, но уверена, с ним все в порядке. Ведь ты обучил его, верно? Он обладает всеми твоими навыками. – Ее пальцы играли с блестящей пряжкой ремня, которую она купила специально для Хавьера. – Или большей их частью. Наверняка некоторым вещам он должен научиться самостоятельно.

Она знала. Прекрасно знала, где его сын. И посмотрев на него, поняла, что он тоже это знает. И улыбнулась.

Хавьер не умел испытывать страх в органическом смысле. Возможно, математика воспроизводила некоторую органическую чувствительность, потому что ожили программы симуляции и предсказания, запустились фрактальные вычисления и обработка данных: он прикидывал, что могло произойти, и когда, и каким образом, и с кем. Когда он в последний раз видел Младшего? Что знал Младший? Достаточно ли хорошо владел английским? Умел ли высоко прыгать? Полностью ли понимал устройство предохранителя? Эти вопросы заменили Хавьеру холодный пот. Будь он другим – будь он человеком вроде Кевина или любого органического мужчины, – он мог бы ощутить желание схватить Бриджит или ударить, как она ударила его раньше, когда подумала, что он неким образом угрожает ее ребенку. У людей были такие подпрограммы. Были собственные предохранители, знаменитые адреналиновые каскады, которые давали энергетические толчки для решения проблем вроде этой. Люди были созданы, чтобы защищать себе подобных, а он – нет.

Поэтому он пожал плечами и сказал:

– Ты права. Некоторым вещам научить невоз можно.

Они отправились в спальню. И он был столь хорош, он столь многому научился за свою короткую жизнь, что Бриджит вознаградила его технику знанием. Она рассказала, что взяла Младшего с собой в продуктовый магазин. Рассказала о мужчине, который последовал за ними на парковку. Рассказала, что спросила у Младшего его мнение, и тот пожал плечами, в точности как Хавьер.

– Он сказал, что справится. Сказал, что твой отец поступил так же. И это сделало тебя более сильным. Более независимым.

Хавьер закрыл глаза.

– Независимым. Ну конечно.

– Он был так похож на тебя, когда говорил это, – сонно пробормотала Бриджит. – Иногда я гадаю, что будет с моей дочерью. Может, она влюбится в робота, как ее мама с папой.

– Может быть, – ответил Хавьер. – Может, это случится со всем ее поколением. Может, они вообще не станут размножаться.

– Может, мы вымрем, – согласилась Бриджит. – Но тогда кого вы будете любить?

Тобиас С. Бакелл

Тобиас С. Бакелл родился на карибском острове Гранада в 1979 году. Самые ранние его воспоминания – «нервничающие взрослые, которые запрещают мне подходить к окну»: развал местного правительства и вторжение США в 1983 году. Остальные его детские годы прошли на лодке в Гранаде и на английских и американских Виргинских островах; когда ему исполнилось восемнадцать, семья переселилась в Огайо. С 2000 года он публикует фантастические рассказы, а с 2006 – романы.

Фоном большинства его произведений прямо или косвенно служат Карибские острова, и «Игрушечные самолетики» – жемчужина фантастической миниатюры – не исключение.[41]

Игрушечные самолетики

Искусные руки моей сестры Джоани перелетали от одного дреда к другому; она обдумывала стратегию.

– Ты всегда уходишь, – сказала она, сверкнув лезвием бритвы, и неожиданно мне снова стало пять лет: я гоняюсь за ней с игрушечным воздушным змеем, сделанным из пластиковых мешков и веток, и кричу, что когда-нибудь улечу от нее.

– Прости. Давай побыстрей покончим с этим.

Я достаточно ждал. Я отрастил дреды, потому что, когда учился в Соединенных Штатах и начал терять свой карибский выговор, мне хотелось помнить, кто я и откуда. Но спонсор реактивного самолета хотел, чтобы я их срезал. Если в чрезвычайной ситуации шлем не будет плотно закрыт, это чревато катастрофой. Компания не хотела, чтобы ее название ассоциировалось у клиен тов со взрывной декомпрессией. Оскорбительно, что там могли подумать, будто мы не сумеем сохранить герметичность корабля. Но нам нужны были их деньги. Дреды настолько стали частью меня, что я морщился, когда ножницы врезались в них, стонал, когда отпадала еще одна моя частица.

В хвосте автобуса, подобравшего меня, я держался за свисающую с крыши петлю, пока шофер гнал машину по проселку от дома Джоани. Сестра нашла жилье в сельской местности, приятный бетонный дом на фундаменте; возле него на склоне холма начинался сад. Сестра преподавала математику в нескольких милях отсюда в школе, в полуразрушенном здании, и это стало бы и моим будущим, если бы я так не стремился «убраться с камешка».

Остров всегда зовет своих детей назад. Мы выехали на асфальт, изрытый ямами, и покатили вдоль тростниковых полей, на которых рабочие в пропотевших рубашках, обвязанных вокруг пояса, мачете срезали тростник, сваливая его в груды. Было жарко, ладони прилипали к пластиковому покрытию сиденья. Шофер наклонился, вписывая машину в поворот, и оглянулся.

– Хочу кое о чем спросить.

Я жалел, что у сидений нет ремней безопасности.

– Конечно.

– Вы тратите столько денег – не лучше ли потратить их на дороги? – Он обогнул рытвину. – Или на школьные фонды?

Я посмотрел в тонированное окно: разноцветные красные и желтые дома на сваях усеивали крутой зеленый склон горы.

– Только небольшая часть нашей программы финансируется правительством, – объяснил я. – Чтобы оплатить остальное, мы находим частных инвесторов, желающих разместить рекламу. При этом все затраты правительства подлежат обязательному возмещению.

– Ну-ну.

У меня были и другие доводы. Сколько людей живет на острове? Десятки тысяч. Бо льшая часть наших продуктов ввозится, делая нас зависимыми от других производящих продовольствие государств, которые используют спутники для контроля за сельским хозяйством. Какие побочные результаты может дать переработка материалов в космосе? Зачем ждать, пока другие государства первыми поймут это? Исследования всегда выгодны тем, кто их проводит.

Но я устал спорить об этом и делился с ним только обрывками, тем, что говорю обычно журналистам, которые обращаются с нами, как с детьми, пытающимися подражать взрослым.

На рынке я попал в круговерть множества красок: фрукты, овощи, полные женщины в ярких цветастых платьях. И шум, производимый сотнями людей, торгующихся, например, из-за цены за рыбу. За углами кучковались подростки. Я бродил в поисках чего-нибудь, чем можно загрузить корабль, имитируя вес пассажира; нам нужно было добавить еще несколько унций.

И вскоре нашел небольшую стойку с игрушками. Когда я остановился перед ней, мне снова сделалось пять лет, у меня не было денег, а бросовый кусок металла был для меня космическим кораблем треугольной формы. Я воображал, что это настоящий корабль, как те, о которых я читал в книгах, подаренных школе после урагана. И иногда по ночам, когда отключали электричество, я выходил на порог, смотрел на яркие звезды и завидовал им.

На стойке стояла небольшая металлическая бутылка из жести от консервных банок, с прикрепленными треугольными крыльями и конусом сзади. Она была раскрашена желтым, черным и зеленым, и я купил ее.

Остаток дня прошел в суматохе. Пройти на взлетное поле означало пробраться сквозь строй прессы: да, я срезал волосы ради «безопасности»; да, я считаю, что это полезная трата денег, не только крупные державы имеют право выходить в космос, он для всех.

Есть фото, на которых я поднимаюсь на борт ракетного самолета, держа в руке небольшой коричневый пакет. Гигантская платформа воздушного шара, к которой подвешен наш самолет, слегка покачивается на мягком соленом островном ветру. Совсем близко волны бьют в песок берега. Внутри, когда мы надеваем скафандры и закрываем дверь, все управляется электроникой.

Это самый дешевый способ подняться на орбиту. Подъем на треугольной платформе сберегает горючее, потом легкий самолет отделяется и выходит на орбиту. Шар и материалы мы взяли у нескольких компаний, сворачивающих свою деятельность и распродающих остатки. Шасси самолета когда-то использовались на испытаниях китайской корпорацией, а системы управления заимствованы из открытых источников. Тотализаторы оценивали наши шансы на успех в 50 процентов. Мы были в этом не первыми, но зато первыми с острова.

Отсчет закончился, внутри все сжалось, и я увидел, как в правом иллюминаторе уходят вниз вершины пальм. Я отклонился, похлопал по пакету с игрушкой и улыбнулся.

– Привет всем, – сказал я по радио. – Мы поднимаемся.

Кен Лю

Кен Лю родился в Ланьчжоу, в Китае, и в возрасте одиннадцати лет переселился в США. Публиковать фантастику он начал в 2002 году. В 2012 году его рассказ «Бумажный зверинец» стал первым в номинации «Произведение неограниченного объема», получившим одновременно премии «Хьюго», «Небьюла» и «Всемирную премию фэнтези». Он также завоевал премию в номинации «Перевод НФ и фэнтези» за перевод на английский язык «Рыбы Ли Цзяна» Чэн Цю Фана.

«Алгоритмы любви» – рассказ о женщине, замечательном дизайнере игрушек, которую работа сводит с ума. Отдельные фрагменты этой идеи использовались другими авторами для создания целых рассказов, но Кен Лю исследует ее до конца, чтобы посмотреть, что получится. Это одновременно и рассказ о любви, и рассказ ужасов на экспериментальном материале, в котором тест Тьюринга выворачивается наизнанку.[42]

Алгоритмы любви

Сестра в палате присматривает за мной; мне разрешают одеться и подготовиться ко встрече с Брэдом. Я надеваю старые джинсы и алую водолазку. Я так похудела, что джинсы спадают с моих костлявых бедер.

– Давай проведем уик-энд в Салеме, – говорит Брэд, когда выводит меня из больницы, покровительственно обняв за талию, – только мы с тобой вдвоем.

Я жду в машине, пока доктор Уэст разговаривает с Брэдом у выхода из больницы. Я не слышу их разговора, но знаю, что она ему говорит:

– Убедитесь, что она каждые четыре часа принимает оксетин. Ни на минуту не оставляйте ее одну.

Брэд ведет машину, легко касаясь педалей; точно так же он водил, когда я была беременна Эйми. Машина идет легко и спокойно, и листва вдоль шоссе прекрасна, как на открытке. Оксетин расслабляет мышцы вокруг рта, и в зеркальце я вижу, что у меня на лице улыбка.

– Я люблю тебя.

Он говорит это тихо, как всегда, словно это лишь звуки дыхания и сердцебиения.

Я выжидаю несколько секунд. Представляю себе, как открываю дверцу и выбрасываюсь на шоссе, но, конечно, ничего подобного не делаю. Я даже удивить себя не могу.

– Я тебя тоже люблю.

Говоря это, я смотрю на него, как делала всегда, словно это ответ на какой-то вопрос. Он смотрит на меня, улыбается и снова переводит взгляд на дорогу.

Для него это означает, что привычное вернулось, что он говорит с той же молодой женщиной, какую знал все эти годы, что все снова пришло в норму. Мы всего лишь еще одна туристская пара из Бостона в мини-отпуске на выходных, будем завтракать в постели, ходить по музеям, повторять старые шутки.

Таков алгоритм любви.

Мне хочется кричать.

Первая кукла, которую я создала, называлась Лора. Торговая марка «Умная Лора».

У Лоры были каштановые волосы и голубые глаза, шарнирные суставы, двадцать моторов, синтезатор речи в горле, две видеокамеры, замаскированные под пуговицы на блузке, температурные и осязательные сенсоры и микрофон за носом. Новейших технологий в ту пору еще не было, и я использовала технические программы по меньшей мере двадцатилетней давности. Но я гордилась своей работой. Розничная цена – пятьдесят долларов.

«Ваша необычная кукла» не могла справиться с заказами еще за три месяца до Рождества. Брэд, исполнительный директор фирмы, побывал на СНН, на МСНБС, на ТТВ и на всех остальных каналах дальше по алфавиту, пока сам воздух не стал насыщен Лорой.

Я раздавала интервью, демонстрируя куклу, потому что, как объяснил мне замначальника отдела маркетинга, я похожа на мать (хотя у меня нет детей), а вдобавок (он этого не сказал, но я умею читать между строк) блондинка и хороша собой. То, что я создательница Лоры, в расчет почти не принималось.

В первый раз меня снимала на телевидении группа из Гонконга. Брэд хотел, чтобы я привыкла к камерам, прежде чем попаду на домашние утренние шоу.

Мы сидели в стороне, пока Синди, ведущая программы, интервьюировала исполнительного директора компании, производящей какие-то «измерители влажности». Я не спала сорок восемь часов. Я так нервничала, что принесла с собой шесть Лор – на случай, если пять вдруг решат сломаться во время демонстрации. Тогда Брэд повернулся ко мне и спросил:

– Как по-твоему, для чего нужны измерители влажности?

Я меньше года работала в «Вашей необычной кукле» и не очень хорошо знала Брэда. Несколько раз общалась с ним, но только по рабочим вопросам. Он казался очень серьезным и целеустремленным, такие ребята обычно открывают свою первую компанию еще в школьные годы. Я не понимала, зачем он спрашивает меня об измерителях влажности. Может, проверяет, не слишком ли я нервничаю?

– Не знаю. Для приготовления еды? – предположила я.

– Может быть, – сказал он. Потом заговорщицки подмигнул. – Мне это название кажется немного непристойным.

Было так неожиданно услышать это от него, что на мгновение мне показалось, что он говорит серьезно. Но тут он улыбнулся, и я вслух рассмеялась. Пока мы ждали своей очереди, мне очень трудно было сохранять серьезность, и я уж точно больше не нервничала.

Брэд и молодая ведущая Синди оживленно поболтали о «Вашей необычной кукле» («Ваша необычная кукла для ваших необычных детей») и о том, как Брэд придумал Лору. (Брэд, конечно, не имел никакого отношения к дизайну, потому что идея была целиком моя. Но он говорил так здорово, что я почти поверила в то, что Лора – плод его раздумий.) Потом настало время презентации.

Я поставила Лору на стол, лицом к камере. Сама я сидела за столом.

– Здравствуй, Лора.

Лора повернула ко мне голову (ее моторы работают так тихо, что шума совершенно не слышно).

– Здравствуй. Как тебя зовут?

– Елена, – сказала я.

– Рада познакомиться, – сказала Лора. – Я замерзла.

От кондиционера действительно шла волна холода. Я этого даже не заметила.

На Синди это произвело впечатление.

– Поразительно. Много ли она может сказать?

– У Лоры словарь примерно из двух тысяч английских слов с семантическим и синтаксическим кодированием обычных суффиксов и приставок. Ее речь регулируется контекстуально свободной грамматикой. – Выражение лица Брэда подсказало мне, что мои слова перенасыщены техническими терминами. – То есть она способна создавать новые предложения, и они будут синтаксически правильными.

– Я люблю новые блестящие, новые яркие, новые красивые платья, – сказала Лора.

– Хотя и не всегда умными, – добавила я.

– Она способна выучить новые слова? – спросила Синди.

Лора повернула голову и посмотрела на нее.

– Я люблю учи… ться, пожалуйста, научи меня новому слову!

Мысленно я отметила, что в синтезаторе речи еще имеются недочеты; их следует устранить при фабричном производстве.

Синди явно нервничала из-за того, что кукла самостоятельно повернула к ней голову и задала вопрос.

– Она… – Синди поискала подходящее слово, – понимает меня?

– Нет, нет. – Я рассмеялась, Брэд тоже. Спустя мгновение засмеялась и Синди. – Речевой алгоритм Лоры усилен генератором Маркова с добавлением… – Брэд снова взглянул на меня. – В основном она создает предложения, опираясь на услышанные ключевые слова. И у нее есть небольшой запас шаблонных фраз, которые она использует по такому же принципу.

– О! Похоже, она понимает, что я говорю. А как она узнает новые слова?

– Очень просто. Объем памяти Лоры позволяет ей узнавать сотни новых слов. Но это должны быть существительные. Вы можете показать ей предмет, обучая, как он называется. Она способна хорошо распознавать объекты и даже различает лица.

Во второй части интервью я заверяла нервничающих родителей, что им не потребуется читать руководство к Лоре, что Лора не взорвется, если ее бросить в воду, и нет, она никогда не произнесет непристойное слово, даже если маленькая принцесса «случайно» ее такому научит.

– До свиданья, – сказала Синди Лоре в конце интервью и помахала ей.

– До свиданья, – ответила Лора. – Ты хорошая.

И тоже помахала.

Все интервью проходили одинаково. Когда Лора поворачивала голову к интервьюеру и отвечала на вопрос, всегда возникала легкая заминка и нервозность. Вид неодушевленного предмета, разумно ведущего себя, оказывал несомненное впечатление на людей. Все они, вероятно, считали куклу одержимой. Потом я объясняла, как работает Лора, и все успокаивались. Я запомнила нетехнические, теплые и неопределенные ответы на все вопросы, так что могла отбарабанить их за утренним кофе. Я так поднаторела в этом, что иногда все интервью проводила на автопилоте, не обращая внимания на вопросы: слова, которые я слышала неоднократно, вызывали у меня нужные ответы.

Интервью наряду с другими хитростями маркетинга сделали свое дело. Нам пришлось так быстро расширить производство, что вскоре все трущобные города на побережье Китая производили Лору.

В вестибюле гостиницы, где мы остановились, лежало множество брошюр о местных достопримечательностях. Большинство были связаны с ведьмами. Зловещие иллюстрации и язык изложения воплощали одновременно моральное осуждение и подростковое увлечение оккультными темами.

Дэвид, хозяин гостиницы, предложил нам побывать в магазине «Старые куклы», где демонстрировали «кукол, сделанных официальной салемской ведьмой». Бриджит Бишоп, одну из двадцати казненных во время салемских судов над ведьмами, осудили за то, что у нее в подвале нашли кукол с воткнутыми в них булавками.

Может, она была, как и я, сумасшедшей взрослой женщиной, игравшей в куклы. От самой мысли сходить в магазин кукол воротило с души.

Пока Брэд расспрашивал Дэвида о ресторанах и возможных скидках, я пошла в наш номер. К тому времени как он придет, я уже хотела уснуть или по крайней мере притвориться спящей. Может, тогда он оставит меня в покое и даст мне возможность подумать. Трудно думать, когда примешь оксетин. В голове возникает стена, прозрачная стена, которая пытается каждую мысль смягчить ощущением довольства.

Если бы только вспомнить, что пошло не так.

Медовый месяц мы с Брэдом провели в Европе. Летели на традиционном шаттле, билеты на который стоили больше моего прежнего годового дохода. Но мы могли себе это позволить. Наша последняя модель (торговая марка «Умная Кимберли») продавалась хорошо, и стоимость наших акций тоже взлетела до небес.

Возвращались из шаттлопорта мы усталыми и счастливыми. Я все еще не могла поверить, что мы в своем собственном доме, что мы муж и жена. Словно оказалась в игрушечном домике. Мы вместе приготовили ужин, как делали, когда еще только встречались (как обычно, Брэд честолюбиво замахнулся на «высокую кухню», но не мог следовать рецепту дальше первого пункта, и мне пришлось спасать его рагу из лангустов). Знакомые действия делали все обыденным.

За ужином Брэд рассказал мне кое-что интересное. Согласно торговым обзорам свыше 20 процентов покупателей Кимберли брали ее вовсе не для детей. Они сами играли в куклы.

– Многие из них инженеры или изучают компьютерные науки, – сказал Брэд. – И в сети уже огромное количество сайтов, посвященных хакерским взломам Кимберли. Мой любимый сайт шаг за шагом показывает, как научить Кимберли сочинять и рассказывать анекдоты о юристах. Жду не дождусь, когда увижу лица парней из юридического отдела: они собираются требовать официального предписания о закрытии этого сайта.

Я могла понять интерес к Кимберли. Когда я решала трудные задачи в Массачусетском технологическом институте, мне хотелось разобрать что-то вроде Кимберли и посмотреть, как она работает. Как оно работает, мысленно поправила я себя. Иллюзия разумности Кимберли была так сильна, что иногда даже я подсознательно поддавалась ей.

– На самом деле, может, не следует бороться с хакерами, – сказала я. – Может, стоит их использовать? Разработать программные интерфейсы и продавать чокнутым их набор.

– О чем ты?

– Ну, Кимберли ведь игрушка, но это не значит, что ею заинтересуются только маленькие девочки. – Я перестала бороться с местоимениями – она или оно. – Ведь у нее самая совершенная в мире действующая рабочая речевая библиотека.

– Библиотека, которую написала ты, – сказал Брэд.

Что ж, может, в этом отношении я тоже отчасти тщеславна. Но я много работала над этой библиотекой и гордилась ею.

– Жаль, если модуль лингвистического процессора не найдет другого применения, кроме как в кукле, которую через год забудут. Мы могли бы наладить выпуск интерфейсов модуля, руководства по программированию и, возможно, даже исходного кода. Посмотрим, что получится, и заработаем несколько дополнительных долларов. – Я никогда не занималась академическими исследованиями ИР, потому что не могла одолеть скуку, но мне хотелось большего, чем изготовление говорящих кукол. Я хотела увидеть, как говорящие машины делают что-то реальное, например учат детей читать или помогают старикам в работе по дому.

Я знала, что в итоге он со мной согласится. Несмотря на внешнюю серьезность, он был готов рисковать и бросать вызов ожиданиям. За это я его и любила.

Я встала, чтобы помыть посуду. Он потянулся через стол и схватил меня за руку.

– Это подождет, – сказал он.

Он обошел вокруг стола, притянул меня к себе. Я посмотрела ему в глаза. Мне нравилось, что я знаю его так хорошо, что угадываю его слова, прежде чем он их произнесет. «Давай сделаем ребенка», – представила я себе его слова. В эту минуту ничего иного он сказать не мог.

И сказал.

Я не спала, когда Брэд перестал расспрашивать о ресторанах и поднялся наверх. В моем опоенном состоянии даже притворяться трудно.

Брэд хотел пойти в музей пиратов. Я возразила, что не желаю видеть ничего связанного с насилием. Он сразу согласился. Именно это он хотел услышать от довольной выздоравливающей жены.

И вот мы бродим по галереям Эссекского музея Пибоди, смотрим на восточные сокровища времен славных салемских дней.

Коллекция фарфора ужасна. Мастерство, с которым делали чашки и блюдца, непостижимо. Рисунки выглядят так, словно выполнены детьми. Согласно табличкам, эту посуду кантонские купцы вывозили для продажи за границей. Такой товар в Китае им бы никогда не продать.

Я прочла описание, сделанное священником-иезуитом, посетившим тогда мастерскую в Кантоне.

Мастера сидели в ряд, каждый со своей кистью, каждый со своей темой. Первый ряд рисовал только горы, второй – только траву, следующий – только цветы, а дальше – только животных. Они передавали тарелки друг другу, и каждому требовалось всего несколько секунд, чтобы изобразить свою часть.

Так что эти «сокровища» представляли собой не что иное, как дешевку массового производства. Я представила себе, каково одними и теми же движениями ежедневно рисовать одну и ту же травинку на тысячах чайных чашек, повторять одно и то же снова и снова, может быть, с коротким перерывом на еду. Протянуть левую руку, взять в нее чашку, окунуть кисть, сделать один, два, три мазка, поставить чашку за собой, промыть кисточку и все повторить. Какой простой алгоритм. И какой человеческий.

Мы с Брэдом спорили три месяца, прежде чем он согласился сделать Эйми, просто Эйми.

Мы спорили дома, где вечер за вечером я излагала все ту же сорок одну причину, почему мы должны это сделать, а он – те же тридцать девять причин, почему не должны. Мы спорили на работе, где люди через стеклянные двери смотрели, как мы яростно жестикулируем в тишине.

В тот вечер я ужасно устала. И провела его, закрывшись в кабинете и пытаясь добиться контроля над непроизвольными сокращениями мышц Эйми. Все должно было быть правильно, иначе она не могла бы казаться реальной, сколь бы хороши ни были ее обучающие алгоритмы.

Я поднялась в спальню. Свет не горел. Брэд лег рано. Он тоже устал. За ужином мы снова обсуждали те же осточертевшие причины.

Он не спал.

– У нас все время будет так? – спросил он в темноте.

Я села на свою сторону кровати и разделась.

– Я не могу перестать, – сказала я. – Я очень по ней скучаю. Прости.

Он ничего не ответил. Я расстегнула блузку и обернулась. В лунном свете, падающем в окно, я увидела, что лицо у него мокрое. Я тоже заплакала.

Когда мы оба успокоились, Брэд сказал:

– Я тоже по ней скучаю.

– Знаю, – ответила я. Но не так, как я.

– Это будет не то что она, ты ведь понимаешь? – сказал он.

– Понимаю, – сказала я.

Настоящая Эйми прожила девяносто один день. Сорок пять из них она пролежала под стеклянной крышкой в реанимационной палате, где я могла притрагиваться к ней только недолго и под присмотром врача. Но я слышала, как она плачет. Я всегда слышала ее плач. В конце концов я попыталась разбить стекло руками и лупила по этому непробиваемому стеклу, пока не сломала кости ладони, и меня усыпили.

У меня больше не могло быть детей. Стенки моей матки не зажили и никогда не заживут. Когда мне сообщили об этом, Эйми была у меня в шкафу в виде урны с пеплом.

Но я по-прежнему слышала ее плач.

Много ли подобных мне женщин? Я хотела держать кого-то на руках, учить говорить, ходить, растить понемногу, достаточно долго, чтобы иметь возможность попрощаться и не слышать больше этот плач. Но не настоящего ребенка. Я не могла иметь дела с другим настоящим ребенком. Для меня это было бы предательством.

С небольшим количеством пластокожи и синтегеля, с набором нужных моторов и множеством умных программ я могла это сделать. Пусть техника залечит раны.

Брэд считал эту идею ужасной. Отвратительной. Он не мог понять. Я поискала в темноте салфетку для себя и Брэда.

– Это может уничтожить нас и всю компанию, – сказал он.

– Знаю, – ответила я. Легла. Хотела уснуть.

– Ну, так давай сделаем это, – сказал он.

Мне расхотелось спать.

– Я не могу этого принять, – сказал он. – Видеть тебя такой. Твоя боль надрывает мне сердце. Слишком больно.

Я снова заплакала. Это понимание, эта боль. Неужели это и есть любовь?

Прежде чем я уснула, Брэд сказал:

– Может, стоит изменить название компании.

– Почему?

– Ну, я только что сообразил, что название «Ваша необычная кукла» может вызвать непристойные мысли у тех, кто на это настроен.

Я улыбнулась. Иногда вульгарность – лучшее лекарство.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Брэд протягивает мне пилюли. Я послушно беру их и кладу в рот.

Он смотрит, как я запиваю их водой из стакана, который он мне дал.

– Мне нужно позвонить, – говорит он. – Ты ведь подремлешь?

Я киваю.

Как только он выходит из комнаты, я выплевываю пилюли в руку. Иду в ванную и промываю рот. Закрываю за собой дверь и сажусь на унитаз. Пытаюсь вспомнить число π. Мне удается вспомнить пятьдесят четыре знака. Это хорошо. Оксетин, должно быть, перестает действовать.

Я смотрю в зеркало. Смотрю себе в глаза, пытаясь представить сетчатку, сопоставляя одни фоторецепторы с другими, представляя решетку их расположения. Поворачиваю голову из стороны в сторону, наблюдая, как напрягаются и расслабляются мышцы. Такое действие имитировать трудно.

Но в моем лице ничего нет, ничего настоящего за этой маской. Где боль, где боль, которая делает любовь реальной, боль понимания?

– Ты в порядке, милая? – спрашивает Брэд из-за двери ванной.

Я открываю кран и плещу водой в лицо.

– Да, – говорю я. – Приму душ. Можешь купить чего-нибудь поесть в магазине через улицу?

Получив задание, он успокаивается. Я слышу, как за ним закрывается дверь номера. Закрываю кран и смотрю в зеркало, на то, как капли воды текут по лицу, находят каналы в моих морщинах.

Человеческое тело – удивительное творение. Человеческий мозг, с другой стороны, просто шутка. Поверьте, я знаю.

Нет, снова и снова объясняли мы с Брэдом перед камерами, мы не создаем «искусственного ребенка». Мы не думали об этом и не это делаем. Мы создаем утешение для горюющих матерей. Если вам нужна Эйми, вы поймете.

Я смогу идти по улицам и видеть женщин, несущих в руках аккуратные свертки. И иногда буду знать, знать наверняка – по звукам плача, по тому, как машет маленькая ручка. Я смогу смотреть в лица этим женщинам и не чувствовать, что сердце разрывается на части.

Я думала, что пошла дальше, опомнилась от горя и готова начать новый проект, действительно большой проект, который удовлетворит мое честолюбие и покажет миру мое мастерство. Что готова жить дальше.

Мне потребовалось четыре года, чтобы разработать Тару. Возилась я с ней тайно, одновременно делая других кукол на продажу. Внешне Тара выглядела как пятилетняя девочка. Дорогие материалы – пригодная к трансплантации пластокожа и синтегель – придавали ей неземной, ангельский вид. В ее черные ясные глаза можно было смотреть вечно.

Я так и не закончила двигательный механизм Тары. Если оглядываться назад, это кажется благословением.

В качестве временной меры я использовала механизм смены выражений лица, разработанный для Кимберли энтузиастами из медицинской лаборатории МТИ. Улучшенная с помощью множества микромоторов, которых у нее первоначально не было, Кимберли могла поворачивать голову, мигать, морщить нос и создавать тысячи убедительных выражений лица. Ниже шеи она была парализована.

Но ее мозг… о, ее мозг…

Я использовала лучшие квантовые процессоры и самые совершенные твердотельные матрицы, создавая многослойную сеть нервов со множеством обратных связей. Я использовала стенфордскую семантическую базу данных и добавила собственные модификации. Программирование было великолепным. Поистине произведением искусства! Одна модель данных заняла у меня больше полугода.

Я учила ее, когда нужно улыбаться и когда хмуриться, учила, как и когда говорить и слушать. По вечерам я разбирала графики активации нервных узлов, пытаясь обнаружить и решить проблемы, прежде чем они возникнут.

Пока Тара создавалась, Брэд ее не видел. Он был слишком занят – справлялся с ущербом, нанесенным гибелью Эйми, а позже продвигал новые модели кукол. Я хотела удивить его.

Я посадила Тару в инвалидную коляску и сказала Брэду, что это дочь друзей. Мне нужно сделать кое-какие дела – не согласится ли он посидеть с ней? Я приду через несколько часов. И я оставила их в своем кабинете.

Когда два часа спустя я вернулась, Брэд читал ей «Пражского голема».

– Иди, сказал великий ребе Лёв. Открой глаза и говори, как человек.

Очень похоже на Брэда. У него своеобразное чувство юмора.

– Хорошо, – перебила я его. – Очень смешно. Я поняла твою шутку. Сколько времени тебе понадобилось?

Он улыбнулся Таре.

– Закончим как-нибудь в другой раз, – сказал он. И повернулся ко мне: – На что понадобилось?

– На то, чтобы понять.

– Что понять?

– Хватит насмешек, – сказала я. – Что ее выдало?

– Что выдало? – спросили одновременно Брэд и Тара.

Меня не удивляли слова и поступки Тары. Я могла предсказать, что она скажет, раньше чем она говорила. В конце концов, я ведь точно знала, как меняется ее нейронная сеть с каждым взаимодействием.

Но больше никто ничего не заметил. Я могла радоваться. Моя кукла прошла тест Тьюринга на подлинность жизни. Но я испугалась. Алгоритмы делают разум посмешищем, и этого никто не знает. Как будто всем все равно.

Неделю спустя я наконец созналась Брэду. Сначала он изумился, потом обрадовался (я знала, что так будет).

– Фантастика, – сказал он. – Мы больше не просто компания по производству игрушек. Можешь представить, что мы с этим сделаем? Ты прославишься, по-настоящему прославишься!

Он все продолжал говорить о возможных применениях моей разработки. Потом заметил, что я молчу.

– Что не так?

И я рассказала ему о китайской комнате.

Философ Джон Сёрль предложил исследователям ИР задачу. Представьте себе комнату, сказал он, большую комнату, заполненную аккуратными клерками, которые прекрасно выполняют приказы, но говорят только по-английски. В комнату поступает постоянный поток карточек с необычными символами. В ответ клерки должны писать на чистых карточках другие необычные символы и отправлять их из комнаты. Для этого у клерков есть много толстых книг на английском языке, в которых содержатся такие, например, правила: «Если ты видишь карточку с одной горизонтальной завитушкой, а за ней поступает карточка с двумя вертикальными завитушками, начерти на чистой карточке треугольник и направь соседу справа». В правилах ничего не говорится о значении символов.

На карточках, поступающих в комнату, – вопросы, написанные по-китайски, и клерки, следуя правилам, выдают разумные ответы на китайском языке. Но можно ли сказать, что участники этого процесса – карточки, клерки, вся комната и вся эта деятельность – понимают хотя бы слово по-китайски? Замените слово «клерки» словом «процессор», «книги с правилами» – «программами», и вы увидите, что тест Тьюринга ничего не доказывает и что ИР – искусственный разум – всего лишь иллюзия.

Но довод «китайская комната» можно обратить и в противоположную сторону: замените нейроны клерками, замените физические законы, управляющие деятельностью потенциалов, томами четких правил, и как после этого можно будет говорить, что мы «понимаем» что-нибудь? Мысль – иллюзия.

– Не улавливаю, – сказал Брэд. – О чем ты говоришь?

Мгновение спустя я поняла, что именно это и ожидала от него услышать.

– Брэд, – сказала я, глядя ему в глаза, стараясь заставить его понять. – Я боюсь. Что, если мы как Тара?

– Мы? Ты имеешь в виду людей? О чем ты вообще?

– Что, если мы, – говорила я, старательно подбирая слова, – просто день за днем следуем тем же алгоритмам? Что, если клетки нашего мозга всего-навсего производят сигналы, реагируя на другие сигналы? Что, если мы вообще не мыслим? Что, если эти мои слова – предопределенная реакция, результат безмозглой физики?

– Елена, – сказал Брэд, – ты позволяешь философии мешать твоему восприятию действительности.

Мне нужно поспать, подумала я, чувствуя полное бессилие.

– Думаю, тебе нужно поспать, – сказал Брэд.

Официантка принесла кофе, и я расплатилась с ней.

Я смотрела на эту девушку. В восемь утра она выглядела такой усталой, что я сама почувствовала усталость.

Мне нужен отпуск.

– Мне нужен отпуск, – сказала девушка, преувеличенно тяжело вздыхая.

Я прошла мимо стола секретарши. Доброе утро, Елена.

Пожалуйста, скажи что-нибудь другое. Я стиснула зубы. Пожалуйста.

– Доброе утро, Елена, – сказала она.

Я прошла мимо отсека Огдена. Это наш инженер-строитель. Погода, вчерашняя игра, Брэд.

Он увидел меня и встал.

– Отличная погода, верно? – Вытер пот со лба и улыбнулся. На работу он обычно бегает. – Смотрела игру вчера вечером? Лучшего удара не видел за десять лет. Невероятно! Эй, Брэд уже пришел?

На его лице ожидание, он ждет, что я последую сценарию, успокаивающей повседневной рутине.

Алгоритмы идут предопределенным курсом, и наши мысли следуют одна за другой, такие же механические и предсказуемые, как планеты на орбите. Часовщик – это и есть часы.

Я вбежала в свой кабинет и заперла дверь, не обращая внимания на выражение лица Огдена. Подошла к компьютеру и начала стирать файлы.

– Привет, – сказала Тара. – Что будем делать сегодня?

Я так быстро отключила ее, что сломала ноготь. Вырвала из ее спины источник энергии. И принялась работать отверткой и кусачками. Немного погодя переключилась на молоток. Убийство ли это?

Ворвался Брэд.

– Что ты делаешь?

Я посмотрела на него, занеся молоток для очередного удара. Я хотела рассказать ему о боли, об ужасе открывшейся передо мной пропасти.

Но в его глазах я не находила того, что искала. Не видела понимания.

Я взмахнула молотком.

Брэд пытался уговорить меня, прежде чем предать.

– Это одержимость, – говорил он. – Люди всегда ассоциировали мозг с технологическими достижениями своего времени. Когда верили в ведьм и духов, считали, что в голове сидит маленький человек. Когда изобрели механические токарные станки и механические пианино, думали, что мозг – это машина. Когда появились телефон и телеграф, они решили, что мозг – это сеть проводов. Теперь ты считаешь мозг компьютером. Забудь об этом. Это иллюзия.

Беда в том, что я заранее знала, что он это скажет.

– Мы слишком давно женаты! – кричал он. – Поэтому ты думаешь, что хорошо меня знаешь!

Я знала, что он и это скажет.

– Ты ходишь по кругу, – сказал он; в его голосе звучало признание поражения.

– У тебя круги в голове.

Петли моих алгоритмов. Петли ДЛЯ и ХОТЯ.

– Вернись ко мне. Я люблю тебя.

Что еще он мог сказать?

Теперь, оказавшись наконец одна в ванной гостиничного номера, я смотрю на руки, на вены под кожей. Я сжимаю руки и чувствую свой пульс. Встаю на колени. Я молюсь? Плоть, кости и хорошее программирование.

Коленям больно от холодных плиток пола.

Боль реальна, думаю я. У боли нет алгоритма. Я смотрю на свои запястья, и шрамы удивляют меня. Все очень знакомо, словно я уже делала это раньше. Горизонтальные шрамы, отвратительные и розовые, как черви, укоряют меня за неудачу. Ошибки в алгоритмах.

Я вспоминаю ту ночь: повсюду кровь, тревожные сирены. Доктор Уэст и сестры держат меня, пока мне перевязывают запястья; Брэд смотрит на меня, его лицо искажено горем и непониманием.

Надо было действовать более умело. Артерии спрятаны глубоко, защищены костями. Разрезы нужно делать вертикально, если на самом деле хочешь этого. Таков верный алгоритм. Рецепт для всего. На сей раз я все сделаю правильно.

Требуется время, но наконец я чувствую сонливость.

Я счастлива. Боль реальна.

Я открываю дверь в свою комнату и включаю свет.

Свет активирует Лору, которая сидит на моем туалетном столике. Она была демонстрационной моделью. Некоторое время с нее не стирали пыль, и платье выглядит помятым. Она поворачивает голову, следя за моими движениями.

Я оборачиваюсь. Брэд неподвижен, но я вижу слезы на его лице. Всю дорогу домой от Салема он плакал.

В голове бесконечно звучит голос хозяина гостиницы. «О, я с самого начала видел – что-то не так. Здесь такое бывало и раньше. Она не казалась нормальной за завтраком, а когда вы вернулись, она была словно из другого мира. Когда я услышал, что по трубам долго течет вода, я сразу побежал наверх».

Значит, я была предсказуема.

Я смотрю на Брэда и верю, что ему очень больно. Верю всем сердцем. Но сама по-прежнему ничего не чувствую. Между нами лежит пропасть, такая глубокая, что я не могу чувствовать его боль. А он мою.

Но мои алгоритмы продолжают действовать. Я просматриваю их в поисках подходящего.

– Я люблю тебя.

Он ничего не говорит. Его плечи один раз поднимаются.

Я отворачиваюсь. Мой голос эхом отдается в пустом доме, отражаясь от стен. Звуковые рецепторы Лоры, хоть и старые, ловят это отражение. Сигналы пробегают через каскады утверждений ЕСЛИ. Петли ДЕЙСТВУЙ вращаются и пляшут, пока она просматривает базу данных. Моторы жужжат. Включается синтезатор речи.

– Я тоже тебя люблю, – говорит Лора.

Оливер Мортон

Оливер Мортон – англичанин, автор статей по научным проблемам и редактор; его статьи публиковались в «Нью-Йоркере», «Экономисте», «Дискавер», «Нэшнл джиогрэфик», «Уайрд», «Американ сколар» и «Нэйчур», в которых он работал редактором с 2005 по 2009 год. Его работы также опубликованы в антологиях «Лучшие американские статьи о науке» и «Лучшие американские статьи о науке и природе». Он автор нефантастических книг «Карты Марса: наука и воображение», «Рождение мира» и «Питаясь солнцем: как растения снабжают планету энергией». В его честь назван астероид 10716 Оливермортон.

Текст, написанный для журнала «Нейчур», который уже многие годы публикует прекрасные короткие, меньше тысячи слов, фантастические рассказы, «Послание альбиан», повествует о том, что может содержаться в инопланетом артефакте – фантастическая идея, настолько очевидная, что должна была возникнуть давно.[43]

Послание Альбиан

Кому: Еве Р.

От кого: от Стефана К.

О миссии по сбору образцов, 4 марта 2047 года.

Я решил, что должен письменно изложить свои сомнения относительно миссии «Одиссея» по сбору образцов. Я считаю, что опираться на устаревшую лабораторию для анализа марсианских образцов в Эймсе – опасное самодовольство. Эта лаборатория попросту недостаточно адаптируема и обладает ограниченными возможностями для того, чего мы можем ожидать.

Я понимаю, что в этом отношении я в меньшинстве и что консенсус по данному вопросу сводится к следующему: нам предстоит иметь дело с объектом небиологического происхождения. И не хочу вести себя так, словно люди из «АстраРоше» подлили эгопоитин мне в выпивку, когда в ноябре я летел в Стокгольм. С того времени как Сюзи и Шон более или менее убедили мир, что троичная последовательность в послании альбиан относится к какой-то математическо-философской доктрине – возможно, основанной на аналогии с предполагаемой трехгендерной репродуктивной системой чужаков – и в SETI бросились осваивать ускоренный курс анализа геномов, мне пришлось использовать все свои связи, чтобы развернуть решетку, сканировавшую планеты в три квадратных километра, и направить ее на троянские астероиды. Не сделай я этого, мы бы не узнали о существовании Пирамиды и тем более не направили бы туда «Одиссея».

Я не утверждаю, что понимаю альбиан лучше других; в моей ДНК не больше информации, чем у любого другого человека. И всегда считал, что нам не следует пытаться прочесть это сообщение. Я убежден, что поиски описаний их философии, или стиля жизни, или даже происхождения бессмысленны. Чем больше я смотрю на все более бессмысленные анализы, которые проводят все более умные ИР, тем отчетливее вижу, что разница между видами случайна и сообщение от инопланетян говорит нам только об одном: за Юпитером существует отражающийся на радаре тетраэдр, и они считают, что это нам интересно.

Общее мнение таково, что если бы не части послания, утраченные при мел-палеогеновом вымирании[44], можно было бы добавить «остаточные варианты последовательности» и получить откровение о жизни-Вселенной-и-всем-вообще. И поскольку они считают, что такое откровение когда-то существовало, то ожидают найти его вырезанным на палладиевых стенах Пирамиды. Но, если бы чужаки, посещавшие Землю и оставившие свои послания во всех геномах на планете, хотели сказать о себе нечто большее, послания были бы гораздо объемнее и переданы с большей избыточностью во всевозможных видах; у них не было недостатка в бросовой ДНК, чтобы писать на ней. Но они не захотели оставить большое послание – только простой указатель.

Я убедил людей из СКА искать и найти Пирамиду потому, что они знали: я много размышлял о проблемах SETI. Но сегодня люди позабыли, что я всегда был скептиком. Что такого важного могут инопланетяне сказать нам о себе или о Вселенной? Особенно если они, подобно альбианам, отправили, вернее, оставили свое сообщение сто миллионов лет назад? Что ж, если говорить об альбианах, существует тип знаний, который – они были в этом уверены – заинтересует жителей Земли, постепенно, но планомерно развивающих технологию. И эти знания по определению должны быть слишком значительны, чтобы записать их в сжатом пространстве генома.

Я высоко ценю веру всех участников проекта в то, чего может достичь наша экспедиция, особенно в смысле записи и анализа информации. Признаю, когда мы начинали, я не верил, что будет так легко восстановить утраченное искусство полетов в космос. Меня по-прежнему поражает это удивительное явление: мы на два десятилетия забыли о технических проблемах, сосредоточившись на другом, и с новыми технологиями вернулись к полетам. Но анализ образцов не просто зависит от технологии. Это проблема другого масштаба.

Видите ли, вымирание – это не шум в послании. Это причина послания. Единственное, о чем альбиане точно знали, что они могут передать это тем, кто прочтет их послание, – сведения о биоразнообразии, которое со временем будет неизбежно утрачено. Не думаю, что, когда «Одиссей» доберется до троянской Пирамиды, он найдет там больше информации об альбианах, чем у нас уже есть. Я считаю, что нас ждет масса хорошо сохранившихся биологических образцов из середины мелового периода. И не только геномы, но целые образцы. Сурадат и ее ребята вернутся домой с трюмом, полным агиоспермы и яиц динозавров. Мы должны быть готовы к этому.

Карл Шрёдер

Карл Шрёдер родился в Брэндоне, в штате Манитоба (Канада), и живет в Торонто. Он пишет фантастику и консультирует клиентов, в том числе канадское правительство и военных, насчет будущего технологий. В 1990-х годах он начал публиковать рассказы, а начиная с «Вентус» (2000) опубликовал несколько романов и сборник рассказов. Его последний по времени написания роман «Ashes of Candesce» (2012), пятый в цикле, действие которого происходит на Вирге, в мире жесткой научной фантастики далекого будущего.

У рассказа «Бежать из далекой Силении» сложная история публикации, что типично для современной фантастики; вначале в 2009 году он появился в аудиоформе как часть оригинальной антологии Джона Скальци «Метатрополис», потом был выпущен ограниченным тиражом, а в 2010 году вышло коммерческое издание в твердом переплете. Используя сюжет, аналогичный сюжету романа Уильяма Гибсона «Распознавание образов», Шрёдер исследует расхождения в морали виртуальных миров и тех, кого считает расходным материалом.[45]

Бежать из далекой Силении

Шестнадцать завернутых в пластик замороженных северных оленей образовали в кузове грузовика целый лес спутанных ног и рогов. Геннадий Малянов посветил фонариком в глубину транспортного контейнера, проверил свой счетчик Гейгера и сказал:

– Это они, точно.

– Вы уверены? – спросил шведский полицейский. Закутанный в дождевик, он весь состоял из блестевших под полуночным дождем изломанных поверхностей. Горная дорога за ними отливала серебром на черном фоне, там и сям вспыхивали красные и синие огни десятка патрульных машин.

Геннадий спустился на землю.

– Офицер, если у вас есть основания предполагать, что на этой дороге может быть другой грузовик с радиоактивными оленями, я должен об этом знать.

Полицейский не улыбнулся. Он выдыхал белый пар.

– Все дело в юрисдикции, – сказал он. – Если бы просто браконьеры… а тут терроризм.

– Тем не менее, – сказал Геннадий. Полицейский пошел прочь, но остановился. Геннадий оглянулся на исковерканные замороженные туши и неловко пожал плечами. – Никогда не думал, что увижу их своими глазами.

– Кого?

Геннадий, смутившись, кивком указал на грузовик.

– Знаменитый северный олень, – сказал он. – Никогда не думал, что увижу их.

– Spöklik![46] – произнес полицейский, уходя. Геннадий еще раз взглянул на грузовик и, сгорбившись, пошел к своей машине. На приборной доске горел огонек, сообщая, что время аренды автомобиля закончилось. Движение на шоссе Е-18 оказалось более интенсивным, чем он ожидал, – из-за дождя и из-за того, что полиция перекрыла дорогу у Арьяна. Он мысленно вычитал дополнительную плату за машину из той небольшой суммы, которую ему заплатят за это короткое расследование, когда кто-то окликнул его:

– Малянов?

– Ну, что еще?

Он заслонил глаза рукой. К нему по узкой обочине со стороны полицейских машин шли двое. Сразу за ними стоял фургон с немигающим маячком – большой черный зловещий автомобиль, напомнивший ему милицейские машины на родной Украине. Эти люди походили на полицейских в штатском.

– Вы Геннадий Малянов? – спросил первый по-английски. На его лысом черепе виднелись капли дождя. Геннадий кивнул.

– Вы работаете на МАГАТЭ? – продолжил другой человек. – Инспектор по оружию?

– Я занимался этим, – осторожно ответил Геннадий.

– Лэнс Хитченс, – сказал лысый, протягивая для пожатия могучую руку. – Интерпол.

– Вы из-за оленей?

– Каких оленей? – спросил Хитченс.

Геннадий убрал руку.

– Вот этих. – Он махнул в сторону полицейского поста, мигающих огней и подозреваемых, которые, склонив головы, сидели на заднем сиденье патрульной машины.

Хитченс отрицательно покачал головой.

– Нам сказали, что вы здесь, поэтому мы приехали. Есть разговор.

Геннадий не шелохнулся.

– Какой?

– Черт возьми, нам нужна ваша помощь! Идемте!

Кто-то третий открыл заднюю дверь большого фургона.

Все это по-прежнему напоминало Геннадию похищение, но перспектива получить работу заставила его пошевелиться. Деньги были нужны, пусть даже за часовую консультацию на обочине шведского шоссе.

Хитченс жестом предложил Геннадию забраться в фургон.

– Олени? – неожиданно спросил он с улыбкой.

– Никогда не слышали о беккерелевых северных оленях? – поинтересовался Геннадий. – Нет? А вот среди нас, охотников за радиоактивностью, они знамениты.

Грузовик с контейнером теперь был освещен фарами, на его борт поднимались несколько человек в костюмах противорадиационной защиты. Перестраховщики, конечно. Геннадий ухмыльнулся, глядя на них.

– После Чернобыля вся популяция северных оленей в Швеции оказалась заражена цезием-137, – сказал он. – Уровень радиоактивности в пятьдесят раз превышает допустимую дозу. Прежде чем это установили, тонны оленьего мяса уже поступили в обработку на фабрики. Сейчас все это мясо хранится в холодильнике под Стокгольмом. В замороженном виде.

Так вот, вчера кто-то взломал холодильник и украл несколько туш. Думаю, предполагалось продать мясо на один из мясокомбинатов, а потом поднять грандиозный шум. Своего рода эффект грязной бомбы.

Человек, пришедший с Хитченсом, выругался.

– Отвратительно!

Геннадий рассмеялся.

– И глупо, – сказал он. – Стоит бросить хоть один взгляд на то, что осталось, и никто это мясо не купит. Но мы все равно их поймали, когда до норвежской границы оставалось несколько километров.

– Выследили?

На Хитченса это произвело впечатление. Геннадий пожал плечами; за ним закрепилась репутация авантюриста, и ему неловко было признаваться, что его пригласили сюда совсем не из-за его легендарных операций в Припяти и в Азербайджане. Нет, шведы связались с Геннадием, потому что несколько лет назад он некоторое время охотился в Китае на радиоактивных верблюдов.

Он небрежно спросил:

– Это платная консультация, верно?

Хитченс лишь снова показал кивком на фургон. Геннадий вздохнул и забрался в него.

По крайней мере здесь было сухо. Вдоль обоих бортов фургона тянулись скамьи, перегородка отделяла его от кабины шофера, посередине стоял узкий стол. Значит, грузовик для скрытного наблюдения. На одной скамье сидели мужчина и женщина, поэтому Геннадий сел напротив них. Желудок вдруг тревожно сжался. Он заставил себя сказать: «Привет!» Встреча с новыми людьми, особенно в обличье профессионалов, всегда вызывала у него неопределенный страх.

Хитченс и его спутник рухнули на скамьи и захлопнули дверцы. Геннадий услышал, как кто-то сел в кабину и ее дверь тоже закрылась.

– Моя машина, – сказал он.

Хитченс взглянул на своего спутника.

– Джек, позаботьтесь о счете мистера Малянова. Мы попросим кого-нибудь вернуть ее, – сказал он Геннадию. Фургон поехал, и Хитченс повернулся к остальным двум пассажирам. – Это Геннадий Малянов, – сказал он. – Наш специалист по радиоактивным материалам.

– Можете объяснить, в чем дело? – спросил Геннадий.

– Украденный плутоний, – без предисловий сказал Хитченс. – Двадцать килограммов. Дело немного крупней, чем ваши олени?

– Олени? – переспросила женщина. Геннадий улыбнулся ей. Она казалась здесь случайной гостьей. Лет тридцати пяти, серые глаза за очками в тяжелой оправе, каштановые волосы высоко зачесаны. Белая блузка с высоким воротником отделана кружевами. Этакий эталонный образец школьной училки.

У нее на шее висели на цепочке тяжелые медные карманные часы.

– Геннадий, это Миранда Вин, – сказал Хитченс. Вин кивнула. – А это, – продолжал Хитченс, – Фрагмент.

Человек, сидевший в углу фургона, покосился на Геннадия, но, казалось, был занят чем-то другим. Значительно моложе Вин, двадцати двух – двадцати трех лет. Очки точь-в-точь как у нее, только линзы слегка светятся. Геннадий неожиданно понял, что это прибор расширения реальности – миниатюрные компьютерные экраны, накладывающие дополнительную картину на все, что человек видит через них.

Очки Вин не светились; это, вероятно, означало, что сейчас они выключены.

– Миранда – антрополог и культуролог, – сказал Хитченс. – С ней вы будете работать теснее, чем с остальными. Несколько недель назад она обратилась к нам с проблемой…

– И никакой помощи пока не получила, – сказала Вин, – зато возникли новые обстоятельства.

– Возможно, связанные с плутонием, – сказал Хитченс, коротко кивая в сторону Фрагмента. – Расскажи Геннадию, откуда ты, – попросил он молодого человека.

Фрагмент кивнул и неожиданно улыбнулся.

– Сбежал из Силении, – сказал он.

Геннадий внимательней посмотрел на него. Акцент похож на американский.

– Силезия? – переспросил он. – Вы чех?

Миранда Вин покачала головой. Геннадий заметил у нее в ушах маленькие круглые серьги.

– Силения, а не Силезия, – сказала она. – Силения – женское имя, но в данном случае это место. Страна.

Геннадий нахмурился.

– Правда? Где же?

– Это, – сказал Лэнс Хитченс, – вам и предстоит, в частности, выяснить.

Фургон двигался на восток к Стокгольму. В голове у Геннадия возникло множество обычных вопросов, например «если вы хотите узнать, где Силения, почему бы просто не спросить Фрагмента?», но Хитченс как будто не собирался отвечать на них.

– Миранда вам все объяснит, – только и сказал Хитченс. И заговорил о плутонии, очевидно, украденном много лет назад. – И его все время перепродавали, – сказал Хитченс с иронической гримасой. – А также контрабандой перевозили с места на место. Но после того как по американцам был нанесен удар, на всех границах и во всех портах стали появляться все более совершенные приборы обнаружения. Первоначально плутоний был в четырех больших слитках, но покупатели и продавцы стали делить их на части и перево зить порознь. Хотя продавали все целиком, почему мы и можем пока за ним следить. Но его продолжают дробить все мельче, опережая современную технологию обнаружения. Мы взяли Фрагмента с одной из таких частей, но он всего лишь перевозчик и согласился помочь нам.

Теперь плутоний разделен на сто с лишним частей, и новый покупатель хочет их все объединить. Части продолжают перемещаться, но сейчас мы в состоянии определить грамм, спрятанный в тонне свинца. И курьерам приходится все трудней.

Геннадий кивнул, обдумывая услышанное. Чтобы найти покупателя, нужно отследить хотя бы одну часть. Он снова посмотрел на Фрагмента. Теперь ему было ясно значение его странного имени.

– Итак, покупатель – из этой таинственной Силении? – спросил он.

Хитченс пожал плечами.

– Возможно.

– Тогда я снова спрошу: раз уж Фрагмент согласился сотрудничать, почему бы ему просто не рассказать, где это? И почему американцы, которых предположительно не существует, не увезли его к себе и не выпотрошили где-нибудь?

Хитченс сухо рассмеялся.

– Это не так-то легко, – сказал он. – Фрагмент, наклонись немного вперед. – Молодой человек повиновался. – Поверни голову.

Геннадий увидел в ушах Фрагмента крошечные затычки-наушники.

– Перед вами аутист с серьезными проблемами в развитии. Его зовут Данаил Гаврилов, – сказал Хитченс. – Он не говорит по-английски. Однако он прекрасно воспроизводит то, что слышит, и кто-то научил его языку жестов, и он способен повторять жесты и выражение эмоций, даже очень сложные.

– Фрагмента в этом фургоне нет, – сказал Фрагмент.

У Геннадия волосы на голове встали дыбом. Ему вдруг захотелось отвести взгляд от светящихся стекол очков Данаила Гаврилова.

– В стеклах очков камеры, – с трудом выговорил он, – да, конечно. И микрофоны. Разве вы не в состоянии отследить сигнал? – спросил он Хитченса.

Человек из Интерпола покачал головой.

– Сигнал проходит два-три узла в обычной сети и переходит в лабиринт анонимных ботнетов.

Геннадий задумчиво кивнул; он встречался с подобным и раньше и понимал теперь, как трудно отследить сигналы, входящие в голову Фрагмента и выходящие из нее. Тот, кто управлял Гавриловым, по крайней мере в данный момент был неуязвим.

Пока они ехали, дождевые тучи рассеялись и в заднем окне фургона показалось светлое небо, даже почти в полночь окрашенное в янтарный и розовый цвета.

– Насколько вы сейчас заняты? – спросил Хитченс. Геннадий посмотрел на него.

– Полагаю, работа отнимет много времени?

– Надеюсь, нет. Нам нужно найти плутоний. Но мы не знаем, долго ли Фрагмент будет нам помогать. Он в любой миг может исчезнуть… так что, если вы возьметесь за дело немедленно…

Геннадий пожал плечами.

– Мне не нужно кормить кошку… или еще кого-то. Я привык к оперативной работе, но… – Он постарался придумать самую успокаивающую шутку. – Но за моей работой никогда еще не наблюдал антрополог.

Вин побарабанила пальцами по узкому столу.

– Не хочу быть невежливой, – сказала она, – но поймите – я здесь не из-за вашего плутония. Признаю, что это важно, – торопливо добавила она, подняв руку. – Просто вы должны знать, что у меня иная цель.

Он снова пожал плечами.

– Ладно. Какая?

– Мой сын.

Геннадий уставился на нее, не зная, что сказать, и наконец пожал плечами и улыбнулся. Вин начала что-то говорить, но тут фургон остановился у одного из лучших отелей Стокгольма.

Остаток ночи ушел на переезд и подготовку: Геннадий катался по городу, перевозя вещи из своего скромного жилища. Его поселили на одном этаже с Вин и Хитченсом, хотя где поселился Фрагмент и спит ли он вообще, Геннадий не знал.

Он был слишком взбудоражен, чтобы уснуть, и потому долго прочесывал Сеть, пытаясь найти хоть какое-то упоминание о своих оленях и о происшествиях этого вечера. Пока ничего не появилось, и он в конце концов устал и уснул.

В восемь утра в дверь постучал Хитченс. Он с Вин и Фрагментом завтракал в номере в конце коридора. Когда Геннадий вошел, Фрагмент посмотрел на него.

– Доброе утро, – сказал он. – Надеюсь, вы хорошо спали.

Геннадию вспомнилось выражение «мурашки по телу». Он ответил какой-то банальностью. Фрагмент улыбнулся – хотя, конечно, улыбался вовсе не Данаил Гаврилов. Геннадий подумал, замечает ли Фрагмент происходящее или обнаружил, что следовать командам кукловода – самый простой способ справляться со сложным и запутанным устройством человеческого общества.

Перед сном Геннадий поискал сведения о людях вроде Фрагмента. Стенли Мильграм называл таких, как Гаврилов, «сираноидами» – пользуясь именем Сирано де Бержерака. Он был гораздо больше, чем кукла, но гораздо меньше, чем актер. Впрочем, кем бы он ни был, он с явным удовольствием уплетал яйца побенедиктински.

– Чем займемся сегодня? – спросил Геннадий Хитченса.

– Начнем, как только вы поедите и придете в себя.

Геннадий посмотрел на Вин.

– Начнем? С чего же это мы начнем?

Вин и Хитченс переглянулись. Фрагмент улыбнулся; неужели кто-то в другой временной зоне приказал ему это сделать?

Геннадий пребывал не в лучшем расположении духа: ему упорно казалось, что он вот-вот вспомнит какую-то подробность вчерашних событий, которая придаст смысл происходящему. Но хотя кофе его подбодрил, он ничего не мог вспомнить. К тому же ему не терпелось просмотреть новости – что говорят об оленях.

Миранда неожиданно сказала:

– Хитченс поведал вам о своих трудностях. Пожалуй, пора и мне рассказать о своих.

Она порылась в сумке у своих ног и достала электронный блокнот. Устройство величиной с четверть листа, триста гибких страниц электронной бумаги; можно извлекать любую страницу. Она принялась листать блокнот, и Геннадий увидел, что листы заполнены рукописными заметками, фотографиями и веб-страницами, все это по краям обрамляла красная линия. Виртуальные страницы были гораздо больше физической рамки, через которую вы на них смотрели; Миранда продемонстрировала это, проведя пальцами по странице, отчего та сдвинулась к краю и исчезла. Слова и рисунки продолжали двигаться, пока она снова не коснулась страницы пальцем, останавливая движение.

– Вот.

Она показала Геннадию.

В центре страницы находилось электронное письмо обычного формата.

«Мама. Я знаю, ты предупреждала меня, чтобы я не покидал Каскадию, но Европа такая изумительная! Везде, где я побывал, признают наше гражданство. А ты знаешь, как я люблю сельскую местность. Я встретил много знакомых, и все удивлялись, как я вырос…»

Геннадий поднял голову.

– Вы из Городов?

Вин кивнула. Из какой бы страны она ни была, она приняла гражданство всемирной сети городов; все вместе эти города были могущественнее стран, в которых находились. Ее сын мог родиться где-нибудь в коридоре Ванкувер-Портланд-Сиэтл, который теперь называли просто «Каскадия», – или в Шанхае. Неважно; он имел право без проблем разгуливать и по этим мегагородам, и по многим другим. Но письмо свидетельствовало, что мать не зарегистрировала его гражданство ни в одном из государств, где располагались эти города.

Геннадий стал читать дальше. В письме говорилось:

«Вчера я познакомился с одним парнем. Его зовут Доджер, и он занимается пешим туризмом. Он сказал, что у него нет никакого другого гражданства, кроме гражданства виртуального мира, частью которого он является. Я не слишком ему поверил, но он прислал мне маршрут. По нему я обошел Рим, и до сих пор все было прекрасно. Вот несколько снимков».

Далее следовали снимки вполне обыденных улиц старого Рима.

Геннадий удивленно разглядывал их. Игры в виртуальную реальность чрезвычайно распространены; миллионы подростков по всему миру накладывают виртуальные фильтры и географическую информацию на реальную планету и создают сложные игры, подразумевающие путешествие с учетом отличительных особенностей местности. И интернет-гражданство тоже не было новостью. Все больше людей считали, что обладают двойным гражданством: какого-нибудь конкретного государства и гражданством онлайнового виртуального мира. А поскольку экономика виртуального мира оказалась мощнее экономики многих реальных государств, такое гражданство уже не воспринималось как игра или способ выделиться. Оно могло оказаться экономически более выгодным, чем ваше реальное гражданство.

И нетрудно было представить себе державу, целиком базирующуюся в виртуальной реальности. Поэтому Геннадий сказал:

– Не вижу тут ничего особенного.

– Прочтите следующее письмо, – сказала Вин.

Она откинулась на спинку стула и грызла ноготь, следя, как он читает что-то вроде цепочки электронных писем, размещенных на одной странице.

«Мама, правда, эти новые карты поразительны? Оверсэтч несравненно интересней реального мира. С ним не сравнятся даже фильтры Гонконга. Да и сама игра гораздо напряженней и интересней. Сегодня унес оттуда в бумажнике больше десяти тысяч сэтчмо. Конечно, их можно конвертировать только через анонимный портал в Болгарии, но все же можно. Думаю, это соответствовало бы примерно пятистам долларам, если бы мне хватило глупости обменять их. Оставаясь в виртуальной реальности, они стоят гораздо больше».

Вин наклонилась и пролистала несколько параграфов.

– Вот, – сказала она. – Две недели спустя.

Геннадий прочел:

«Оно 2.0» – фильтр, который в реальном времени преобразует реальность в понятия Оверсэтча. Поразительно интересно узнавать, что на самом деле происходит в мире! Оказывается, санотика вызвала рост напряжения в Европе. Санотика проявляется самыми разными способами – только представь, как будет выглядеть самоорганизующаяся катастрофа! И Оверсэтч, оказывается, реальный способ противостоять санотике. Всем этим Трептону, Аллегору и Силении».

– Силения, – сказал Геннадий.

Фрагмент выпрямился и посмотрел на книгу. Кивнул и сказал:

– Оверсэтч – врата в Силению.

– И ты там бывал? – спросил Геннадий.

Фрагмент улыбнулся.

– Я там живу.

Геннадий удивился. Некоторые слова показались ему знакомыми. Он, например, был отчасти знаком с концепцией географических фильтров, или матриц. Но все остальное ему ни о чем не говорило.

– Что такое санотика? – спросил он у Фрагмента.

Фрагмент расплылся в своей безумно самодовольной улыбке.

– У вас для этого нет языка, – сказал он. – Нужно говорить на «Оно 2.0». Но санотика – это то, что там реально происходит.

Геннадий бросил умоляющий взгляд на Лэнса Хитченса. Тот хмыкнул.

– Санотика может быть организацией, стоящей за кражей плутония, – сказал он.

– Санотика не организация, – возразил Фрагмент. – Как «Оно 2.0» – не набор слов.

– Как скажешь, – согласился Хитченс. – Геннадий, вам нужно ее найти. Миранда вам поможет, потому что хочет найти сына.

Геннадий попытался не терять нить разговора.

– И санотика, – спросил он, – находится в… далекой Силении?

Фрагмент презрительно рассмеялся. Вин раздраженно посмотрела на него и сказала Геннадию:

– Все не так просто. Вот, прочтите последнее письмо.

Она вытянула его со дна страницы.

«Мама, Силения – это «оно» совершенно нового уровня. И санотика тоже, потрясающая мысль. Без «оно», без слова и указания на то, что это обозначает, невозможно говорить об этих вещах. И даже невозможно их видеть! Сейчас я ежедневно вижу это – блуждающие города, страны, которые рождаются, чтобы, подобно однодневкам, прожить день на солнце и исчезнуть с наступлением темноты… Я больше не могу быть простым наблюдателем. Я больше не могу быть собой, иначе санотика победит. Прости, мама, я должен стать чем-то, что можно назвать лишь на «2.0». Силения нуждается во мне или в том, что я могу ей дать.

Позвоню».

Геннадий прочел письмо снова, потом еще раз.

– Что за ерунда, – сказал он. – Просто набор слов, но… – Он посмотрел на Хитченса. – Это «Оно 2 точка 0». Что это такое? Какой-то код?

Хитченс покачал головой. Он протянул Геннадию очки в тяжелой оправе, такие же, как у Вин. На дужках Геннадий увидел логотип «Адрианы АР», шведской компании, разрабатывающей программное обеспечение для игр в альтернативной реальности. Недавно эта фирма купила Гугл. У Вин очки тоже были этой фирмы, а вот на очках Фрагмента вовсе не было никакого логотипа.

Геннадий осторожно надел очки и нажал на оправу, активируя их. Немедленно примерно в двух футах перед ним появился холодный голубой прозрачный шар. Очки проецировали шар прямо на сетчатку; вокруг шара вращались многочисленные иконки и управляющие коман ды программ, которые мог видеть только он. Такие интерфейсы Геннадию были знакомы. Требовалось только посмотреть на нужную команду, и она меняла цвет. Потом, моргнув, он может активировать ее или стереть, посмотрев на что-нибудь другое.

– Стандартное программное обеспечение, – заметил он, разглядывая иконки. – Географические службы, Вики, социальные сети… А это что?

Хитченс и Вин надели свои очки, и Геннадий смог сделать иконку видимой для них, пальцами выхватив ее из воздуха. Конечно, он ничего не почувствовал, но смог поставить маленькое стилизованное «Р» на стол, чтобы все могли его разглядеть.

Данаил Гаврилов кивнул, повторяя довольную улыбку того, кто им управлял.

– Это ваша первая остановка, – сказал он. – Небольшое место, которое называется Ривет-Кутюр.

Хитченс извинился и вышел. Геннадий едва заметил это; он активировал иконку и слушал лекцию сногсшибательной молодой блондинки, не существующей в реальности. Он передвинул ее так, чтобы она стояла посреди комнаты, а Миранда Вин проходила через нее.

Эта красавица называлась «серлинг», то есть «рассказчица», и сейчас она рассказывала Геннадию об особенностях игровой виртуальной реальности под названием «Ривет-Кутюр».

Пока она говорила, камеры и пространственные датчики в очках Геннадия показывали, где он и что его окружает. И пока серлинг объясняла, что события Ривет-Кутюр разворачиваются в вымышленном времени – в 1880 году, которого никогда не существовало, – предметы в комнате постепенно менялись. Стены покрылись прозрачными, чуть мерцающими обоями в цветочек, лампы превратились в медные газовые рожки.

Миранда Вин в очередной раз прошла через девушку-серлинга, и Геннадию на секунду показалось, что игра преобразила и ее. И верно – ее блузка с высоким воротником и длинная юбка неожиданно стали казаться вполне уместными. Вздрогнув, он заметил, что ее серьги на самом деле небольшие шестеренки.

– Стимпанк сейчас не в моде, верно? – сказал он.

Вин обернулась и коснулась сережек. Она улыбнулась, и это была ее первая искренняя улыбка, которую Геннадий увидел.

– Мои родители были сторонниками нью эйдж, – сказала она. – Я в знак протеста присоединилась к стимовской группе. Мы носили кринолины и тесные корсеты, я собирала волосы в пучок и скрепляла его длинными булавками. А парни ходили в пенсне, надевали жилеты из ткани в «турецкий огурец»… все такое. Я давно отдалилась от этой культуры, но стиль мне по-прежнему нравится.

Геннадий обнаружил, что улыбается. Он понимал это стремление хоть чем-то выделиться из общества. Карманные часы, которые Вин носила вместо ожерелья, были своего рода талисманом, постоянным напоминанием о том, кто она и насколько уникальна.

Талисман Миранды был вещью из шестеренок и пружин, талисман самого Геннадия – местом; он помнил бетонные коридоры с каплями воды на стенах, темные нагревательные элементы разрушенных реакторов, источающие голубой свет пруды, куда были свалены использованные топливные стержни… неосвещенный коммерческий холодильник, в котором, словно ворох нелепых игрушек, нагромождено целое стадо замороженных северных оленей.

Ривет-Кутюр оказалось не слишком необычным местом. Такой же результат получают многие женщины, надевая под консервативный рабочий костюм изысканное дамское белье. Для тех, у кого нет подобного выхода, то же ощущение собственной тайной уникальности дают миры вроде Ривет-Кутюр. Дети, бродящие в одиночку по улицам Берлина или Миннеаполиса, в то же время идут рука об руку по туманным булыжным мостовым викторианской Атлантиды. Многие из них в свободное время разрабатывают новые подробности этих мест, создают одежду, творят историю Ривет-Кутюр. Это не просто игра, и она распространена по всему миру.

Миранда Вин подтащила свои сумки к выходу, и Фрагмент открыл для нее дверь. Они повернулись к Геннадию, который все еще сидел за опустевшим столом.

– Готовы? – спросила Миранда.

– Иду, – сказал он, встал и из Стокгольма шагнул в Атлантиду.

У Ривет-Кутюр – очаровательная легкость: обычно к тому, что видишь или слышишь, добавляются один-два мазка – довольно, чтобы придать оттенок необычности нормальным и привычным в прочих отношениях местам. В лифте очки Геннадия сделали флуоресцентное освещение похожим на свет свечей. В вестибюле поверх терминала, которым пользовался клерк на входе, нарисовался старинный кассовый аппарат. На улицах Геннадий слышал ржание лошадей и замечал в быстром потоке электрических автомобилей черные головы, встряхивающие гривами.

В Стокгольме и без того великолепие классицизма сочеталось с высоким модерном. Эти улицы когда-то действительно освещались газом, и многие из них по-прежнему оставались булыжными, особенно вокруг таких романтических местных достопримечательностей, как королевский дворец. Ривет-Кутюр приходилось не слишком стараться, чтобы добиться нужного эффекта, особенно когда начали появляться яркие, точно звезды, фигуры других играющих. Они видны были за километры, даже сквозь дома и холмы, что сильно упрощало встречу с ними. Правила игры запрещали некоторые виды связи – к примеру, в ней не было телефонов, но вскоре Геннадий, Миранда и Фрагмент уже сидели в кафе с двумя другими давними игроками.

Геннадий отдал инициативу Миранде, и та с воодушевлением погрузилась в обсуждение политики и истории Ривет-Кутюр. Она явно бывала здесь раньше, и ее интерес ко всем подробностям местной жизни объяснялся не только стремлением отыскать сына. Геннадий, пока она говорила, следил за ее руками, а ее кофе и шафрановая булочка остывали.

Агата и Пер легко разговорились с Мирандой, но с Геннадием держались настороженно. Его это устраивало, потому что он обычно с трудом общался с незнакомыми людьми. И поэтому, слушая, узнавал много нового.

Атлантида, входившая в Ривет-Кутюр, в то же время была общемировым городом. Его части располагались повсюду, но их местоположение менялось в зависимости от действий игроков. Вы могли сменить свое местоположение на соседнее, но при этом утрачивали прежнее. Как правило, это не представляло проблемы, хотя означало, что другие игроки могут возникать и исчезать, когда вы движетесь.

Игра была бесплатная. Удивительно, но не слишком. Бесплатных игр существовало множество, но мало настолько подробных и сложных, как эта. Геннадий предполагал, что за игрой стоят большие деньги, но было еще кое-что, не менее важное, – внимание огромного количества любителей.

Цель игры – приобретение власти и влияния в обществе Атлантиды. Ривет-Кутюр – игра политическая, и большинство ходов в ней совершается в беседах. Самым древним предком этой игры, вероятно, была настольная игра XX века «Дипломатия». Геннадий высказал эту догадку, и Пер улыбнулся.

– Да, настолка, – сказал он, – но скорее игра по почте вроде «Слобовии», в которой от вас требовалось написать рассказ, объясняющий ваш ход. Как и герои рассказов Слобовии, мы – дипломаты, куртизанки, воришки или члены правительства. Все коррумпированные, конечно, – добавил он и снова улыбнулся.

– И часто охотимся на новичков, – с усмешкой добавила Агата.

– А, да, – сказал Пер, будто что-то вспомнив. – У меня, у опального министра Пуддльглума Фудтакера, много врагов, и за всеми моими сторонниками ведется постоянная слежка. Вы должны передать этот дипломатический пакет одному из моих товарищей-заговорщиков. Если вы попадете в засаду и вас убьют, это не моя проблема. Но не забудьте при первых же признаках опасности уничтожить пакет.

– М-м, – сказал Геннадий, когда Пер передал ему завернутый в кусок сукна пакет размером с папку для файлов. – А как могут выглядеть первые признаки опасности?

Пер взглянул на Агату. Та поджала губы и посмотрела на потолок.

– Ну, например, незнакомый человек начнет к вам приставать, или группа людей преградит вам путь, – сказала она.

Пер подался вперед.

– Если вы мне поможете, – прошептал он, – вас ждет щедрая награда. У меня есть влиятельные друзья, и, когда я верну себе свой законной пост, я смогу способствовать вашей карьере.

Перу нужно было идти на работу (в реальном мире), поэтому они расстались, и группа Геннадия по голубой ветке метро проехала до станции «Радузет», которая преобразилась в фантастическую пещеру, освещенную свечами и полную неприметных незнакомцев в плащах с капюшонами. Поднявшись наверх, они быстро отыскали на узкой боковой улице душную маленькую маклерскую контору, в которой секретарша без вопросов приняла у Геннадия пакет. Она была в костюме «шанель», но из-под ее стола выглядывало высокое перо, и в ответ на любопытный взгляд Геннадия она протянула руку и показала ему нарядную викторианскую чайную шляпку.

Выйдя на улицу, Геннадий сказал:

– Кажется, тут большую роль играют костюмы. Я же неудачно одет.

Миранда рассмеялась.

– Ваш костюм вполне подходит. Не хватает только часов на цепочке и жилета. И вы станете франтом. А что касается тебя…

Она повернулась к Фрагменту.

– У меня много костюмов, – сказал сираноид. – Возьму один и присоединюсь к вам в отеле.

Он повернулся и начал уходить.

– Но… Подожди!

Геннадий пошел было за ним, но Миранда удержала его за руку. Она покачала головой.

– Он приходит и уходит, – сказала она. – И мы ничего не можем сделать, хотя, вероятно, люди Хитченса следят за ним. Вряд ли они чего-то добьются. Я уверена, что Фрагмент бывает только в виртуальных местах.

Геннадий видел, как сираноид исчез на станции в метро. И одновременно – из Ривет-Кутюр. Геннадий недовольно сказал:

– Давайте тоже ненадолго исчезнем. Я хотел бы взглянуть на своих оленей.

– Можете идти, – холодно сказала Миранда, – но я останусь. Я ищу сына, мистер Малянов. Для меня это не игра.

– Олени тоже.

Оказалось, ему не нужно было покидать Ривет-Кутюр, чтобы узнать последние новости. Много сообщений о раскрытии очередного террористического заговора и аресте террористов, но ничего об отдельных агентах, проводящих оперативную работу. Геннадий, который пережил всплеск славы после того, как несколько лет назад сорвал попытку взорвать саркофаг реактора в Чернобыле, считал, что это правильно. Сам он тогда взялся за эту работу потому, что на пустых улицах Припяти оставался совершенно один. И очень болезненно пережил телеинтервью и последующую известность, когда его начали узнавать на улице.

Они поискали для Геннадия одежду в стиле стим-панк. Геннадий страстно ненавидел походы по магазинам и стеснялся результатов, но Миранде как будто понравилось. Днем они встретили еще нескольких жителей Атлантиды, но он старался держаться в стороне, и за ужином Миранда спросила его, играл ли он когда-нибудь в ролевые игры. Геннадий рассмеялся.

– Да я постоянно этим занят.

Он назвал с полдесятка популярных онлайн-миров. В каждом у него было много аватаров, один из них жил уже десять лет. Его застенчивость удивила Миранду, и он объяснил, что аватары позволяют ему, не покидая дома, общаться с другими игроками. У него было множество тел, и играл он за персонажей обоих полов. Но разговор аватаров не сравнить с беседой с реальным человеком, даже в альтернативной реальности, такой, как Ривет-Кутюр.

– Сегодня это называют социофобией, – неохотно сказал он. – Но на самом деле я просто стесняюсь.

Миранда удивилась.

– О! – Наступила долгая пауза; пока она думала, он ерзал на стуле. – Может, вам лучше было бы удвоиться? – спросила она наконец.

– Как это?

– Ну, вы могли бы «оседлать» меня – как Фрагмент управляет Данаилом Гавриловым. Разумеется, только во время игровых контактов, – сухо добавила она.

– Все в порядке, – с досадой сказал он. – Я втянусь, вот увидите… Просто я думал, что сейчас буду в своей квартире. Не ожидал, что предстоит работа в такой дали и такая неопределенно длительная. И никакого представления о том, что будет дальше. Я даже не знаю, как расследовать то, что расследую. Кого расспросить? Все это мне непривычно, и требуется время, чтобы втянуться.

Ему не нравилось, что Миранда считает его кем-то вроде социального калеки, которого нужно подгонять. Ему предстояла работа, и он лучше всех знал, каковы ставки.

Потому что для большинства людей «плутоний» – просто слово, такое же, как слово «вампир». Мало кто держал плутоний в руках или видел результаты его действия. А Геннадий знал его цвет, вес, знал, как его можно использовать.

Он не позволит своим недостаткам помешать ему найти эту субстанцию, потому что сам факт, что плутоний кому-то нужен, уже катастрофа. Если Геннадий его не найдет, он каждое утро будет ждать, что включит новости и услышит, в каком городе он обнаружился – и сколько миллионов жизней унес.

Ночью он часами лежал без сна, пытаясь связать условия модной игры с жесткой контрабандной операцией, которую ему предстоит раскрыть и остановить.

Он решил, что действия Ривет-Кутюр весьма напоминают тайное общество. Первое взаимодействие, когда он передавал якобы дипломатический пакет от одного игрока другому, предполагало физический механизм передачи плутония. Когда после ужина он поговорил об этом с Хитченсом, агент Интерпола подтвердил его подозрения.

– Мы абсолютно уверены, что организованная преступность начала использовать подобные игры для переправки разных вещей. Например, наркотиков. Можно использовать двух никак не связанных друг с другом людей в качестве курьеров для того, чтобы отдавать или получать посылку, можно даже организовать целую цепь таких передач. Каждый шаг может составлять несколько километров и быть пешим – при этом все наше оборудование обнаружения бессильно. Один игрок может перенести пакет через границу, а другой потом найдет его по координатам джи-пи-эс. Кошмар.

Но Ривет-Кутюр – только ворота или дорожный указатель на пути в «далекую Силению». Между Ривет-Кутюр и Силенией находится место, откуда сын Миранды посылал бо льшую часть своих электронных писем. Он называл это место «Оверсэтч».

Если Ривет-Кутюр подобна тайному обществу, действующему в нормальной культуре, тогда Оверсэтч – тайное общество второго порядка, существующее только в культуре Ривет-Кутюр. Заговор внутри заговора.

Хитченс признался, что ненавидит игровую альтернативную реальность.

– Они уничтожают все усилия структур безопасности, прилагаемые после одиннадцатого сентября. Просто разрушают их. Потому что вы стали никем – дьявольщина, вы можете завести себе в такой игре множество персоналий, играющих одну роль, переселяясь в них из одного в другого. География утратила значение, индивидуальность превращается в шутку – все на планете становятся подобными Фрагменту. Как в таких условиях раскрыть заговор?

На следующее утро Геннадий рассказал об этом Миранде, и та серьезно кивнула.

– Вы наполовину правы, – сказала она.

– Только наполовину?

– В играх происходит слишком многое. Если вы готовы, возможно, сегодня мы это увидим.

Он был готов. Новый наряд помогал ему не выделяться из толпы игроков. Он решил использовать это как стену между собой и другими аватарами. Он будет участвовать в игре в открытую, как часто делал это из безопасности своей комнаты. Во всяком случае, попробует.

Они хорошо провели день. Миранда с фанатичной решимостью, порожденной необходимостью найти сына, играла в эту игру уже несколько недель. Геннадий понял, что если разговаривает с незнакомцами на улицах от своего имени, то чувствует себя парализованным и не может играть, но, если он говорит от лица своего персонажа, сэра Артура Тоула, берет верх многолетний опыт игры. Они с Мирандой быстро создали сеть знакомств и взаимных обязанностей. Фрагмента они встречали каждый день или через день; любопытно, что Геннадий легко усвоил манеру обращения с ним Лэнса Хитченса; они встречались, Геннадий отчитывался, и его собеседник довольно кивал.

Люди Хитченса взяли Фрагмента, когда тот переносил кусок плутония. Вот почти все, что Геннадий знал о сираноиде, и почти все, что знал Хитченс, как утверждал он сам.

– Мы установили одно, – сказал Хитченс, когда Геннадий чуть надавил. – Его акцент. Данаил Гаврилов не говорит по-английски. Он болгарин. Но он точно воспроизводит английскую речь вплоть до акцента. Американского. Еще точнее, это Западное побережье. Штат Вашингтон или его окрестности.

– Что ж, кое-что для начала есть, – сказал Геннадий.

– Да, – согласился Хитченс, – но немного.

Геннадий знал, для чего Хитченс его нанял, и работал над этим. Но он все чаще думал, что каким-то образом – каким именно, он не мог понять, – его нанял и Фрагмент, и не только его, но все МАГАТЭ в придачу. Мысль была тревожная, но он не стал делиться ею с Хитченсом. Слишком уж она была безумная, чтобы говорить об этом.

Прорыв, обещанный Мирандой, не произошел ни в этот день, ни на следующий. Потребовалась почти неделя напряженной работы, прежде чем Пуддльглум Фудтакер встретился с ними за чаем и передал Миранде написанную от руки записку.

– Сегодняшние координаты «Бастиона грифа», – сказал он. – Еда там великолепная, а разговоры весьма полезны.

Когда Пуддльглум исчез за углом, Миранда развернула записку и испустила торжествующий крик.

– Я умница, – сказала она Геннадию. – Люди Хитченса не могли подобраться к этому месту.

– А что это? – спросил Геннадий. Он подумал о домах, где собирали плутониевую бомбу, или об изготовителях наркотиков, но она ответила:

– Это ресторан. Да, но ресторан атлантский, – добавила она, видя его разочарование. – Продукты поступают из Атлантиды. Здесь их готовят. И едят их только лишь жители Атлантиды. С точки зрения социологии это большой прорыв.

Она объяснила, что за участие в любом человеческом обществе надо платить и платой становятся своеобразные «членские взносы». Например, чтобы продемонстрировать приверженность некоторым религиям, нужно пройти особые обряды, или отказаться от своего мирского имущества, или оставить семью. Люди живут по строгим правилам, и чем строже и многочисленнее эти правила, тем устойчивее общество.

– Это безумие, – сказал Геннадий. – По-вашему выходит, что чем меньше у людей свободы, тем они счастливее.

Миранда пожала плечами.

– Вы обмениваете некоторые менее ценные для вас источники счастья на один большой, более ценный. В игре типа «Ривет-Кутюр» главное – подняться в иерархии общества как можно выше. Мы поднялись на уровень выше, туда, где для нас открыт «Гриф».

Он посмотрел на нее.

– Почему это так важно?

– Потому что Фрагмент сказал мне: «Гриф» – это путь в Оверсэтч.

Они вернулись в отель, чтобы переодеться. Для посещения «Грифа» требовалась более официальная одежда, и Геннадий впервые примерил весь набор регалий Ривет-Кутюр. Откровенный стимпанк. Миранда купила ему тесный костюм в тонкую полоску, на черном жилете был вышит дракон. Он надел два пояса: обычный и кожаный инструментальный, со множеством петель и карманов, свисающий с бедер. Еще Миранда приобрела для него черный котелок и велела набриолинить волосы и зачесать их назад.

Геннадий чувствовал себя ужасно неловко. Когда он вышел, Миранда ждала его в корсете, который казался чугунным, и длинной черной юбке. Из-под юбки виднелись тяжелые черные башмаки. Миранда повертела казавшийся старинным зонтик и улыбнулась Геннадию.

– Настоящий русский джентльмен, – сказала она.

– Украинский, – напомнил он, и они отправились в «Бастион грифа».

Очки Геннадия отфильтровывали спектр электрического освещения. Точно так же микрофоны в ушах устраняли все обычные городские шумы, заменяя их шумами Атлантиды. Они с Мирандой шли по преобразившемуся городу, и, казалось, не было никакой необходимости торопиться здесь, где лучился мягкий янтарный свет уличных фонарей, в отдалении слышалось лошадиное ржание и присутствовал вездесущий треск цикад.

Свернув за угол, они оказались у «Грифа» – это было скорее кафе на открытом воздухе, чем ресторан. На секунду приподняв очки, Гриффин увидел, что на самом деле это переулок между двумя небоскребами, но в Ривет-Кутюр эти здания казались темными каменными чудовищами, украшенными горгульями, а виртуальные деревья закрывали небо. В реальности кафе отделяли от улицы матерчатые ширмы, но здесь высились каменные стены, и над входом был вырезан гриф.

На столах стояли лампы с бумажными абажурами; нарядно одетый официант провел их к столику, за которым – оба нисколько не удивились – сидел Фрагмент. Сираноид пил минеральную воду, вращая ее в стакане в подражание сидевшей за соседним столиком паре.

– Добро пожаловать в Атлантиду, – сказал Фрагмент Геннадию, разворачивавшему салфетку.

Геннадий кивнул; ему и в самом деле показалось, что он перенесся в какой-то параллельный мир, а не оставался в переулке в центре города.

Вернулся официант и перечислил особые блюда вечера. Он оставил меню, и, открыв его, Геннадий обнаружил, что все цены проставлены в игровой валюте – атлантидских динарах.

Он наклонился к Миранде.

– Игра-то бесплатная, – прошептал он, – но кто платит за все это великолепие?

Фрагмент услышал и рассмеялся.

– Я сказал: добро пожаловать в Атлантиду. У нас своя экономика, как и в Швеции.

Геннадий покачал головой. Он изучал игру и знал, что невозможно перевести динары ни в какую реальную валюту.

– Я хотел спросить, кто платит за мясо, овощи, за вино.

– Все это производят в Атлантиде, – сказал Фрагмент. – Если хотите заработать здесь реальную валюту, могу свести с теми, кто этим занимается.

Миранда отрицательно покачала головой.

– Мы хотим подняться на следующий уровень. В Оверсэтч, – сказала она. – Ты это знаешь. Почему ты не отвел нас прямо туда?

Фрагмент пожал плечами.

– Я пытался провести туда людей Хитченса. Они не смогли туда попасть.

– Насколько я понял, Оверсэтч – это нечто вроде виртуальной игры внутри Ривет-Кутюр, – предположил Геннадий. – Так что нужно узнать правила, людей и обстановку в Ривет-Кутюр, прежде чем попасть в метаигру.

– Да, отчасти так, – согласился Фрагмент. – Но Ривет-Кутюр – это матрица, карта поверх карты. Оверсэтч – совершенно новая карта.

– Не понимаю.

– Я покажу. – Подошел официант, и они сделали заказ. Потом Фрагмент встал. – Пойдемте. За рестораном есть небольшой магазин.

Геннадий пошел за ним. За перегородкой с вьющимися растениями стояли несколько торговых киосков, заваленных всевозможным товаром. Много одежды в стиле Атлантиды, сшитой как будто вручную. Различные безделушки, часы и серьги, как у Миранды.

– Сюда, – сказал Фрагмент и провел Геннадия к самой задней стойке.

Он взял круглые, похожие на старинные очки.

– Примерьте.

Геннадий надел очки и, когда глаза привыкли, увидел знакомое свечение: загружался интерфейс виртуальной реальности.

– Они…

– Такие же, как вы носили, – кивнул Фрагмент, – но с некоторыми дополнениями. Сделаны исключительно на 3D-принтерах и вручную и предназначены для жителей Оверсэтча и их друзей. База данных связана с обычными интернет-протоколами, это называется туннелированием.

Фрагмент купил две пары очков у улыбающейся пожилой женщины за прилавком, и они вернулись к столику. Миранда болтала с жителями Атлантиды. Когда она вернулась, Фрагмент протянул ей очки. Она молча надела их.

Вечер прошел без происшествий, хотя различные игроки из Ривет-Кутюр то и дело подходили к ним и обменивались слухами и новостями. Сюда приходили из-за приятной атмосферы и хорошей еды, но также чтобы приобрести связи, которые помогут продвижению в игре.

После того, как все поели, Фрагмент положил на стол виртуальные деньги и, когда подошел официант, сказал:

– Поблагодарите шеф-повара.

– Спасибо.

Официант поклонился.

– Даме очень понравилось, и она и ее спутник хотели бы больше узнать о том, откуда появились их блюда.

Фрагмент отвернул лацкан пиджака и показал красивую маленькую булавку в форме шестеренки. У официанта округлились глаза.

– Конечно, сэр, конечно. Идемте за мной.

Он провел их мимо киосков в глубину ресторана, где повара трудились у переносных походных плит, которые казались совсем обычными. На улице стояло несколько машин и доставочных фургонов без обозначения транспортной компании. Задние двери фургонов были открыты, позволяя увидеть множество пластиковых контейнеров с продуктами.

Официант поговорил с мужчиной, разгружавшим один из фургонов. Тот хмыкнул.

– В таком случае помогите мне, – сказал он Геннадию.

Геннадий вынес из фургона поддон с булочками, и мужчина сказал:

– Мы сами все выращиваем. Сейчас, когда в моде всякие новые словечки, это называется «вертикальные фермы». Но, когда я начинал, это были просто грядки, и на них выращивали марихуану. Ха! – Он хлопнул Геннадия по плечу. – Нужна организованная преступность, чтобы начать сельскохозяйственную революцию. Они усовершенствовали искусство выращивать, а мы используем его, чтобы растить помидоры, зеленые бобы и еще много всякого, что только можно вообразить.

Геннадий взялся за другой поддон.

– Так что, вокруг города есть дома, где выращивают овощи?

Мужчина пожал плечами.

– Пара подвалов. В основном мы растим все в открытую, на бульварах, в парках, на крышах, на карнизах высоких зданий… в любом городе найдутся целые гектары неиспользуемой земли. Можно как-нибудь приспособить к делу.

Разгрузив поддоны, Геннадий увидел, что Фрагмент манит его от другого фургона. Они с Мирандой подошли и увидели, что в фургоне не продукты, а разное оборудование.

– Что это? – спросила Миранда.

Геннадий присвистнул.

– Да это настоящая фабрика!

Перед ними был промышленный 3D-принтер, достаточно сложный, чтобы производить электронное оборудование, а также болты, провода и вообще все, что указано в файле описания трехмерного образа. Здесь был также трехмерный сканер с лазером с несколькими головками: лазерной, высокочастотной и рентгеновской. Геннадий знал, что подобные приборы используют при поиске изотопов в контрабандных контейнерах. Они могли оцифровать почти все, от украшений Миранды до бытовых электронных приборов, а принтер – напечатать почти точную копию, соответствующую созданному файлу образа. При помощи сканирования он способен был воспроизводить электронные приборы не сложнее тостера, но при добавлении стандартных интегральных схем мог сделать все что угодно, от сотовых телефонов до беспроводных роутеров и, конечно, очков виртуальной реальности.

Фрагмент улыбался, любовно глядя на устройство.

– Эта малютка способна воспроизвести даже себя, воссоздавая собственные компоненты. Вся разработка имеется в открытых источниках.

Миранда заметно удивилась.

– Ривет-Кутюр ни в чем подобном не нуждается, – сказала она.

Фрагмент кивнул.

– А вот Оверсэтч – совсем другое дело.

Он пошел в сторону ресторана, они, хмурясь, – за ним.

– А знаете ли вы, – неожиданно спросил Фрагмент, – что, когда провинции Римской империи бунтовали, они первым делом начинали чеканить свои монеты? – Геннадий приподнял брови, и немного погодя Фрагмент с улыбкой продолжил: – У Оверсэтча есть своя валюта, но что еще важней – там свое сельское хозяйство и своя промышленность; он выпускает одежду и разные мелочи для игроков, которые, в свою очередь, платят или работают на фермах. Для игроков это часть приключения.

Миранда покачала головой.

– Но я все равно не понимаю причины. Прежде всего почему вообще существует Оверсэтч? Ты говоришь, что это своего рода мятеж?

Они вышли из ресторана и зашагали в сторону отеля. Фрагмент долго молчал. Обычно он действовал в какой-то манере, засовывал руки в карманы или размахивал ими на ходу. Но сейчас он шагал как робот, и Геннадию пришло в голову, что его кукловод в эти минуты отсутствует или по крайней мере не обращает внимания на походку Фрагмента.

Через несколько минут сираноид снова поднял голову и сказал:

– Представьте себе, что в мире существует всего один язык. Вы думаете только на нем и потому считаете названия вещей единственно возможными. Вы считаете, что есть лишь один способ мироустройства, только один его вид. Или возьмем город… – Он широко развел руки, обнимая холодный вечер и рисунок освещенных окон на черных фасадах зданий. – В Интернете у нас огромные динамичные паутины связей, которые постоянно меняются. В один день возникают и исчезают мегакорпорации; люди за одну ночь становятся звездами и гаснут через неделю. Но внутри этого хаоса имеются водовороты и омуты, где формируется стабильность. Они называются аттракторами. Это узлы силы, но в нашем языке для них нет обозначения. Нужно новое слово.

Если вы будете снимать весь город, скажем, по секунде раз в год, вы увидите, что он эволюционирует точно так же. Город – это водоворот взаимоотношений, однако он меняется так медленно, что люди не способны управлять его течениями и силами.

Но если таков город, то почему не вся страна? Не вся цивилизация? Города и страны – это застывшие наборы отношений, будто карты связей социальной сети, сделанные из стали и камня. Нам эти карты кажутся такими огромными и неподвижными, что направляют нашу жизнь, и мы несемся по ним, как мошки, подхваченные ураганом. Но они не обязательно должны быть такими.

Геннадий слегка запутался, но Миранда понимающе кивала.

– Интернет-страны ломают традиционные границы, – сказала она. – Ты можешь жить в Монголии, а твой ближайший сосед по сети – в Лос-Анджелесе. Прежние географические ограничения здесь больше неприменимы.

– Точно так стала единым городом Каскадия, – сказал Фрагмент, – хотя до сих пор считается, что это города Сиэтл, Портленд и Ванкувер, вдобавок расположенные в двух разных странах.

– Хорошо, – раздраженно сказал Геннадий, – значит, Оверсэтч – еще одно онлайн-государство. И что?

Фрагмент показал на горизонт. В реальности там было только черное небо, но в Ривет-Кутюр облака пронзали огромные шпили собора.

– Существующие онлайн-государства копируют медлительность реального мира, – сказал он. – Правда, они создают новые карты, но эти карты так же статичны, как старые. Этот собор существует здесь с начала игры. Никто не переместит его, потому что это нарушит законы альтернативного мира.

В Оверсэтче дома и улицы возникают и исчезают в секунды. Это не новая, начерченная от руки карта мира. Это динамичная, меняющаяся карта Интернета. Она миг за мигом отражает реальность мира. И оставляет на месте вот этого, – он хлопнул по стене небоскреба, мимо которого они проходили, – груды пыли.

Они подошли к другому переулку, темному во всех мирах. Фрагмент остановился.

– Вот мы и пришли, – сказал он. – Хитченс и его ребята не смогли пройти этот пункт. Заблудились в лабиринте. Я знаю, что вы готовы, – сказал он Миранде. – Вы здесь уже давно. Что касается вас, Геннадий… – Он потер щетину на подбородке. Это настолько не вязалось с Фрагментом, что у Геннадия пробежал холодок по спине: в этом жесте не было ничего от Фрагмента. – Могу только сказать, что вы должны войти в Оверсэтч вместе. В одиночку вы сделать этого не можете.

Он встал в стороне, как зазывала, загоняющий деревенщин в ярмарочный балаган.

– Вот дорога в Оверсэтч.

В переулке не было ничего, кроме темноты. Геннадий и Миранда переглянулись. Потом, не совсем рука об руку, но плечом к плечу шагнули вперед.

* * *

Геннадий лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как медленно покачивается под ним корабль. Гул далеких двигателей заполнял палубу; звук был таким постоянным, привычным, что Геннадий больше не замечал его. Он не спал, но с некоторым отчаянием пытался напомнить себе, где находится – и что предположительно должен делать.

Трудно представить себе, что всего шесть недель назад он подписал контракт с Интерполом. Все нормальные ориентиры с тех пор утратили смысл. Даже финансовые часы, отсчитывавшие время от чека до чека, от счета к счету, отказали. Он уже несколько недель совсем не думал о деньгах, потому что здесь, в Оверсэтче, в них не нуждался.

Здесь, в Оверсэтче… Увы, даже в этом «здесь» разобраться было чрезвычайно трудно. Он должен был четко это усвоить в первую же ночь, когда они с Мирандой прошли по темному переулку и постепенно начали различать слабо светящуюся виртуальную дорогу. Дорогу они видели оба и потому могли по ней идти. Фрагмент с ними не пошел, поэтому на ходу они беседовали о нем. А затем, когда дорога наконец вывела их на освещенные улицы Стокгольма, Геннадий обнаружил, что Миранды с ним нет. Вернее, она была рядом, но виртуально, а не физически. Дорога, по которой они шли, на поверку оказалась двумя схожими дорогами, но ведущими в разные стороны.

Поняв, что произошло, Геннадий повернул, собираясь пройти назад по своему пути, но опоздал. Виртуальная дорога бледным свечением показывала отрезок перед ним, но позади ее уже не было.

– Мы должны идти вперед, – сказала Миранда. – Я должна – ради сына.

Геннадию стоило только снять очки, и он вернулся бы в реальный мир, так почему же он вдруг так испугался?

– Ваш сын, – недовольно сказал он. – Вы вспоминаете о нем только в такие вот странные минуты, но никогда ничего не рассказываете. Вы словно ему не мать.

Она долго молчала, но наконец сказала:

– Я не очень хорошо его знаю. Это ужасно, но… его вырастил отец. Геннадий, я пыталась наладить с ним отношения. Мы с ним общались в основном по электронной почте, но это не значит, что он мне безразличен.

– Ладно, – со вздохом ответил он. – Простите. Так что нам теперь делать?

– Идти дальше, полагаю.

Они пошли вперед. Примерно полчаса спустя Геннадий оказался в районе, застроенном складами и старыми полуразвалившимися домами. Голубая дорога подвела их ко входу в основательное кирпичное здание и остановилась.

– Геннадий, – сказала Миранда, – моя дорога только что оборвалась у кирпичной стены.

Геннадий потянул за ручку, но металлическая дверь не поддалась. Над ручкой виднелся кодовый замок, но никакой кнопки звонка. Он постучал. Но никто не ответил.

– Что вы видите? – спросил он у Миранды. – Хоть что-то видите?

Оба искали какой-нибудь сигнал, и немного погодя она неохотно ответила:

– Здесь какое-то граффити.

– Что за граффити?

Стоя здесь, он чувствовал себя глупцом, балансирующим на краю бездонной пропасти.

– Цифры, – сказала она. – Написанные с помощью баллончика на стене.

– Перечислите их, – велел он.

Она назвала ему цифры, и он набрал их на кодовом замке.

Что-то щелкнуло, и дверь в Оверсэтч открылась.

Когда это произошло, перед Мирандой появилась новая тропа. Она зашагала по ней, и прошло больше недели, прежде чем Геннадий снова встретился с ней лицом к лицу. За это время они познакомились с десятками граждан Оверсэтча – от бывших школьных учителей до целого экипажа небритых сквернословящих рыбаков, разочаровавшихся программистов и исключенных из университетов студентов – и посетили несколько ферм и фабрик в параллельной реальности, настолько же далеких от Ривет-Кутюр, насколько Ривет – от обычного Стокгольма.

Граждане Оверсэтча предпочли от всего отказаться. И отказались не только от прежнего гражданства, как это сделала Миранда Вин, когда вышла замуж за инженера-механика из Каскадии. Ее муж возводил ветровые электростанции на склонах холмов и вершинах гор вокруг города, помогая городу полностью освободиться от реальной энергосистемы. Миранда же работала на одной из «вертикальных ферм» на городской окраине. Один абсолютно белый небоскреб, отданный под гидропонику, мог прокормить 50 000 человек, а в Каскадии высились десятки таких огромных башен. Каскадия полностью отвергла зависимость от североамериканской экономики, а Миранда – американское гражданство. По-своему это было очень логично – но ничуть не походило на Оверсэтч.

Если раньше Миранда и Геннадий передавали пакеты от одного риветского великого герцога другому, сейчас они играли в сложные финансовые международные игры для государств, не существующих в реальном мире, используя не существующие в этом мире валюты. У Оверсэтча была своя обширная экономика, собственные организации и международное право, но действовать они могли только в эфемерном мире, где узловые элементы часто возникали и исчезали в одну ночь. Организации, компании, города и государства – в Оверсэтче все они назывались «аттракторами». К ним сводилась вся сложная сеть человеческой деятельности, но в любой данный момент времени гибкие действия семи миллиардов человек, предпринимающих свои шаги наполовину независимо друг от друга, могли мгновенно изменить эти узлы до неузнаваемости. К концу дня Ай-би-эм могла прийти единой корпорацией, но в течение дня меняла свои международные границы; то же самое было справедливо по отношению ко всем остальным политическим и экономическим субъектам.

В Оверсэтче в отличие от других игр на карту наносились не только аттракторы. Существовала еще так называемая «моментальная карта», постоянно обновлявшаяся на основе интернет-анализа и показывавшая, в каком состоянии пребывает тот или иной действующий субъект в каждый данный момент. Именно эта карта называлась «Оно 2.0». Геннадий привык каждое утро просматривать список новых государств, которые все получали уникальные и неповторимые названия вроде «Дональд-Дакери» или «Брилбинти». Между этими временными объектами игроки Оверсэтча перебрасывали гигантские материальные и финансовые ресурсы. Когда в одной части мира день заканчивался, он начинался где-то в другом месте, и этот процесс продолжался непрерывно, хотя где-нибудь временные искажения мира могли непоправимо исчезнуть. Тогда на карте снова могла возникнуть Великобритания. А также Гугл и Евросоюз.

– Похоже на игру «Дипломатия», – заметила как-то Миранда, – только карта постоянно меняется.

Когда они не сосредоточивались на внешнем мире, Геннадий с Мирандой сканировали разные объекты и печатали их на 3D-принтерах Оверсэтча, или ухаживали за садами на крышах, или перегоняли фургоны с продукцией из одного тайного места в другое. Все, в чем они нуждались для выживания, производилось за пределами формальной экономики и вообще не требовало от нее ресурсов. Даже электричество, передвигавшее их фургоны, поступало от ветряков на крышах, созданных на 3D-принтерах Оверсэтча, которые сами были напечатаны на других принтерах. Оверсэтч разрабатывал брошенные территории, очищая их и добывая металлы и редкоземельные элементы. Тарелки на крышах домов принимали и передавали закодированную информацию – обычными информационными сетями Оверсэтч не пользовался. Эти автономные системы уходили далеко за пределы Стокгольма; в сущности, они пронизывали весь мир.

Примерно через неделю выяснилось, что гораздо легче и дешевле выписаться из отеля и снять квартиру в Оверсэтче; такие квартиры, как и все остальное в этом виртуальном мире, находились в самых неожиданных местах. Геннадий и Миранда переселились в Гётеборг, где им предложили просторное жилье в перестроенных судовых контейнерах у пристани – очень уютные, отапливаемые, с электричеством, со спутниковой связью и шестидесятиканальным телевидением (все, разумеется, изготовлено в Оверсэтче) отсеки.

Как-то ясным утром Геннадий отправился в стокгольмское кафе, куда его просил зайти Хитченс, и попытался описать свою новую жизнь человеку из Интерпола.

Хитченс не на шутку разволновался.

– Это фантастика, Геннадий, просто фантастика.

И он начал строить планы облав, с помощью которых преступников захватят с поличным и покончат со всей их сетью.

Геннадий смотрел на него, мигая, как сова.

– Возможно, я еще не вполне проснулся, – сказал он с самым сильным славянским акцентом, на какой только был способен, – но, кажется, эти люди ничего плохого не делают.

Хитченс поперхнулся, и Геннадий, подавив сарказм, постарался объяснить, что граждане Оверсэтча не делают ничего противоречащего шведским законам, – более того, они во всем скрупулезно придерживаются буквы закона. Они отказались от национальной и региональной экономики, а вместе с тем от общества потребления. Если им вдруг понадобятся деньги, чтобы заплатить за какую-то услугу в реальном мире, у них имелось достаточно инвестиций, недвижимости и тысяч других законных предприятий. Просто для выживания им ничего этого не нужно. Они платят традиционной экономике, лишь бы она оставила их в покое.

– К тому же, – добавил он, – Оверсэтч распространился по всему миру, как гигантская транснациональная корпорация. Обычно мы с Мирандой работаем вместе, но географически мы разделены… таково большинство их операций. Тут, в сущности, нет места, где возможно бы было провести облаву.

– Если они хотят, чтобы их оставили в покое, – нетерпеливо спросил Хитченс, – зачем им понадобился плутоний?

Геннадий пожал плечами.

– Я не нашел ни одного свидетельства, что за похищением плутония стоит именно Оверсэтч. Свои посылки они даже не запечатывают – я специально проверял и знаю, и постоянно ношу с собой счетчик Гейгера. Тот, кто перемещает плутоний, вероятно, использует Ривет-Кутюр. Вот там посылки запечатывают.

Хитченс постучал пальцами по желтой скатерти.

– Тогда на кого, черт побери, работает Фрагмент?

Вопрос намекал, что сам Хитченс об этом почти не думал (а вот у Геннадия он сидел в сознании постоянно), и это его глубоко встревожило. Что же это за люди такие, если слепо доверяют пойманному с поличным преступнику и не подумали, что он с самого начала мог быть двойным агентом?

Он сказал Хитченсу:

– Не думаю, что Оверсэтч – конечная цель Фрагмента. Помните, он сказал, что прибыл из какой-то «далекой Силении». Думаю, он хочет заманить нас туда.

Хитченс провел пальцами по волосам.

– Не понимаю, почему бы ему просто не сказать нам, где это.

– Потому что это не место, – с легким нетерпением сказал Геннадий. – Это протокол.

Некоторое время он пытался объяснить это Хитченсу, но только возвращаясь к себе в доки, вдруг понял сам. Несколько недель назад он вообще не понимал, что такое Оверсэтч. Вместе с тем бессмысленные и бездумные отношения в так называемом «реальном» мире начинали казаться ему все более сюрреалистическими. Почему люди по-прежнему ежедневно приходят на одно и то же рабочее место, если количество необходимых шагов, чтобы предлагать свои профессиональные услуги, практически свелось к нулю? Большую часть своих способностей люди могут сегодня применять гораздо эффективнее, но продолжают запирать себя в прокрустово ложе контрактов и трудовых договоров – отношений, которые, подобно существующим «во плоти» городам и государствам Фрагмента, сейчас превратились в реликты варварских времен.

Геннадий почти добрался до своего жилища в порту Оверсэтча, когда его очки негромко пискнули. На рабочем столе появился небольшой значок с надписью: «Входящий звонок. Вызывает Лэнс Хитченс».

Геннадий поднес палец к уху и сказал:

– Слушаю.

– Геннадий, говорит Лэнс. Новые события. Мы проследили за несколькими пакетами с плутонием в Ривет-Кутюр и считаем, что все они готовы к переправке за море.

Геннадий остановился.

– Вздор. Весь смысл разделения на части в том, чтобы легче было пронести их мимо сенсоров в аэропортах и на причалах. Если эта стратегия действует, зачем отказываться от нее?

– Возможно, они как-то почуяли, что мы за ними следим, и хотят доставить плутоний к конечной цели, прежде чем мы их задержим, – сказал Хитченс. – Мы знаем, где сейчас плутоний, – он в контейнере на корабле «Акира», который стоит в километре от вашего забавного маленького поселка. Не думаю, что это простое совпадение. А вы как считаете?

«Вот что имеют в виду, когда говорят «бесцеремонно ворвалась реальность», – подумал Геннадий.

– Нет, – сказал он, – это маловероятно. И что теперь? Облава?

– Нет, мы хотим выяснить личности покупателей на другом конце линии. Было бы достаточно проследить за контейнером. «Акира» идет в Ванкувер, и канадская конная полиция посмотрит, кто подберет контейнер, когда он прибудет.

– А это относится к их юрисдикции? – спросил Геннадий. – Не забудьте, Ванкувер – часть Каскадии.

– Не говорите глупостей, Геннадий. Во всяком случае, похоже, нам больше нет необходимости гоняться за «далекой Силенией». Можете возвращаться, и мы включим вас в одну из групп до окончания расследования. Деньги хорошие, и ребята в группе отличные.

– Спасибо.

«Евро», – подумал Геннадий. Он найдет им применение.

Хитченс повесил трубку. Геннадий мог развернуться и уйти из порта. Мог бы просто забыть про очки виртуальной реальности и получить честно заработанное в Интерполе. Но он пошел дальше.

Добравшись до лабиринта преобразованных контейнеров, Геннадий сказал себе, что просто хочет лично сообщить Миранде новости. Тогда они смогут вместе покинуть Оверсэтч. Но только… он понял, что она не захочет уйти. Она по-прежнему будет искать следы своего пропавшего сына, который общался с ней преимущественно электронными письмами, а теперь прекратил всякое общение.

Если Геннадий сейчас ее бросит, он проделает дыру в системе связей Оверсэтча. Сможет ли Миранда оставаться в Оверсэтче без партнера? Он не был в этом уверен.

Он открыл большую дверь судового контейнера – неотличимый от соседей, на самом деле тот был совсем другим, – и прошел по сухому, хорошо освещенному коридору в противоположный конец. Там он открыл другую дверь и вышел в огромный лабиринт коридоров и лестниц, врезанных в металл груды контейнеров. Миновал несколько других работников, поздоровавшись с ними, поднялся по легкой углеволоконной лестнице в просторную гостиную (на самом деле еще один корабельный контейнер), которую делил с Мирандой.

Фрагмент сидел в кресле и болтал с Мирандой, которая стояла за круглым столом в дальнем конце. Оба тепло поздоровались с вошедшим Геннадием.

– Как поживаете? – спросил Фрагмент. – Освоились наконец с Оверсэтчем?

Геннадий улыбнулся.

– Вполне, – сказал он.

– Готовы подняться на следующий уровень?

Геннадий осторожно прошел к другому креслу в этой длинной комнате.

– О чем речь?

Фрагмент энергично подался вперед.

– Дверь в Силению вот-вот откроется – сказал он. – И если мы хотим этим воспользоваться, нужно выступать сегодня же вечером.

– Мы? – переспросил Геннадий. – Разве вы не говорили, что вы из Силении?

– Из нее – да, – ответил сираноид. – Но не в ней. Я хочу туда вернуться по личным причинам. Миранде нужно найти сына, вам – плутоний. Все мы хотим туда.

Геннадий решил не говорить, что уже нашел плутоний.

– Что для этого потребуется?

– Ничего, – ответил Фрагмент, сцепляя пальцы и глядя поверх них на Геннадия. – Будьте в своей комнате в два часа. И убедитесь, что дверь заперта.

После этого таинственного инструктажа Фрагмент сказал еще несколько любезных слов и ушел. Миранда села, и Геннадий понял, что все еще стоит, крепко держась за спинку стула. Миранда спросила:

– Что с вами?

– Они нашли плутоний! – выпалил он.

У нее округлились глаза, потом женщина опустила взгляд.

– Значит, полагаю, вы уходите.

Он заставил себя сесть напротив нее.

– Не знаю… Не хочу оставлять вас один на один с этой загадочной Силенией.

– Мой Белый Рыцарь, – с усмешкой сказала она, но он видел, что ей приятно.

– Ну, дело не только в этом. – Он сцепил руки, не зная, как лучше выразиться. – Впервые в жизни я участвую в… в проекте… который создает что-то новое. На протяжении всей карьеры я лишь расчищал грязь, оставленную предыдущим поколением. Чернобыль, Хэнфорд, все эти крупные и мелкие аварии. А на все остальное, понимаете, культуру потребления, и телевидение, и кино, и игры – у меня на все это просто не было времени. Ну, может, за исключением игр. Но я ничего не покупал, понимаете? А вся наша культура построена на покупке товаров. Я никогда не был радикальным защитником окружающей среды, никогда не призывал вернуться «к земле», потому что безопасной земли, куда можно было бы вернуться, больше не существует, если не счистить с нее грязь. Выходит, я много лет жил в аду и не осознавал этого.

Теперь он смотрел ей в глаза.

– В Оверсэтче происходит очень многое, помимо игры в уклонение от налогов, не так ли? Люди, которые занимаются этим, говорят, что в одном и том же месте в одно и то же время может существовать не один мир, а сотни тысяч. Что уходить из двадцать первого века в фермеры или в горцы не обязательно. И они строят этот параллельный мир.

– Это первый такой мир, – согласилась она, – но, очевидно, не последний. Силения должна быть такой же, только гораздо более скрытной и независимой. Мир без мира. – Она покачала головой. – Вначале я не понимала, почему Джейк туда отправился. Но он всегда был похож на вас… не связан с определенным миром, не искал легких путей. Вообще не представляю себе его членом какого-нибудь культа.

Геннадий огляделся.

– Разве это культ? – спросил он.

Миранда покачала головой.

– Нас никогда не просили во что-то верить, – сказала она. – Перед нами просто открывали двери… одну за другой. – Она улыбнулась. – Разве вам хоть немного не любопытно, а что там за следующей дверью?

Он не ответил, но в два часа ждал в своей комнате, заперев двери. Пытался читать, слушать музыку, но время тянулось бесконечно, и в конце концов он просто ждал, все меньше веря, что что-то произойдет.

Когда на судовой контейнер с грохотом рухнуло что-то огромное, Геннадий вскочил и бросился к двери – но было поздно. Его комната, раскачиваясь (что вызывало у него морскую болезнь), поднималась в воздух, а когда ему наконец удалось подавить приступ тошноты, невидимый кран с глухим стуком опустил куда-то его контейнер.

Дверь по-прежнему была заблокирована. К тому времени как несколько часов спустя ее открыли, Геннадий уже смирился с мыслью, что ему предстоит умереть с голоду или от недостатка кислорода. Между тем контейнеровоз «Акира» уже давно был в пути; Геннадий лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как корабль под ним медленно раскачивается. Не открывая глаз, он погружался в темноту, это был его личный «аттрактор», где он мог скрыться хотя бы ненадолго.

Но вот под кроватью послышался настойчивый электронный писк. Геннадий, не задумываясь, протянул руку, но помедлил. Потом, негромко чертыхаясь, надел очки.

В тот же миг вокруг возник Оверсэтч, сложный светящийся город, видимый сквозь стены судового контейнера. Сегодняшняя карта мира была устремлена к Китаю; почему это произошло, он поймет позже. А пока он пригасил поток подробностей и, когда город превратился в слабое сияние и негромкий шелест, встал и вышел из комнаты.

Его контейнер в числе многих модифицированных стоял на палубе «Акиры». В Оверсэтче контейнеры именовались «пакетами». У большинства пакетов были незаметные снаружи двери, так что, если поставить их рядом, можно было переходить из одного в другой, не выходя на палубу. Контейнер Геннадия стоял в ряду из десяти. Над ним и под ним были другие уровни, куда попадали через двери в полу и потолке контейнеров.

Все эти пакеты наряду с законно перевозимыми контейнерами предстояло выгрузить в месте назначения. В редких нелегальных операциях Оверсэтч взламывал существующую маршрутную систему перевозки контейнеров. Официально судовые контейнеры Оверсэтча не существовали. Когда их снимут с одного корабля, они рано или поздно окажутся на борту другого и отправятся другим маршрутом, точно как информационные пакеты в Интернете. Они перемещаются по системе, никогда не достигая пункта назначения, но регулярно встречаясь с другими и образуя временные сообщества, подобные этому, а затем рассыпаясь и преобразуясь, и создавая новые сообщества где-то еще. Все вместе они создают столицу Оверсэтча – город в вечном движении, постоянно перестраивающийся и почти всегда находящийся в международных водах.

Контейнер с плутонием находился в этом же жилом комплексе, но не был его частью. В него невозможно было попасть из других контейнеров. В него вообще невозможно было попасть. В первую же ночь на корабле Геннадий вышел на палубу и обнаружил его на самом верху груды. До него было не менее тридцати футов, и Геннадию потребовалось минут десять, чтобы с трудом до него добраться. Когда он наконец оказался возле него, у него отчаянно колотилось сердце. Что, если он упадет в темноте, на раскачивающемся корабле, в непредсказуемый ветер? Он осмотрел дверь контейнера, но та была заперта. На всех окружающих контейнерах стоял только штамп инспектора: контейнеры были пусты.

Больше он не пытался туда подняться, но продолжал наблюдать.

Исследуя лабиринт контейнеров Оверсэтча, он побывал в гостиных, столовых, химических туалетах и рабочих мастерских. Шведы, направлявшиеся в отпуск в Канаду, махали ему, здоровались и называли по имени; они уже явно выпили; он улыбался им и шел дальше. Многие просто неподвижно сидели в гостиных. Они работали, и он им не мешал.

Он добрался до своего обычного рабочего места, но Миранда, чье место было рядом, еще не появлялась. Поблизости сидела другая женщина, пила пиво и оживленно разговаривала с пустой стеной.

Где-то, может быть, на другом конце света, кто-то махал рукой и отвечал на ее слова. Женщина управляла своим собственным сираноидом.

Вчера Миранда и Геннадий побывали на автовокзале в Чикаго. Оба управляли сираноидами, но у Миранды это получалось гораздо лучше. Верхнюю часть его тела освещали инфракрасные лучи, что позволяло системе считывать его позу, жесты, даже тончайшие движения мимических мышц и передавать человеку на другом конце. Для Геннадия это было просто передвижением аватара в игровом мире. Физическим мастерством, необходимым для истолкования сигналов системы, был наделен сам сираноид, так что в этом отношении Геннадию было легче.

Но при этом ему приходилось регулярно сталкиваться с новыми людьми, и, хотя физически он находился от них за тысячи миль, при каждой новой встрече у него сводило желудок от необъяснимой тревоги.

На вокзале они с Мирандой занимались тем же, что проделывали поколения бесчисленных сводников, вербовщиков-проповедников и сексуальных хищников: изучали одиноких молодых людей, выходящих из автобусов. Их можно было узнать по осанке, по выражению лица, и Геннадий научился распознавать в них страх перед одиночеством в большом городе.

Сираноиды, которыми они с Мирандой управляли, выглядели весьма респектабельно. Вместе или порознь они заводили беседы с неуверенными в себе молодыми людьми и предлагали им работу. Оверсэтч набирал новых игроков.

Результаты впечатляли. Найди неуверенного в себе восемнадцатилетнего молодого человека или девушку, не имеющих ни профессии, ни социальных связей. Научи его быть сираноидом. Затем одень его в приличный костюм и отправь в деловой центр города. В разные дни им будут управлять разные люди: опытный и уверенный аудитор, частный сыщик, успешный торговец или архитектор-консультант, специализирующийся на строительстве больниц. Этот человек мог принимать участие во встречах, писать отчеты, перемещаться от одного контакта к другому и много раз за день менять личность. Ему требовалось только повторять слова, возникающие в его ушах, и исполнять команды тактильно-сенсорного интерфейса. Профессионал, управляющий сираноидом, мог создавать собственную сеть и с помощью разных сираноидов одновременно заниматься делами в разных городах. А сам сираноид, просто наблюдая за происходящим, очень многое узнавал о бизнесе и государственном управлении.

Геннадий создал собственную сеть сираноидов, с помощью которой контролировал хранилища радиоактивных отходов по всему миру. Молодым людям нужны были дипломы, и он и Оверсэтч оплачивали их обучение. А в свободные от занятий часы Геннадий отправлял их в хранилища представителями собственной, зарегистрированной на него консультационной фирмы. В этих кругах его имя имело вес, поэтому его молодых представителей (шестерых юношей и трех девушек) принимали охотно. И поскольку он ими управлял, они проявляли сверхъестественное мастерство, выявляя проблемы этих хранилищ и находя их решение. Все эти молодые люди быстро делали карьеру.

Геннадий устроился под невидимым лазерным душем и приготовился вызвать своих учеников. И в этот миг корабль слегка вздрогнул – легкое движение, но внутренний инженер Геннадия тотчас подсчитал необходимое для этого количество энергии. Очень большое.

Теперь он заметил, что комната слегка раскачивается. С «Акирой» такое происходило очень редко: корабль обладал не только огромной массой, но и стабилизирующими гироскопами.

– Вы это почувствовали? – спросил он у женщины рядом.

Та нажала кнопку «пауза», оглянулась и спросила:

– Что?

– Ничего.

Он вызвал программу, сообщавшую Оверсэтчу основные данные о судне. Они находились в Чукотском море, справа была Россия, слева – Аляска. Когда «Акира» пересекал Ледовитый океан, Геннадий спал; впрочем, смотреть было особенно не на что: океан окутывал туман. Теперь из Восточно-Сибирского моря приближался сильный шторм. На видео отображались низкие свинцовые тучи и море с гигантскими, увенчанными белыми шапками пирамидальными волнами. Поразительно, что он не почувствовал этого раньше. Переговоры по коммуникационной сети корабля шли осторожные, но сдержанные: такие бури на новых, свободных от льда арктических линиях случаются регулярно, как по часам. И этот шторм возник по расписанию, однако корабль намеревался идти прямо сквозь него.

Геннадий мысленно сделал пометку: подняться наверх и увидеть бурю своими глазами. Но пока он продолжал сидеть в кресле, дверь раскрылась и вбежала Миранда.

Она подбежала к нему, схватила за руку и спросила:

– Ты… ведешь?

– Нет, я…

Она заставила его встать.

– Я его видела! Геннадий, я видела Джейка!

Пол медленно накренился, Геннадий с Мирандой ухватились за стену, но комната выпрямилась.

– Вашего сына? Вы видели его здесь?

Она покачала головой.

– Нет, не здесь. И на самом деле я видела не его. Я хочу сказать… нет, слушайте, сядьте, и я вам расскажу.

Они сели подальше от женщины, продолжавшей вести сираноида. Корабельные контейнеры были довольно узкими, так что их ноги едва не соприкасались. Миранда наклонилась вперед, сцепила руки и улыбнулась.

– Это было в Сан-Паулу. Как вам известно, Оверсэтч поощряет участие в различных международных конференциях. На сей раз я управляла местным сираноидом, участником международного симпозиума по исчезнувшей культуре тропических дождевых лесов. Человек десять моих англоговорящих коллег собрались на отдельное заседание… разумеется, мне, вернее, моему сираноиду пришлось представляться постдоком из Бразилии… ну, вы понимаете, о чем я говорю. Меня они не знали. Но был среди них один парень… И каждый раз, как он со мной заговаривал, у меня возникало совершенно необъяснимое чувство. Что-то в выборе слов, в ритме речи, даже в жестах… и он тоже приметил меня.

Примерно полчаса спустя он перехватил мой взгляд, наклонился вперед и что-то написал на листочке из блокнота. Это очень несовременно, но никто ничего не сказал. Однако в конце совещания, когда все встали, он снова перехватил мой взгляд, скомкал листок и бросил в урну. Потом я потеряла его из виду, поэтому вернулась и подняла листок.

– И что на нем было?

К его удивлению, Миранда сняла очки и положила их на стол. Спустя мгновение он сделал то же самое. Миранда протянула ему свой ноутбук, которого он не видел с самого первого дня их встречи.

– Я вела в нем заметки, – прошептала она, – не в очках. На случай, если за нами следят. Мне пришлось сделать снимок через сираноида, но, как только смогла, я извлекла изображение и стерла его из очков. Вот что было на листке.

Геннадий посмотрел. И увидел «Силения. 64°58’ С, 168°58’ З».

А ниже маленькая фигурка, словно из палочек, с поднятой рукой.

– Вот, – сказала Миранда, показывая на рисунок. – Ребенком Джейк постоянно их рисовал. Я узнала бы его повсюду.

– Джейк руководил сираноидом на этой встрече? – Геннадий откинулся на спинку кресла и задумался. – Позвольте мне кое-что проверить. – Он снова надел очки и вызвал корабельную информационную сеть. – Если эти числа, – сказал он, – обозначают долготу и широту, то это почти точь-в-точь там, где мы сейчас находимся.

Она нахмурилась и сказала:

– Но как это возможно? Он хочет сказать, что Силения – какой-то подводный город? Быть того не может.

Геннадий неожиданно встал.

– Я думаю, он говорит о чем-то другом. Идемте.

Непредсказуемая качка корабля усилилась. Они с Мирандой, как пьяные, шатались от стены к стене, выйдя из комнаты и двигаясь по одному из длинных коридоров, пересекающих массу контейнеров. Другие прохожие передвигались так же неуверенно; шведы перестали пировать и сидели неподвижно, слегка позеленев.

– Я ежедневно проверял внешний… груз, – сказал Геннадий. – Если он направляется в Ванкувер, там его ждет целый полк конной полиции. И это заставило меня предположить, что они попробуют разгрузиться в пути.

– Не лишено смысла, – крикнула Миранда. Она начала отставать, далекий гул и грохот усилились.

– На самом деле нет. Груз запечатан и находится наверху – там, где перевозят пустые контейнеры. Но не на самом верху, так что будь вы хоть Джеймсом Бондом, а в вашем распоряжении вертолет с краном, стащить его с груды не удастся.

Они подошли к лестнице, и он начал пониматься. Миранда с трудом поспевала за ним.

– Может, у них есть потайная дверь? – спросила она. – Ну, как в наших контейнерах? Может, через нее легко проникнуть в другую часть контейнеров, такую же, как наша?

– Да, я думал об этом, – мрачно сказал он.

Геннадий поднялся по другой лестнице, которая закончилась тупиком в другом пустом грузовом контейнере; контейнер выглядел бы совершенно нормальным, если бы не эта лестница в центре пола. Было темно, только на потолке горели два светодиода, и Геннадию пришлось расставить руки по сторонам и осторожно двигаться ощупью. Теперь он слышал рев бури: он обрушивался словно со всех сторон сразу.

– В этой теории явный пробел, – сказал он, нащупывая защелку на внутренней двери контейнера. – Они неспроста поставили пустые контейнеры на самый верх груды.

Он отодвинул засов.

– Геннадий, меня вызывают, – сказала Миранда. – Это ты! Что…

Грохот бури заглушил ее слова.

Из угольно-черных туч шел косой дождь, тучи словно катились, как камни, по волнующейся поверхности моря. Ничего не было видно, кроме тьмы, дождя и скользкой металлической палубы, которую время от времени освещали молнии. Одна такая вспышка озарила водяную стену, вставшую рядом с кораблем. В следующее мгновение корабль подпрыгнул на волне, и Геннадий едва не упал.

Ему удалось ухватиться за поручень трапа. Теперь они находились высоко, на том уровне, где на палубе были нагромождены контейнеры. Сами контейнеры вздымались еще выше, по меньшей мере футов на сорок. Взглянув наверх, Геннадий заметил, что они опасно раскачиваются.

Он мало что видел и не слышал ничего, кроме рева бури. Достав очки, он надел их и связался с камерами системы безопасности корабля.

Одна из камер на надстройке смотрела в сторону контейнеров. Углы нескольких штабелей контейнеров казались неровными, словно их срезали.

Вернув очки в карман, он вставил наушники в уши.

– Геннадий, вы меня слышите?

Миранда.

– Я здесь, – ответил он. – Повторяю, они неспроста поместили наверху пустые контейнеры. Ежегодно за борт падает примерно пятнадцать тысяч контейнеров, в основном в такие бури. Но эти контейнеры почти всегда пустые.

– А этот не пустой, – сказала она.

Геннадий передвигался по палубе, крепко держась за поручень рядом с раскачивающейся грудой контейнеров. Оглядываясь, он видел, что Миранда упрямо следует за ним, но отставая на двадцать и более футов.

На мгновение молния осветила происходящее, стало светло как днем, и Геннадию показалось, что он кого-то увидел, хотя справа от них никого не могло быть.

– Вы его видели?

Он подождал, пока она его догонит, и помог перебраться. Оба промокли до нитки, вода была ледяная.

Ее очки усеивали капли воды. Почему она их не снимает? Ее губы шевельнулись, и он услышал:

– Видела что?

Услышал в наушниках, не снаружи.

Он попытался говорить более обычным тоном, словно вел непринужденную беседу: крик, вероятно, будет неуместен и спровоцирует раздражение.

– Кого-то на верху одной из груд.

– Позвольте высказать догадку: на груде с плутонием.

Он кивнул, и они двинулись дальше. И оказались уже почти рядом с грудой, когда корабль накренился особенно сильно, и Геннадий увидел над головой яркую вспышку молнии. Ударов он не слышал, потому что огни молнии вдруг запрыгали вдоль одной из мачт, а гром гремел непрерывно. Палуба продолжала крениться, черная вода кипела всего в нескольких метрах от него, и неожиданно три верхних слоя контейнеров соскользнули и посыпались в воду.

Они свалились единой сплошной массой, кроме нескольких упавших, как спичечные коробки, и вырвали перила и кусок палубы всего метрах в десяти от Геннадия и Миранды.

– Назад!

Геннадий толкнул Миранду к надстройке, но она замотала головой, продолжая цепляться за поручень. Геннадий выругался и повернулся: корабль вздыбился, потом начал крениться в противоположную сторону.

Один контейнер цеплялся за планшир, разрывая сталь, как тряпку, и выбивая струи искр. Когда корабль наклонился вправо, этот контейнер перевалился через борт и упал в воду. Других потерь не было, а оставшиеся в грудах держались как будто бы прочно. Геннадий предполагал, что обычно они выдерживали штормы и посильнее.

Обогнув штабель, он вышел к другому трапу. И, когда сверкнула молния, увидел, что там кто-то есть. Кто-то из команды?

– Геннадий, рад вас видеть, – сказал Фрагмент. Поверх матросского комбинезона на нем была желтая пластиковая каска и страховочный пояс для подъема на высоту. Очки, как и у Миранды, в каплях дождя.

– Здесь немного опасно, – сказал Фрагмент, подойдя ближе. – Мне-то все равно, мной хорошо управляют.

– Ты не из Силении, – сказал Геннадий. – Работаешь на кого-то другого?

– Он на стороне санотики, – сказала Миранда. – Не доверяйте ему, Геннадий.

– Этот плутоний необходим Силении, – сказал Фрагмент. – Для ее новых генераторов, только и всего. Это совершенно безопасно, но вы ведь знаете, что такие государства, как наше, не признаются законными официальными аттракторами. Мы бы не могли его купить.

Геннадий кивнул.

– Контейнеры нарочно уложены так, чтобы их можно было сбросить за борт. Буря создает прекрасную маскировку, но я готов ручаться, что где-то тут заложена взрывчатка на случай спокойной погоды. Все должно было произойти само собой. Тебе здесь быть совсем не обязательно.

Фрагмент поправил рюкзак на спине.

– Ну и что? – спросил он.

– Ты забрался наверх и открыл контейнер, – сказал Геннадий. – Плутоний здесь. Вот прямо здесь. – Он показал на рюкзак. – Следовательно, ты работаешь не на Силению.

Миранда положила руку ему на плечо. Она кивнула.

– Он с самого начала охотился за оставшимся плутонием, – крикнула она. – Использовал нас, чтобы выследить его и забрать для санотики.

Лицо Данаила Гаврилова было лишено всякого выражения, глаза скрывались за непрозрачными, в каплях воды линзами очков.

– Зачем же мне было ждать столько времени, чтобы забрать его? – спросил Фрагмент.

– Ты догадывался, что за контейнерами следят. Могу поспорить: ты заранее продумал, как отправить плутоний за борт, снабдив его радиомаяком – другим, не тем, что прицеплен на контейнере для отправки груза в Силению… Твой рюкзак будет плавать в двадцати футах под поверхностью, дожидаясь, когда его заберут.

Фрагмент выпустил моток тонкой проволоки, который держал в руке, и попытался схватить Геннадия.

Геннадий легко уклонился, протянул руку и сорвал с Данаила Гаврилова очки.

Сираноид отшатнулся, и у Геннадия появилась возможность вырвать у него из ушей наушники.

При свете молнии он впервые увидел глаза Фрагмента. Маленькие и пустые, они забегали в неожиданном смятении. Сираноид произнес что-то, похожее на вопрос, – по-болгарски. Потом поднес руки к ушам и отчаянно закричал.

Геннадий сделал выпад, пробуя ухватить Гаврилова за руку, но вместо этого схватился за плотный материал рюкзака. Гаврилов извернулся, скользнул по палубе, рюкзак соскользнул – и Гаврилов упал за борт.

Геннадий услышал крик Миранды, как эхо собственного крика. Они разом бросились к поручню, но увидели только черную воду с белыми шапками пены.

– Он погиб, – с неожиданным спокойствием сказала Миранда.

– Еще есть шанс! – крикнул Геннадий. Он побежал к ближайшему телефону, установленному под водонепроницаемым кожухом возле трапа. И уже почти добежал, но Миранда напала на него сзади и сбила с ног. Они покатились по палубе, остановились у края трапа, и Геннадий едва не выпустил рюкзак.

– Что вы делаете? – крикнул он ей. – Ради бога, он человек!

– Нам его не найти, – ответила она по-прежнему на удивление спокойно. Села. – Геннадий, простите, – сказала она. – Мне не следовало этого делать. Нет, замолчи, Джейк! Это неправильно. Мы должны попробовать спасти беднягу.

Она наклонила голову, прислушиваясь к кому-то, потом сказала:

– Он боится, что Оверсэтч выследят.

– Вами управляет ваш сын? – Геннадий покачал головой. – И давно?

– Только что. Он позвонил мне, когда мы выходили.

– Отпустите меня, – сказал Геннадий. – Я скажу, что мы «зайцы» – нелегально проникли на борт и спрятались между палубами. Я, черт возьми, следователь Интерпола, нас никто не тронет.

Он потянулся к телефону.

Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы дозвониться до удивленного экипажа, но, поговорив с ними, Геннадий повесил трубку и покачал головой.

– Не уверен, что они поверили мне настолько, чтобы прийти проверить, – сказал он. – Но они идут сюда, чтобы арестовать нас.

Дождь тек по его лицу, но он был рад, что очки Оверсэтча не меняют картину реальности.

– Миранда? Я могу поговорить с Джейком?

– Что? Конечно. – Она обхватила себя за плечи – от холода ее била сильная дрожь. Геннадий понял, что у него стучат зубы.

У него оставалось слишком мало времени до того, как реальный мир лишит его всякой возможности выбора. Он взвесил рюкзак, думая, какова будет реакция Хитченса, когда он расскажет эту историю, – и в то же время как обойти острые углы вопросов об Оверсэтче, когда будет давать показания.

– Джейк, – спросил он, – что такое Силения?

Миранда улыбнулась, но ответил Джейк:

– Силения не «что», как вам представляется, она не объект в традиционном смысле. И не реальное место. Просто… некоторые люди поняли: для того, чтобы описать, как устроен сегодняшний мир, необходим новый язык. Когда все становится гибким, как описывать это в прежних терминах?

Вы теперь понимаете, что города, страны и корпорации подобны устойчивым водоворотам в потоке перемен? Они аттракторы – состояния, в которых оказываются новообразования, которых тем не менее в любой данный момент может здесь не оказаться. А что, если и люди таковы? Представьте себе водителя, работающего на компанию, занимающуюся доставкой. Он едет по своему обычному маршруту, разговаривает с клиентами и доставляет пакеты, но вместо него то же самое мог бы делать другой водитель. Когда он на работе, он не сам по себе, он и есть компания. И возвращается к своей настоящей личности, только когда придет домой и снимет форму.

«Оно 2.0» позволяет нам вычленить эти временные состояния из постоянного потока. Это инструмент, который позволяет нам сосредоточиться на временных состояниях, когда очертания того, что мы считаем реальным, – стран и компаний, – расплываются. Если «Оно 2.0» может существовать для стран и компаний, то разве не может оно существовать для отдельных людей?

– Это и есть Силения? – сказал Геннадий.

Миранда кивнула, но Геннадий только покачал головой. И дело было не в том, что он не мог вообразить себе нечто подобное, представить существование такой проблемы. Джейк утверждал, что люди с некоторых пор вовсе не люди, что они играют роли, меняя их в течение дня и представляя силы, о существовании которых даже не подозревают. Личность может одновременно находиться в разных местах, как сам Геннадий и его аватары, его инвестиции, его электронная почта и веб-сайты, сираноиды, которыми он управляет. Он понял, что всю свою взрослую жизнь проводит именно таким образом, его личность размазывается по миру. В последние несколько недель этот процесс ускорился. Для людей вроде Джейка, родившихся и выросших в мире постоянных изменений, существование «Оно 2.0» и Силении вполне разумно. И может показаться даже обыденным и привычным.

Возможно, Силения и есть это новое «Оно». Но Геннадий слишком стар, слишком оброс привычками, чтобы говорить на этом языке.

– А санотика? – спросил он. – Это что такое?

– Представьте себе Оверсэтч, – ответил Джейк, – но без каких-либо нравственных ограничений. Представьте себе, что вместо создания новых карт здоровых человеческих отношений в вашем распоряжении есть «Оно 3.0», которое отыскивает катастрофы – точки и мгновения, когда правила нарушаются и возникают хаос и анархия. Представьте себе армию сираноидов, начинающих действовать в такие моменты, чтобы воспользоваться чужими несчастьями и болью. Это было бы очень действенно, не правда ли? Не менее действенно, чем Оверсэтч.

Это и есть санотика, – сказал Джейк, как раз когда у планшира показался бегущий матрос. – Успешно действующий паразит, питающийся катастрофами. И миллионы людей работают на него, даже не подозревая об этом.

Геннадий поднял рюкзак.

– Санотика взяла бы это… и изготовила бомбу?

– Может быть. А откуда вы знаете, мистер Малянов, что сами не работаете на санотику? Откуда мне знать, что этот плутоний не будет использован для каких-то ужасных целей? Он должен достаться Силении.

Геннадий колебался. Он слышал, как Миранда Вин просит его сделать это; после всего увиденного теперь он знал, что такие силы, как Оверсэтч и Силения, могут незаметно, миг за мигом, менять его видимый мир силы и контроля. Может, на самом деле это Фрагмент нанял Интерпол и самого Геннадия. И, возможно, они могут сделать это снова, а он даже не узнает об этом.

– Бросьте рюкзак в трюм, – сказал Джейк. – Мы пошлем за ним кого-нибудь из Оверсэтча. Мама, ты сможешь принести его в Силению, когда захочешь.

Дождь стихал, и Геннадий видел, что щеки Миранды мокры от слез.

– Я приду, Джейк. Когда нас отпустят, я сразу приду к тебе.

А потом так же, как Джейк, сказала:

– Ну же, Геннадий. Они сейчас будут здесь!

Геннадий крепче сжал рюкзак.

– Я оставлю его у себя.

Он достал из кармана очки и бросил их за борт. И покинул город, который открыл лишь недавно, но уже успел полюбить и привыкал в нем жить. Город – вращающийся мир, созданный из света и мыслей, порождаемых каждое мгновение теми, кто в него верил, словно он был абсолютно реален. Геннадий хотел бы быть одним из таких людей.

В голосе Миранды слышалось раздражение Джейка, когда она сказала:

– Но откуда вы знаете, что рюкзак не достанется санотике?

– На Земле есть и другие силы, – ответил Геннадий, стараясь перекричать бурю, – кроме Оверсэтча и санотики. И одна из таких сил – в этом рюкзаке. Есть и другая сила – я сам. Возможно, моя сущность тоже меняется и я одинок, но я все равно последую за содержимым этого рюкзака, куда бы он ни отправился. Я не могу уйти с вами в Силению, не могу даже остаться в Оверсэтче, как бы мне того ни хотелось. Я последую за плутонием и постараюсь, чтобы он никому не причинил вреда.

Бренда Купер

Бренда Купер – футуролог, автор научно-фантастических произведений и специалист по учету и распределению ресурсов из города Киркленд, штат Вашингтон. Фантастику она начала публиковать в первые годы этого столетия как соавтор известного писателя Ларри Нивена; с тех пор ее самостоятельно написанные рассказы и романы привлекли внимание любителей жанра.

Рассказ «Песни гениев», первоначально опубликованный в «Аналоге», представляет собой необычное сочетание жанров жесткой научной фантастики и любовного романа; речь в нем идет о женщине-аутистке, которая исследует множественные вселенные, и ее прежнем аспиранте, который получает докторскую степень и становится ее партнером. Рассказ ведется с его точки зрения и создает эмоциональную базу для концепции ветвящихся вселенных, которая в фантастике часто воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Возможно, здесь чувствуется отзвук классического произведения Урсулы Ле Гуин «Девять жизней», но рассказ свежий и совершенно оригинальный.[47]

Песни гениев

Влюбил Эльзу, ее звонкий редкий смех, мраморную голубизну ее глаз, веснушки у крыльев носа. Ее мозг. Первое, глубочайшее, влечение – самая трудная задача. Она увлекала своей напряженной мыслью, уносила меня туда, где я не бывал раньше, она обгоняла меня в изучении математических структур теории струн и мембран, в путешествиях по многомерным складкам многочисленных вселенных. Я любил ее так, как любят редчайший австралийский черный опал или вид с вершины горы Эверест. Одно то, что такие женщины, как Эльза, встречаются редко, привлекало меня. Ученых женщин очень мало. Она полностью пленила меня, когда я был ее аспирантом, – с 2001 года, за девять лет до прорыва.

Десять лет спустя, на прошлой неделе, я вошел в кабинет Эльзы. Она стояла спиной ко мне, глядя в окно. Когда я плотно закрыл дверь и скрипнул ножкой стула, она не шевельнулась. Я кашлянул. Ничего. Она могла бы быть статуей. Ее светлые, соломенные волосы длинным каскадом спускались до стройных бедер; они были перевязаны на голове фиолетовой лентой, как у маленькой девочки. Руки висели вдоль тела, выныривая из рукавов розовой футболки и почти касаясь выгоревших джинсов. На ногах Эльзы были сандалии «Биркен».

– Привет? – осторожно произнес я. – Профессор Хилл?

Все ли с ней в порядке? Никогда не видел такой неподвижности ни у кого, кроме, разве что, спящего ребенка.

Чуть громче:

– Профессор? Я Адам Гайлз, пришел на интервью.

Наконец она повернулась, изящно подошла к столу и села в большое кожаное кресло. Посмотрела мне в глаза, как будто больше ничего в ту минуту не видела.

– Вы знаете, что означает слово «атом»?

Я моргнул. Она нет. Теплый ветер из открытого окна разметал соломенные пряди волос по ее лицу.

Удерживаемый ее взглядом, я поискал верный ответ. Она ученая-аутист. Буквально.

– «Неделимый».

– Почему?

Я задумался. Атомы состоят из протонов, электронов, нейтронов и множества еще более мелких частиц.

– Когда его называли, о многом не знали. И не могли представить себе ничего меньше.

– А значит, боялись того, что меньше. И пытались превратить слово в ограду. Они думали, что, если назвать атом неделимым, можно сделать его неделимым.

Взгляд она по-прежнему не отводила. Голос у нее был высокий и твердый, когда она говорила, словно пела партию сопрано. Я изучал аутистов, изучал в Сети материалы о самой Эльзе. В физике она была необыкновенной, волшебницей. Направо и налево сыпала идеями, иногда глупыми и ошибочными, но изредка приводящими к прорывам. Если она примет меня, я помогу университету производить хорошее впечатление и смогу передавать ее идеи людям, которые годами будут им следовать. Один из тех, кого она интервьюировала, подвел итог так: «Когда говоришь с Эльзой о физике, видишь только ученого. Аутистом она становится за обедом».

Ни один аспирант не смог продержаться у нее больше трех месяцев. Мне необходимо было проработать с ней дольше: моя диссертация основывалась на ее идеях. Что бы она сейчас ни закричала, что бы ни заставила меня делать, как бы странно себя ни вела, я хотел – мне было необходимо – исследовать то, что исследует она.

Она продолжала:

– Ученые огораживают себя идеями. Невольно. Вы любите прыгать через изгороди?

– Да.

– Годится.

Она встала.

– Не хотите услышать о моей диссертации?

– Вы работаете над множественными вселенными. Это единственная причина, по которой вы могли ко мне обратиться.

Она права. Но множественные вселенные – тема очень широкая. М-теория, последняя правдоподобная теория всего существующего, святой Грааль современной физики. Мы живем во вселенных, обладающих одиннадцатью измерениями, которые называются [мем]бранами. Мы постигаем их с помощью математики, но, когда пытаемся представить это с помощью измерений, которые можем видеть, это приводит к представлениям вроде свернутых фигур или заполняющих воздух шаров. Если посмотреть на наши жалкие рисунки, может показаться, что мы живем в голограмме из листов прозрачной бумаги.

После этого необычного интервью я провел с ней целый год, допоздна засиживаясь над диссертацией и позволяя себе только по субботним вечерам выпить пива и поболтать с друзьями.

Вначале было очень трудно. Иногда она целыми днями говорила о своих последних идеях, но говорила не со мной. Говорила сама с собой, со стенами, с окнами, с принтерами. Я мог быть неодушевленным предметом. Я ходил за ней по лаборатории, делая заметки. Ходил, как за шестилетним ребенком. Она говорила о воспоминаниях из множественных вселенных, из альтернативной истории, альтернативного будущего. Когда спустя несколько месяцев такого хождения за ней я вдруг впервые понял, что она имеет в виду, она внезапно умолкла посредине одного из своих монологов, глядя прямо на меня, словно увидела незнакомца, и сказала:

– Память есть симфонический ответ на бесконечные базы данных всех бран вселенных. Нам нужно расслышать верные ноты или ответить этими верными нотами на вызовы, словно мы запрашиваем нужную таблицу из космической базы данных.

Я узнал, что ее не интересуют ни еда, ни погода, ни даже отпуск. Я научился никогда не менять расположение предметов в лаборатории, а если меняла она сама, то никогда об этом не забывала. Даже у карандашей были свои места. В мои обязанности входило подавать ей пальто, когда она шла куда-нибудь, набрасывать ей его на руку, чтобы она его заметила, и тогда она надевала его, и ей была не страшна новоанглийская непогода, и она могла пройти через кампус к маленькому известняковому особняку, который предоставил ей университет.

Мне было все равно, игнорировала ли она меня или я оказывался в центре ее внимания. Я проводил рядом с ней многие месяцы, когда она казалась поразительно нормальной и вела меня к новому уровню понимания. Но, уходя в себя, она бродила по лаборатории и разговаривала со стенами. У Эльзы была грация балерины, она легко и изящно огибала все физические преграды, а тем временем ее мозг резвился в математических джунглях, а падающий сверху свет превращал ее волосы в пламя. Она была настоящей Королевой Физики, и я оставался с ней, стал ее учеником, ее Ватсоном, ее постоянным спутником.

Ее навещали ученые знаменитости, репортеры и главы кафедр физики, и я служил переводчиком, ретранслятором ее идей:

– Нет, она считает, что это скорее музыкальная база данных. Или что-то в этом роде. Связано ли с морфогенетическими полями Шелдрейка? Отчасти. Янга? Она говорит, что он слишком прост – это не коллективное подсознательное. Это коллективная база данных, голограмма, настроенная на музыку. Мост между одиннадцатью измерениями. Да, некоторые измерения слишком малы, чтобы их можно было увидеть. Эльза считает, что размер – иллюзия. – Я продемонстрировал это так, как однажды продемонстрировала она, вырвав волос с моей головы. – Здесь миллионы вселенных. И мы тоже здесь. Возможно. – Тот, с кем я говорил, казалось, удивлялся, или пугался, или сердился, и тогда я качал головой. – Нет, сам я не понимаю этого.

Эльза кивала, когда я говорил или переводил ее фразы с физического языка на английский. Иногда она касалась моей руки, ее худые пальцы дотрагивались до моей кожи, и меня пронизывало почти электрическое тепло.

Моя диссертация вызвала жаркие споры. Один из профессоров сказал, что работа, которую я выполняю, невозможна и опасна, другой утверждал, что это не моя работа, а Эльзы, но двое других поддержали меня. Эльза, конечно, присутствовала при обсуждении, она смотрела в потолок, что-то писала в своем переносном компьютере и не участвовала в спорах. Я был измотан. Если это один из тех дней, когда она считает меня мебелью, проголосует ли она за меня? Но именно в этот миг она вдруг сказала:

– Адам прекрасный ученик и больше того – исключительный физик. Развиваемые им идеи лишь частично основаны на моих работах. В остальном мы с ним работаем независимо. Дайте ему докторскую степень, чтобы мы смогли вернуться к делу.

Так я стал доктором физических наук.

Фонд Кайли-Джеймса предоставил мне достаточно средств, чтобы я мог еще пять лет оставаться с Эльзой в качестве постдока. Другие физики внимательно наблюдали за нашей работой; в обычных журналах появились две соответствующие статьи, а в популярном научном журнале – разбавленная упрощенная версия. Без гранта я был бы нищим.

Спустя шесть лет и три гранта, через два года после окончания докторантуры, я снова встретился с Эльзой. Университет предоставил ей ФР – «физический ра зум», искусственный интеллект, разработанный для нее коллегами, снабженный базовыми программами по физике. У ФР было много интерфейсов, среди них голограмма, которую мог создавать пользователь. Этот интерфейс понравился Эльзе, она сделала ФР девочкой, растущей по мере того, как ФР овладевала новыми знаниями.

Мы с Эльзой целый год передавали ФР ее идеи в области теории струн, наполняя ее данными о формах многочисленных бран вселенных. Это была достаточно сложная теория, ни на один довод не находилось возражений, я зрительно ничего не мог себе представить, хотя математику воспринимал легко. Я решил, что мы закончили. Но весь следующий месяц мы с Эльзой передавали мировую музыкальную базу данных: Брамса и Моцарта, Брукнера и Дворжака и таких музыкантов, как Йо Йо Ма и Карлос Накаи. После многомерной математики и музыки мы закормили ФР литературой. Мы давали ей романы, биографии, научную фантастику, мистерии, даже любовные романы. Попросту говоря, мы давали ФР не только математику и музыку, мы отдавали ей самих себя.

Однажды воскресным утром, примерно через год после того, как мы начали программировать ФР, я вышел из дома с двумя стаканчиками кофе в руках, прошел по ледяным улицам и ногой отворил дверь. Эльза сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на запрограммированную блондинку-ФР. На ней были те же джинсы и свитер, что в субботу, нечесаные волосы падали на плечи, закрывали спину и касались пола. Она негромко напевала. Я напрягся, услышав нечто новое. Наклонился. Голограмма тоже негромко гудела, издавая звуки, которых я никогда не слышал от человека. Я понял, что Эльза старается произнести те же слова, но ее горло не в силах справиться с этими нечеловеческими звуками.

– Эльза?

Она не обратила на меня ни малейшего внимания. Значит, предстоит очередное такое утро. Я поставил рядом с ней кофе, и ее рука сразу устремилась к стакану, потом вернулась на колени. Я наблюдал за ней, пока пил кофе и записывал, какие вопросы следует задать ФР и какие теории сообщить ей. Эльза бормотала еще по меньшей мере час, пока не отказал голос. Я взял бутылку воды, вложил ей в руку, и она поднесла ее к сухим губам и, дрожа, стала пить.

Потом мигнула и посмотрела на меня.

– Доброе утро, Адам. Сейчас утро?

– Ш-ш-ш! – ответил я. – Ш-ш-ш-ш! Вам пора спать.

Я мягко потянул ее за руки, и она встала, пошатываясь, словно только что проснулась. Покорно прошла вслед за мной к длинному узкому дивану, который мы втиснули между двумя столами под принтером, легла и мгновенно уснула. Я укрыл Эльзу ее пальто, подоткнув его с боков, потом бросил ей на ноги, торчавшие из-под пальто, свой запасной свитер. Во сне она выглядела молоденькой девушкой, словно паутина морщин вокруг рта и глаз исчезла.

Я сел на ее место и посмотрел на ФР. Эльза сделала голограмму балериной, и хоть ФР был легок и изящен, мне показалось, что ему холодно в легком трико. Голограмма была высотой в три фута, как раз подходящей, чтобы я мог смотреть ей в глаза, и продолжала гудеть; ее горло, разумеется, не знало усталости. Я понял, что она издает не шум, а скорее звуки; сопровождалось это игрой электронного оркестра, причем большинство инструментов были мне неизвестны. Общий результат казался хаотичным и навязчивым, этакая какофония.

– ФР?

Она остановилась.

– Да, Адам.

– Что ты делаешь?

– Проигрываю то, что слышу, когда ищу себя.

Я попытался прояснить.

– Ты ищешь искусственный разум по имени ФР в другой вселенной?

– Имя меня не интересует. Я ищу песню, похожую на мою историю.

Голограмма мягко улыбнулась: этому ее научили, чтобы облегчить взаимодействие с людьми. Она подняла над головой руки, затем левую ногу – так что я увидел кончики ее пальцев над ее головой, потом она трижды подпрыгнула на пуантах и приняла прежнюю позу.

Глядя на эту странную картину, я покачал головой.

– Среди разумов? – Тут я рассмеялся. – Или ты ищешь ИР – балетную танцовщицу?

– Моя история – не балет. Просто на этой неделе Эльза учит меня балету и балетным па. Вчера я изучала оперы и музыкантов. – Она улыбнулась и изобразила легкий поклон. – Да, конечно, среди разумов. Мы считаем, что моя суть не может существовать дважды в одной и той же бране.

– Эльза ищет свою суть?

– Она слышит музыку и может передавать ее мне, чтобы я могла сыграть ее, но сама играть не способна.

Теперь ФР хмурилась, по ее щекам потекли слезы.

– ФР, как это понимать?

Слезы исчезли без следа. ФР стала очень серьезной.

– Так, что у людей нет доступа к своей сути. Они не могут достаточно хорошо настроиться на космическую симфонию, чтобы найти себя. Судя по истории, это похоже на правду. Люди очень сильно хотят найти себя и создают сотни религий, медитируют годами, принимают галлюциногены. Но безуспешно.

Я побарабанил пальцами, обдумывая, что это значит.

– А ты можешь добиться успеха?

– Я действую, исходя из того, что не могу, но я стараюсь опровергнуть это. Эльза делает то же самое.

– Я должен сообщить тебе сегодня новые данные: две новые идеи насчет сингулярности перед самым Большим взрывом.

– Я не вычислительная машина. – Она подняла обнаженную руку над головой и откинулась назад; ее балетная пачка в обратном сальто выглядела нелепо. Продолжая гудеть, ФР точно приземлилась. – Видишь?

– Ну, хорошо. Послушай, ФР, у меня от тебя мурашки по коже. Может, наденешь что-нибудь потеплей?

Она рассмеялась, подражая смеху Эльзы, и я улыбнулся, увидев пальто, точь-в-точь такое же, как то, что укрывало спящую Эльзу, вплоть до широкого пояса и больших серебряных чувствительных к температуре пуговиц.

– Спасибо.

Я взял остывший кофе Эльзы и поставил его в микроволновую печь, а потом вернулся к своему столу. Гудение и симфония возобновились, так тихо, словно это был просто фоновый звук; следующие четыре часа я старательно вводил данные в ФР, устанавливая начальные связи, чтобы по ним можно было следовать и пополнять базу, наблюдал на дисплее за установлением этих связей, глядел, как проверяется и сопоставляется информация, как оценивается ее уместность. Потер усталые глаза и внезапно захотел теплой еды и холодного пива.

Я осторожно коснулся плеча Эльзы, поднимая ее. Она сразу же загудела.

– Пойдем, я тебя покормлю.

За последние дни она привыкла в повседневной жизни следовать за мной, как я следовал за ней в лаборатории. Я помог ей надеть пальто, протянул вязаную шапку, сам тоже закутался в серое пальто и серый шарф и надел теплую шапку. Падал медленный снег, заглушая все звуки в университете. Мы шли по площадке между корпусами, оставляя свежие следы на снегу толщиной в дюйм. Волосы Эльзы, влажные и запорошенные снежинками, лежали поверх пальто. Надо было спрятать их под шапку, чтобы они не намокли.

Солнечный луч, вырвавшись из прорехи в тучах, коснулся щеки Эльзы, осветив ее волосы, а потом соскользнул на верхушки сухой травы, торчащие из снега. Я улыбнулся и, обняв за плечи, повел ее. Она рассмеялась и взяла меня за руку – дружеский жест, связь.

Так часто случалось после того, как она уходила от мира; после целых дней монологов или работы с данными она приходила в себя и казалась нормальной, тянулась к людям, стремилась к товариществу и удобству теплых отношений. Время от времени к ней заходили другие профессора, иногда они оставались и говорили всю ночь, и Эльза разговаривала с ними и даже смеялась; в другое время, заметив ее изменившееся настроение, они исчезали. Заглядывали главы кафедр и отделов, представители различных фондов. Они интересовались ее идеями (некоторые сами работали с искусственным разумом вроде ФР), но больше сосредоточивались на музыке и математике.

Я оставался человеком, который присматривает за ней, следит, чтобы она надевала пальто, приносит ей виноград, яблоки и кофе. Семья. Эта мысль вызывала у меня улыбку.

Возле «Гриля Джо» пахло чили и теплым хлебом, и мы с Эльзой улыбнулись друг другу, переглянулись и взялись за руки. Мне нравилась прогулка, но мы уже были у входа. В заведении оказалось почти пусто. Эльза выбрала столик у окна, и официант, который нас знал, принес кувшин темного пива, две миски чили и тарелку с ломтями хлеба.

Мы ели в приятном молчании, пока я остатками хлеба не подобрал начисто чили со своей тарелки. Эльза, как обычно, едва притронулась к пиву. Но чили доела – хороший признак! Иногда мне приходилось кормить ее чуть не силком.

– Я сегодня разговаривал с ФР, – сказал я. – Она говорит, что вы обе пытаетесь опровергнуть теорию, будто больше нигде не существуете.

– Я ищу себя. Она тоже ищет себя. – Эльза отпила маленький глоток пива из нетронутого стакана, а я допил первый стакан и налил себе второй.

Я весь день думал об этом.

– Ну, хорошо. Одна теория утверждает, что мы создаем собственную вселенную каждый раз, как делаем выбор. Ты допьешь пиво или не допьешь. Существует вселенная, в которой ты слегка пьяна, и другая – вероятно, эта, наша, – в которой ты не пьяна. Миллион личностей. Это легко. Может быть. Вы обе одинаковы, и, возможно, вы обе и есть ты.

Она кивнула с незаинтересованным видом, как будто снова куда-то унеслась мыслями. На ее верхней губе была капля пивной пены.

Я схватил ее за руку, сжал, стараясь сохранить Эльзу в этой минуте, моей минуте.

– Но интересней иная теория о том, что другие вселенные существуют, поскольку миллионы раз возникали одинаковые условия, и поэтому в них происходили одинаковые перемены, и поэтому другая ты, другой я, другая ФР – все это существует. Точно, как мы сейчас.

Она облизала пальцы свободной руки, потом сжала мою кисть той рукой, которую я держал в своей.

– Это просто вопрос ветвления. Одна теория утверждает, что ежедневно образуются миллионы крошечных развилок. А другая говорит, что развилки длинные. Вопрос в размере ветвей и их числе.

Я вспомнил, как в девятом классе отец пытался заниматься со мной алгеброй. Он показывал на уравнение, которое мне было совершенно непонятно, – острие его карандаша дрожало – и говорил: «Ты должен понять уравнения. Как это ты не понимаешь уравнений?» И решал уравнение без всяких промежуточных этапов, а мне приходилось искать того, кто был бы достаточно медлителен, чтобы не обгонять меня. Но сейчас учителя, кроме Эльзы, рядом не было – по крайней мере по этому предмету.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Тебя увлекли размеры, Адам. Это так же опасно, как увлечься временем. И то и другое – ограничения.

Я вообще не думал о размерах.

– Но… но в одной вселенной пьяные и не пьяные рассказывают обо мне миллионы историй. А в другой вселенной вообще нет свободной воли.

– Я ставлю, – Эльза подняла свой стакан, – на вселенную из историй.

Она осушила стакан, потом еще один – раньше она никогда так не делала – и встала, чуть покачиваясь; я взял ее за локоть, вывел из двери и повел по лужайке.

Мы прошли половину дороги (Эльза опиралась на мою руку), когда вдруг остановились и замерли почти в полной темноте под снегопадом. Эльза подняла руки, обхватила меня за голову и притянула мое лицо вниз для поцелуя. Губы у нее оказались холодными и мягкими; мы жадно целовались, как дети, неожиданно получившие свободу. На ее губах был вкус сладкого перца и пива. Это был единственный раз, когда она поцеловала меня.

Что произошло в эту ночь в других множественных вселенных?

В течение следующих трех недель Эльза работала с ФР так, словно они участвовали в гонках. Лицо ее светилось энергией, и даже когда она явно уставала, ее глаза танцевали. Я держался чуть в стороне и наблюдал. Эльза была настолько поглощена работой, что от громких звуков вздрагивала и сердито смотрела на меня, и я передвигался на цыпочках. Вначале Эльза и ФР продолжали работать со слышимыми звуками – гудение и музыка звучали так тихо, что я едва их слышал. Потом ФР начала издавать белый шум, смешивая слабые звуки, исходящие от окружающего. Потом я услышал тишину, а Эльза и ФР стали разговаривать светом. Я следил за ними через собственный интерфейс, связывающий меня с ФР, который позволял следить за обменом звуками-вспышками, за тем, как протягиваются нити между идеями, концепциями и даже стихотворениями. Я этого не понимал, но связи казались правильными, и тогда я отказался от попыток понять: передо мной на дисплее словно текла река идей.

Почти ежедневно Эльза находила новый объект, включала его в ФР, расширяя ее сеть. Сайентология. Культ карго. Древние пещерные рисунки.

Я записывал все это, сохранял для других, для будущих исследований. Пытался не отставать от них, с трудом карабкался в гору, отягощенный неспособностью понять. Кормил Эльзу, но она отказывалась уходить домой, и я купил второй диван, чтобы она не оставалась одна.

Мы так и не совершили первый прорыв.

За окном утреннее солнце украсило лед на ветвях яркими точками света. В лаборатории пахло выдохшимся кофе и застарелым потом. У меня не поднимались веки, в голове был туман. Эльза еще спала, свернувшись под одеялами, которые я принес для нее из дома, одна нога высунулась и торчала под необычным углом. Передо мной зеленым и голубым светом вспыхнул дисплей. ФР требовала внимания.

– Да, ФР?

– Меня что-то коснулось. Разбуди Эльзу.

Я не понял.

– Хорошо. – Я встал, жалея, что не успел сварить кофе. – Минутку. Сделайся видимой.

Я всегда предпочитаю общаться с голограммой, а не с дисплеем.

Да и ФР это дает больше возможностей: пусть по крайней мере общается как человек.

У ФР свой язык тела.

Я прошептал Эльзе на ухо:

– ФР говорит, ее что-то коснулось.

Эльза сразу села, широко раскрыв глаза, и посмотрела на голограмму. ФР сидела, одетая в джинсы и футболку, свесив ноги с голографического стула; ее жесты свидетельствовали о нетерпении.

– Я даже не звала. Просто напевала свои песни, – выпалила она, – и на них внезапно пришел ответ. Искусственный разум, как я, и при нем ученый по имени Эльза. Всего несколько секунд, как будто щель раскрылась и тут же закрылась. Конечно, я могла говорить только с ИР и посылала ей поток данных наших последних недель. И тут связь разорвалась.

– Ты узнала время? – негромко спросила Эльза.

Голограмма нахмурилась.

– Я спросила, но связь прекратилась прежде, чем пришел ответ.

– Можешь передать ваш разговор?

Голограмма покачала головой. Я проверил. В последние мгновения перед тем, как ФР меня вызвала, все было тихо.

– Ничего нет. Только признаки возбуждения.

– Хорошо, – сказала Эльза. – Мы этим займемся. – Она поправила волосы. – ФР, что ты чувствуешь?

Необычно спрашивать об этом у ИР.

– Я стала больше. Растянута. Прикреплена к другой себе. Но в то же время я знала… – над ее головой мелькнуло трехмерное слово «знала», вероятно, предназначенное специально для меня… – я знала, что на самом деле не могу быть ближе. Как будто между бранами физическая преграда.

Эльза поджала губы. Я пошел варить кофе.

Вернувшись, протянул Эльзе чашку, и она стала пить без всяких признаков волнения.

– Мы должны сделать так, чтобы это повторилось, – сказала она. – Вернее, я надеюсь, что это повторится. Не мы это начали.

– Что повторилось? Пока не понимаю.

– Кофе горячий, верно?

Я улыбнулся.

– И это хорошо.

– Но это неправда. – Она сделала осторожный глоток. – Коснись своего колена.

Я послушался.

– Чего ты коснулся?

– Своего колена.

– Нет, ты коснулся преграды. В твоем распоряжении вся теория, вся математика. Ты знаешь, что на самом деле мы свет и звук, призрачнее, чем голограмма ФР. – Она посмотрела на голограмму, сквозь которую виднелась противоположная стена. – Что ж. То, что к ФР прикоснулась она сама из другой вселенной, означает, что мы – свет, звук и бесконечность. – Эльза на мгновение замолчала, глаза ее сверкнули. – Я считала, что конструкт из данных может сделать то, на что мы не способны. Или по крайней мере показать нам путь. – Она встала, поставила кофе и посмотрела в окно; сейчас она стояла в той самой позе, в какой я ее впервые увидел. – Я должна последовать за ней в свои истории. Если смогу.

– В твои истории?

– Помнишь вечер, когда я пила пиво? История расщепилась, и нормальная я – поскольку обычно я не пью пиво – расщепилась в другой вселенной. Я все время расщепляюсь, и ты тоже.

– Теоретически.

– Теоретически. Я велела ФР в поисках себя искать и меня тоже. Миллионы ФР, и миллионы Эльз, и, вероятно, миллионы Адамов все ищут друг друга. Чем больше культурных ценностей, чем больше идей мы вводим в ФР, тем вероятнее она синтезирует ключ. Наша ФР не смогла, иначе она бы первой вступила в контакт. Но в другой истории, в другом месте нашелся нужный ключ.

Она поджала губы и смотрела в окно на ледяные ветви; теплело, с ветвей капала вода. Эльза снова заговорила:

– Возможно, этот ключ ей подсказал другой Адам.

Потребовался целый год, чтобы собрать достаточно материала для статьи. Чтобы вообще повторить результаты. В первых двух случаях другие ФР находили нашу, три разных ФР – или четыре, смотря как считать. Они научились поддерживать связь, расширять ее, находить новую. Эльза и ФР смогли вместе доказать, что одновременно находятся в другом пространстве. Иными словами, они не были историей друг друга или описаниями друг друга. Множественные вселенные. Доказательство было математическим.

Я написал статью, поставив ее фамилию первой, хотя данные в основном исходили от ФР; ФР, конечно, в числе авторов не упоминалась. Наше исследование привлекло к себе внимание. Эльза – образцовый ученый, а ФР вообще не имеет биологических ограничений.

Приходило все больше посетителей; они шли постоянным потоком. Мы использовали часть средств, и я уговорил исследовательский отдел купить нам электронный календарь, который управлял бы доступом к нам, сберегая время. Это иногда освобождало нам целый день без перерывов. Эльза по-прежнему выдерживала публичные посещения, но в свободные дни полностью уединялась, не желая ни звука, ни прикосновения. Она разговаривала с ФР, со многими ФР через нашу ФР, а я сидел рядом, вне сферы ее эмоций, отчужденный от ее блестящего мозга. Она часто улыбалась в пустоту, точнее, тому, чего я не мог увидеть.

Адамов было множество, хотя не везде. Иногда ассистентом был кто-то другой. В одной из вселенных я умер предыдущей весной, и той Эльзе, той ФР помогал другой человек. Это, казалось, совсем не тревожило Эльзу. Та Эльза послала меня за пивом.

У меня шла кругом голова. Происходило именно то, чего я хотел; только то, чего я на самом деле хотел, ушло с чили, и хлебом, и с моей Эльзой.

Все это было два года назад. Я хорошо помню дату – 12 апреля 2011 года. Я смотрел на нее, а она смотрела в открытое окно. Щеки ее были залиты слезами. Плечи дрожали.

Я никогда не видел ее плачущей. Ни разу за все десять лет.

Я встал за ней и обнял. Она вздрогнула, словно хотела избавиться от моих объятий. Я все равно удержал ее, прижался щекой к волосам, смотрел на ее полузакрытые глаза и веснушки. Она бывала дружелюбной, забавной, растерянной, но никогда-никогда не боялась. Я крепко обнимал ее, гладил по волосам, но сам дрожал. Что она нашла?

Потребовалось какое-то время, но наконец она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я не могу пройти. Может только ФР. Другие ФР. Другие ИР. Что бы я ни делала, пройти не могу. И другие Эльзы тоже не могут. Как мы ни умны, как ни необычны, как ни благословенны, нам не раскрыть дверь. Идеи ни при чем – мое тело… мое тело мешает.

Она моргнула, и две свежие слезы скользнули по ее щекам. Мне захотелось слизнуть их.

– Теперь я уверена, что пройти может только чистая информация. Люди еще много лет не будут чистой информацией, во всяком случае не при моей жизни. Я никогда не увижу того, что видит ФР.

Она повернулась, прижалась ко мне и заплакала; у меня промокла рубашка и ноги затекли от долгого стояния на месте.

Потом, поддавшись одной из своих стремительных смен настроения, Эльза высвободилась и пошла к двери. Я протянул ей пальто, она схватила его одной рукой и закрыла дверь, не пригласив меня пойти с ней.

Вечером я ушел домой, а на следующий день Эльза не пришла. Я нетерпеливо ждал до середины дня и наконец пошел к ее известняковому дому. Дверь была не заперта и распахнута. Вещи Эльзы оставались на знакомых местах.

Я пошел обратно через кампус, надо мной голубело небо, подо мной была влажная трава. Распахнул дверь.

– ФР! Где Эльза?

Интерфейс ФР представлял собой мальчика с удочкой – изображение, которое я выбрал сам. Но сейчас я в нем не нуждался.

– Верни прежнее изображение!

Появилась голограмма танцовщицы; балерина сидела на камне, изящно скрестив ноги.

– Я не знаю, где она.

– Черт побери! Я волнуюсь. Когда я видел ее в последний раз, она плакала. Она считала, что никогда не сможет пройти.

– Я знаю.

Конечно. ФР всегда в курсе.

Весенние воды заполнили канавы и образовали небольшие речушки на территории кампуса. Я обошел все места, где мы с ней бывали вместе. Рестораны. Книжные магазины. Старый музыкальный магазин на бульваре, с яркими плакатами в витринах.

На другое утро два бегуна нашли ее тело. Она сидела под деревом. Полиция отвезла меня к ней для опознания. Она выглядела необыкновенно юной и могла бы показаться спящей, если бы не неподвижность и холод. Она была в пальто, но оно промокло и не могло согреть ее. Никаких следов насилия. Капли дождя покрыли ее щеки, как слезы. Я наклонился и провел пальцами по ее лицу, прежде чем полицейские попросили меня отойти.

Меня расспрашивали полицейский постарше и молодая женщина в штатском, мне на неделю закрыли доступ в лабораторию. Когда я вернулся на работу, там царил беспорядок. Ну, не слишком большой, эти люди вели себя вежливо. Эльза бы пожаловалась, что карандаш лежит в трех дюймах от обычного места, книги стоят не на той полке, а кофейные чашки – как попало.

Меня ждала ФР в виде голограммы старика. Он был очень серьезен и явно знал о том, что произошло.

– Их три.

– Что?

– Я обнаружила трех Эльз, которые убили себя. Две исчезли.

Голограмма плакала, ее глаза на лице старика покраснели.

Остальные Эльзы продолжают работать, я поговорил с ними через ФР. Держу себя в форме, каждое утро бегаю. Я моложе Эльзы и, возможно, еще встречусь с ней до того, как умру.

Лиз Уильямс

Дочь циркового артиста-фокусника и писательницы, автора готических романов, Лиз Уильямс работала гадалкой на Брайтонском Пирсе и администратором в системе образования Казахстана. Ее первые два романа, «The Ghost Sister» (2001) и «Empire of Bones» (2002), стали финалистами премии Филипа К. Дика. С тех пор она опубликовала еще несколько романов и десятки фантастических рассказов. В 2004 году вышел ее сборник «The Banquet of the Lords of Night and Other Stories».

Действие рассказа «Икирио» происходит в мире романа «Banner of Souls», в котором генетически преобразованные существа участвуют в придворных азиатских интригах. Существо, состоявшее при дворе низложенной бывшей богини, призывают для воспитания необычного ребенка.[48]

Икирио

Каждый вечер каппа вела дитя вниз по ступеням водяного храма на самый край озера. Ребенку как будто нравилось здесь, хотя девочка говорила редко, и потому судить об этом было трудно. Но это был один из тех редких случаев, когда ребенок шел с каппой добровольно, без капризов или истерического плача, и каппа считала это добрым знаком.

На самых последних ступенях, там, где на них плескали волны, девочка останавливалась и смотрела на озеро, пока каппа мягко не усаживала ее на остаток обвалившейся стены. И они молча смотрели на воду, гладь которой нарушали лишь всплеск карпа или одна из больших черепах, что жили в глубине и лишь изредка поднимались к поверхности. Легенда утверждала, что они могут говорить. Иногда каппе казалось, что она замечает блеск разума в черном глазу черепахи, выглядывающей из озера, и тогда она задумывалась о том, откуда пришли черепахи и всегда ли они жили здесь, аборигены древних времен, или же они – результат более поздних экспериментов и переселены сюда недавно. Будь каппа одна, она могла бы попробовать поймать одну из черепах, но она была слишком занята заботой о ребенке – икирио.

Но вот она посмотрела на девочку. Икирио сидела совершенно неподвижно, лицо замкнуто, словно на него упала тень. Она выглядит точь-в-точь как другие дети, подумала каппа, у нее темные брови над черными раскосыми глазами, прямые черные волосы. Трудно определить ее возраст, может, лет семь или восемь; но ее рост, вероятно, ускорен искусственно.

Когда дворцовые женщины привели ребенка к каппе, та задала много вопросов, но не получила удовлетворительных ответов.

– У нее есть имя? – спросила каппа у женщин. Одна из них, с плоским невыразительным лицом, смотрела прямо перед собой, словно сосредоточившись на какой-то внутренней программе, а не на происходящем перед ней. У второй женщины, подумала каппа, во взгляде желтых глаз что-то тигриное; к тому же она необычайно высока и с еле заметными полосками на коже. Типичный телохранитель. Каппа постаралась вести себя покорно.

– У нее нет имени, – сказала женщина-тигрица. – Она икирио.

Это слово прозвучало как рычание.

– Боюсь, я очень глупа, – униженно сказала каппа. – Я не знаю, что это значит.

– Неважно, – сказала женщина-тигрица. – Присматривай за ней как можно лучше. Тебе заплатят. Ты ведь была воспитательницей, верно?

– Да, у той, что…

Каппа не решилась продолжить.

– У богини до Ай-Нами, – сказала женщина-тигрица. – Не бойся. Можешь произносить ее имя. Она умерла с честью.

– Я была придворной нянькой, – сказала каппа, опустив взгляд. Она не хотела, чтобы женщина-тигрица увидела ее мысль, словно карпа в пруду: да, если честь требует, можно попросить, чтобы тебя отравили. – Я заботилась о растущих почках богини Тан Чен.

– И одним из детей Тан Чен была, конечно, Ай-Нами. Богиня помнит тебя и благодарна тебе.

«Она сослала меня сюда после смерти Тан Чен. Мне еще повезло, что она не приказала меня умертвить. Почему меня просят присмотреть за другим ребенком?» – думала каппа, но ничего не сказала.

– Это ребенок богини Ай-Нами? – спросила она просто для уверенности.

– Она икирио, – ответила женщина-тигрица. Каппа поняла, что дальнейшие расспросы бесполезны.

В последующие дни невозможно было не заметить, что девочка встревожена. Большую часть времени икирио молчала, но была склонна к припадкам, каких раньше каппа никогда не видела; она выкрикивала оскорбления, проклятия, связанные с болезнями и уродствами, и другую исступленную брань. В другое время она жалась в угол храма, полными ужаса глазами смотрела в пустоту. Каппа узнала, что попытки успокоить ее приводят только к худшему, девочка кусалась и царапалась, что не оставляло следов на толстой коже каппы, но отпечатывалось в сознании. Теперь, когда начинался припадок, она оставляла девочку в покое и только следила издали, чтобы та не причинила себе вреда.

Солнце село за деревья, оплетенные ползучими растениями, но после полуденного дождя воздух оставался теплым и влажным. Над водой гудели москиты, и длинный язык каппы убирал их, прежде чем они могли повредить нежную кожу девочки. Каппа встала, и ее отражение в воде передвинулось – приземистое существо, похожее на жабу. Девочка тоже послушно встала и схватила рукой перепончатую руку каппы. Они вместе поднялись по ступеням к водяному храму.

На следующее утро ребенок был безутешен. Не обращая внимания на мягкие матрацы и теплые шерстяные одеяла на кровати, девочка лежала на полу, отвернувшись лицом к стене, раскрыв рот в беззвучном крике. Каппа озабоченно наблюдала за ней. Опыт научил ее не вмешиваться, но ребенок оставался в этой позе так долго, тело его было так скрючено, что каппа встревожилась и включила антиподглядыватель, чтобы поговорить с дворцом.

Ответила не женщина-тигрица, а вторая, та, что по большей части молчала. Каппа рассказала ей о том, что происходит.

– Можешь не волноваться, – спокойно ответила женщина. – Мы этого ожидали.

– Но ребенок в большой тревоге. Нельзя ли что-то сделать…

Каппа пошевелила толстыми пальцами.

– Ничего. Это нормально. Она икирио.

– Но что мне делать?

– Не обращай на это внимания.

Женщина оглянулась через плечо на неожиданный шум. Каппа услышала взрывы.

– Милостивое небо! Что происходит?

Женщина посмотрела на нее так, словно каппа сошла с ума.

– Фейерверк. Сегодня первый день новой луны.

Живя в водяном храме, каппа не следила за ходом времени и потому забыла, что они вступили в месяц дождей и начался праздник восшествия Ай-Нами к божественности. Сегодня первый день праздника, он будет продолжаться еще три дня.

– У меня дела, – сказала женщина. – Советую тебе заняться своими.

Экран антиподглядывателя потемнел. Каппа поискала девочку и, к своему огромному облегчению, обнаружила ее у стены: девочка сидела, обхватив колени руками.

– Тебе лучше? – спросила каппа.

– Мне скучно!

Как любому ребенку. Скучно – это хорошо, решила каппа.

– Давай приготовим лапшу, – сказала она, а потом, так как лицо икирио оставалось мрачным, добавила: – А потом, может, сходим на праздник. Как тебе это?

Предполагалось, что каппа будет оставаться в храме, но здесь не было ни часовых, ни ограды, и она вдруг ощутила острое желание переменить обстановку. В городе так много людей, а каппа и ребенок – такое обычное зрелище, что они, по сути, будут невидимы. Можно попросить, чтобы их подвез какой-нибудь крестьянин.

Лицо девочки озарила надежда.

– Я хочу! Что нам делать?

– Сначала нужно поесть, – сказала каппа.

До города они добрались к середине дня, трясясь в повозке с большими колесами. При виде этой повозки глаза девочки удивленно распахнулись.

– Какая удивительная! – сказала она.

– Ты, конечно, видела такие телеги? – изумленно спросила каппа. В конце концов, девочка предположительно выросла во дворце, да и привезли ее в храм в одном из экипажей Ай-Нами.

Девочка сморщилась.

– Не помню.

– Ну, не волнуйся об этом, – быстро сказала каппа, не желая ее тревожить. Она крепко держала девочку за руку, то и дело поглядывая поверх окружавших их корзин с дынями, редиской и перцем. Дорога была запружена бесчисленными повозками и толпами людей, изредка проезжали кареты. В горячем воздухе роилась пыль, и каппа была рада, что ее голову с редкими волосами защищает от жары широкая шляпа. Девочка чихнула.

– Далеко еще?

– Надеюсь, нет.

Они поворачивали на улицу Сью-Пла, неподалеку от центра города. Каппа слышала треск шутих и ритмичные удары церемониальных барабанов, подгоняющих тех, кто исполнял танец в честь богини.

Богиня, как же, подумала каппа. Всего лишь женщина, как и все остальные, выросшая в сумке. Эти восхождения к божественности ничего хорошего не дают: после каждого переворота народ верит – скорее не по наивности, а из-за усталости и неготовности по-настоящему действовать, – в то, что жизнь наконец может стать лучше. Но всякий раз происходило одно и то же: за маской начинает проступать женщина, ноги колосса становятся глиняными, народ начинает сердиться, а новая правительница проявляет избалованность, или вялость и равнодушие, или даже жестокость. Тан Чен была из избалованных, но при ней хотя бы не случалось больших потрясений. Ай-Нами? Каппа не знала, какой она стала правительницей. Но понимала, расспрашивать не следует, ведь кто-нибудь может решить, что она сомневается, а для некоторых правителей этого достаточно.

Но сегодня, несомненно, был настоящий праздник. По-прежнему держа девочку за руку, каппа слезла с телеги и растворилась в толпе.

– Держись крепче, – сказала она девочке. – Не отпускай руку. Не хочу потерять тебя среди этих людей.

Они смотрели, как мимо прошествовал длинный дракон, за ним шагали львы из красных и золотых искр. Под ними виднелись ноги в сандалиях. Когда небо потемнело, став аквамариновым, начались фейерверки; огни вспыхивали, как звезды в глубине небесных вод. Каппа и девочка шли мимо прилавков, с которых продавали всевозможные товары: сладости, части схем, сушеные фрукты, цветы. Каппа купила девочке коробочку конфет, и та стала есть в приятной тишине. Это хорошо, думала каппа, видя, что девочка ведет себя как нормальный маленький ребенок. Она мягко потянула икирио за руку.

– Все в порядке?

Девочка кивнула, потом нахмурилась.

– А это что?

Грохот фейерверков стал вдвое громче. Последовала неожиданная какофония звуков. Из-за угла выбежал отряд женщин-тигриц, в церемониальных доспехах и высоких золотых шапках. Женщины были вооружены пиками и делали вид, что нападают на толпу. Девочка пронзительно вскрикнула.

– Тише, – сказала каппа; сердце ее упало. – Видишь? Это просто игра.

Девочка прижалась к платью каппы, поднесла руку ко рту.

– Они мне не нравятся. Такие большие.

– Это значит, что идет богиня, – сказала рядом какая-то молодая женщина. Говорила она снисходительно: горожанка просвещала невежественных крестьян. – На главной площади началось шествие – оттуда оно направится сюда и дальше, в Нан-Онг.

– Слышишь? – спросила каппа, крепче сжимая руку девочки. – Ты увидишь богиню. – Она наклонилась и шепнула девочке на ухо: – Ты ее помнишь?

– Богиню? – шепотом ответила девочка. – А кто это?

Каппа нахмурилась. Женщина-тигрица точно сказала, что девочка – от Ай-Нами. Может, икирио просто не помнит? Но это вызывает новые вопросы о ее происхождении и возрасте.

– Скоро увидишь, – сказала каппа, чувствуя: что-то неладно.

Из-за спин высоких людей каппа увидела начало процессии – скачущего пса-льва. Вначале она подумала, что цилиня изображает группа людей, но потом поняла, что мифическое животное вполне реально. Его золотые глаза вращались, длинный красный язык болтался. Девочка до боли сжала руку каппы.

– Не бойся, – сказала каппа, – он на привязи.

Дрессировщики напряженно следили за ним, но смеялись и кричали что-то друг другу, когда цилинь встряхивал своей великолепной гривой. Дальше следовал паланкин, его несли на плечах четверо существ, немного похожих на каппу, но более крупных и внушительных. Их спины покрывали тяжелые блестящие панцири. Они шли со своей ношей, улыбаясь. Эти существа – носильщики-черепахи, цилинь, женщины-тигрицы – все были собственностью двора. Никто другой не смел выращивать такие существа или владеть ими (другое дело – обычные каппы, которых вывели очень давно для физического труда на фабриках и на малайских рисовых полях). Каппа помнила такие существа со времен своей жизни при дворе, помнила и о том, что происходило за закрытыми дверями для развлечения богини Тан Чен и ее гостей. Каппа нисколько не жалела о Тан Чен, но, говорят, Ай-Нами еще хуже.

– Приближается наша богиня, – негромко сказал кто-то в толпе. Раздались возгласы удивления и восторга. Если бы только они знали, думала каппа. Но так всегда лучше. Она посмотрела на приближающиеся носилки: занавеска отдернута, и сама Ай-Нами выглядывает в окно и машет толпе. Ее овальное лицо раскрашено в традиционной манере – по коже скользят разноцветные полосы. Сверкают большие черные глаза, обведенные золотом. Сам воздух вокруг нее, кажется, насыщен благоуханием и блеском. Удивленная каппа отступила на шаг. Иллюзия и голограммы, ничего больше, но она никогда не видела, чтобы кто-нибудь был так похож на богиню.

– Как она прекрасна! – сказала женщина рядом с каппой, бешено аплодируя.

– Да, – нахмурившись, согласилась каппа.

– И так добра к нам.

– Правда?

Каппа повернулась, ожидая увидеть понимающую улыбку, цинично кривую усмешку, но женщина, казалось, говорила совершенно искренне.

– Конечно! Теперь стало безопасно ходить ночью по улицам. Она приходила в мой дом и сама поднялась по лестнице, чтобы лично все увидеть, а потом приказала расчистить канал. Теперь у нас снова есть чистая вода и электричество. И на всех углах бедным раздают пищу – с субсидированных ферм. Сейчас все намного лучше.

В толпе послышались одобрительные возгласы. Каппа, удивленная, посмотрела на девочку.

– Ты все это слышала?

Но лицо девочки выражало ужас. Глаза закатились, так что видны были только сине-белые полоски, на губах выступила тонкая полоска пены. Она тянула каппу за руку. Каппа немедля взяла ее на руки и вынесла из толпы к пустой скамье. Усадила ребенка, села рядом. Икирио, казалось, почти ничего не сознавала, она что-то негромко бормотала и бранилась.

– Что случилось? – спросила каппа, но девочка не ответила. Каппа бросилась назад к толпе и обратилась к одной женщине: – Мне нужен врач. Побыстрей.

Женщина обернулась.

– А что случилось?

– Моя подопечная больна. Может, жара… не знаю.

– За углом на улице Чен больница, но, думаю, сейчас они все смотрят шествие, – сказала женщина.

Каппа тоже так думала, но выбора у нее не было. Вдруг девочка умирает? Она подняла икирио на руки и через просвет между домами (всего лишь несколько лачуг) понесла на улицу Чен. Вероятно, благотворное влияние Ай-Нами сюда еще не распространилось – а может, дошло: уличные колонки работали, и, когда каппа нажала на кнопку, забила чистая вода. Каппа смочила край платья и вытерла лицо девочки, а потом понесла к синей звезде, обозначающей больницу.

Вначале ей показалось, что женщина права и здесь никого нет. Но, стоя перед дверью, она заметила в глубине фигуру. Тогда она постучала в стекло. Показалась крупная сильная женщина в красном платье. Когда она увидела каппу, лицо ее скривилось.

– Мы закрыты!

– Пожалуйста! – воскликнула каппа.

Она показала ребенка, которого держала на руках. Что-то бормоча, женщина отперла дверь.

– Заноси ее. Положи сюда, на диван. Тебе повезло, что я здесь. Забыла цветочные лепестки, чтобы бросать на участников шествия. Что с ней?

– Не знаю. У нее припадки – не знаю, что это такое.

– Ты ее нянька?

– Да.

– Она очень бледна, – сказала женщина. – Бедняжка. Лекарей нет. У нас их трое, все занимаются традиционным лечением. Попробую их вызвать. – Она пальцами сжала мочку. Каппа увидела зеленый огонек. – Ма Шен Ши? Это я, я в больнице. Тут маленькая девочка потеряла сознание. Можешь прийти?

Ответ как будто был положительным.

– Садись, – сказала женщина. – Он скоро придет.

Каппа ждала, глядя на ребенка. Девочка стонала и бредила. Кулаки ее были сжаты.

– У нее раньше бывало такое состояние? – спросила женщина.

– Нет. Случались лишь… кратковременные припадки.

Каппа подняла голову, услышав, как открылась дверь. Вошел пожилой мужчина маленького роста, в красном платье лекаря, с сигаретой во рту.

– Иди, бросай лепестки, – сказал он женщине. – А ты, каппа, займись чем-нибудь полезным. Завари чай. Я осмотрю ее.

Женщина исчезла в теплой тьме снаружи. Каппа неохотно отыскала за столом регистраторши чайник и включила его, потом бросила в три чашки три шарика чая, все время при этом наблюдая за лекарем. Тот осмотрел глаза и уши девочки, вытащил ее язык, резко постучал по коленям и локтям и проверил пульс. А потом просто сидел, закрыв глаза и вытянув руку над неподвижной девочкой. Каппе хотелось спросить, что он делает, но она не смела вмешиваться. Девочка часто задышала, как дышат собаки. Лекарь открыл глаза.

– Что с ней? – шепотом спросила каппа. – Ты знаешь?

– Я точно знаю, что с ней, – сказал лекарь. Он подошел к столу и глотнул чая. – Можно выразиться так: она икирио. Отличный образец мастерства.

Каппа смотрела на него.

– Так мне сказали, когда принесли ее ко мне. Но что такое икирио?

– Икирио – существо из легенд, из старых преданий, которые рассказывают на островах Ниппон. Это дух.

– Эта маленькая девочка не дух. Она из плоти и крови. Она ест, она испражняется, она дышит.

– Я и не говорю, что легенды во всем правдивы, – сказал лекарь. – Я до сих пор видел только одного икирио, мужчину. В старинных преданиях их создают из злобы, из злой воли, проецируя тьму подсознания.

– А сейчас?

– А сейчас это дети, принимающие на себя чьи-то худшие аспекты, – клоны, несущие темные элементы личности. Эмоции, концепции, чувства извлекаются из оригинала и вселяются в пустого хозяина. Эта девочка – чье-то худшее. Знаешь чье?

Каппа колебалась. Она прекрасно знала, кто это проделал – Ай-Нами, сверкающая золотая богиня, отправившая в болота эту малую часть себя. Потом она вспомнила женщину в толпе, очистку канала, дом со свежей водой и электричеством. И этого было достаточно, чтобы она медленно сказала:

– Нет, не знаю.

– Что ж, это кто-то очень богатый; возможно, это сделали ради любимого ребенка. Ребенок может пристраститься к наркотикам или выпивке, у него могут проявиться какие-то генетически заложенные психические нарушения, и тогда выращивают клона, передают ему эти части ребенка и отсылают. Это стоит целое состояние. Когда-то это назвали бы черной магией. Теперь – черной наукой.

– Но что с ней сейчас?

– Думаю, она приблизилась к оригиналу, чьи чувства вмещает, и перенапряглась. Я не очень хорошо понимаю, как это работает, – это продвинутая нейропсихиатрия и, как я сказал, встречается очень редко.

– А что дальше?

– Не могу обещать удачного исхода. Видишь – у нее огромные повреждения. У нее нет собственных чувств, почти нет свободной воли и, вероятно, не слишком развит интеллект. Ты видишь личность, которая вырастет психологически травмированной, у нее даже могут развиться аппетиты и потребности, пагубные для окружающих.

– А что будет, если икирио умрет?

– Точно не знаю, – сказал лекарь, – но легенды говорят, что, если с икирио что-то случается, эмоции возвращаются к их прежнему хозяину.

– Даже если этот человек не знает, что икирио мертв?

– Даже тогда.

Они с каппой смотрели друг на друга.

– Думаю, – сказала наконец каппа, – мне лучше отнести ее домой.

На следующий день, к вечеру, каппа снова сидела на ступенях водяного храма. Девочка спала внутри. Было очень тихо, лишь звенели цикады в листве и плескалась в воде рыба. Каппа старалась представить себе будущее: долгие годы припадков и кошмаров, повседневную боль. А что будет, когда икирио достигнет половой зрелости? Каппа видела слишком много темных желаний богини – желаний, которые всегда причиняли боль остальным. Насколько Тан Чен отличается от Ай-Нами? Но ведь сейчас Ай-Нами восстанавливает благосостояние своего народа, тысяч людей…

Каппа обернулась, услышав неожиданный звук. Девочка спускалась по ступеням к воде. На мгновение каппа подумала, как легко бы все прошло, решись она на такое. Хрупкие члены девочки бессильны против мускулистых рук каппы; стоит несколько минут подержать ее под водой… Все быстро закончилось бы. И лучше проделать это сейчас, пока икирио еще ребенок, чем сражаться со злобной и сильной взрослой. Но что если у икирио все-таки есть шанс, если ее можно переделать, не с помощью тайной науки, а просто любовью единственной семьи, какая есть у девочки?

Каппа посмотрела на девочку, подумала об убийстве, вспомнила сверкающее лицо богини и вздохнула.

– Иди сюда, – сказала она. – Посиди со мной.

Они вместе смотрели, как золотой карп вынырнул и сверкнул на темной поверхности озера.

Тэд Косматка

Тэд Косматка родился и вырос в Индиане. Успел поработать на ферме, в зоопарке, в лаборатории и на сталелитейной фабрике, а сейчас сотрудничает с компанией онлайн-игр «Вальве». Первый рассказ, «The God Engine», опубликован в 2005 году. Его дебютный роман «The Games» издание «Паблишерс уикли» назвало одним из лучших романов года.

Действие рассказа «Пророк с острова Флорес», опубликованного впервые в 2007 году, разворачивается в мире, где дарвиновская теория эволюции, вероятно, опровергнута и наука свидетельствует, что Земле всего несколько тысяч лет. Сюжет довольно-таки сложный, и развязку предугадать трудно.[49]

Пророк с острова Флорес

Если это лучший из возможных миров, то каковы остальные?

Вольтер

Мальчиком Пол играл в бога на чердаке над гаражом родителей. Так назвал эту игру отец в тот день, когда узнал о ней, – «играть в бога». Пол строил клетки из двух– и четырехдюймовых до сок, которые нашел за гаражом, и кусков металлической сетки в четверть дюйма – ее он покупал в местном магазине. И пока отец выступал на конференции по божественной кладистике, основе современной биологической классификации, Пол создавал собственную лабораторию согласно планам, разработанным во время школьных уроков.

Он был еще слишком мал, чтобы пользоваться электрическими инструментами отца, и потому пилил доски для клеток вручную. Проволочную сетку разрезал прочными черными ножницами матери. Винты брал из дверец старого шкафа, а гвозди – из ржавой банки на неиспользуемом верстаке отца.

Однажды вечером мать услышала стук и пришла в гараж.

– Что ты там делаешь? – спросила она, глядя на треугольник света из чердака.

Пол высунул голову в отверстие, его черные волосы были в опилках.

– Играю с инструментами, – сказал он.

И в определенном смысле сказал правду. Потому что не мог солгать матери. Не прямо.

– С какими инструментами?

– Молотком и гвоздями.

Она смотрела на него. У нее было изящное лицо китайской куклы, но части его словно кто-то склеил чуть неправильно.

– Осторожней, – сказала она, и Пол понял, что мать говорит и об инструментах, и об отце.

– Хорошо.

Пол продолжал строить клетки, и дни сменялись неделями. Материала было достаточно, и он строил просторные клетки: так приходилось меньше резать. В реальности клетки превратились в огромные, заранее разработанные сооружения, слишком большие для животных, которые в них содержались. Вовсе не клетки для мышей и даже не настольные мышиные лабиринты: в таких клетках можно было содержать немецких овчарок. Пол потратил на этот проект почти все свои карманные деньги, покупая все необходимое: листы плекси, пластиковые бутылки для воды, куски древесины, из которых он мастерил защелки. Пока соседские дети играли в баскетбол, Пол работал.

Он покупал беличьи колеса для упражнений и строил переходы, подвешивал мотки пряжи, чтобы мыши могли подниматься на разные платформы. Самих мышей он покупал на свои карманные деньги в зоомагазине. В основном белых, какими кормят змей, но несколько были разной, менее привычной окраски. Было у него даже несколько английских мышей, стройных, длинноногих, с большими ушами, похожими на тюльпаны, и блестящей шерсткой. Ему нужно было разнообразное население, поэтому он старался покупать мышей разных видов. Сооружая для мышей постоянное жилище, он временно держал их в аквариуме на столе. Закончив последнюю большую клетку, он одну за другой переселил мышей, своих первых исследователей новых континентов, в их новое жилище. Чтобы отметить это событие, он пригласил своего друга Джона Лонга, у которого округлились глаза при виде того, что сделал Пол.

– Ты сам построил все это? – спросил Джон.

– Да.

– Это должно было занять у тебя много времени.

– Несколько месяцев.

– Родители не разрешают мне держать животных.

– Мои тоже, – ответил Пол. – Но это не домашние животные.

– А кто они?

– Подопытные в эксперименте.

– Что за эксперимент?

– Пока еще сам не решил.

* * *

Мистер Финли стоял у проектора и чертил на чистом листке пластика красный эллипс. Спроецированный на стену, этот эллипс выглядел как кривая полуулыбка между осями X и Y.

– Этот график представляет количество дочерних атомов. А это… – Он нарисовал зеркальное отражение первого эллипса. – Это количество родительских атомов. – Он положил указку на проектор и посмотрел на ряды учеников. – Может ли кто-нибудь сказать мне, что представляет собой точка пересечения?

Поднял руку Даррен Майкл из первого ряда.

– Полураспад элемента.

– Совершенно верно. Джонсон, в каком году было изобретено радиометрическое датирование?

– В 1906-м.

– Кем?

– Резерфордом.

– Какой метод он использовал?

– Ураново-свинцовый…

– Нет. Уоллес, можешь нам сказать?

– Он полагал гелий одним из продуктов распада урана.

– Хорошо, в таком случае кто же использовал ураново-свинцовый метод?

– Болтвуд, в 1907 году.

– И как оценивались эти первые результаты?

– Скептически.

– Хорошо. – Мистер Финли повернулся к Полу. – Карлсон, ты можешь сказать, в каком году Дарвин написал «Происхождение видов»?

– В 1867 году, – сказал Пол.

– Да, а в каком году теория Дарвина окончательно потеряла ценность в глазах научного сообщества?

– Это было в 1932 году. – Предвидя следующий вопрос, Пол продолжал: – Когда Колхорстер изобрел калиево-аргонное датирование. Новый метод датирования показал, что Земля не так стара, как считала эволюционная теория.

– А когда теория эволюции была развенчана окончательно?

– В 1954 году, когда в Чикагском университете Уиллард Ф. Либби открыл метод датирования с помощью угле рода-14. Он получил Нобелевскую премию в 1960 году, когда полностью и окончательно доказал, что Земле 5800 лет.

* * *

На чердак Пол пришел в белом лабораторном халате. Это был старый халат отца, и Полу пришлось подрезать рукава. Отец у Пола доктор – доктор наук. Светловолосый, рослый, преуспевающий. С матерью Пола он познакомился после окончания аспирантуры, когда консультировал китайскую исследовательскую фирму. Некоторое время они работали над совместным проектом, но никогда не возникало сомнений в том, что глава семьи – отец. Гений и знаменитость. И еще сумасшедший.

Отец Пола любил ломать вещи. Он ломал телефоны, пробивал стены и крушил столы. Обещая больше так не делать, он всякий раз нарушал обещания. Одно время он ломал кости: врач не поверил, что мать упала с лестницы, и вызвал полицию. Не поверили плачущей фарфоровой женщине, которая клялась, что муж ее и пальцем не трогал.

Отец Пола был стихийной силой, такой же непредсказуемой, как падение кометы или извержение вулкана. Чердак оказался хорошим местом, где можно прятаться, и Пол с головой погрузился в свое хобби.

Пол изучал мышей, словно Гудолл шимпанзе. В зеленом блокноте на спиральке он документировал их социальные взаимоотношения. Он обнаружил, что в просторном жилище они образуют стаи, как волки, с доминантным самцом и доминантной самкой, со строгой социальной иерархией, включающей привилегии на спаривание, территориальные притязания и почти ритуальную демонстрацию покорности со стороны самцов низшего ранга. Доминантный самец оплодотворял большинство самок, и еще Пол узнал, что мыши могут убивать друг друга.

Природа не терпит пустоты, и мышиное население быстро росло, заполняя созданный для него новый мир. Мышата рождались розовыми и слепыми, но, как только у них появлялась шерсть, Пол начинал документировать в блокноте их окрас. Многие были желтовато-коричневыми, черными и серыми. Изредка встречались агути. Были ирландские пятнистые, и полосатые, и в разноцветных пятнах. В последующих поколениях появлялись окрасы, каких он не покупал, а он достаточно знал генетику, чтобы понять: это проявляются рецессивные гены.

Пола зачаровывала концепция генов, этого устойчивого звена, с помощью которого Бог обеспечивает передачу наследственных элементов от одного поколения другому. В школе это называли божественной трансмиссией.

Пол провел исследование и установил, что группы мышей разного окраса легко наносятся на карту и происхождение их не вызывает сомнений. Он распределил свое население по фенотипам и нашел одну мышь, светлую, с темно-желтыми глазами, которая должна была быть трижды рецессивной: bb, dd, ee. Но ему мало было владеть мышами, наблюдать за ними, недостаточно просто использовать решетку Пеннета. Он хотел заниматься настоящей наукой. И так как настоящие ученые используют микроскопы и электронные весы, он попросил их на Рождество.

Он быстро обнаружил, что мышам исследования под микроскопом не нравятся. Они пытались сбежать со стенда. А вот электронные весы оказались полезны. Он взвешивал каждую мышь и вел подробные записи. Он подумывал о создании группы с врожденной особенностью, которая бы стала комбинацией отличительных характеристик, но не знал, какие именно характеристики нужно взять.

Он просматривал свои записи, когда увидел это. Январь-17. Не дата, а мышь – семнадцатая мышь, родившаяся в январе. Он подошел к клетке и открыл дверцу. Стремительное движение рыжеватой шерстки – и он схватил ее за хвост, мышь тигровой окраски с большими ушами. Ничего особенного в этой мыши не было. От других ее отличала только запись в блокноте. Пол посмотрел на эту запись, посмотрел на номер, который записал сам. Из более чем девяноста мышей в его блокноте эта, Январь-17, была самой крупной, тяжелее прочих на два грамма.

В школе его учили, что наука помогает осознать истинный смысл слов бога. Бог записал язык жизни четырьмя буквами: А, Т, Ц и Г. Но Пол занимался своими исследованиями не для того, чтобы приблизиться к богу. Он занимался ими исключительно из любопытства.

* * *

Было самое начало весны, когда отец спросил его, чем он занимается на чердаке.

– Да просто играю.

Они были вдвоем в машине отца и возвращались с урока музыки.

– Мама говорит, что ты там что-то построил.

Пол запаниковал.

– Построил недавно крепость.

– Тебе уже почти двенадцать. Не поздновато ли для крепостей?

– Да, наверно.

– Я не хочу, чтобы ты проводил там время.

– Хорошо.

– Не хочу, чтобы твои отметки ухудшились.

Пол, который уже два года не получал ни одной четверки, сказал:

– Хорошо.

Остаток пути они молчали; Пол исследовал стены своей вновь образовавшейся реальности. Потому что хорошо умел различить признаки приближающегося землетрясения.

Он смотрел на лежащие на руле руки отца. Рослый для своего возраста, как отец, Пол унаследовал черты своей матери-азиатки и иногда думал, не этим ли объясняется пропасть между ним и отцом, которую он не может пересечь. Обращался бы отец по-другому с веснушчатым светловолосым сыном? Нет, решил Пол. Отец был бы тем же. Той же стихийной силой, той же катастрофой. Он не может быть не таким, каков есть.

Пол видел руки отца на руле и годы спустя, когда вспоминал об отце, даже после того как все произошло. Этот застывший миг. Ведет машину, крупные руки на руле, тихое мгновение предчувствия, которое не было ложным, а лишь тем, чем было, – лучшим, что когда-либо происходило между ними.

* * *

– Что ты сделал?

В голосе Джона звучало удивление. Пол тайком провел его на чердак и теперь держал Берту за хвост, показывая ее Полу. Красавица золотистой тигровой масти дергала усами.

– Самое свежее поколение, Ф-4.

– Что это значит?

Пол улыбнулся.

– Дитя близких родственников.

– Какая большая мышь!

– Самая большая. Пятьдесят девять граммов – вес в возрасте ста дней. Средний вес около сорока.

Пол посадил мышь на руку Джону.

– Чем ты ее кормил? – спросил Джон.

– Тем же, чем остальных. Смотри сюда.

Пол показал график, который начертил, такой же, как график мистера Финли, – слегка искривленный вверху эллипс между осями X и Y. График постепенного увеличения массы тела от поколения к поколению.

– Один из самцов Ф-2 весил сорок пять граммов, поэтому я спаривал его с самыми крупными самками, и у них было больше пятидесяти детенышей. Я всех их взвешивал на сотый день и выбрал четверых самых крупных. Спаривал их и делал то же самое в следующем поколении, выбирая тех, кто на сотый день весил больше остальных. Получил ту же колоколообразную кривую распределения – только колокол слегка сместился вправо. Берта самая крупная из всех.

Джон в ужасе смотрел на Пола.

– И это работает?

– Конечно, работает! То же самое люди проделывают с домашним скотом последние пять тысяч лет.

– Но у тебя на это ушли не тысячи лет.

– Да. Ну, меня немного удивило, что получается так хорошо. Изменения ведь немалые. Ты только посмотри на нее, а это только Ф-4. Что же будет в десятом поколении?

– Похоже на эволюционизм.

– Не говори глупости. Это просто направленная селекция. Поразительно, что может сделать легкий толчок при достаточно разнообразном населении. Я хочу сказать… Если подумать, я срезал для четырех поколений подряд нижние девяносто процентов кривой. Конечно, мыши стали крупней. Вероятно, я мог бы двигаться в противоположном направлении и сделать их меньше. Но меня удивляет одно обстоятельство. Я заметил его только недавно.

– Что?

– Когда я начинал, примерно половина мышей была альбиносами. Теперь же они встречаются одна на десять особей.

– Ну, хорошо.

– Я никогда не отбирал их на этом основании.

– И что?

– Когда я отбраковывал… когда решал, какая мышь будет размножаться, вес иногда бывал одинаковый и я выбирал случайно. Думаю, просто одну разновидность я выбирал чаще других.

– И?..

– А что, если так же происходит в природе?

– Что ты имеешь в виду?

– Это как динозавры. Или мамонты. Или пещерные люди. Они когда-то жили здесь. Мы это знаем, потому что находим их кости. Но они исчезли. Бог создал жизнь шесть тысяч лет назад, верно?

– Да.

– Но некоторые виды исчезли. Вымерли в пути.

* * *

Пол слышал, как машина отца въехала в гараж. Отец вернулся домой раньше обычного. Пол подумал, не выключить ли свет на чердаке, но понял, что это только вызовет у отца подозрения. И ждал, надеясь. В гараже было непривычно тихо, слышался только гул двигателя. Желудок у Пола ухнул куда-то вниз: он услышал скрип лестницы под тяжестью отца.

На мгновение его охватила паника – всего на мгновение он заозирался, пытаясь понять, куда можно спрятать клетки. Нелепо: такого места не было.

– Чем это пахнет? – спросил отец, когда его голова появилась в отверстии. Он замолчал и осмотрелся. – О!

Вот и все, что он сначала сказал.

Отец молчал, пока не поднялся окончательно. Остановился, навис сверху, как великан, и осмотрелся. При свете единственной лампы глаза его оставались в тени.

– Что это? – спросил он наконец.

От его мертвенного голоса у Пола все внутри заледенело.

– Что это?

На сей раз сказано было громче, в тени глаз что-то изменилось. Отец подошел к Полу и остановился над ним.

– Что это?

Теперь это был скорее крик, рвущийся изо рта.

– Я… я думал…

Большая рука устремилась к груди Пола, собрала в кулак его футболку, рывком поставила на ноги.

– Что это, черт возьми! Разве я не говорил: никаких домашних животных?

Гений семьи, знаменитость.

– Это не домашние животные, сэр, это…

– Боже, как здесь воняет! Ты принес этих тварей в дом? Принес в дом паразитов? В мой дом!

Рука отшвырнула Пола на клетки. По пути он перевернул стол, дерево и сетки полетели на пол, запищали мыши, заскрипели петли – месяцы и месяцы работы.

Отец увидел аквариум Берты, схватил его и высоко поднял над головой. Полу на мгновение живо представилось: Берта в аквариуме, детеныши в ней, бесчисленные поколения, которые никогда не родятся. Потом руки отца опустились, как стихийная сила, как катастрофа. Пол закрыл глаза, слыша звон бьющегося стекла. Он мог думать только об одном: так это и случилось. Так и случилось.

* * *

В семнадцать лет Пол Карлсон поступил в Стенфорд. Два года спустя умер его отец.

В Стенфорде Пол специализировался в генетике и антропологии, беря по восемнадцать кредит-часов в семестр. Он изучал Кумранские рукописи и апокрифические версии, прошел курсы компаративной интерпретации текстов и библейской философии. Еще студентом изучал фруктовых мушек и ланцетников, учился в престижной интернатуре у знаменитого генетика Майкла Пура.

Пол сидел в аудиториях, когда люди в темных костюмах развивали теории относительно Кибры и Т-вариантов, о микроцефалии-I и гаплогруппе D. Он знакомился с исследованиями, установившими внутри протеинов структуры под названием ААА+; было доказано, что именно они вызывают репликацию ДНК; он узнал, что эти генетические структуры сохраняют сведения обо всех формах жизни, от людей до протобактерий; их называли «картами великого создателя».

Изучал Пол и запрещенные тексты. Он изучал теорию балансирующего равновесия и Харди-Вайнберга, но делал это в одиночестве и по ночам, блуждая по темным коридорам собственного сознания; больше всего его интересовал обмен. Пол был молод, но он понимал, что такое обмен.

Он изучал недавно открытый ген, отвечающий за развитие болезни Альцгеймера, – АпоЕ-4, распространенный по всему миру, и знакомился с теориями, которые объясняли, почему вредные гены так широко распространены. Он узнал, что, хотя АпоЕ-4 вызывает болезнь Альцгеймера, этот же ген защищает от разрушительных последствий детского недоедания. Ген, который уничтожает мозг в семьдесят лет, спасает его в семь месяцев. Он узнал, что люди с серповидно-клеточными нарушениями не заболевают малярией, а гетерозиготные носители мутации в гене муковисцидоза невосприимчивы к холере; что люди с кровью второй группы выживают в эпидемиях чаще прочих и именно это за одно поколение изменило соотношение групп крови по всей Европе. Некоторые утверждали, что этот процесс медленно воспроизводят инфекции CKR-5 и HIV.

Из курса антропологии Пол узнал, что все ныне живущие могут проследить свое происхождение до Африки, почти на шесть тысяч лет назад, когда все человеческое многообразие существовало в виде небольшой популяции. Профессора говорили, что из Африки проистекли по меньшей мере две волны миграции, если не больше, – своего рода косвенное подтверждение теории Всемирного потопа. Но каждая культура верит в свое. У мусульман это Аллах, у иудеев – Иегова. Научные журналы старались больше не употреблять слово «бог», но говорить о разумном дизайнере, архитекторе – с маленькой буквы. Однако в глубине души Пол понимал, что это одно и то же.

Пол узнал, что в поисках местонахождения бога изучали мозг монахинь и ничего не нашли. Он узнал об эволюционизме. Хотя теория эволюции была давно отвергнута подлинной наукой, ее фанатичные сторонники все еще существовали; их верования оказались самыми устойчивыми среди других направлений псевдонауки и теперь произрастали на невозделанных полях наряду с более древними системами верований вроде астрологии, френологии и акупунктуры. Современные сторонники теории эволюции считали все разнообразные методы датирования ошибочными и предлагали набор ненаучных объяснений тому, отчего все методы изотопного датирования неверны. Некоторые шепотом даже говорили о заговоре и фальсификации данных.

Эволюционисты не признавали общепринятое толкование геологических данных. Они игнорировали чудо плаценты и необъяснимую сложность глаза.

На первом и старших курсах Пол изучал археологию. Он изучал древние останки человека прямоходящего и неандертальца. Изучал предков человека: австралопитека, афарского австралопитека, человека ледникового периода.

В мире археологии граница между человеком и его предком нечеткая, но всегда считалась важной. Для некоторых ученых человек прямоходящий – давно вымершая раса, увядшая ветвь человечества. Самые консервативные ученые вообще не считали его человеком: он другой, неудача творца, независимое создание, изготовленное теми же инструментами. Но это – радикальный взгляд. Главные научные направления, конечно, признавали существование каменных орудий как своего рода лакмусовой бумажки. Люди пользовались каменными орудиями, изготовляли их. Бездушные животные этого не делают. Разумеется, даже среди представителей этих общепризнанных направлений продолжались споры. Ископаемые останки KNM ER 1470, найденные в Кении, пришлись настолько посередине между человеком и нечеловеком, что понадобилось ввести новую категорию – «почти человек». Вспыхнул жаркий спор, причем обе стороны потрясали антропометрическими данными в качестве доказательств.

И тут на сцене, точно благожелательный учитель, который вмешивается, чтобы остановить драку детей, появилась наука генетика. Родилась палеометагеномика – наука, находящаяся на золотой середине между двумя главными страстями в жизни Пола – генетикой и антропологией.

* * *

Пол стал бакалавром в мае, а в сентябре начал занятия в аспирантуре. Через два года, получив научную степень, он переехал на Восточное побережье и приступил к работе в «Уэстин геномикс», одной из самых передовых исследовательских генетических лабораторий в мире.

Через три недели он уже был в экспедиции в Танзании, изучал технику извлечения ДНК из костей возрастом 5800 лет. Костей тех, кто жил на заре времен.

В ярко освещенное помещение вошли двое.

– Здесь и проводится тестирование?

Голос был незнакомый, выговор – городской австралийский.

Пол оторвал взгляд от микроскопа и увидел, что начальника экспедиции сопровождает пожилой мужчина в сером костюме.

– Да, – сказал мистер Лайонз.

Незнакомец опирался на тиковую трость. Его седые, коротко подстриженные волосы были аккуратно зачесаны набок.

– Никогда не перестаешь удивляться, – сказал незнакомец, оглядываясь, – как лаборатории во всем мире похожи одна на другую. Культуры, которые ни в чем не могут прийти к согласию, единодушны в том, как сконструировать центрифугу, где поставить стеллаж для пробирок, в какой цвет окрасить стены – и это всегда белый. А столешницы, напротив, черные.

Мистер Лайонз кивнул. Он носил свой авторитет, как костюм, который велик на два размера: регулярно приходилось его поправлять, чтобы прилично выглядеть.

Пол встал, снял латексные перчатки.

– Гэвин Макмастер, – сказал незнакомец, протягивая руку. – Рад знакомству, мистер Карлсон.

Они обменялись рукопожатием.

– Пол. Зовите меня Полом.

– Прошу извинить, что прервал вашу работу, – сказал Гэвин.

– Мне все равно пора сделать перерыв.

– Не буду вам мешать, – сказал мистер Лайонз и вышел.

– Прошу, – сказал Пол. – Садитесь.

Гэвин сел и поставил на стол свой чемоданчик.

– Обещаю, что не отниму у вас много времени, – сказал он. – Но мне необходимо с вами поговорить. В последние несколько дней мы оставляли сообщения и…

– О. – Лицо Пола изменилось. – Вы из…

– Да.

– Весьма необычно, что вы связались со мной таким образом.

– Заверяю вас, что и обстоятельства весьма необычные.

– Тем не менее не уверен, что могу взяться за другую работу, не закончив эту.

– Вижу, произошло недоразумение.

– Как это?

– Вы называете это работой. Считайте, что это консультация.

– Мистер Макмастер, я очень занят своей нынешней работой. Я задействован в нескольких проектах и, откровенно говоря, удивлен, что «Уэстин» вообще пустила вас на порог.

– «Уэстин» в курсе. Я позволил себе поговорить с управляющими, прежде чем связался с вами.

– Как вы…

Пол посмотрел на него, и Гэвин приподнял брови. С корпорациями вопрос «как» обычно остается риторическим. Ответ всегда один. И всегда связан со знаком доллара.

– Конечно, мы оплатим консультацию, приятель.

Макмастер придвинул к нему по столу чек. Пол едва взглянул на него.

– Я же сказал, я занят несколькими проектами. Любой другой испытатель, вероятно, заинтересуется.

Макмастер улыбнулся.

– В обычных условиях я бы решил, что вы торгуетесь. Но это ведь не тот случай?

– Нет.

– Когда-то я был точь-в-точь как вы. Дьявольщина, может, я до сих пор такой.

– Тогда вы меня поймете.

Пол встал.

– Я понимаю вас лучше, чем вы думаете. Иногда гораздо легче договориться, если человеку нужны деньги.

Мне кажется, что люди, которые стремятся к деньгам, все равно сознают их бессмысленность.

– У меня нет такого опыта. С вашего позволения… Вежливость подобна стене, это он узнал от матери.

– Прошу вас, – сказал Гэвин. – Прежде чем вы уйдете, позвольте кое-что вам показать.

Он щелкнул замком чемоданчика и достал стопку глянцевых фотографий размером 8×10.

Несколько мгновений Пол стоял. Потом взял протянутые ему фотографии. Начал рассматривать. И смотрел долго.

Гэвин сказал:

– Эти окаменелости найдены в прошлом году на острове Флорес в Индонезии.

– Флорес, – прошептал Пол, не сводя глаз со снимков. – Я слышал, там нашли необычные кости. Но не видел никаких публикаций.

– Это потому, что мы их еще не делали.

– Тут неверные измерения. Локтевая кость – шесть дюймов.

– Они верные.

Пол взглянул на него.

– Почему я?

И тут стена исчезла. То, что обитало за ней, почувствовало голод.

– А почему бы нет?

Теперь уже Пол вскинул бровь.

– Потому что вы хороши, – сказал Гэвин.

– Другие не хуже.

– Вы молоды и не рискуете потерять репутацию.

– Или ее у меня и так не будет.

Гэвин вздохнул.

– Потому что я не знаю, должна ли археология быть настолько важной наукой, какой вдруг стала. Подойдет вам такой ответ? Мы живем в мире, где фанатики становятся учеными. Скажите мне, молодой человек, вы фанатик?

– Нет.

– Вот поэтому. Или почти поэтому.

* * *

На заре времен существовало конечное число уникальных созданий – конечное число видов, которое с течением времени чрезвычайно увеличилось путем расширения. Взрывное видообразование – это особое событие за пределами естественного процесса, феномен, относимый к моменту творения, и одна из тайн Аллаха.

Показания свидетелей, процесс над еретиками.

Анкара, Турция

Полет до Бали занял семнадцать часов, еще два часа до Флореса чартерным рейсом, потом четыре часа в джипе по крутым горам в самое сердце джунглей. Для Пола это был другой мир. Пошел дождь, прекратился и пошел снова, превратив дорогу в существо, с которым нужно бороться.

– Здесь всегда так? – спросил Пол.

– Нет, – ответил Гэвин. – В сезон дождей дорога гораздо хуже.

Флорес – остров цветов. С воздуха он выглядит длинной полоской джунглей среди голубой воды, это часть цепочки островов-четок, что протянулись между Австралией и Явой. Линия Уоллеса – более реальная, чем любая линия на карте, – проходит в нескольких километрах к западу, в сторону Азии и империи плацентарных млекопитающих. Здесь правит несколько другой император.

К тому времени как они приехали в Рутенг, Пол страшно устал. Он потер глаза. Рядом с джипом бежали дети, в их лицах сочетались черты малайцев и папуасов, коричневая кожа, крепкие белые зубы, мечта дантиста. Город на холме одной ногой стоял в джунглях, другой – на горе. От самого города начиналась долина глубиной в несколько километров.

Они остановились в отеле. Номер Пола был простым, но чистым, и Пол мгновенно уснул мертвым сном. Утром он встал, принял душ и побрился. Гэвин встретил его в вестибюле.

– Немного простовато, извините, – сказал Гэвин.

– Вовсе нет, – ответил Пол. – Есть постель и душ. Большего мне не нужно.

– Мы используем Рутенг как базовый лагерь для раскопок. В дальнейшем таких роскошных удобств не будет.

В джипе Пол проверил свое оборудование. Только усевшись на место пассажира, он заметил пистолет; черная кожаная кобура висела на дверце со стороны водителя. Накануне ее не было.

Гэвин заметил его взгляд.

– Мы живем в безумную эпоху, приятель. До последнего времени история забывала об этом месте. Но недавние события заставили ее о нем вспомнить.

– Какие недавние события?

– Религиозные с точки зрения одних и политические с точки зрения других. – Гэвин махнул рукой. – Эта находка затрагивает не только личные амбиции ученых.

Они поехали на север, спустились в долину, оставив позади последние следы цивилизации.

– Вы опасаетесь, что кто-то похитит кости? – спросил Пол.

– Да, этого я тоже боюсь.

– А чего еще?

– Легко притворяться, будто мы занимаемся чистой теорией, – идеи рождают в башне из слоновой кости группы враждующих ученых. Как будто это какое-то интеллектуальное упражнение. – Гэвин посмотрел на него, взгляд его темных глаз был серьезен. – Но когда видишь эти кости, чувствуешь в руках их тяжесть, некоторые теории умирают прямо у тебя под пальцами.

Дорога в глубину долины шла зигзагами и иногда поворачивала по дуге. На длинных участках нависающие ветви превращали ее в туннель, джунгли влажной тканью хлопали по ветровому стеклу. Но там и сям эта влажная ткань отходила, и тогда становилась видна долина, которая привела бы в восторг Голливуд, – архетип всех долин, дно джунглей, проступающее в тумане. На таких участках неловкий поворот руля легко мог бы отправить их навстречу быстрой смерти.

– Лианг Буа, – назвал их цель Гэвин. – «Холодная пещера».

И он объяснил, как, по их мнению, это произошло, каким образом. Вокруг были жаркие влажные джунгли, и потому двое или трое существ ушли в пещеру, чтобы поспать в прохладе. Или хлынул дождь, и они скрылись от него в пещере, но дождь не прекратился, река разлилась, как случается до сих пор, и поднявшаяся вода застала их в пещере врасплох; они утонули, и их кости оказались погребены под илом и осадками.

После того как Гэвин сказал это, они какое-то время ехали молча, и затем Пол услышал третий вариант.

– Или их там съели.

– Кто съел?

– Хомо хомини люпус эст, – сказал Гэвин. – Человек человеку волк.

Они пересекли разбухшую реку, вода подходила к самым дверцам машины. На мгновение Пол почувствовал, что течение подхватило джип, потащило и едва не унесло. Гэвин выбранился, до белых костяшек сжимая руль, стараясь вывести их на мелкое место. Когда выбрались, он сказал:

– Держитесь северного края; если съедете с дороги на несколько футов, эта сволочь может перевернуться.

Пол не стал спрашивать, откуда он знает.

За рекой располагался лагерь. Исследователи как один в широкополых шляпах или в банданах. Молодые и старые. Двое-трое без рубашек. На бревне у палатки сидела темноволосая женщина в белой блузке. Всех их объединяло одно – прочная хорошая обувь.

Все повернули головы к джипу; когда он остановился, собралась небольшая толпа и стала помогать с разгрузкой. Гэвин представил Пола. Восемь исследователей плюс еще два работника в пещере. В основном австралийцы. Индонезийцы. Один американец.

– Герпетология, приятель, – сказал один из них, пожимая Полу руку. Небольшого роста, коренастый, рыжебородый; не старше двадцати двух. Пол сразу забыл, как его зовут, но представление «герпетология, приятель» запомнилось. – Это моя специальность, – продолжал коротышка. – Я здесь из-за профессора Мак-мастера. Университет Новой Англии, Австралия.

Его улыбка под острым носом, указывающим на его собственный подбородок, была два фута шириной. Полу он сразу понравился.

Когда закончили разгружать джип, Гэвин повернулся к Полу.

– Думаю, теперь пришла пора для самого важного знакомства, – сказал он.

Пещера была рядом. Из джунглей торчал иззубренный известняковый валун, занавешенный лианами; под ними темнел вход. Камень был бело-коричневый, как старая слоновая кость. Пола окутал холодный воздух: вход в Лианг Буа представлял собой крутой спуск. Внутри глаза очень быстро привыкли. Помещение шириной тридцать метров широким полумесяцем открывалось в джунгли: земляной пол, низкий купол потолка. Вначале смотреть было не на что. В дальнем углу из земли торчали две палки; подойдя ближе, Пол увидел отверстие.

– Это оно?

– Да.

Пол опустил рюкзак и вынул из пластиковой упаковки белый нетканый комбинезон.

– Кто еще их трогал?

– Талфорд, Маргарет и я.

– Для сравнения мне понадобятся ваши образцы крови.

– Загрязнение образцов ДНК?

– Да.

– Поняв значение находки, мы тут же закрыли раскопки.

– Тем не менее мне понадобятся образцы крови всех, кто здесь копал, всех, кто вообще приближался к костям. Завтра сам возьму пробы.

– Понимаю. Вам еще что-нибудь нужно?

– Уединение, – улыбнулся Пол. – В этой части пещеры никого не должно быть.

Гэвин кивнул и вышел. Пол вытащил свой брезент и крючки. Конечно, лучше, если образцы берет тот, кто выкопал кости из земли, – или, еще лучше, если пробы ДНК берут с костей, которые еще лежат в земле. Так загрязнение меньше. А загрязнение есть всегда. Какие бы предосторожности ни принимались, сколько бы ни было слоев брезента, как бы мало людей ни работало на раскопках, загрязнения не избежать.

Пол пролез в отверстие. Фонарик был закреплен на лбу, белый комбинезон скользил по влажной земле. Со своего места он не мог сказать, что это за кости, видел только, что это кости, наполовину погруженные в землю. С его точки зрения, это было самое главное. Материал был мягкий, не окаменевший, требовалась осторожность.

На все про все ушло почти семь часов. Он сделал два десятка снимков, тщательно следя за тем, от каких образцов какие пробы берет. Кем бы ни были эти существа, они были маленькие. Пол запечатал образцы в небольшие стерильные пробирки для транспортировки.

Был уже вечер, когда он выбрался из-под брезента.

Первым у костра он встретил Гэвина.

– Вы закончили?

– На сегодня. У меня шесть различных образцов по меньшей мере от двух разных индивидов. Займет еще пару дней.

Макмастер протянул ему бутылку виски.

– Не слишком ли рано праздновать?

– Праздновать? Вы весь вечер проработали в могиле. Разве в Америке не выпивают после похорон?

* * *

В тот вечер у лагерного костра Пол слушал звуки джунглей и голоса ученых, чувствуя, как вокруг него сгущается история.

– Допустим, это не они, – говорил Джек, худой американец, порядком подвыпивший. – Допустим, это не та же клеточная линия, что у нас. Что тогда?

Рыжебородый герпетолог застонал. Его звали Джеймс.

– Хватит уже этой доктрины благопристойного вздора, – сказал он.

– Но что это тогда? – спросил кто-то.

Они передавали друг другу выпивку, изредка посматривая на Пола, словно он священник, явившийся дать им отпущение грехов, а его сумка для сбора образцов – знак принадлежности к избранной касте. Когда бутылка оказывалась у Пола, он делал глоток. С виски они давно покончили и теперь пили местную рисовую водку, которую принесли рабочие. Пол глотал огонь.

Рыжеволосый парень говорил:

– Вот в чем правда, – но Пол прослушал часть разговора и впервые понял, насколько они все пьяны; Джеймс рассмеялся чему-то, а женщина в белой блузке повернулась и сказала:

– Кое-кто прозвал это «хоббитом».

– Что?

– Флоресский человек – хоббит. Маленький народец ростом три фута.

– Толкин гордился бы, – сказал кто-то.

– Нижняя челюсть, почти полный череп, части правой ноги и левый безымянный палец.

– Но что оно такое?

– Эй, вы остаетесь?

Вопрос на пару секунд повис в воздухе – Пол не сразу понял, что спрашивают его. Глаза у женщины, сидевшей по другую сторону костра, были карие, изучающие.

– Да, – ответил он, – еще на несколько дней.

Потом снова тот же вопрос:

– Но что оно такое?

Пол сделал еще глоток, пытаясь заглушить голос паники в голове.

* * *

В следующие несколько дней Пол лучше познакомился с девушкой в белой блузке. Звали ее Маргарет. Ей было двадцать восемь. Австралийка. Какая-то часть крови аборигенов по линии матери, но заметно это только по ее рту. Остальное могло принадлежать голландке, англичанке – кому угодно. Но эти полные губы, зубы, как у детей из Рутенга, зубы – мечта дантиста! Каштановые волосы она завязывала на затылке, чтобы пряди не свисали на лицо, когда работала в дыре. Это ее шестые раскопки, сказала она Полу.

– Эти главные. – Когда Пол брал у нее образец крови, она сидела на стуле, протянув тонкий указательный палец; на нем набухала алая жемчужина, готовая выдать все ее тайны. – Большинство археологов так за всю свою жизнь и не встречает свою главную находку, – говорила она. – Может, она тебя ждет. А может, и нет. Но это те раскопки, в которых я хочу участвовать.

– А как же Лики? – спросил Пол, протирая ее палец ваткой.

– Ха! – Она с деланым отвращением помахала рукой. – У них их было несколько. Проклятые Кеннеди от археологии!

Пол невольно рассмеялся.

* * *

Это приводит нас к так называемой теории единого происхождения, согласно которой каждый вид является уникальным и индивидуальным результатом творения. Поэтому все люди, живые и мертвые, возникли в результате одного общего творческого акта. Быть за этой чертой означает быть не человеком, а кем-то другим.

«Журнал наследственности»

Вечером Пол помогал Гэвину грузить джип для возвращения в Рутенг.

– Я везу наших рабочих в город, – сказал ему Гэвин. – Они неделю работают, потом неделю отдыхают. Хотите, увезу ваши образцы?

Пол отрицательно покачал головой.

– Не могу. Существуют очень строгие правила насчет последовательности передачи образцов.

– Где образцы сейчас?

Пол похлопал по карману джинсов.

– Что будет, когда вы отвезете эти образцы об ратно?

– Я передам их комиссии для оценки.

– А сами вы не будете их исследовать?

– Я буду помогать, но правила очень строгие. Я регулярно проверяю образцы ДНК животных, и оборудование у меня то же самое. Но для исследования рода Homo необходима особая лицензия и контроль.

– Хорошо, приятель, тогда я вернусь завтра вечером и прихвачу вас. – Гэвин достал из джипа спутниковый телефон. – На всякий случай, если без меня что-нибудь стрясется.

– Думаете, что-нибудь может стрястись?

– Нет, – сказал Гэвин. – Не знаю.

Пол потрогал сотовый телефон, черный пластиковый прямоугольник размером с туфлю.

– Что вас тревожит?

– Честно говоря, я привез вас сюда и тем самым привлек некое нежелательное внимание. До сих пор мы не попадали под радар… но теперь с нами иностранный специалист, и люди хотят знать, зачем он понадобился.

– Какие люди?

– Официальные лица. Индонезия вдруг очень заинтересовалась.

– Вы опасаетесь, что они закроют раскопки?

Гэвин улыбнулся.

– Когда-нибудь изучали теологию?

– А что?

– Меня давно интересует Авраам. Помните, кто это?

– Конечно, – ответил Пол, не понимая, к чему ведет Гэвин.

– От этого пастуха берет начало вся естественная история монотеизма. Он стоит у основания трех Авраамовых религий: иудаизма, христианства и ислама. Когда евреи, христиане и мусульмане молятся своему единственному истинному богу, они молятся богу Авраама. – Гэвин закрыл глаза. – И тем не менее идет ожесточенная война из-за шпилей.

– А какое отношение это имеет к раскопкам?

– Слово «пророк» происходит от греческого prophetes. На иврите это nabi. Думаю, лучше всего выразился Абрахам Хешель, когда написал: «Пророк – тот, чья вера пылает яростно». А вы как думаете, Пол? Вы тоже считаете, что у пророка вера яростно пылает?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Ах, неважно. – Гэвин улыбнулся и покачал головой. – Просто старческое брюзжание.

– Вы не ответили, опасаетесь ли, что раскопки закроют.

– Мы пришли на эту землю, на их территорию; мы нашли кости, которые вступают в противоречие с их верой; что, по-вашему, может произойти? Да что угодно.

– Вступают в противоречие с их верой? – повторил Пол. – А вы что думаете об этих костях? Вы не сказали.

– Не знаю. Возможно, это патология.

– То же самое говорили о первых найденных костях неандертальцев. Но только их раскапывали снова и снова.

– Возможно, микроцефалия.

– Но какая микроцефалия делает вас ростом в три фута?

– Необычная форма черепа и малый размер тела могут быть никак не связаны между собой. На этих островах есть и пигмеи.

– Пигмеи не бывают такими маленькими.

– Но, возможно, эти два обстоятельства вместе… возможно, это кости микроцефалических… – Он не договорил.

Гэвин покачал головой и вздохнул. Выглядел он подавленным.

– Это самые маленькие из найденных костей, которые хоть сколько-то напоминают наши. Возможно ли, что это просто патологически развившиеся люди? Не знаю. Может быть. Патология возможна везде, и ее следует учитывать, если работаешь всего с несколькими образцами. Но у меня крутится в голове, что такие кости не находят повсюду.

– О чем вы?

– Эти кости найдены не в Африке и не в Азии. Их нашли на маленьком острове. Возле костей карликового слона. Это совпадение? Ради бога, да они охотились на карликовых слонов.

– Но если это не патология, то что это, по-вашему? Вы все еще не сказали.

– Генетика – могучая наука, мой друг. Не нужно верить. Можно знать. И именно это так опасно.

* * *

– Странные вещи происходят на островах.

Белая блузка Маргарет исчезла. Девушка облачилась в комбинезон. Кожа ее холеных рук была словно облита тончайшей пленкой глянца. Свет костра отгонял ночь, зажигая огоньки в их глазах. Близилась полночь, и исследователи сидели кружком и слушали, как трещит огонь. Слушали джунгли.

– Например, на Галапагосах, – сказала она. – Зяблики.

– Да ладно тебе, – сказал Джеймс. – Найденные нами черепа маленькие, мозг как у шимпанзе. Островной карликовый вариант рода Homo, ты это предполагаешь? Местная адаптация за последние пять тысяч лет?

– Лучшего объяснения у нас нет.

– Кости слишком неправильные. Не из нашей линии.

– Но они моложе других находок. Это не эректус, ветвь, обрубленная в начале времен. Эти существа выживали здесь долго. Кости даже не окаменели.

– Неважно, все равно они – не мы. Либо у них общее происхождение с человеком, либо они с самого начала были особым творением. Ничего иного. И не забудь, они ростом не выше метра.

– Это всего лишь оценка.

– Надежная оценка.

– Ахондроплазия…

– Да у них такая же ахондроплазия, как у меня. Я бы сказал, что скошенность лба свидетельствует против ахондроплазии.

– Дефицит какого-нибудь гормона роста мог бы…

– Нет, – сказал Пол, впервые вступив в разговор.

– Что нет?

– У пигмеев нормальный уровень гормонов роста, – сказал Пол. – Изучались все популяции – негритосы, пигмеи Андаманских островов, конголезские. Все в норме.

Все воззрились на него.

– Дело в передающемся домене их рецепторов, которые отличаются, – продолжал Пол. – Пигмеев делают пигмеями их рецепторы гормонов роста, а не сами гормоны роста. Если искусственно вводить ребенку пигмея гормоны роста, он все равно вырастет пигмеем.

– Ну, хорошо, – сказала Маргарет. – Не понимаю, как это влияет на то, общее ли с нами происхождение у этих костей.

Джеймс повернулся к собеседникам.

– Итак, они из нашей линии? Или из другой?

– Другой.

– Другой.

– Другой.

Девушка негромко и недоверчиво прошептала:

– Но у них были каменные орудия.

Все посмотрели на Пола, но он глядел на огонь и молчал.

* * *

Утро началось с тропического ливня. Исследователи прятались в палатках или под брезентовым навесом возле кострища. Только Джеймс, не убоявшись дождя, ушел в джунгли. Через час он вернулся, улыбаясь до ушей.

– Вы только посмотрите, – сказал он, показывая что-то Полу.

– Что это?

– Полусъеденный варан. Разновидность, которая водится только здесь.

Теперь Пол видел, что Джеймс держит лапу с ког тями.

– Большая ящерица.

– О нет! Это был еще детеныш. Мать-природа по эту сторону линии Уоллеса ведет себя странно. Дело не только в том, что здешние виды нигде больше не встречаются. Множество их даже отдаленно не родственны каким-либо другим. Как будто Бог начал с чистого листа, чтобы заполнить все ниши.

– Как вы заинтересовались герпетологией? – спросил Пол.

– По божьим творениям узнаешь бога.

– Макмастер упоминал карликового слона.

– Да, стегадона. Но их больше не существует.

– А что их уничтожило?

– То же, что убило бо льшую часть древней фауны на острове. Классическая катастрофа, вулканические извержения. Над самыми молодыми костями мы нашли слой пепла.

* * *

Однажды, лежа в постели с женщиной, Пол смотрел в окно на луну. Женщина провела пальцем по его шрамам.

– Твой отец был жесток.

– Нет, – сказал Пол. – Он был сломлен, только и всего.

– А есть разница?

– Да.

– Какая?

– Впоследствии он всегда раскаивался.

– Это имело значение?

– Да, всякий раз.

* * *

Отв. Конечно, происходила местная адаптация. Популяции постоянно адаптируются к меняющимся условиям.

Вопр. Посредством чего?

Отв. В разной степени успешного воспроизводства. С учетом генетической изменчивости это, по сути, не могло не произойти. Все это только математика и генетика. Пятьдесят восемь столетий – это долго.

Вопр. Можно пример?

Отв. В эту категорию попадает большинство пород собак, выведенных людьми для своих нужд. Физически они очень разные, но, когда изучаешь их гены, видно, что это один и тот же вид – хотя, несомненно, разделенный на несколько таксонов.

Вопр. Итак, вы утверждаете, что оригинал собаки создан Богом, а человек вывел различные разновидности?

Отв. Бога упомянули вы, а не я. И запишите там себе, милая: Бог создал серого волка, человек – собаку.

Выдержки из протоколов суда над генетиком Майклом Пуром

Все началось на следующее утро под видом полицейской операции. Прикатили сверкающие новые «Дайхатсу», с защитными брусами на крыше и с мощными шинами внедорожника. В них были люди с оружием. В основном с автоматами.

Пол услышал их раньше, чем увидел, – кричали на языке, которого он не знал. Они с Джеймсом находились у входа в пещеру. Увидев первый автомат, Пол бросился к палатке. Сунул пробирки с образцами ДНК в поясную сумку и набрал номер на спутниковом телефоне. Гэвин отозвался после второго звонка.

– Здесь полиция, – сказал Пол.

– Милостивый боже, я только что разговаривал с чиновниками, – сказал Гэвин. За палаткой слышались крики – сердитые крики. – Меня заверили, что ничего подобного не случится.

– Они солгали.

За спиной Пола Джеймс сказал:

– Дело плохо. Очень плохо.

– Где вы? – спросил Пол.

– Все еще в Рутенге, – сказал Гэвин.

– К тому времени как вы доберетесь сюда, все будет кончено.

– Пол, вам небезопасно…

Пол отключил телефон. Скажи мне что-то, чего я не знаю.

Достав нож из сумки для сбора образцов, он разрезал заднюю стенку палатки. Проскользнул в разрез, Джеймс за ним. Пол увидел, что на краю джунглей нерешительно стоит Маргарет. Их взгляды встретились, и Пол показал в сторону джипа; по счету три все побежали к машине.

Они забрались в нее и закрыли дверцы. Солдаты – теперь Пол знал, кто они, – не замечали их, пока Пол не включил двигатель. Он развернул машину; замелькали малайские лица, рты, раскрытые в гневном крике.

– Пристегнитесь, – сказал Пол, и джип рванул с места, разбрасывая грязь.

– Не стреляйте, – прошептал на заднем сиденье Джеймс. Он сидел, закрыв глаза, и молился.

– Что? – спросил Пол.

– Раз они стреляют, это не полиция.

В заднее окно влетела пуля и отколола кусок от ветрового стекла. Стекло покрылось паутиной трещин.

– Черт! – вскрикнула Маргарет.

Быстрый взгляд назад, и Пол увидел, что солдаты забираются в один из «Дайхатсу». Он рванул руль вправо.

– Не сюда! – крикнула Маргарет.

Пол не обратил на это внимания и втопил педаль газа.

Мимо проносились джунгли, так близко, что до них можно было дотронуться. Рытвины грозили отрезать их от усеянной ямами дороги. Сзади показался «Дайхатсу». Послышались выстрелы, их звуки напоминали треск китайского фейерверка; пули звенели о металл.

Они вписались в поворот, и впереди мелькнула река, большая и немая, как небо. Пол добавил газу.

– Нам не перебраться через нее! – крикнул Джеймс.

– Нужно добраться только до середины.

Сзади по джипу ударила еще одна пуля.

Они, словно в замедленной съемке аварии, врезались в реку, вода с ревом поднялась до разбитого ветрового стекла, сильно запахло тиной.

Пол вдавил педаль в пол.

Джип затарахтел, течение подхватило его, но потом колеса цепко встали на грунт. Они были уже почти на середине, когда Пол вывернул руль влево. Мир вокруг сдвинулся с места. Качаясь в течении, из воды показалось правое переднее крыло. Двигатель заглох. Они плыли.

Пол оглянулся. Машина преследователей резко затормозила на берегу, из нее выпрыгивали люди. Джип подбросило, колесо задело подводный камень.

– Плавать умеете? – спросил Пол.

– Решили наконец-то поинтересоваться?

– На вашем месте я бы отстегнул ремни.

Джип налетел на другой камень, металл со скрежетом прошелся по камню, небо поменялось местами с водой, и все потемнело.

* * *

Они кое-как выбрались на берег в нескольких милях ниже по течению, там, где реку пересекал мост. Оттуда по проселочной дороге они добрели до деревни под названием Реа и там сели в автобус. У Маргарет были с собой деньги.

Они молчали, пока не приехали в Баджаву.

– Думаете, наши в порядке? – спросила Маргарет.

– Им нет смысла расстреливать группу. Им нужны были только кости.

– В нас они стреляли.

– Решили, будто у нас есть то, что им нужно. Они стреляли по колесам.

– Нет, – сказала Маргарет, – вовсе не по колесам.

Три ночи они провели в гостинице; Джеймс не мог выйти на улицу: его рыжие волосы были чем-то вроде большущей ручки, за которую всякий мог подхватить его и унести. Многие местные никогда в жизни не видели рыжих волос, и описание сразу выдало бы Джеймса – приходи и бери голыми руками. А вот Пол не выделялся – еще одни вроде бы азиатские скулы в толпе, хоть он и был выше местных на полфута.

Ночью, глядя в потолок с одной из двуспальных кроватей, Джеймс сказал:

– Если эти кости – не наши предки… интересно, какими они были.

– Они знали огонь и каменные орудия, – сказал Пол. – Вероятно, они были почти как мы.

– Знаешь, мы ведем себя, как избранные. Но что, если это не так?

– Не думай об этом, – сказала Маргарет.

– Что, если сначала у бога было множество вариантов… много путей, разный выбор, а мы просто убили всех остальных?

– Заткнись, – сказала она.

– Что, если был не один Адам, а сотня Адамов?

– Заткнись на хрен, Джеймс!

Наступило долгое молчание. Через тонкие стены пробивался городской шум.

– Пол, – сказал Джеймс. – Если сумеешь доставить образцы в свою лабораторию, ты ведь поймешь?

Пол молчал. Он подумал об экспертной комиссии и усомнился.

– Исторические труды пишут победители, – сказал Джеймс. – Может, они же пишут и библии. Мне интересно, какая вера умерла с этими нашими ребятами.

На следующий день Пол пошел за продуктами. Вернувшись, он обнаружил, что Маргарет нет.

– Где она?

– Пошла искать телефон. Сказала, что скоро вернется.

– Почему ты ее не остановил?

– Не смог.

День перешел в вечер. К наступлению темноты оба поняли, что она уже не вернется.

– Как нам добраться домой? – спросил Джеймс.

– Не знаю.

– И твои образцы. Если даже мы сможем дойти до аэропорта, тебя с ними не пропустят в самолет. Тебя обыщут. И найдут их.

– Попробуем выбраться, когда все немного уляжется.

– Теперь не уляжется никогда.

– Уляжется.

– Нет, ты все еще не понял. Когда вся твоя культура зиждется на одной идее, ты не можешь позволить, чтобы кто-то доказал тебе, что основной посыл был неверен.

* * *

Сквозь глубокий сон Пол что-то услышал.

Он ждал чего-то подобного, хотя до этой минуты сам не понимал, что ждет. Скрип дерева, мягкое дуновение из открытой двери. Лучше бы потрясение и страх – ворвавшиеся солдаты, арест, заключение, депортация, правовая система. Молчащий человек в темноте сулил очень многое. И ничего хорошего. В его сознании возникло слово «убийца».

Пол выдохнул. Он оставался спокоен: какая-то часть его была мертва и не могла бояться. Часть, которую оставил в нем отец. Пол обшарил взглядом сумрак и нашел место, где двигалась какая-то тень, место, откуда по комнате тянуло ветерком. Если тень только одна, еще не все пропало.

Он подумал, не убежать ли, не добраться ли до выхода, бросив образцы, оставив позади эту комнату, но передумал. Джеймс все еще спал. Пол принял решение.

Он вскочил, одновременно бросив вперед одеяло, обернув им часть темноты, и там задвигался чей-то силуэт, тьма, напоминавшая пятна на пуме – черное на черном, пусть их и не видно. Пол понял, что застал эту тьму врасплох, но мгновенно догадался, что этого недостаточно. Удар сбил его с ног, отбросил к стене. Разбилось зеркало, осколки со звоном полетели на пол.

– Какого дьявола? – Джеймс включил свет, и внезапно мир обрел существование, застывший, как при свете фотовспышки; убийца был индонезийцем, он излучал сверхъестественную тишину, словно мерцание жары. Он принес развязку, пустоту в длинном клинке. Пол понял, насколько это оскорбительно. Оскорбление – шокирующее, гнусное – стояло перед ним, согнув колени, с блестящим ножом в руке, на зеркальной стали кровь. И только тогда Пол ощутил боль. Только тогда понял, что ранен.

Индонезиец двигался быстро. Очень быстро. Быстрее, чем Пол мог проводить его взглядом, со скоростью мысли он очутился возле Джеймса; тот успел только дернуться, прежде чем клинок разрубил его. Какой профессионал! Глаза Джеймса удивленно раскрылись. Пол сорвался с места, используя то единственное, что было в его распоряжении, – свои габариты, силу, инерцию. Он налетел на убийцу, как футбольный полузащитник, и схватил его, раздавливая о стену. Пол услышал, как что-то хрустнуло – ветка, прут, что-то в груди индонезийца – и они расцепились; убийца что-то делал руками, скрип ножа о кость, опять чернота, и Пол уклонился от удара, чувствуя, как клинок покидает его глазницу.

Самое странное, что гнева не было. Он сражался за жизнь, но не испытывал гнева. Убийца снова бросился на него, и на сей раз Пола спасли только его габариты. Он перехватил руку убийцы, выкрутил ее, и они очутились на полу. Усилием воли он на три дюйма вдавил горло индонезийца, словно сминал жестяную банку, и продолжал держать и давить, пока черные глаза противника не погасли.

– Прости, – сказал Пол. – Прости.

Он скатился с индонезийца на пол. Подполз к Джеймсу. Там была не лужа крови. Там было настоящее болото, пропитался весь матрац. Джеймс лежал на кровати и был еще в сознании.

– Не пачкай меня кровью, приятель, – сказал он. – Кто знает, какую заразу вы, американцы, разносите. Не хочу объясняться со своей девушкой.

Пол улыбнулся умирающему, закапав его слезами и кровью, вытирая наволочкой кровь с его рыжей бороды. И держал Джеймса за руку, пока тот не перестал дышать.

* * *

Пол открыл глаза и увидел белизну. Моргнул. Рядом с больничной кроватью на стуле сидел человек в костюме. У двери стоял другой человек в мундире полицейского.

– Где я? – спросил Пол.

Он не узнал собственный голос. Это был голос старика. Он словно наелся стекла.

– В Маумере, – сказал человек в костюме. Белый, тридцати с небольшим лет. Все в нем говорило: «адвокат».

– Давно?

– День.

Пол коснулся повязки на лице.

– А мой глаз?..

– Сочувствую.

Пол отреагировал на новость кивком.

– Как я сюда попал?

– Вас голого нашли на улице. А в вашем номере – двух мертвецов.

– Что теперь будет?

– Ну, это зависит от вас. – Человек в костюме улыбнулся. – Я здесь представляю некие круги, которые хотят, чтобы все закончилось быстро и тихо.

– Тихо?

– Да.

– Где Маргарет? Мистер Макмастер?

– Сегодня утром их посадили на самолет до Австралии.

– Я вам не верю.

– Для меня не имеет значения, верите ли вы мне. Я просто отвечаю на ваши вопросы.

– Что с костями?

– Разумеется, они конфискованы и переданы на хранение. Индонезийцы закрыли раскопки. В конце концов, это ведь их пещера.

– А что с образцами ДНК в моем номере? В пробирках?

– Конфискованы и уничтожены.

Пол молчал.

– Как вы оказались на улице? – спросил человек в костюме.

– Вышел.

– Почему голый?

– Я решил, что только так могу остаться в живых. Единственная возможность доказать, что при мне нет образцов. Я истекал кровью. Я знал, что за мной так или иначе придут.

– Вы очень сообразительны, мистер Карлсон. И вы решили отдать им образцы?

– Да, – сказал Пол.

Человек в костюме встал и вышел из комнаты.

– Почти все, – добавил Пол.

* * *

По дороге в аэропорт Пол попросил шофера остановиться. Заплатил за проезд и вышел. Автобусом уехал в Бенгали, оттуда на такси добрался до Реа.

В Реа он сел в автобус и, когда тот тронулся, крикнул:

– Стойте!

Водитель нажал на тормоза.

– Простите, – сказал Пол. – Я кое-что забыл.

Он вышел из автобуса и пошел назад в город. Никакая машина не поехала за ним.

В городе, на одной из боковых улиц, он нашел его – цветочный горшок с каким-то необычным розовым цветком. Покопался в земле у самых корней.

Старуха что-то крикнула ему. Он протянул ей деньги.

– Это за цветок, – сказал он. – Люблю цветы.

Английский она могла не понять, но деньги понимала.

Он ушел с горшком под мышкой. Кое в чем Джеймс был прав. В чем-то нет. Не сотни Адамов, а всего два. Все австралийские виды существуют, словно какой-то параллельный мир. «И узнаешь бога по его творениям». Но зачем бог создал двух Адамов? – гадал Пол. Ответ был таков: он не делал этого.

Два Адама. Два бога. По одному с каждой стороны линии Уоллеса.

Полу представлялось, что это начиналось как соревнование. На песке прочертили линию, чтобы проверить, чьи создания в итоге победят.

Пол понимал, какое бремя вынес Авраам, став свидетелем рождения религии.

Шагая по улицам, Пол копался пальцами в земле. Пальцы коснулись искомого, и Пол извлек пробирку. Пробирку, которую никогда не увидит никакая экспертная комиссия. Уж об этом он позаботится.

Он миновал стоящую на пороге женщину, старуху с красивыми полными губами. Он вспомнил о костях в пещере и о странном народе, когда-то жившем на этом острове.

Он протянул женщине цветок.

– Это тебе.

Потом остановил такси и сел в него.

– Отвезите меня в аэропорт.

Старая машина запрыгала по грязной дороге, и Пол снял с глаза повязку. Увидел, как шофер оглянулся на него и в ужасе отвел глаза.

– Видишь ли, – сказал ему Пол, – ученые лгут. Насчет неснижающейся сложности глаза. Бывает по-всякому.

Шофер сделал радио громче и смотрел только вперед, на дорогу. Пол, кривясь, освободил глаз от марлевого томпона, длинными полосами смотал грязный бинт. В голове взорвалась боль.

– Пророк – тот, чья вера пылает яростно, – сказал он и спрятал пробирку в пустой глазнице.

Кэтрин М. Валенте

Кэтрин Валенте родилась в Сиэтле и росла там и в Калифорнии. С 2000 года она становится одним из самых многообещающих авторов фэнтези. Она удостоена Мифопоэтической премии, премии «Лямбда» и премии Джеймса Типтри-мл., ее произведения входили в шорт-лист номинантов на премию Хьюго. В 2010 году ее роман «Девочка, которая объехала Волшебную Страну на самодельном корабле» получил премию Андре Нортон, главную премию жанра; с тех пор он неоднократно переиздавался издательством «Фивел энд френдс».

Хотя Валенте известна прежде всего в жанре фэнтези, ее пристальное внимание к фольклору придает особую пикантность этому обзору одного из самых известных фантастических ландшафтов.[50]

Как стать повелителем Марса

Добро пожаловать, стремящиеся к власти!

Мы чрезвычайно благодарны за ваш интерес к нашему маленькому красному проекту, и нам приятно, что вы признаете, какой потенциал заключен во владении целой планетой. Конечно, перед лицом таких благородных, величественных интересов мы стремимся лишь скромно очертить уникальные, дерзкие пути, которые предлагают вам столь желанный, хорошо узнаваемый и богатый кислородом марсианский ландшафт.

Вопрос: почему именно Марс?

Мало кто знает, что Марс есть в каждой солнечной системе. Конечно, не собственно Марс. Но у определенных солнечных систем имеется то, что можно назвать склонностью к марсоподобию. Во всех открытых на данный момент населенных системах есть красная планета, обычно расположенная близ самого населенного мира, если не так же тесно связанная с ним, как наш алый ориентир, с приблизительно такой же продолжительностью дня и ночи. Еще любопытнее, что этой планете неизменно дают имя бога войны. В далекой системе Маяк медленно вращается во тьме планета Макха, красная, как кровь ушедшей богини, которой молятся жестокие стратеги, той, чьи могучие груди прикрыты двумя черепами. В системе Глиф, ближе к нашему дому, красным спелым яблоком сверкает Фириалаи, названная в честь свирепой богини обреченных, которую на нескольких ценнейших гобеленах изображают в виде шутихи, танцующей на острие меча; в каждой из семи рук богиня держит оружие, кости и свитки обещаний, скрепленные золотыми печатями. В системе Биера-Биера можно прогуляться по сердоликовым пескам Аппскил, богини – покровительницы военных, чьи крылья увешаны сверкающими пурпурными и белыми медалями. А вокруг нее по орбите вращаются Видскил и Нагскил, бог-покровитель рядовых и безумный лысый ангел летчиков; они, словно близнецы-призраки, проносятся по изумрудному небу Аппскил.

У каждой красной планеты, как и у нашей, обязательно есть два спутника. Эти спутники – просто оазисы роскошной жизни! Мы сами побывали на нескольких хрустальных прудах Вольного и Верности, в бордовых экваториальных джунглях Рудры, названного, конечно, в честь четырехликого бога безумия, чьи похождения описаны изящным септаметром в «Рудрианской эдде». Тьму между спутниками мы преодолели на восхитительных паромах с тонкими плавниками, украшенных цветами, священными цветами божества. Но большинство спутников подобны Фобосу и Деймосу и вращаются молча – пустые, бесплодные, хорошо заметные камни, немые и тяжелые. И мы часто задавались вопросом: живет ли Марс во дворце из зеркал, в которых снова и снова отражается его далекое красное лицо, этакая квантовая икота, – или же Марс господин, пример для подражания, и все остальные красные планеты лишь следуют его повадкам? Мы все готовы признать первенство за нашим видом – и часто так и поступаем, что несколько лет назад привело к Войне Астрономов, и поистине никому не вынести трагического рассказа об этом, или вы все умоетесь нашими ржавыми слезами.

Преимущества этого множества Марсов, рассеянных в исследованной тьме, как рубиновые семена, очевидны. Почти во всех системах благодаря обстоятельствам их происхождения, над которыми не властны смертные, Марс, или Искра, или Лайл – первый и самый перспективный кандидат для заселения с главной планеты системы. В каждой системе поздняя предколониальная литература на этих главных планетах одержима соблазнительным соседом розового цвета. Несомненно, многие из вас здесь потому, что ваши юные сердца воспламенили прочитанные перед сном истории об Алим К, о ее страстных отношениях с двумя рыбьими принцами красного Нисао, о том, как она разбудила ужасные машины в глубоких родниках гор Низид, чтобы завладеть ими. Кто из нас не читал о моряке Убайдо и его семикильном корабле, о его приключениях в беспощадных каналах Микто – в черной воде этих каналов обитают левиафаны, чьи глаза сверкают, как зеленые жемчужины? Каждому из вас в колыбели мать читала баллады о Соло-Нул, и ваши детские сны были полны зеленых шестиногих богинь-сверчков со светоносными панцирями, странствующих по розовым долинам Поднебесной. И кто не любил Иллу с ее страстным стремлением к бронзовым шпилям? Кто не испытывал волнения, думая об этих алых мирах, покорных единой воле? Кто не чувствовал, как что-то в нем оживает, когда он противостоит этим бесконечным алым пескам?

Мы все в свое время хотели владеть Марсом. Марс хорошо знаком и в то же время неизвестен. На нем аромат преданий, пряностей и каменных руин, какого мы никогда прежде не знали. Он скромен и ничего не отдает бесплатно, но всю жизнь мы любуемся его сверканием. Конечно, он нам нужен. Марс – это девушка-соседка. Стремление к Марсу врожденное, оно записано в наших клетках. Оно архетипично. Поэтому мы заранее прощаем вас.

В какой бы системе вы ни родились, где бы ни выросли, наливаясь силой и праведностью, у вас, чтобы править, всегда есть Марс, он рядом и ждет, когда же вы начнете. И это, пожалуй, единственное, что твердо и несомненно в вашей душе.

Поэтому мы предлагаем вам запомнить нашу простую двухшаговую систему, чтобы вы могли достичь своей похвальной цели, ведь, очевидно, с этой встречи нельзя унести ни бумагу, ни цифры, ни флешку.

Шаг первый. Отправляйтесь на Марс

Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем бедняку попасть на Марс. Однако рожденные на ложе из драгоценностей обладают врожденной леностью души, своего рода мышечной слабостью амбиций, легким вывихом благородства. Наблюдение неоригинальное, но многочисленные повторы лишь подтверждают эту аксиому. Лучше отличиться в какой-либо области, потому что всесторонне развитый повелитель – благословение для подданных. Если нужно, напишите роман, но только до отправления, ведь роман, написанный в жанре постдеспотической утопии, может понравиться людям, но никогда не будет принят литературным сообществом всерьез.

Возьмем для примера архитектора с постпластическим ретровирусным преобразованием Эликса Фо. Чилийский вундеркинд родился чрезвычайно амбициозным и буквально украл свое образование у мальчика из высшего класса, которого повстречал в темном переулке. В обмен на жизнь тот согласился передавать грабителю все свои учебники и задания, чтобы Фо мог тенью следовать за его университетским обучением. Осуществляя свой главный проект, Фо запер своего благодетеля в подвале и все силы направил на строительство оперы «Параинфлюэнца» в Сантьяго – ее величественные шпили все еще украшают городской ландшафт. Богатому выпускнику приходилось заниматься тяжким физическим трудом в клинике, а юный Фо купался в богатстве и славе; ему хватило средств, чтобы купить три брачные лицензии, в том числе одну на водного андрогина с Веркоида, с чрезвычайно достойным оперением на спине. К своему сороковому дню рождения Фо через различные компании приобрел большую часть Атлантического океана, где построил бактериальный остров, который щедро принимает нас по ночам и снабжает наши салаты великолепной редиской сорта «Версиния». Поскольку почти вся межпланетная транспортировка осуществляется с платформы РНА, принадлежащей Фо, он ничего не платил за полет, но пользовался удобствами. Вы, конечно, помните Фо как первого всемарсианского императора, его статуя возвышается в долине Атабаска.

Или попробуйте взять пример с поэтессы Оорм Девятнадцать-Точка-Нуль-Один с Мюра, которая рассказала о мире Мюра на яростно щелкающем языке скрученных пузырящихся лексем. Можно не сомневаться, что в занятиях поэзией нет никакой выгоды, но гиганты-полубабочки с Мюра вручную переписывают ее ритмичные строки, не могут не говорить ее строфами, не петь их своими баритональными контратенорами, передавая их гармонию. На Мюре войны существуют лишь как поединки избранных от каждой страны бардов, и они годами соперничают в цитировании, решая территориальные проблемы. Оорм Девятнадцать с кружевными крыльями в черном нейтральном обрамлении взбунтовалась и стала госпожой вольного стиха. Родившаяся в нектарном супе главного бассейна, она тщательно подбирала слова без естественного ритма, словно капли росы, оберегая их, группируя и сопоставляя. Еще ребенком она не выходила из каплющих ягодных заведений, где звезды читали свои стихи. В семнадцать лет – для долгой жизни на Мюре это почти младенчество – она написала свое первое стихотворение, которое состояло только из двух слов: «яркий» и «погреб». Ко нечно, в английском языке много рифм, но в языке Мюра их нет, и ее стихотворение стало бомбой, взорвавшейся на голубом полу знаменитых ночных клубов. Оорм Девятнадцать открыла тайный нерифмованный мир, таящийся в великолепных тонких структурах языка Мюра, и вывела его на сверкающий солнечный свет. Но слава не удовлетворяла ее, как не приносили радости ее партнеры, личинки и водные драгоценности. Так всегда бывает с теми из нас, кто находит свое призвание. Одна в корабле из нерифмованного стекла, она навсегда покинула Мюр и спустя год надела красную диадему Этеля. Каждый соперник, которого она убивала, умирал в блаженстве, когда она ядом изливала свои стихи ему в уши.

Правда, что Харлан Уай, наследник дома Уай, какое-то время правил красной планетой Ллим. Но все согласятся с тем, что его правление было неудачным и имело дурные последствия, и мы уверены, что никто не приложил руку к уходу Уай в его знаменитом комбинезоне. Власть дома Уай передавалась по генетическим линиям, хотя этот метод считается дегенеративным по определению и запрещен во многих системах. Ко времени восшествия Харлана поколения дома Уай интересовались только модами, публичной наготой и редкими приступами религиозного рвения. Вид, к которому принадлежал Уай, владел огромными богатствами (если верить легендам, источником их были добыча руды и изготовление косметики), что позволяло с энтузиазмом заниматься генетическими манипуляциями, добровольными мутациями, использованием искусственных конечностей и виртуальными связями, но никто точно не знает, к какому именно виду принадлежали Уай. Под теплым золотым солнцем планеты Вит вы либо принадлежите к дому Уай, либо вы добыча, и Уай изменили себя до неузнаваемости. На трети своих портретов Харлан выглядит как массивный крылатый коала с исключительно длинными ультрафиолетовыми ресницами и кристаллическим торсом. Харлан Уай еще ребенком унаследовал власть над планетой Ллин и управлял ею, как ребенок, добывая полезные ископаемые и обрабатывая землю только для своего удовольствия и личного укрепления. Каждая его ультрафиолетовая ресница означала смерть тысяч ллинцев в завалах на шахтах в горах Ипо. Но хотя Харлан решительно и жадно захватил правление и цеплялся за него, все равно погиб от руки убийцы: его утренний хэш-чай и бамбун были отравлены по единогласному решению всего населения.

Господство над Марсом также может преподать несколько полезных уроков.

Вполне возможно родиться на красной планете. Инфанта Хэп всю жизнь прожила в рубиновых джунглях своей родины. Она была величайшей актрисой своего времени, ее хвосты способны были передавать оттенки сотен сложных эмоций, мерцающих в облаке теней. Так сильны были создаваемые ею иллюзии, что злобный старый Рей считал ее верной и нежной, даже когда она вонзила ему в живот свои когти-кинжалы. Но мы полагаем, что, если вы нуждаетесь в нашем руководстве, у вас нет удачи двухвостой Инфанты и вы родились на другой, более суровой планете, с черной почвой, или с голубыми бурями, или со сладкими дождями, падающими, как низвергнутые амбиции.

Если вам не повезло и вы родились на планете без многочисленных возможностей путешествовать – из-за экономического кризиса, идеологических запретов или просто занимающей нижнее место на шкале технологического развития, – не падайте духом. Не только вы в таком положении. Мы предлагаем достижения крионики: отрезанная голова Пластилинового Блая успешно правила лошадиными хемоворами на А-О-М в течение целого столетия. Правитель играл, играл азартно; его мозг был сохранен в возрасте двадцати лет, и он надеялся, что лед вернет его в мир с очищенной душой. Посетив А-О-М, вы увидите целый ряд статуй, на которых скульпторы придали голове лошадиное тело; это свидетельствует о том, чего можно достичь, используя все ресурсы государства.

Если по каким-то причинам в вашем мире крионика непопулярна, вашим лучшим другом должны стать исследования продолжительности жизни. Инвестируйте в них, развивайте их! Только вы можете управлять своим бессмертием. Даже на Земле Сарай Норт третья эмирша долины Маринер сумела пережить своих праправнуков, вкладывая средства в шесть различных исследовательских групп и открыв алмазные копи в Австралии, но один интерн, считая, что ему недоплатили, преподнес ей на день рождения каскад смертельных инъекций, сверкающих, как шампанское.

С некоторых миров, однако, в самые ужасные темные часы нет дороги на Марс, как бы страстно ни желала этого ваша душа. Недостаточно в изношенных башмаках смотреть ясной ночью на сверкающую среди тысячи звезд красную звезду – одного желания здесь мало. Недостаточно для Максимилиана Боксбома, еврея-пекаря из Прованса, который по ночам тайком слагал стихи, описывая необычные пустыни цвета крови, пересохшие каналы и небо, подобное зеленому шелку. Своим детям передал он единственный рубин размером с яйцо, размером с целый мир, а они передали его своим, а те – своим. Этим рубином подкупил пекаря христианский лорд, чтобы проститься с возлюбленной, девушкой с волосами цвета богатой кислородом пыли, с глазами, как пространство между лунами. Никогда не думать о ней, никогда не шептать ее имя стенам. И хотя он до старости, до самой смерти держал свое слово, такое богатство невозможно истратить, как невозможно купить себе сердце.

Сарай Норт унаследовала это сокровище и завещала похоронить ее вместе с ним у подножия собора на горе Олимп.

В конце концов вам придется выбрать себе вселенную, в которой есть вы и Марс – вместе и в совершенном синтезе. Эликс Фо выбрал мир, созданный вирусами, ручными, как певчие птицы. Оорм Девятнадцать – мир мягкий и фиолетовый, созданный нерифмованными песнями. Не допускайте ошибки при выборе между этим миром и тем; между небесами, кишащими жизнью, и одинокой машиной, размалывающей красный песок; между домом, где чай с малиновым вареньем, и жизнью милостивого правителя Марса.

Максимилиан Боксбом решил сдержать слово. Кто возьмется утверждать, что не это его обещание превратило Марс в мир множества голубых нечеловеческих городов, мир с семнадцатью туземными религиями, когда в жилах праправнучки пекаря оказался бурлящий эликсир и обратил ее глаза на ночное небо?

Шаг второй. Станьте повелителем

Теперь мы приблизились к самому главному вопросу обладания планетой: как же ею завладеть? Ответ на этот вопрос – тайна. Да иначе и быть не может.

Чтобы стать повелителем, надо уже быть им.

Спросите себя: кто такой повелитель? Злодей? Или героиня? Ковбой, жрица, империалист? Жесток ли он, добр ли, правит ли она, невидимая и непостижимая как воздух? Первый ли она человек на Марсе, идущий по равнине, такой непонятной и пустынной, что чувствуешь пустоту в сердце? Стирает ли она тонкий слой красной пыли, чтобы увидеть под ним черную скалу? Приземляется ли он в рыбье-стройной капсуле на Аппскил, до того переполненный библиотеками и пекарнями, что он все ночи проводит среди книг и хлеба? Какого властелина она свергает? Пустынна ли планета, есть ли на ней жители, есть ли воинственные боги-покровители, чьи бронзовые гривы сверкают на солнце?

Правду ли написала Оорм Девятнадцать, что сердце каждой красной планеты – кровавая драгоценность, подвергнутая сжатию, как углерод, ужасный алмаз войны, который стремится к силе короля или королевы, как стрелка компаса – к северу? Или это только метафора, способ представлять себе живым нечто столь огромное, как планета, воображать, что она в ответ способна полюбить вас?

Может показаться, что вся жизнь повелителя – это свирепость и господство. Неприятные воспоминания о колониях разъедают сердце, как кислота, – все хотят быть праведными. Все хотят быть любимыми. Что такое статуя фараона, глядящая в море малахитовой пены, как не мольба фараона о том, чтобы его любили, вечно, неопровержимо, безоговорочно? Спросите себя. Достаточно ли Марс велик, чтобы заполнить пустоту внутри вас, пустоту, в которой воют ветры, пустоту, которую заполнить может только любовь планеты, с красными зубами, когтями, орбитой, массой?

Выше мы говорили о том, как добраться до Марса, если на вашей планете нет быстрых способов передвижения по небу. По правде говоря (а мы считаем, что сейчас можно говорить правдиво – здесь, на нашем долгом ночном семинаре, когда щелканье и гудение оборудования стихло и последние порции тростниковых сливок выпиты, когда зажглись все звезды и сквозь прозрачный потолок мы видим одну из них, ах, такую красную, такую яркую!) – по правде говоря, отлет на Марс – удовольствие. Это проще пареной репы. Быть повелителем означает овладеть ярким красным предметом. Протяните руку – что в вашей жизни, привязанной к этой бедной почве, к этой одинокой голубой планете, нельзя назвать Марсом? Гнев, жестокость, бога ваших страстей, ужасное мастерство, которым вы владеете, вынужденную зависимость от яростной машины, воинственных детей, линии совершенного сверкающего кода? Все это тоже Марс. Они названы в честь ушедших богов, они плюют на цивилизованное правление и могут, если их заставить или упросить, заполнить безымянную пустоту, которая калечит вашу душу. Марс повсюду, каждый мир – это Марс. Вы не можете попасть туда, если вы не господин и не возница собственной колесницы, не коронованный паладин в машине, а животное, привязанное к ней, безумное, рвущееся, с пеной на губах и ничего не понимающее. Мы сказали, что вы должны сделать выбор, как выбрали Фо, и Оорм, и Боксбом, – выбрать, чтобы осознать свое превосходство. Даже если это всего лишь превосходство в печении хлеба и в выполнении обещаний. Вы должны стать великим здесь, чтобы Марс вас принял.

Есть те, кто избраны для такой жизни. Марс и сам избран для нее – никогда ни на одном витке его истории им не правили демократично. Вы можете любить Марс, но сам Марс любит корону, скипетр, рогатую лунную диадему, усеянную ледяными опалами. Так должна быть одета невеста Марса. Не допускайте ошибки – каков бы ни был ваш пол, вы цветущая невинность, уложенная в постель жестокого древнего партнера, как всякая обезглавленная новобрачная из легенды. Думаете, эта планета подчинится вашей воле? Что вы сможете ею управлять? О, какое прекрасное слово: повелитель, император. Фараон. Принцепс. Но Марс изменит вас, как вирус. Марс заполнит вашу опустошенную душу. Однако самые великие повелители всегда знали свое место. Повелитель может завладеть красной планетой, но в конечном счете всегда побеждает Марс. Вы очнетесь от своего тысячелетнего правления и внезапно обнаружите, что ваши волосы покраснели, прозрачная кожа покрылась пылью, три сердца неожиданно слились в единое огненное. У вас пропадет аппетит, и вы будете пить только черный холодный воздух. Будете смотреть на солнце и медленно, по кругу, поворачиваться – до самого конца. Ваши мысли замедлятся и станут великими, и вы увидите все, как видит планета, заговорите так, как говорит она, а это долгие-долгие взгляды и бесконечные фразы.

И однажды утром вы проснетесь. Ваш рот будет скован камнем, но земля под вами, алая, как обещание, как рубин, как нерифмованная строфа, как вирус, заговорит вашим голосом – земля, или машина, или дитя, или книга, и вы станете повелителем, и как же мы будем гордиться вами здесь, у моря, слушая, как рассвет занимается над новыми берегами!

Дэрил Грегори

Дэрил Грегори родился и вырос в Чикаго. Первые свои рассказы он опубликовал в начале 1990-х годов, но потом замолчал и вернулся к жанру десять лет спустя. Он получил премию Кроуфорда за свой дебютный роман «Пандемоний» (2008), а его второй роман «The Devil’s Alphabet» (2009) журнал «Паблишерс уикли» назвал одним из лучших романов года.

В рассказе «Второе лицо, настоящее время» говорится о наркотике, способном уничтожить личность. Это происходит с девочкой-подростком, и невролог помогает ей за два года создать новую личность. Теперь она возвращается к семье, в которой росла, – но это люди, которых она не помнит.[51]

Второе лицо, настоящее время

Если вы думаете «Я дышу», «я» лишнее. Вам не нужно говорить «я». То, что мы называем «я», – только вращающаяся дверь, которая поворачивается, когда мы вдыхаем и выдыхаем.

Сюнрю Судзуки

Я привык считать мозг самым важным органом тела, а потом понял, кто мне внушает это.

Эмо Филипс

Когда я вхожу в кабинет доктора С., он сидит за столом и разговаривает с родителями умершей девушки. Он не слишком доволен, но, подняв голову, улыбается мне.

– А вот и она, – восклицает он, как ведущий игрового шоу, объявляющий главный приз.

Люди в креслах поворачиваются, а доктор Субраманьян незаметно одобрительно подмигивает мне.

Первым встает отец, с пятнистым квадратным лицом и небольшим животиком, который похож на баскетбольный мяч. Как и в прошлое посещение, он почти мрачен, пытается привести лицо в соответствие с переживаниями. Мать плачет, и лицо ее открыто: радость, страх, надежда, облегчение. Всего выше крыши.

– О Тереза, – говорит она. – Ты готова вернуться домой?

Их дочь звали Терезой. Она умерла от передозировки почти два года назад, и с тех пор в поисках ее Митч и Элис Класс с десяток раз навещали эту больницу. Они отчаянно хотят, чтобы я была их дочерью, и в их сознании я уже их дочь.

Я все еще держусь за дверную ручку.

– А у меня есть выбор?

По документам мне всего семнадцать, у меня нет ни денег, ни кредитной карты, ни работы, ни машины. Только кое-что из одежды. Роберто, самый сильный санитар в смене, стоит в коридоре за мной, отрезав мне путь к спасению.

Мать Терезы на мгновение как будто бы перестает дышать. Это стройная женщина с тонкими хрупкими костями, которая кажется высокой, пока не встанет рядом с кем-нибудь. Митч поднимает руку, чтобы положить ей на плечо, потом опускает.

Как всегда, когда приходят Митч и Элис, мне кажется, что я попала в мыльную оперу, но никто не озаботился тем, чтобы дать мне текст. Я смотрю прямо на доктора С., но его лицо застыло в профессиональной улыбке. Несколько раз за прошлый год он уговаривал их оставить меня еще ненадолго в больнице, но больше они не слушают. Они мои законные опекуны, и у них Другие Планы. Доктор С. отводит взгляд и пальцем трет крыло носа.

– Я так думаю, – говорю я.

Отец хмурится. Мать разражается слезами и рыдает всю дорогу до выхода из здания. Доктор Субраманьян от входа смотрит, как мы уезжаем; руки он держит в карманах. За всю жизнь я никогда так не сердилась на него, за все эти два года.

Наркотик называется дЗен, или зомби, или просто Z. Благодаря доктору С. я очень хорошо представляю себе, как он убил Терезу.

– Посмотри налево, – сказал он мне однажды днем. – Теперь направо. Видишь, как расплывается комната, когда твои глаза движутся? – Он ждет, пока я проделываю это снова. – Ничего не расплывается. Никто этого не видит.

Именно такие вещи заставляют мозгоправов горячиться и тревожиться. Никто не видит, как расплывается мир; мозг полностью компенсирует это явление. Он перескакивает через него – вид слева, вид справа, а между ними ничего такого, что действовало бы на чувство времени отдельного индивида, поэтому нет впечатления, что что-то пропущено.

Ученые выяснили, что мозг постоянно очень многое вычеркивает. Они увешивали пациентов проводами и предлагали поднять один палец, в любой момент, когда вздумается. Всякий раз мозг отправлял сигнал пальцу не более чем за сто двадцать миллисекунд до того, как пациент сознательно решал шевельнуть им. Доктор С. говорит, что можно буквально видеть, как мозг разогревается, прежде чем у пациента возникает сознательная мысль.

Это странно, и чем больше об этом думаешь, тем более странным это кажется. А я очень много об этом думаю.

Сознательный мозг – то самое «я», которое думает: «Эй, я хочу пить и сейчас протяну руку к этому стакану с водой», и вы двигаете рукой, осознав, что хотите пить. На самом деле это послемыслие. На самом деле мозг говорит: «Мы решили двинуть твоей рукой, так что будь добра, подумай об этом».

Обычно этот промежуток занимает сто двадцать миллисекунд, а дЗен растягивает его на минуты. На часы.

Встретившись с человеком, который находится под воздействием дЗена, вы почти ничего не заметите. Мозг личности по-прежнему принимает решения, и тело продолжает их выполнять. С такими людьми можно говорить, и они вам ответят. Можно рассказывать им анекдоты, отправлять за гамбургерами, делать с ними уроки, заниматься сексом.

Но у такой личности нет сознания. Нет никакого «я». С тем же успехом вы могли бы говорить с компьютером. А два человека под дЗеном – «ты» и «я» – просто куклы, говорящие с кукловодами.

Это комната маленькой девочки, куда напихана уйма подростковых вещей. На полках и подоконниках – плюшевые звери рядом с грудами дисков с христианским роком, щетки для волос и пузырьки с лаком для ногтей. К стенам приколоты фотографии знаменитостей рядом с доской для объявлений, с которой свисают медали младшей лиги по гимнастике и футбольные значки, прослеживающиеся еще со второго класса. Над столом табличка с надписью «Обещаю…», призывающая христианскую молодежь воздерживаться от добрачного секса. И повсюду снимки: Тереза в библейском лагере, Тереза на гимнастическом бревне, Тереза с подружками. Каждое утро она будет открывать глаза и видеть напоминания о том, кем была и кем должна стать.

Я поднимаю большую плюшевую панду, занимающую почетное место на кровати. Она кажется старше меня, и шерсть у нее на морде почти стерлась. Глаза-пуговицы пришиты белыми нитками – их пришивали заново, и, возможно, не один раз.

Отец Терезы ставит на кровать маленький жалкий чемодан, который я взяла в больнице: туалетные принадлежности, пара смен одежды и пять книг доктора С.

– Старый медведь Бу все время ждал тебя, – говорит он.

– Бу В. Мишка.

– Да, Бу В.! – Он доволен, что я это помню. Как будто это что-то доказывает. – Знаешь, мама каждую неделю прибиралась в твоей комнате. Она не сомневалась, что ты вернешься.

Я никогда здесь не была, и она не вернется, но я уже устала исправлять местоимения.

– Что ж, это очень мило, – говорю я.

– Ей тяжело пришлось. Она знала, что люди говорят, может, считают ее виноватой – нас обоих на самом деле. И ее тревожило, что говорят о тебе. Для нее было невыносимо, что они тебя считали дикой.

– Что за они?

Он мигает.

– Церковь.

А. Церковь. Для Терезы это слово было связано с такими чувствами и ассоциациями, что я уже несколько месяцев назад бросила попытки в них разобраться. Церковь – это красное кирпичное здание давенпортской церкви Христа, столбы пыльного света сквозь высокие застекленные окна в форме надгробий. Церковь – это бог и Святой Дух (но не Христос – он личный и особенный). Но в основном это прихожане, десятки людей, знавших ее еще до того, как она родилась. Они любили ее, присматривали за ней и оценивали каждый ее шаг. Все равно что иметь сотню не в меру заботливых родителей.

Я едва не рассмеялась.

– Церковь считает Терезу дикой?

Он хмурится, но не знаю, из-за того ли, что я оскорбляю церковь, или потому, что назвала его дочь по имени.

– Конечно, нет. Просто ты доставила очень много беспокойства. – В его голосе появляются рассудительные нотки, которые, должно быть, всегда раздражали его дочь. – Знаешь, в церкви каждую неделю молились за тебя.

– Правда?

Я достаточно знаю Терезу, чтобы понять, как это ее бы унизило. Тереза была из тех, кто молится сам, а не из тех, о ком молятся.

Отец Терезы ищет на моем лице краску стыда – ну или слезинки. От раскаяния, должно быть, один шажок до исповеди. Мне трудно принимать все это всерьез.

Я сажусь на кровать и глубоко погружаюсь в матрац. Так не пойдет. Двойная кровать занимает почти всю комнату, вокруг нее остается очень мало места. Где я буду медитировать?

– Что ж, – говорит отец Терезы. Голос его смягчился. Может, думает, что победил. – Ты, наверно, хочешь переодеться.

Он идет к двери, но не выходит. Я стою у окна, но чувствую, что он здесь, ждет. Наконец странность положения заставляет меня обернуться.

Он смотрит в пол, держась сзади за шею. Возможно, Тереза угадала бы его настроение, но мне это не под силу.

– Мы хотим помочь тебе, Тереза. Но мы очень многого не понимаем. Кто дал тебе наркотик, почему ты пошла с тем парнем, зачем тебе понадобилось… – Он скованно машет рукой – возможно, это гнев, а может, просто досада. – Просто тяжело.

– Знаю, – говорю я. – Мне тоже.

Он выходит и закрывает за собой дверь, я спихиваю панду на пол и с облегчением плюхаюсь на спину. Бедный мистер Класс. Он хочет знать, сама ли его дочь совершила грехопадение или ее подтолкнули.

Когда мне хочется побалдеть, «я» думаю обо «мне», думающей о том, что у нее есть «я». Глупее куклы, разговаривающей с кукольником, может быть только кукла, говорящая с собой.

Доктор С. рассказывал, что никто не знает, что такое сознание и как его генерирует мозг. О сознании ничего не известно. Пока я была в больнице, мы с ним разговаривали почти каждый день, и, когда он убедился, что я этим интересуюсь – а как я могла не интересоваться? – он стал давать мне книги, и мы говорили о мозге и о том, как он стряпает мысли и принимает решения.

– Как бы объяснить? – всегда начинает он. И потом проверяет метафоры, над которыми работает для своей книги. Моя любимая метафора: Парламент, Паж и Королева.

– Конечно, мозг не един, – говорил он мне. – Миллионы возбужденных клеток, образующих сотни активных участков, – вот как устроен мозг. То же с сознанием. В сознании десятки узлов, и каждый старается перекричать остальных. В ответ на любое решение сознание реагирует бурным шумом, и это запускает… Как бы объяснить… Ты видела на C-SPAN[52] заседания британского парламента? – Конечно; в больнице телевизор ваш постоянный спутник. – Все парламентарии сознания кричат химическими и электрическими разрядами, пока достаточно их голосов не зазвучат в унисон. Бум! Это «мысль», «решение». Парламент немедленно посылает телу сигнал действовать в соответствии с этим решением и в то же время приказывает Пажу сообщить новость…

– Подождите, а кто такой Паж?

Он машет рукой.

– Сейчас это неважно. (Несколько недель спустя он объясняет, что Паж – это не что-то одно, но каскад нейронных процессов в височных долях (их кора – часть лимбической системы), сопоставление новой нейронной карты, карты новой мысли, с существующей нейронной картой, но к этому времени я уже знаю, что «нейронная карта» – всего лишь очередная метафора для другого чрезвычайно сложного явления или процесса и что мне никогда не добраться до самого дна. Доктор С. говорит, чтобы я не волновалась об этом, потому что до дна не добрался еще никто.) Паж передает новость о принятом решении Королеве.

– Ну, хорошо, а кто такая Королева? Сознание?

– Совершенно верно. Собственно личность.

Он улыбается мне, своей внимательной ученице.

Разговоры на эти темы чрезвычайно занимают доктора С., возбуждают его, но при этом он не замечает, что я позволяю пижамной куртке распахнуться, когда ло жусь на кушетку. Как бы мне хотелось взять оба полушария своего мозга и запихнуть их в кружевной бюстгальтер.

– Паж, – сказал доктор, – доставляет ее величеству сообщение о том, что именно решил Парламент. Королеве не нужно знать, какие велись споры, каковы были другие возможности, от которых Парламент отказался. Она должна знать только одно – что объявить своим подданным. Королева приказывает частям тела действовать в соответствии с решением.

– Подождите, я считала, что Парламент уже отправил сигнал. Вы сами говорили, что видите, как мозг разогревается даже раньше, чем личность узнает об этом.

– В том-то и хохма. Королева провозглашает решение и считает, что подданные повинуются ее приказу, но на самом деле им уже сказали, что делать. Они уже тянутся за стаканом воды.

В Терезиных спортивных брюках и футболке я шлепаю на кухню. Футболка мне маловата. Тереза, чемпион по диетам и олимпийского уровня потребитель слабительных, была меньше меня.

Элис на кухне, она уже одета, перед ней раскрытая книга.

– Ну, ты проспала все утро, – живо говорит она. Лицо у нее не накрашено, волосы уложены и залачены. Кофейная чашка рядом с книгой пуста. Элис ждет уже несколько часов.

Я ищу часы и нахожу их над дверью. Еще только девять. В больнице я всегда спала дольше.

– Умираю с голоду, – говорю я.

На кухне холодильник, печь и десятки шкафчиков.

Я никогда не готовила себе завтрак. Ланч, обед и ужин тоже, если уж на то пошло. Всю мою жизнь еду мне приносили на подносах из кафетерия.

– У тебя есть яичница-болтунья?

Она моргает.

– Яйца? Ты же не… – Она неожиданно встает. – Конечно. Садись, Тереза, я поджарю тебе яичницу.

– Только зови меня Терри, хорошо?

Элис останавливается, собирается что-то сказать – я почти слышу, как скрипят шестеренки у нее в мозгу, но она вдруг идет к шкафу и достает сковороду с антипригарным покрытием.

Я гадаю, в каком шкафу кофейные чашки, угадываю верно и наливаю из кофейника последний кофе.

– Разве тебе не нужно на работу?

Элис что-то делает в компании, снабжающей рестораны; Терезе подробности были неясны.

– Я взяла отпуск, – отвечает она.

Разбивает яйца о край сковороды, что-то делает со скорлупой, когда желток из нее вытекает на рабочую поверхность, потом складывает скорлупу, одну половинку в другую. И все это одной рукой.

– Зачем?

Она натянуто улыбается.

– Нельзя же после того, как ты наконец вернулась домой, бросить тебя одну. Я подумала, что нам нужно какое-то время провести вместе. Пока не привыкнем.

– Так когда я увижусь с этим вашим врачом? Как там его зовут?

С моим палачом.

– Ее. Доктор Мелдау в Балтиморе, мы поедем к ней завтра. – Это их Большой План. Доктор Субраманьян не смог вернуть Терезу, и они несутся к тому, кто обещает это сделать. – Знаешь, она достигла больших успехов с людьми в твоем положении. Это ее книга.

Она кивает на стол.

– Да? Доктор Субраманьян тоже написал книгу. – Я беру в руки книгу. «Дорога домой: как найти потерянных детей дЗена». – А что, если я не смогу с ней поладить?

Элис молчит, перемешивая желтки с белками. Через четыре месяца мне исполнится восемнадцать. Доктор Субраманьян говорит, что тогда им будет гораздо трудней меня удерживать. У меня в голове постоянно тикают часы, и я уверена – тиканье такое громкое, что его слышат Элис и Митч.

– Давай сначала попробуем с доктором Мелдау.

– Сначала? А что потом?

Она не отвечает. Мысленно я вижу себя привязанной к кровати, священник крестит мое корчащееся тело. Это фантазия, а не воспоминание Терезы – я осознаю разницу. К тому же, если бы с Терезой такое происходило, это был бы не священник.

– Ну, хорошо, – говорю я. – А что, если я раньше убегу?

– Если ты превратишься в рыбу, – беспечно отвечает она, – я стану рыбаком и поймаю тебя.

– Что?

Никогда не слышала, чтобы Элис говорила не впрямую, не серьезно.

Улыбка Элис печальна.

– Ты не помнишь?

– Ах, да. – Возникает воспоминание. – Сбежавший Кролик. Понравилось ему?

Книга доктора С. написана обо мне. Ну, о жертвах дЗена вообще, но нас всего несколько тысяч. Ведь дЗен даже не самый популярный наркотик – и в США, и в других местах. Это не галлюциноген. Он не вызывает ни эйфории, ни депрессии. Ни прилива сил, ни успокоения, ни кайфа в обычном смысле. Трудно понять, в чем его привлекательность. Откровенно говоря, я ее совсем не вижу.

Доктор С. говорит, что большинство принимает наркотики не для того, чтобы лучше себя чувствовать, а чтобы вообще ничего не чувствовать. Они дают отупение, побег от действительности. И дЗен – искусно сработанный, с претензией на художественность эвакуационный люк. Именно дЗен лишает Пажа возможности двигаться, запирает его в его комнате, и Паж не может передавать сообщения Королеве. Нейронные карты не пересматриваются, и Королева не знает, что делает Парламент. Поскольку она не в состоянии отдавать приказы, она умолкает. Люди вроде Терезы стремятся к такому молчанию.

Но что действительно манит – опять-таки, людей вроде Терезы, – это передозировка. Проглотишь слишком много дЗена, и Паж несколько недель не может выбраться наружу. А когда наконец выходит, не помнит дороги к замку Королевы. Весь процесс совершенствования личности, продолжавшийся годами, внезапно терпит крушение. Молчащую Королеву невозможно найти.

И тогда Паж, отличный парень, делает единственное, что может. Он выходит и доставляет сообщение первой встречной девушке.

Королева мертва. Да здравствует Королева.

– Привет, Терри. Я доктор Мелдау.

Коренастая женщина с приятным круглым лицом и короткими черными волосами с проседью. Она протягивает мне руку. Пальцы у нее холодные и тонкие.

– Вы назвали меня Терри.

– Мне сказали, что ты предпочитаешь это имя. Хочешь, чтобы я звала тебя как-то иначе?

– Нет… Я думала, вы будете без конца заставлять меня говорить «меня зовут Тереза».

Она смеется и садится в красное кожаное кресло, которое кажется мягким, но прочным.

– Не думаю, чтобы это очень помогло. А ты? Я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь, Терри.

– Значит, я могу уйти?

– Я не могу остановить тебя. Но мне придется рассказать твоим родителям, как у нас дела.

Моим родителям.

Она пожимает плечами.

– Это моя работа. Почему бы тебе для начала не сесть? Поговорим о том, почему ты здесь.

Стул напротив нее простой, с матерчатой обивкой, не кожаный, но все равно он лучше всего, что есть в кабинете доктора Субраманьяна. Стены светло-желтые с белой каймой, за белыми занавесями большие окна, на стенах многоцветные тропические пейзажи.

Я не сажусь.

– Ваша работа – превратить меня в дочь Митча и Элис. Я не собираюсь ею становиться. Так что все время, которое мы проведем в разговорах, – коту под хвост.

– Терри, никто не может превратить тебя в то, чем ты не являешься.

– В таком случае мы закончили.

Я прохожу по комнате (хотя собиралась не пройти, а прогуляться, не спеша) и беру с книжной полки деревянную куклу, похожую на африканскую. На полках достаточно книг, чтобы это выглядело серьезно, но есть и большие свободные промежутки для художественно расставленных подсвечников, японских вееров и свидетельств о наградах и званиях. У доктора С. полки плотно набиты книгами. Полки доктора Мелдау должны впаривать вам идеи доктора Мелдау.

– Так кто вы – психиатр, психолог или еще кто-то?

Всю эту публику я встречала в больнице. Психиатры – дипломированные врачи, как сам доктор Субраманьян, и могут прописать вам лекарства. На что годятся психологи, я так и не поняла.

– Ни то, ни другое, – отвечает она. – Я консультант.

– А при чем тут «доктор»?

– Из-за образования.

Голос ее не меняется, но у меня складывается впечатление, что вопрос ее раздражает. Это меня странно радует.

– Хорошо, доктор-консультант, в чем вы будете меня консультировать? Я не сумасшедшая. Я знаю, кем была Тереза, знаю, что она сделала. Знаю, что она ходила в моем теле. – Я ставлю куклу на место рядом со стеклянным кубом, возможно, пресс-папье. – Но я не она. Это мое тело, и я не собираюсь себя убивать, чтобы Митч и Элис могли получить назад свою драгоценную девочку.

– Терри, никто не просит тебя убивать себя. Никто не сможет сделать тебя такой, какой ты была раньше.

– Да? Тогда за что они вам платят?

– Позволь, я объясню. Пожалуйста, сядь. Пожалуйста.

Я ищу часы и нахожу на высокой полке. Мысленно ставлю таймер на пять минут и сажусь против нее, сложив руки на коленях.

– Валяйте.

– Твои родители попросили меня поговорить с тобой, потому что я уже помогла людям в твоем положении, тем, у кого была передозировка Z.

– В чем помогли? Помогли притвориться кем-то другим?

– Я помогаю им вернуть тех, кто они на самом деле. Твой жизненный опыт говорит тебе, что Тереза – это кто-то другой. Никто этого не отрицает. Но биологически и юридически ты Тереза Класс. У тебя есть соображения, как с этим справиться?

Кстати, есть, и в них входит убраться отсюда как можно скорей.

– Я с этим разберусь, – говорю я.

– А как же Элис и Митч?

Я пожимаю плечами.

– А что с ними?

– Они по-прежнему твои родители, а ты их дочь. Сверхдоза убедила тебя в том, что ты другая личность, но не изменила их. Они по-прежнему отвечают за тебя и заботятся о тебе.

– Ну, с этим я ничего не могу поделать.

– Ты права. Это факт твоей жизни. Два человека тебя любят, и так будет всю вашу оставшуюся жизнь. Вы должны научиться взаимодействовать друг с другом. Даже если дЗен сжег мост между тобой и твоей прошлой жизнью, ты всегда можешь построить его заново.

– Док, я не хочу строить этот мост. Слушайте, Элис и Митч кажутся хорошими людьми, но, если бы я искала родителей, выбрала бы кого-нибудь другого.

Доктор Мелдау улыбается.

– Никто из нас не выбирает родителей, Терри.

У меня нет настроения смеяться. Я кивком показываю на часы.

– Напрасно теряем время.

Она наклоняется вперед. Я думаю, что сейчас она попробует меня коснуться, но она не делает этого.

– Терри, ты не исчезнешь, если мы будем говорить о том, что с тобой произошло. Ты по-прежнему будешь здесь. Единственное отличие – ты примешь эти воспоминания как свои. Ты можешь вернуть себе старую жизнь и выбрать новую.

Да, ведь это так легко. Я должна продать душу и в то же время сохранить ее.

Я не помню первые недели в больнице, хотя доктор С. говорит, что я была в сознании. В какой-то момент я осознала, что время проходит, точнее, что существую я, проходящая сквозь время. Вчера на ужин у меня была лазанья, а сегодня мясной рулет. Я эта девушка в постели. Думаю, я несколько раз осознавала это и тут же забывала, прежде чем смогла удержать в сознании.

Каждый день был утомителен для сознания, потому что все было безжалостно новым. Я полчаса смотрела на пульт от телевизора, название вертелось у меня на кончике языка, но только когда сестра взяла его и включила телевизор, я подумала: это пульт. И иногда за этим следовал поток новых понятий. Телевидение. Канал. Игровое шоу.

С людьми было хуже. Они называли меня незнакомым именем и чего-то ожидали от меня. Но мне все посетители – от ночной сиделки и санитара до Элис и Митча – казались одинаково важными. То есть совсем не важными.

Кроме доктора С. Он был со мной с самого начала и поэтому был знаком еще прежде, чем я с ним познакомилась. Он был такой же частью меня, как мое тело.

Но все остальное в мире – имена, подробности, факты – нужно было вытягивать на солнечный свет одно за другим. Мой мозг походил на чердак, забитый старыми любопытными вещами, сваленными в полном беспорядке.

До меня лишь со временем дошло, что прежде этот дом принадлежал кому-то другому. И населен призраками.

После окончания воскресной службы меня окружили люди. Они наклонялись через проход в церкви и обнимали сначала Митча и Элис, потом меня. Они хлопали меня по спине, пожимали руки, целовали в щеки.

Из краткого погружения в воспоминания Терезы я знала, что они эмоционально близки, как родственники – тети и дяди. Любой из них, если у Терезы неприятности, примет ее к себе, накормит, даст где переночевать.

Все это прекрасно, но от похлопываний по спине хотелось заорать.

Я хочу только вернуться домой и снять это платье. У меня не было выбора, пришлось надеть экстравагантную девчачью одежду Терезы. Шкаф был забит ею, и я нашла наконец то, что почти подошло мне по размеру, хотя все равно было неудобно. Но она эти шмотки любила. Это были ее бронежилеты в цветочек. Кто усомнится в чистоте девочки в платье с высоким воротником от Лоры Эшли?

Постепенно мы выбрались в вестибюль, оттуда на тротуар и на парковку, все время оставаясь в центре внимания. Я перестала сопоставлять лица с воспоминаниями Терезы.

У машины дожидалась своей очереди группа подростков; девочки крепко обнимали меня, мальчики полуприжимали: плечи вместе, таз врозь. Одна из девочек, с веснушками, с рыжими мягкими кудрями, падавшими на плечи, некоторое время держится в стороне, потом неожиданно хватает меня и шепчет на ухо:

– Я так рада, что у тебя все в порядке, мисс Т.

Тон у нее значительный, словно она передает тайное сообщение.

Сквозь толпу пробивается мужчина, расставив руки, широко улыбаясь. Ему под тридцать или чуть больше, волосы коротко подстрижены и уложены гелем в прическу, подходящую тем, кто моложе лет на десять. На нем отглаженные брюки защитного цвета, голубая рубашка «оксфорд» с закатанными рукавами, полосатый галстук (узел ослаблен на горле).

Он душит меня в объятиях; его одеколон – словно вторая пара рук. Его легко отыскать в воспоминаниях Терезы. Это Джаред, пастырь молодежи. Самая духовно живая личность, какую знала Тереза, и объект ее безумного увлечения.

– Как хорошо, что ты вернулась, Тереза, – говорит он. Его щека прижимается к моей. – Мы скучали по тебе.

За несколько месяцев до ее передоза группа молодежи возвращалась с уик-энда на церковном автобусе. В конце поездки, уже около полуночи, Джаред сел с ней рядом, и она уснула, прислонившись к нему, вдыхая тот же одеколон.

– Еще бы, – говорю я. – Следи за руками, Джаред.

Он не перестает улыбаться, по-прежнему держа меня за плечи.

– Прошу прощения?

– Да ты же слышал.

Он убирает руки и вопросительно смотрит на моего отца. Он отлично умеет притворяться искренним.

– Не понимаю, Тереза, но, если…

Я бросаю на него взгляд, который заставляет его отступить на шаг. Позже во время той поездки Тереза проснулась, Джаред по-прежнему сидел рядом с ней; он обвис на сиденье, глаза его были закрыты, рот открыт. Он просунул руку ей между ног, прижимая большой палец к ее колену. Она была в шортах, и его плоть на ее плоти была горячей. Его предплечье – в считаных дюймах от ее теплой промежности.

Тереза поверила, что он спит.

Она поверила также, что только тряска автобуса приблизила его руку к ее телу. И застыла, покраснев от возбуждения и смущения.

– Постарайся понять, Джаред.

Я села в машину.

Доктор С. сказал, что я могу ответить на великий вопрос: почему существует сознание. Или, возвращаясь к моей любимой метафоре, если все решения принимает Парламент, зачем тогда нужна Королева?

Конечно, у него имеется своя теория. Он считает, что Королева существует только для рассказывания. Мозг нуждается в рассказе, который придает его решениям целесообразность, неразрывность и связность, чтобы он мог их запомнить и использовать в будущих решениях. Мозг не может следить за триллионами возможных иных решений, принимаемых в каждый момент времени; ему нужно только одно решение и знание, кто и почему. Мозг выкладывает воспоминания, а сознание штампует их идентичностью: я сделал это, я сделал то. Эти воспоминания становятся официальными документами, прецедентами, на основании которых Парламент принимает дальнейшие решения.

– Понимаешь, Королева – это номинальная фигура, – сказал доктор С. – Она представляет королевство, но она не само королевство, у нее нет даже власти над ним.

– Я не чувствую себя номинальной фигурой, – сказала я.

Доктор С. рассмеялся.

– Я тоже. Никто не чувствует.

Терапия доктора Мелдау включает иногда совместные сеансы с Элис и Митчем, чтение вслух старых дневников Терезы, просмотр домашнего видео. Сегодня на видео Тереза, еще не подросток, закутанная в простыни, вокруг нее дети в купальных халатах, и все они смотрят на куклу в яслях.

Доктор Мелдау спрашивает меня, о чем думала тогда Тереза. Нравилось ли ей играть Марию? Любила ли она выступать на сцене?

– Откуда мне знать?

– Тогда вообрази это. Как по-твоему, о чем думает здесь Тереза?

Она часто так говорит. «Представь себе, о чем она думает. Только сделай вид. Поставь себя на ее место». В своей книге она называет это «восстановлением». Она создает множество собственных терминов, потом определяет их как хочет и не подкрепляет никакими исследованиями. По сравнению с неврологическими текстами доктора С. маленькая книга доктора Мелдау кажется комиксом издательства «Арчи»[53] с короткими надписями.

– Знаете что? Тереза была хорошей христианкой, так что ей, наверно, это нравилось.

– Ты уверена?

На сцену выходят три волхва, три маленьких мальчика. Они вручают дары и произносят свои слова, и на лице Терезы появляется опасливое выражение. Начинается ее текст.

Тереза ужасно боялась сплоховать. Все наверняка будут смотреть на нее. Я так и вижу прихожан в темноте за огнями. Здесь Элис и Митч, и они ждут каждую строку. Грудь у меня сжимается, я сознаю, что сдерживаю дыхание.

Взгляд доктора Мелдау остается внимательно нейтральным.

– Знаете что? – Я понятия не имею, что скажу дальше. Тяну время. Ерзаю в большом кожаном кресле, подбираю под себя ногу. – Мне нравится в буддизме представление о том, что их подвела бесчисленная цепочка их прошлых «я». Я не имею ничего общего с решениями Терезы, с ее хорошей или плохой кармой.

Я часто думаю об этом в просторной девичьей спальне Терезы.

– Понимаете, Тереза была христианкой; она, должно быть, думала, что благодаря передозировке родится заново и все ее грехи простятся. Для нее это идеальное средство: самоубийство без трупа.

– В ту ночь она думала о самоубийстве?

– Не знаю. Я могла бы несколько недель копаться в воспоминаниях Терезы, но, откровенно говоря, мне неинтересно. Что бы она там ни думала, заново она не родилась. Я здесь и по-прежнему навьючена ее багажом. Я Терезин осел. Кармический осел.

Доктор Мелдау кивает.

– Доктор Субраманьян буддист, верно?

– Да, но это…

У меня в голове что-то щелкает. Я закатываю глаза. Мы с доктором С. говорили о переносе, и я знаю, что мое увлечение им нормально для курса лечения. И в прошлом – и сейчас тоже – я действительно много думала, как бы его трахнуть. Но это не значит, что я ошибаюсь.

– Дело не в нем, – говорю я. – Я сама об этом думала.

Она не спорит со мной.

– Разве буддист не сказал бы, что у вас с Терезой одна душа на двоих? Душа – это иллюзия. Нет ни погонщика, ни осла. Есть только ты.

– Ладно, проехали, – говорю я.

– Нет, давай пойдем дальше, Терри. Разве ты не чувствуешь ответственности перед своим прежним «я»? Перед родителями своего прежнего «я», перед друзьями? Может, ты в долгу перед кармой?

– А вы перед кем отвечаете, доктор? Кто ваша пациентка? Тереза или я?

Некоторое время она молчит, потом говорит:

– Я ответственна перед тобой.

Ты.

Ты глотаешь, удивляясь, что у таблеток вкус корицы. Вначале наркотик действует с перерывами. Ты понимаешь, что сидишь на заднем сиденье машины, что в руке у тебя сотовый телефон, вокруг смеются твои подруги. Ты говоришь с матерью. Если сосредоточишься, можешь вспомнить, что нужно ответить на звонок и сказать матери, у какой подруги переночуешь. Еще не попрощавшись, ты выходишь из машины. Машина на стоянке, твой телефон куда-то делся – но ты помнишь, что пожелала маме спокойной ночи и ехала еще с полчаса, прежде чем вы нашли этот гараж. Джоэлли встряхивает рыжими кудрями и тащит тебя к лестнице. Идем, мисс Т.!

Тогда ты поднимаешь голову и видишь, что стоишь на тротуаре у входа в клуб без возрастных ограничений; в руке у тебя десять долларов, и ты готова отдать купюру вышибале. Всякий раз, как распахивается дверь, гремит оглушительная музыка. Ты поворачиваешься к Джоэлли и…

Ты в чьей-то машине, на автостраде, соединяющей штаты. Водитель – парень, с которым ты познакомилась несколько часов назад. Его зовут Раш, но ты не спросила, имя это или фамилия. В клубе вы держались друг за друга и громко разговаривали, перекрикивая музыку, о родителях, о еде, о разнице между вкусом свежей сигареты во рту и запахом застоявшегося дыма. Но тут ты понимаешь, что у тебя во рту сигарета, ты сама взяла ее из пачки Раша, и тебе не нравятся сигареты. А теперь нравятся? Ты не знаешь. Бросить сигарету или курить дальше? Ты просеиваешь воспоминания, но не можешь найти никаких причин того, почему решила закурить и почему села в машину этого парня. Ты начинаешь рассказывать себе историю: парень наверняка достоин доверия, иначе бы ты не села в его машину. Ты взяла сигарету, потому что иначе он обиделся бы.

Сегодня ты чувствуешь себя другим человеком, тебе нравится то, что происходит. Ты снова затягиваешься. Вспоминаешь последние часы и удивляешься всему, что делала, и все это без постоянных самокопаний, тревоги, предчувствий и сожалений. Без внутреннего голоса, который безостановочно критикует тебя.

Теперь на парне только трусы, и он протягивает руку к шкафу за коробкой с мюсли, и его спина прекрасна. За маленьким окном кухни – мглистый свет. Он насыпает тебе в миску «Фрут лупс» и смеется, но негромко, потому что в соседней комнате спит его мать. Он смотрит тебе в лицо и хмурится. Спрашивает, в чем дело. Ты смотришь вниз: ты полностью одета. Ты начинаешь вспоминать и понимаешь, что провела в квартире этого парня несколько часов. Вы очутились в его спальне, и парень разделся, а ты поцеловала его в грудь и провела ладонями по его ногам. Ты разрешила ему засунуть руки тебе под блузку и взять тебя за грудь, но дальше этого не пошла. Почему у вас не было секса? Он тебя не заинтересовал? Нет, ты была мокрая. Ты возбудилась. Ты почувствовала себя виноватой? Или тебе стало стыдно?

О чем ты думала?

Когда вернешься домой, там разверзнется ад. Родители будут в ярости, хуже того – они станут молиться за тебя. Вся церковь будет молиться за тебя. Все узнают. И больше никто не будет смотреть на тебя по-прежнему.

Теперь у тебя во рту вкус корицы, и ты снова сидишь в машине парня, у круглосуточного магазина. Середина дня. Твой телефон звонит. Ты выключаешь его и кладешь в сумочку. Глотаешь; во рту у тебя сухо. Этот парень – Раш – покупает еще одну бутылку воды. Что ты проглотила? Ах, да. Ты вспоминаешь, как положила в рот маленькие таблетки. Зачем ты приняла столько? Зачем ты вообще приняла эту последнюю? Ах, да.

Из кухни доносятся голоса. Еще нет шести утра, и я хочу только пописать и снова уснуть, но тут я понимаю, что говорят обо мне.

– Она даже ходит теперь по-другому. То, как она держится, как говорит…

– Все дело в книгах, которые дал ей доктор Субраманьян. Она их читает по ночам. Тереза никогда так не читала – не научные книги.

– Дело не только в словах – в том, как она их произносит. Этот низкий голос… – Она всхлипывает. – Милый, я не знала, что будет так. Как будто это совсем не она.

Он ничего не отвечает. Плач Элис становится громче, потом стихает. Звон тарелок в раковине. Я делаю шаг назад, и тут говорит Митч:

– Может, стоит попробовать лагерь…

– Нет, нет, нет! Еще нет. Доктор Мелдау говорит, что ей лучше. Мы должны…

– Конечно! А что еще она тебе скажет.

– Ты ведь сам сказал, что мы это испробуем, дадим ей шанс.

Сквозь всхлипы прорывается гнев, и Митч что-то виновато бормочет. Я возвращаюсь в спальню, но мне ведь нужно пописать, поэтому я шумно выхожу обратно. Элис подходит к лестнице.

– Все в порядке, милая?

Я старательно делаю сонное лицо и иду в туалет. Закрываю в дверь и в темноте сажусь на унитаз.

Что это еще за чертов лагерь?

– Давай попробуем снова, – сказала доктор Мелдау. – Что-нибудь приятное и живое.

Мне трудно сосредоточиться. Брошюра в моем кармане – как бомба. Стоило решить ее поискать, а найти оказалось нетрудно. Мне хочется спросить доктора Мелдау о лагере, но я знаю, что как только подниму эту тему, между доктором Мелдау и Классами начнутся разборки, и я окажусь между двух огней.

– Закрой глаза, – говорит она. – Думай о десятом дне рождения Терезы. В дневнике она написала, что это ее лучший день рождения. Помнишь «Морской мир»?

– Смутно.

Я вижу прыгающих дельфинов – двух и трех за раз. Было солнечно и жарко. С каждой сессией мне все легче погружаться в воспоминания Терезы. Ее жизнь кто-то записал на DVD, а у меня был пульт.

– Ты помнишь, как вымокла во время номера Наму и Шаму?

Я рассмеялась.

– Кажется, да. – Мне были видны металлические скамьи, стеклянная стена передо мной, огромные силуэты в сине-зеленой воде. – Китов заставляли плескать огромными хвостами. Мы все вымокли.

– Помнишь, кто был с тобой? Где твои родители?

Там была девочка моих лет, не могу вспомнить, как ее звали. На нас обрушивались стены воды, а мы кричали и смеялись. Потом родители вытерли нас полотенцами. Должно быть, они сидели выше, там, куда не попадала плещущая вода. Элис выглядела гораздо моложе: счастливее и чуть полнее. И шире в бедрах. Это потом она увлеклась разными диетами и упражнениями, а тогда была вся такая мамашка-мамашка.

Глаза у меня широко распахиваются.

– О боже!

– Все в порядке?

– Да… просто… все, как вы сказали, – живенько.

Я по-прежнему вижу молодую Элис. И с горечью понимаю, как она сейчас печальна.

– Я бы хотела, чтобы в следующий раз был общий сеанс, – говорю я.

– Правда? Хорошо. Я объясню Элис и Митчу. Ты хочешь поговорить о чем-то конкретном?

– Да. Нам нужно поговорить о Терезе.

Доктор С. говорит, что все хотели бы знать, может ли вернуться исходная нейронная карта, старая Королева. Если карта пропала, можно ли ее найти? А если можно, то что произойдет с новой нейронной картой, с новой Королевой?

– Истинный буддист сказал бы тебе, что это неважно. В конце концов, круговорот существования происходит не только между жизнями. Колесо сансары поворачивается в каждый момент. Личность постоянно умирает и снова возрождается.

– А вы истинный буддист? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Только по утрам в воскресенье.

– Вы ходите в церковь?

– Играю в гольф.

Стучат, и я открываю глаза. В комнату входит Элис, у нее в руках стопка выстиранного белья.

– О!

Я переставила мебель – отодвинула кровать в угол, чтобы у меня было несколько свободных квадратных футов пола.

Выражение лица Элис несколько раз меняется.

– Ты ведь не молишься?

– Нет.

Она вздыхает, но вздох притворный.

– Я так и думала. – Она обходит меня, кладет белье на кровать и берет книгу. – «Вхождение в поток». Ее тебе дал доктор Субраманьян?

Она смотрит на абзац, который я выделила маркером. «Но любовная доброта к себе – майтри – не означает, что нужно избавляться от всего остального. Смысл в том, чтобы не пытаться изменить себя. Практика медитации не для того, чтобы отбросить свое «я» и стать чем-то лучшим. Она для того, чтобы подружиться с собой таким, каков ты есть».

– М-да. – Она кладет книгу, оставляя ее открытой на той же странице. – Похоже на доктора Мелдау.

Я смеюсь.

– Да, верно. Она говорила, что я хочу, чтобы вы с Митчем присутствовали на следующем сеансе?

– Мы там будем.

Она ходит по комнате, подбирая футболки и белье. Я встаю, чтобы не мешать ей. При этом она умудряется все поправить: расставляет упавшие книги, сажает Бу В. Мишку на прежнее место на кровати, бросает пустой пакет из-под чипсов в корзину для мусора. Собирая грязное белье, она одновременно приводит в порядок мою комнату, как порядконаводящий аппарат Кота-в-Колпаке.

– Элис, на последнем сеансе я вспомнила, как была в «Морском мире», но там со мной была девочка. Сидела рядом с Терезой.

– В «Морском мире»? А, это дочка Хаммелей Марси. В том году они взяли тебя с собой в Огайо на каникулы.

– Кто взял?

– Хаммели. Ты уезжала на целую неделю. Ты захотела такой подарок на день рождения – потратиться на эту поездку.

– Значит, вас там не было?

Она поднимает джинсы, которые я оставила у кровати.

– Нам всегда хотелось поехать в «Морской мир», но мы с твоим отцом так туда и не выбрались.

– Это наш последний сеанс, – говорю я.

Элис, Митч, доктор Мелдау – я полностью завладела их вниманием.

Первой опомнилась, конечно, доктор.

– Похоже, ты нам что-то хочешь сказать.

– О да.

Элис словно застыла, старается держать себя в руках. Митч трет затылок, он вдруг заинтересовался ковром.

– Я больше не буду с этим мириться. – Я делаю неопределенный жест. – Ни с чем: ни с упражнениями на воспоминания, ни со всеми этими попытками вообразить, что чувствовала Тереза. Я наконец поняла. Вам не важно, Тереза я или нет. Вы только хотите, чтобы я считала себя ею. Я больше не стану подчиняться манипуляциям.

Митч качает головой.

– Милая, ты приняла наркотик. – Он смотрит на меня, потом снова себе на ноги. – Если ты приняла ЛСД и увидела бога, это вовсе не значит, что ты на самом деле видела бога. Никто тобой не манипулирует, мы как раз стараемся уничтожить манипуляцию.

– Вздор, Митч. Ты ведешь себя так, будто я шизофреничка и не отличаю реальное от нереального. Но дело в том, что чем больше я говорю с доктором Мелдау, тем херовее себя чувствую.

Элис ахает.

Доктор Мелдау протягивает руку, чтобы успокоить ее, но не отрывает взгляда от меня.

– Терри, отец пытается тебе сказать, что, хотя ты чувствуешь себя новой личностью, есть ты, которая существовала до наркотика. И существует сейчас.

– Да? Вы знаете, что думают все те жертвы передоза в вашей книге, которые говорят, что «вновь обрели» себя? Может быть, им только кажется, что они прежние.

– Возможно, – говорит она. – Но не думаю, что они себя обманывают. Они решили принять ту часть своего «я», которую потеряли, решили принять обратно брошенных когда-то близких. Люди вроде тебя. – Она смотрит на меня с той стандартной озабоченностью, которую врачам выдают вместе с дипломом. – Неужели ты хочешь весь остаток жизни чувствовать себя сиротой?

– Что? – Невесть откуда на глаза набегают слезы, я откашливаюсь, а слезы все текут, и я утираю их рукавом. – Эй, Элис, точно как ты, – говорю я.

– Это нормально, – говорит доктор Мелдау. – Когда ты пришла в себя в больнице, то ощущала полное одиночество. Ты казалась себе совершенно новой личностью, ни семьи, ни друзей. И ты по-прежнему идешь по этой дороге. Во многих отношениях тебе нет еще и двух лет.

– Вы чертовски хороши, – говорю я. – Такого я не предвидела.

– Пожалуйста, не уходи. Давай…

– Не волнуйтесь, я еще не ухожу. – Я у двери, снимаю с вешалки у выхода свой рюкзак. Роюсь в его карманах и достаю брошюру. – Вы знаете об этом?

Элис впервые подает голос.

– О, милая, нет…

Доктор Мелдау, нахмурившись, берет у меня брошюру. На обложке прекрасный снимок мальчика-подростка, он обнимает счастливых родителей. Доктор Мелдау смотрит на Элис и Митча.

– Вот что вы надумали?

– Это их дубинка, доктор Мелдау. Если у вас не получится или я сбегу, – бум! Знаете, что там проис ходит?

Она раскрывает брошюру, смотрит на изображения комнат, на дорожку с препятствиями, на большой бревенчатый дом, где дети, как я, «посещают интенсивные групповые сеансы с опытными консультантами», где «могут восстановить свою подлинную личность». Она качает головой.

– У них другой подход…

– Не знаю, док. Их подход, кажется, жутко похож на ваше «восстановление». Должна отдать вам должное, вы на какое-то время сумели заставить меня работать. Эти упражнения на визуализацию? Я так в этом поднаторела, что могу увидеть то, чего никогда не было. Ручаюсь, вы можете визуализировать меня прямо в голову Терезе.

Я поворачиваюсь к Элис и Митчу.

– Ну, решайте. Программа доктора Мелдау провалилась. Поэтому вы пошлете меня в лагерь на промывание мозгов или нет?

Митч рукой обнимает жену. Поразительно, но у Элис сухие глаза. Они широко раскрыты, и она смотрит на меня, как на незнакомку.

Всю обратную дорогу из Балтимора идет дождь; он идет, когда мы подъезжаем к дому. Мы с Элис бежим к ступенькам крыльца, освещенного фарами машины. Митч ждет, пока Элис откроет дверь; мы заходим внутрь, и он тут же отъезжает.

– И часто он так? – спрашиваю я.

– Ему нравится вести машину, когда он расстроен.

– Ясно.

Элис идет по дому, включая свет. Я иду за ней на кухню.

– Не волнуйся, с ним ничего не случится. – Она открывает дверцу холодильника и нагибается. – Он просто не знает, что с тобой делать.

– Значит, он хочет сплавить меня в лагерь.

– О, нет. Просто раньше дочь никогда ему не перечила. – Она несет на стол таперверовскую коробку для торта. – Я испекла морковный торт. Поставишь та релки?

Она такая маленькая. Если стоять лицом к лицу, она достает мне только до подбородка. Волосы на макушке редкие, а от дождя они кажутся еще реже, просвечивает розовая кожа.

– Я не Тереза. И никогда не буду Терезой.

– Да я знаю, – говорит она с легким вздохом. И она действительно это знает, я вижу по ее лицу. – Просто ты очень похожа на нее.

Я смеюсь.

– Я могу выкрасить волосы. Может, сделаю операцию на носу.

– Ничего не выйдет. Я по-прежнему буду узнавать тебя.

Она снимает крышку и откладывает ее в сторону. Торт круглый, с толстым слоем глазури. По краям – маленькие сахарные морковки.

– Ух ты! Это ты перед отъездом успела? Зачем?

Элис вздыхает и разрезает торт. Переворачивает нож и лезвием перекладывает мне на тарелку большой треугольный кусок.

– Я подумала, что он нам понадобится – так или иначе.

Она ставит тарелку передо мной и легонько притрагивается к моей руке.

– Я знаю, что ты хочешь уйти. Что ты, может быть, никогда не захочешь вернуться.

– Я не то чтоб…

– Мы не станем тебя задерживать. Но куда бы ты ни пошла, ты останешься моей дочерью, нравится это тебе или нет. Тех, кто тебя любит, не выбираешь.

– Элис…

– Ш-ш. Ешь торт.

Алайя Дон Джонсон

Алайя Дон Джонсон родилась в Вашингтоне, округ Колумбия, и живет в Нью-Йорке, где изучала в Колумбийском университете восточноазиатские языки и культуры, а теперь занимается книгоиздательством и журналистикой. Алайя Джонсон долго путешествовала по Японии. Ее рассказы выходят с 2005 года. Последняя книга Алайи – роман для подростков «Летний принц» (2013).

Рассказ «Огни третьего дня» начинается как фэнтези и превращается в научную фантастику в духе «космического рыцарского романа», в лучших традициях Ли Брэкетт и Майкла Муркока. В очень далеком будущем человечество уничтожает вселенные, используя их в качестве источника энергии для колоссального постчеловеческого проекта.[54]

Огни третьего дня

Туман был густой, словно варенец, пронизанный лучами копошившихся в песке червей-светляков. И сквозь этот туман, который, я знала, обманет и запутает почти любое существо, кому не посчастливится в него забрести, пришел мой проситель – первый за три десятка циклов. Он приехал верхом на огромном черном олене людей-бабочек, и тот поприветствовал меня, взмахнув могучими рогами. Кожа у просителя была такой же беспросветно бледной, как песок – черным; у него были ясные, холодные глаза цвета сколотого нефрита. Мягкий светлый пушок покрывал его череп, как у человеческих младенцев. Полные жестокие губы, высокие скулы. Крупный нос был сломан несколько раз. Уши немного оттопыривались.

Он был слишком красив. Я не поверила. Нет, в своих путешествиях я встречала мужчин намного привлекательнее него. Мужчин, которые страстно принимали меня в любой форме и тут же доставляли мне удовольствие. Но я никогда не видела такой красоты – красоты резких граней и нефритовых сколов. Такой ауры с трудом покоренной силы и невыразимой печали, приглушенной, но не преодоленной. Он выглядел человеком, который вызывает уважение, человеком, который поймет, как я одинока даже в кругу своей семьи, человеком, который после стольких циклов, быть может…

Но я не для того прожила так много времени вдали от Ствола, чтобы верить в подобную ерунду.

Не сводя с меня глаз, он коснулся шеи оленя, и тот опустился на колени, чтобы человек спешился. Должно быть, его голые ноги заледенели, едва коснувшись песка, и черви начали пожирать холодную плоть, однако он стоял перед моей лестницей, совершенно спокойный. Кружевные руки и рты рвались к нему из коварного тумана, но не могли дотянуться.

Так я поняла, что он не человек.

Я с нетерпением ждала, когда он заговорит и я смогу перебросить его на ту сторону пустыни. Но он смотрел на меня, а я хмурилась в ответ, пока не догадалась: он знал, кто я. Знал, кто я такая. Тогда я решила, что он, должно быть, невыразимо стар. Теперь я в этом не уверена.

– Зачем ты пришел к моей двери? Назови причину.

Само собой, он промолчал. Его бесстрастное лицо не дрогнуло, и все же – возможно, из-за вздрогнувших плеч или немного сбившегося дыхания – мне показалось, что он смеется надо мной.

Давно я не становилась объектом насмешек, даже скрытых. Мало кому придет в голову смеяться над демоном выжженной пустыни. Прежде чем открыть дверь, я выбрала одно из самых отталкивающих обличий. Черная, как песок, кожа, чувственное обнаженное тело, усыпанное тысячами крошечных рогов, которые поворачивались вслед за моим взглядом. Рога придумал Шарм – он часто придумывает подобные штуки, когда напьется соленой воды. По его просьбе я ношу их один день каждого цикла, когда принимаю просителей. Я думала, что мой облик внушает благоговейный трепет, но по выражению глаз этого не-вполне-человека поняла, что он не торопится трепетать. Пришлось рявкнуть, чтобы скрыть тревогу. Что это за существо?

Испуская трескающейся кожей серный газ, я ринулась обратно в дом. Туман коснулся меня и со стоном отпрянул. Даже не оглядываясь, я знала: мужчина не шелохнулся. Внутри, за дверью, я сменила обличье. Превратилась в монстра, синего левиафана с четырьмя головами и шестнадцатью невозможными руками. По очереди встряхнув запястьями, я заставила браслеты из человеческих зубов клацать и греметь, рождая зловещее эхо в глубинах моего замка.

Да, подумала я, оскалив пасти, это подойдет.

Шагнула к двери, чтобы снова распахнуть ее, и увидела на полу двухмерно-недвижное ухмыляющееся лицо Махи.

– Отлично выглядишь, – сказал он. – Наглец у порога? Брось его в Утробу, Нэйв. Уверен, у нее давненько не было хорошего обеда.

Утроба – это мать Махи, которая отреклась от него, поскольку он может перемещаться только в двух измерениях. Мать сочла его уродцем, однако иногда это уродство бывает крайне полезным. Махи спускает пар, предлагая скормить Утробе всякого, кто хочет пересечь выжженную пустыню. Однажды, почти триста циклов назад, я так и поступила, чтобы уважить его просьбу, и мы на протяжении долгих дней слушали, как Утроба жует, и совокупляется, и вопит в загадочном экстазе.

Две моих головы оскалились на него, третья отвернулась, а четвертая вздохнула и сказала:

– Может быть.

Утроба залегла на восточной границе пустыни, но в тот день она словно орала у нас над ухом. Полагаю, все дело в особенностях песках. Мы с Шармом и Макушкой едва не сошли с ума, но Махи, похоже, понравилось. Моя семья мне родней Ствола, однако об их прошлых жизнях я знаю лишь то, чем они решили поделиться. Я часто гадаю, каково Махи жилось в Утробе.

Он слился с полом, ушел в невидимую двухмерность. Я же снова открыла дверь.

Мужчина никуда не делся, стоял не шевелясь, игнорируя целую орду туманных силуэтов, пытавшихся вцепиться в него. Я вновь встревожилась: что это за существо? Когда он увидел меня, его глаза расширились. Больше он не двинул ни мускулом, но я догадалась. Что за сдержанность! Моему податливому телу и сотней жестов не передать веселье, и понимание, и сдержанное одобрение, которые он выразил простым сокращением глазных мышц. Он меня не боялся.

– Кто ты? – спросила самая маленькая из моих голов. Остальные три отвернулись: глядя на него четырьмя парами глаз, я почему-то испытывала смущение. Он не ответил. – Кто ты?

Я повернула голову к оленю, который мирно лежал на коленях рядом с мужчиной.

– Почему ты привез его, о достойный? – спросила я на языке людей-бабочек.

Олень посмотрел на меня; низшему созданию его прекрасные пурпурные глаза могли разбить сердце. Раньше, до встречи с этим мужчиной, я бы сказала, что лишь демоны и люди-бабочки могут заглянуть в глаза оленя и сохранить рассудок.

– Потому что он попросил меня, – произнес олень. Его ответ был элегантным, простым – и приводил в бешенство.

Я вернулась в дом. Поскольку у меня остался лишь один шанс избавиться от человека, я топала по коридорам, визжа и призывая вещи, чтобы швырять их в стены. Макушка впитывала предметы с привычной невозмутимостью, а потом сделала стены мерцающе-оранжевыми – это мой любимый цвет. Шарм верещал где-то под крышей, что пытается отдохнуть: не могла бы я устроить истеричный припадок в другом месте? Нахмурившись, я закончила смену облика. Какое облегчение – снова смотреть одной парой глаз. Некоторым демонам нравится множественность, но меня она всегда утомляла. Макушка превратила секцию стены в зеркало, чтобы я могла полюбоваться на собственное творение.

– Очень красиво, – сказала она.

Из стены вынырнула рука и вручила мне длинный кусок вышитого полотна. Я обернула его вокруг пояса, немного увеличила соски и направилась к двери.

В этот раз, когда он увидел меня, уголки его губ дернулись вверх, а от понимания в его глазах мне стало дурно. Я не поверила – и поверила. Я подошла ближе, зазывно покачивая бедрами цвета красного дерева, поднимая руки и тряся запястьями, на которых по-прежнему красовались браслеты из человеческих зубов. Отсюда я видела, что кожа у мужчины неестественно гладкая. Единственное физическое свидетельство того, что он не человек.

– Давай, – произнесла я низким голосом, хриплым и по-человечески соблазнительным. – Скажи мне твое имя, странник, и я позволю тебе войти.

Я наклонилась к нему, так, что наши носы почти соприкоснулись.

– Давай, – прошептала я. – Скажи мне.

Его губы снова дрогнули. Желчь разочарования и ярости обожгла мое слишком человеческое горло, и я утратила контроль над телом. Почувствовала, как оно обретает обычную форму, и секунду спустя перестала сопротивляться. Кожа из красного дерева обернулась прозаичным кобальтом, волосы стали всклокоченными и красными, под первой парой рук быстро выросла вторая, а соски уменьшились.

Кожу покалывало от раздражения и ощутимого страха – мне не требовался новый член семьи, – но я не пожелала этого выдать и мельком посмотрела мужчине в глаза. Не увидела ни триумфа, ни даже облегчения.

Я поднялась по лестнице, однако не услышала его шагов за спиной.

– Так что, – сказала я, взмахнув левыми руками, – ты идешь?

Мужчина сделал шаг вперед, затем еще один. Он двигался так, словно смертельно устал – или холод червей и туман все-таки проняли его.

– Отправляйся домой, – велел он поднявшемуся с колен оленю. – В любом случае, когда я покину это место, твоя помощь мне больше не понадобится.

При звуке его голоса мне захотелось плакать слезами столь огромными, что Шарм пустился бы в пляс, распевая, словно с небес полился нектар. Голос мужчины был непреклонно сильным – и в то же время нежным, словно он повидал слишком много и не желал отказывать другим в нежности, которой сам был лишен.

Не верь, сказала я себе, – но битва уже была почти проиграна.

– Ты идешь? – повторила я, внезапные эмоции наполнили мои слова черствым пренебрежением.

– Да, – тихо ответил он.

Не думаю, что смогла бы устоять, если бы вся эта непредвиденная нежность вылилась на меня, но он отвлекся, задумчиво глядя вслед исчезнувшему в тумане оленю.

– Как тебя зовут? – спросила я, прежде чем открыть дверь. Глупая уловка, но я должна была попытаться.

Неожиданно в его глаза вернулось веселье.

– Меня зовут Израфель, – ответил он.

* * *

Махи расположился перед дверью в лучшей из доступных ему иллюзий трехмерности. Это почти работало, если не вглядываться и не шевелиться. Под косым углом он начинал размываться и в конце концов исчезал совсем. Его облик был в некотором смысле еще более податливым, чем мой. По торжественному случаю он нацепил внешность дикаря из тех, что мы видели в путешествиях: сплошные шафрановые и канареечно-желтые переливчатые перья, усыпанные бусинами, которые сверкали в лучах воображаемого солнца.

– Ты его впустила? – взвизгнул Махи на несколько октав выше обычного.

Я часто гадаю, как двухмерное существо может издавать столь оглушительные звуки в многомерной вселенной.

Что-то в манере Израфеля завораживало, хотя, присмотревшись к нему, я так и не смогла понять, в чем дело: на его лице застыло выражение вежливого интереса.

– Полагаю, единственный сын Утробы? Я слышал, она отказалась от тебя, но… это честь.

Махи фыркнул, недовольный, что его так быстро раскрыли. Перья ощетинились.

– Верно. Двухмерный рот не слишком годится для трехмерной пищи.

Махи повернулся ко мне, его человеческие губы растягивались и расширялись, как и всегда, если он оскорблялся или злился. Продолжи его пасть расти, даже мне станет не по себе. В конце концов, Махи был сыном самого ужасного существа во всей выжженной пустыне. Он жестоко ухмыльнулся, продемонстрировав несколько рядов зубов, казавшихся безмолвно стонущими головами бесчисленных древних созданий.

– Ты меня удивляешь, Нэйв, – сообщил Махи, нарочито растягивая слова. – Тебя одурачил мерзкий человечишка. Теряешь форму, да?

Я нахмурилась, пытаясь понять, намеренно ли он демонстрирует свою недогадливость. Осторожно сказала:

– Он не человек, Махи.

Кошмарный рот почти целиком поглотил лицо Махи, однако ему все равно удалось изобразить задумчивость.

– Нет… не человек. Что ж, полагаю, ты быстро от него избавишься.

Он свернулся в непостижимый узел и пропал.

Израфель посмотрел на меня. Улыбнулся, и я почувствовала, как моя кожа приобретает более глубокий, болезненный оттенок синего. На выверенное мгновение глаза мужчины стали прозрачными, словно оконные стекла: веселье, восхищение и капелька изумления…

Помоги мне Ствол, кто он такой?

– Каково мое первое задание, Нэйв? – спросил он очень мягко.

Развернувшись, я вслепую двинулась по коридору, которого секунду назад здесь не было. Я не смотрела, но знала, что Израфель идет за мной.

* * *

Я буквально чувствовала спиной его взгляд, излучавший сострадание и спокойствие. Исключительно из досады я немного изменила свое тело: гигантский пурпурный глаз открылся, лениво моргая, на моей спине и уставился на мужчину. Я надеялась на реакцию – например, изумленный вскрик, – но он просто кивнул с вежливым пониманием и отвернулся. Посмотрел на стены цвета индиго и едва заметно вздрогнул. Жаль, что у меня нет такого большого и свирепого рта, как у Махи, чтобы ухмыльнуться. Я знала, что Израфель заметил мягкий трепет гладких мускулов Макушки. Он пристально посмотрел мне в спину, но от третьего глаза у меня начала кружиться голова, и я втянула его обратно в плоть. Бесполезно, взгляд Израфеля никуда не делся.

Я провела рукой по индиговой глотке Макушки и молча нарисовала символ места, куда хотела отправиться. Стены удивленно затрепетали: я не была там почти сотню циклов. Но мне требовалось быстро избавиться от этого не-человека, а именно во втором аппендиксе Макушки я хранила самое хитроумное, дичайше невыполнимое задание. Даже Израфель, со всем его нефритовым пониманием и добытой тяжким трудом мудростью, не справится.

Светло-голубая мембрана с хлопком перекрыла коридор в нескольких футах перед нами. Пару секунд спустя прямо за ней с ревом пронесся вихрь неидентифицируемого мусора, распространяя запах свежепереваренных нематод и одноглазых птиц. Макушка очень старалась, но трудно поддерживать чистоту столь глубоко в кишках. Как только последние ошметки мусора скрылись из виду, мембрана раскрылась, и мы продолжили путь. Я тайком покосилась на Израфеля, однако его лицо осталось совершенно невозмутимым. Слишком невозмутимым? Я не могла сказать точно. Макушка еще несколько раз проводила мимо свой мусор, а потом мы наконец достигли входа в ее второй аппендикс. Здесь пахло чем-то странным, не тухлым, но все равно вызывавшим во рту густой плесневелый привкус.

– Ты уверена, Нэйв? – спросила Макушка, прежде чем открыть мембранные врата. – На то, чтобы отводить от вас пищеварительные токи, уходит куча энергии. Я с трудом справляюсь. Шарм жалуется, что его постель похожа на хрящ.

– Шарм постоянно жалуется. Впусти нас.

Израфель помедлил перед открытой мембраной.

– Ты из выжженной пустыни? – спросил он у стен, совершенно естественно.

Я видела, что его глаза заворожили Макушку, точно так же, как и меня. Разумеется, ей всегда нравились глаза – особенно в качестве пищи. Быть может, я угощу Макушку его глазами, когда он не справится с заданием… но при этой мысли мне почему-то стало нехорошо.

– Нет, – ответила Макушка. – Я первый член семьи Нэйв. Она нашла меня в другом мире.

Израфель нахмурился; это движение бровей было столь нехарактерным, что с тем же успехом он мог громко воскликнуть от изумления.

– В другой вселенной? – спросил он.

– Я не знаю. С тех пор прошло много триад. У тебя очень красивые глаза.

В ее голосе безошибочно слышались хищные нотки, но Израфель лишь улыбнулся и поблагодарил. Испытывая непонятное раздражение, я шагнула сквозь мембранные врата в зал. Израфель последовал за мной, разглядывая пульсирующие желтые стены и гигантские кучи старого хлама. Некоторые предметы, включая мое невыполнимое задание, пролежали здесь бессчетные циклы, но в помещении царила безукоризненная чистота. Макушка обожала поедать пыль – одна из многих причин, делавших ее великолепным замком.

Я призвала предмет – фантастическое, загадочное устройство, которое отыскала в путешествиях и сохранила именно на такой случай. Оно медленно, неуклюже заковыляло по направлению к нам, и в дальнем углу что-то рухнуло на пол. Люди, жившие в том месте, где я отыскала эту вещь, очевидно, не думали о призывах: она двигалась неуверенно, словно ее коренастые деревянные ноги или широкий экран из темного стекла могли сломаться. Позади волочился темно-коричневый хвост из странного, гладкого, блестящего материала. Хвост раздваивался на конце.

Я хотела разбить хладнокровие Израфеля, однако не была готова к такой реакции. Увидев бредущий к нему предмет, он затрясся от смеха, сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь схватиться за что-то. Он смеялся, но его глаза обжигали меня. Макушка испустила хихикающий вздох, от которого содрогнулись стены. Не затаенная ли боль делала его глаза столь прекрасными? Но боль уже не таилась, она лилась, и плескалась, и захлестывала нас обоих. Я отвернулась – а что мне оставалось делать?

Он прекратил смеяться так же внезапно, как и начал, вывернул шею.

– Где ты это нашла? – тихо спросил он.

Устройство доковыляло до него и, задрожав, остановилось.

– Точно не помню. В каком-то человеческом месте.

Он с улыбкой повернулся ко мне. Я закашлялась.

– В первом человеческом месте, – сказал Израфель.

Я постаралась не выдать смятение.

– Ты его узнаешь?

Ни одно из моих заданий не могло быть невыполнимым в техническом смысле, но я надеялась, что это окажется невыполнимей прочих.

– Да. Правда, они выглядели иначе, когда… Да, узнаю.

– Как оно называется? – спросила я, не в силах побороть любопытство.

– Те-лик. Телевизор. Terebi[55]. У него много названий на множестве мертвых языков. И какое задание ты дашь мне, о демон выжженной пустыни?

Его голос был слегка насмешливым, но хриплым, словно он еще не оправился от шока.

– Ты должен заставить его работать, – сказала я.

* * *

На обратном пути сквозь нижний кишечник Макушки он нес его в руках – осторожно, почти нежно, так люди носят своих детенышей. Я часто испытываю жалость к человеческим созданиям из-за их статичных тел и совершенно бесполезной одной пары рук, но Израфель не попросил у меня помощи, а я не стала предлагать. Даже неуклюжий, он все равно умудрялся выглядеть горделиво.

К тому времени как мы добрались до конца кишечника, Макушка успела переделать переднюю гостиную. Не могу сказать, что перемены мне понравились: тонкая, воздушная ткань всех оттенков зеленого свисала с потолка мягкими складками, подрагивая на невидимом сквозняке. Пол был твердым, но казался поверхностью озера. В нем отражалось небо незнакомого мира – нефритово-зеленое, словно глаза Израфеля.

Мне хотелось ее убить, вот только убить замок непросто. Моя кожа стала красной, в цвет волос.

Израфель осторожно опустил те-лик на волнистое озеро-пол и задумчиво огляделся.

– Очень мило, – сообщил он потолку. – Спасибо.

Макушка чувствовала мою ярость, поэтому в ответ решилась лишь тоскливо пожелать «удачи», от чего я покраснела еще сильнее. Моя собственная семья!

Быть может, они все-таки хотели…

Я не желала даже думать об этом.

– У тебя есть время до рассвета, – бросила я и вышла прямо сквозь ближайшую стену.

* * *

Много часов спустя, когда на выжженную пустыню опускались сумерки, а черви, прощально мерцая, зарывались в песок, меня нашел Шарм. Я сидела высоко в замке и узнала о его присутствии по странному запаху. Горечь свежей соленой воды означала: Шарм снова пил.

– Интересный парень, – с нарочитой медлительностью произнес Шарм.

– Ты заметил?

Я призвала несколько шаров и принялась жонглировать ими, выплетая в воздухе сложные узоры. Нервная привычка.

– Не совсем человек, но… Он пахнет иначе, такого запаха я прежде не встречал, но он все равно кажется человеком. Выглядит человеком. Видела, как он смотрит на этот твой те-лик? Очень по-человечески.

Я чуть не уронила шары, пришлось срочно создавать лишнюю руку.

– Значит, у него получается? Он заставит его работать?

– Не знаю. Он ничего не делает, просто сидит. И все же… есть в нем что-то странное. Он сильный, это очевидно. – Шарм помолчал, несколько секунд спустя сказал: – Махи дуется.

Я усмехнулась.

– Как обычно. Он действительно верит, что человек справится?

– Не знаю. А тебе бы этого хотелось?

Я окончательно сбилась с ритма и уставилась в ту сторону, где, по моим представлениям, находился Шарм. Его трудно было найти, даже когда он не прятался.

– Не будь идиотом, – рявкнула я под стук прыгающих по полу шаров. – Я долго обходилась без… С чего он мог мне понадобиться?

Шарм рассмеялся, и на меня дохнуло соленой водой.

– Действительно, с чего? Макушка рассказывает, ты одержима его глазами, его сломанным носом…

– Одержима?..

– Нас тебе не обмануть, Нэйв. Мы твоя семья. Как ты думаешь, почему дуется Махи? Быть может, тебе одиноко.

– Но у меня есть вы.

– Одиноко в другом смысле, Мать. – Я почувствовала, как он наклонился вперед, его дыхание защекотало мне ухо. – Нам с Махи никогда не пройти третье испытание. – Низкий шепот гремел, словно землетрясение. – А он пройдет. – Шепот отдалился, и я поняла, что Шарм уходит, по своему странному обыкновению – постепенно.

Последним исчез его голос:

– Тебе одиноко, Нэйв?

Несколько минут я сидела неподвижно на вершине замка, глядя на почерневшую пустыню с текучими светящимися песками. Затем, почти непреднамеренно, вызвала образ Израфеля.

Он сидел в гостиной, где я его оставила, в нескольких футах от те-лика. Брови мужчины были сосредоточенно нахмурены, и время от времени он гладил кончиками пальцев раздвоенный хвост. Я смотрела минуты, часы – не знаю, как долго. Этой долгой ночью Израфель не сдвинулся с места, но однажды прошептал чье-то имя. Я не расслышала, только увидела, как шевельнулись его губы, а в глазах мелькнула боль.

Была ли я одинока?

Я ждала рассвета.

* * *

Первые рассветные лучи. Махи пробудил меня от похожего на транс оцепенения, слизнув двухмерным языком остатки образа Израфеля. Сегодня утром Махи щеголял огромной пастью, и его гротескно многочисленные зубы орали утреннюю арию, которая, очевидно, нравилась сыну создания, что испытывало оргазм, двигая челюстями.

– Выглядишь довольным. Шарм говорил, ты дуешься.

– С чего мне дуться? Наш незваный зеленоглазый гость не справился!

Я выпрямилась и пристально посмотрела на него.

– Не справился? Откуда ты знаешь?

Махи закудахтал, словно сорока, и его зубы застонали. Жутковатое зрелище, даже для меня.

– Он не пошевелился. Так и просидел всю ночь, и те-лик не заработал. Спустись и погляди сама.

Он сплюснулся в линию и начал виться вокруг меня, хихикая, а его зубы выли, словно проклятые души.

– Я знал, что ты не пропустишь его, Нэйв, – сказал Махи, вновь разворачиваясь. – Ты идешь? Хочу посмотреть, как ты его вышвырнешь.

У меня в горле словно кто-то развел костер.

– Сейчас, – проскрипела я.

Когда Махи ушел, я повернулась к пустыне. Черви выбирались из песка, похрустывая, будто перемалываемые кости. Свет расползался и перекручивался в быстро густеющем воздухе. По тембру хруста, низкому и шуршащему, я поняла, что сезон близится к концу. Дня через два в пустыне вспыхнут огни. Я не помнила, когда видела их в последний раз, но охватившая меня внезапная тоска смешивалась с ужасом.

Если, как я думала – надеялась? – Махи ошибся, через два дня мы все увидим кое-что позатейливей огней.

* * *

Когда я спустилась вниз, все уже собрались и молча смотрели на Израфеля, который молча смотрел на них. По такому случаю даже Макушка соорудила себе тело – соблазнительного коричневого человека, соединенного со стеной оранжевой пуповиной. Израфель по-прежнему сидел на полу, удерживая хвост те-лика на кончиках пальцев. Похоже, Махи не ошибся: те-лик не заработал.

Он выглядел точно так же, как вчера. Я подавила волну разочарования. И правда, с чего мне разочаровываться? Одной неприятностью меньше. И я смогу полюбоваться огнями, если захочу.

Как только я вошла, Израфель поднял глаза, и мимолетная улыбка коснулась его жестоких губ. Мои соски затвердели, я почувствовала, как Шарм провел по ним с едва слышным смехом.

– Ну вот, я ждал тебя, – сказал Израфель.

Ночь нарисовала темные тени под его глазами, и он держался с усталой гордостью, очень по-человечески.

– Я справился с заданием, – добавил он, когда я не ответила.

Махи фыркнул, но умолк под суровым взглядом Макушки.

– Выполнил? – переспросила я, подходя ближе. – Я ничего не вижу.

– Смотри, – сказал Израфель. Черное стекло телика замерцало и ожило.

Странные силуэты заметались и задвигались в коробке. Через секунду я поняла, что это люди, которые странным образом напоминали Махи.

Вскрикнув, Махи рванулся к стеклу.

– Что это? Что это за штука?

Необычный, искаженный голос раздался из телевизора:

– Который час?

Это заговорил один из людей.

– Час Хауди-Дуди![56] – пронзительно завопили люди поменьше.

Я повернулась к Израфелю, его тело покрывал призрачно мерцавший пот.

– Как ты это сделал? – спросила я.

Но прежде чем он успел ответить, Махи снова взвизгнул – возможно, от удовольствия, те-лик искажал звук, и понять было трудно. Махи умудрился проникнуть в картинку.

Израфель с явным восхищением смотрел, как вопящие, лопочущие люди разбегаются от гигантских челюстей Махи. Одним взмахом кроваво-красного языка он подхватил трех маленьких человечков и начал перемалывать зубами. Его зубы словно впитывали двухмерных людей, отрыгивая измельченные куски глубоко в бездонную глотку.

Он рвал людей, с воплями пожирал их, совсем как его мать много циклов назад, смеялся над их ужасом.

Мне показалось, что он сказал: «Теперь вы все такие же, как я», – но его рот был набит орущими людьми, и я точно не уверена.

– Невероятно, – произнес рядом со мной Шарм. – Я и не знал, что у парнишки такой норов.

Несколько минут спустя на экране не осталось ни одного человека. Махи расслабился, расползся смутно антропоморфным пятном, напоминавшим гигантский рот с ногами и руками, и устроился отдыхать среди луж горячей крови и подергивающихся частей тел. Хихикнув, он плеснул кровью на экран.

– Еще… хочу еще. – У Махи заплетался язык, словно он опьянел от убийства. – Давай еще. – Он снова захихикал.

– Как странно, – тихо сказал Израфель. – Должно быть, особенность этой вселенной.

– Нэйв. – В голосе Макушки зависть мешалась с отвращением. – Вытащи его оттуда. Столько людей за один раз – это вредно.

– Ты справишься? – спросила я Израфеля.

Тот пожал плечами и выпустил раздвоенный хвост. Экран мгновенно потемнел, и Махи вылетел обратно. Я ждала истерики и воплей, но он с удивительным спокойствием повернулся ко мне своей пастью.

– Оставь его, – сказал он. Потом рухнул и впитался в пол.

Израфель осторожно поднялся, словно у него болели кости.

– Насколько я понимаю, первое испытание я прошел.

Я кивнула, боясь открыть рот. Необычные способности Израфеля вызывали трепет.

– А второе? – спросил он, очень мягко, будто понимал мой страх и хотел успокоить меня.

– Скажи мне, кто ты. Почему ты здесь?

Казалось, он удивился, чем доставил мне извращенное удовольствие, с учетом того, что я сама удивилась не меньше. Почему я выбрала столь простое задание? Но лицо Израфеля стало совершенно бесстрастным, и я поняла, что, возможно, все-таки наткнулась на подходящее испытание. Он не хотел говорить – но если желал остаться, выбора у него не было.

– Макушка, Шарм, оставьте нас, – резко сказала я.

Они не протестовали, ведь я не могла запретить им подслушивать.

Израфель молча смотрел на меня, а я с улыбкой устроилась на волнистом озерном полу.

– Очевидно, ты не хочешь говорить.

– Ты не хочешь этого знать.

– Я жду, – сказала я. – У тебя есть время до рассвета второго дня.

* * *

Часы проходили в молчании. Я развлекалась, принимая фантастические – и кошмарные – обличья. Огромные челюсти – самое близкое доступное мне подобие пасти Махи – вылезли из моего живота, рыча и шлепая мясистым языком по полу. Израфель, со странным вниманием изучавший стену за моей спиной, даже не шелохнулся. Я оглянулась посмотреть, чего он там увидел, но, конечно же, на стене ничего не было. С какими бы ужасами Израфель ни встретился той ночью, они жили лишь в его воображении. Тысячи крошечных рук высыпали на моем лице, и зал наполнил стрекот щелчков пальцами. На это он хотя бы отреагировал: уголок его губ дернулся вверх.

Ночь неторопливо утекала. Я гадала, выберет ли он молчание, предпочтет ли смерть разоблачению. Следовавшие из этого выводы вызывали у меня многочисленные поводы для беспокойства, о которых я даже не хотела думать.

Пол по-прежнему напоминал озеро – и, вероятно, им и являлся, поскольку под нами регулярно проплывали всевозможные животные. Рыба – толщиной с мое тело, цвета старого навоза – прошла подо мной и остановилась перед Израфелем. Кривые зубы торчали из-под рыбьих губ, странный придаток на лбу испускал призрачное мерцание, не достигавшее наших лиц.

– Правда, красивая? – сказала я, хотя на самом деле так не думала.

Израфель повернулся ко мне, и я вздрогнула.

– Красивая? – переспросил он. – По-своему, наверное, да. Но она не принадлежит этому миру.

– Может, она из мира Макушки? – Секунду спустя я поняла, что он имел в виду. – Нет… из твоего. Из мира людей. – Он молчал, и я не сдержалась. – Время в нашей вселенной течет странным образом, однако что-то подсказывает мне: когда ты добрался сюда, твой человеческий мир давным-давно погиб. Так откуда тебе знать, какие создания населяли его? Разве что… ты один из тех людей? Родившихся на другом краю пустыни?

Сама эта мысль казалась нелепой. Те люди едва могли увидеть пустыню, не то что пересечь ее.

Рыба притушила фонарик и уплыла, оставив нас в полумраке.

– Нэйв, ты можешь умереть? – спросил Израфель.

Я фыркнула.

– А я живу?

– Но ты не можешь погибнуть от старости. Или болезни… или даже атомной бомбы.

– Я не человек, так с чего мне умирать по-человечески?

Он смотрел на меня так пристально, что в ответ моя кожа покрылась мурашками и замерцала. Если бы его лицо не было столь серьезным и необъяснимо печальным, я бы решила, что он пытается меня соблазнить – так на меня смотрел только демон третьего пола, желавший спариться.

– Как ты думаешь, что произойдет после твоей смерти?

– Мое тело отправится в последнее путешествие, к Стволу. Ствол сокрушит мои кости, а родичи пожрут мою плоть, и на память обо мне останется отпечаток на коре.

Его глаза сузились, и я постаралась запретить коже смешать переливчатую охру с золотом. Секс должен быть приятным и мимолетным, но я понимала, что с Израфелем все будет иначе. Нельзя показывать ему мое желание.

– Тебя это не пугает? – спросил он, словно его эта перспектива приводила в ужас. – А как насчет загробной жизни?

Я изумленно улыбнулась.

– Загробной жизни? Ты имеешь в виду некую сущность души, которая остается после смерти? В эту ерунду верят только люди. Хотя, – продолжила я задумчиво, – может, в этом есть какой-то смысл. Где бы вы ни жили, некоторые из вас перерождаются здесь. Может, это и есть твоя загробная жизнь?

Израфель так стиснул кулаки, что я услышала пульсацию крови в пережатых сосудах.

– А как насчет этих людей, что перерождаются здесь? Как насчет их детей? Они не умирают от старости, но их можно убить. Как ты думаешь, Нэйв, что происходит, когда ты умираешь в загробной жизни?

Я сдалась и позволила коже расцвести вихрями и взрывами цвета. Дополнительный источник освещения позволил увидеть лицо Израфеля, которое исказила прежде таившаяся скорбь.

– Не знаю, – сказала я. – Я никогда об этом не задумывалась. Но, полагаю, люди отправляются на корм червям, как и все мы. Какой в этом смысл, Израфель? Рассвет уже близко.

Он на мгновение закрыл глаза, а когда открыл снова, боль почти спряталась.

– Я расскажу тебе историю, Нэйв, о человеческом мальчике, который стал постчеловеком, а потом и богом.

Я с любопытством взглянула на него.

– Ты бог?

Он пожал плечами.

– Возможно. Или ангел. А может, нефилим? – Он горько улыбнулся, словно это была шутка. – Итак, я родился в первом человеческом мире – на Земле, как ее тогда скучно называли. После того, как люди начали летать в космос, но задолго до того, как по-настоящему колонизировали его. Я растил розы – такие же, как в этом мире, только на их шипы нельзя было сажать, как на колья. У меня была жена, которая любила писать истории о чудовищах и смерти.

– Ты женат? В таком случае ты не можешь…

В его хмуром взгляде сквозила такая неприязнь, что я умолкла.

– Она умерла в тридцать пять, – отчеканил он. – Миллиард лет спустя я обнаружил, что она переродилась здесь – и тоже умерла, почти триаду назад по вашему исчислению. – Он умолк, затем ответил на мой невысказанный вопрос: – Она попыталась пересечь пустыню.

– И поэтому ты здесь?

– Да. Нет. Не только.

– Тогда почему еще?

– Я пришел, чтобы вернуть последних людей, тех, за кем мы охотились столетиями, прежде чем обнаружили эту странную карманную вселенную. Ты понимаешь, насколько мала статистическая вероятность появления в космосе столь необычной вселенной? Мы о ней даже не догадывались, пока компьютеры не выдали расхождение ровно в одну миллиардную процента между предсказанным количеством возвращенных людей и реальным. Но я сразу осознал, что что-то не так, потому что никто не смог вернуть мою жену. Поэтому я пришел сюда и понял: человек не может существовать в двух местах одновременно, а если он не существует, его нельзя вернуть.

Я всю жизнь путешествовала между вселенными, но при словах Израфеля у меня глаза полезли на лоб. В его время люди были настолько сильны?

– Это возвращение… ты хочешь сказать, вы пытаетесь оживить всех людей, что существовали когда-либо?

– И всех, что могли бы существовать. С этими проще. Это моральный долг.

– Но ведь… это же… разве есть настолько большие числа? Откуда вы берете ресурсы?

Его глаза казались очень жесткими, и остатки сексуального возбуждения съежились и покинули мою кожу.

– Ты не захочешь знать, – сказал он. – Будет лучше, если ты об этом не узнаешь.

– Или ты не захочешь говорить.

Он встретил мой взгляд, но вздрогнул, словно желал отвернуться. Странное чувство раздирало Израфеля, я видела это по его позе, но какое именно?

– Другие вселенные, – произнес он хриплым голосом. – Мы уничтожаем другие вселенные и превращаем в источник энергии, а когда они выгорают, находим новые.

Ну конечно. Я поймала ускользавшее чувство: вина.

– Поэтому ты здесь? – спросила я. От гнева мои глаза остекленели и стали золотыми, словно магма. – Чтобы спасти всех людей, а затем уничтожить эту вселенную со всеми ее обитателями? А как насчет нас? Или ваши нравственные принципы применимы только к вам самим?

Он отвернулся, уставился на озерный пол.

– У этой работы нет конца. Люди заботятся о людях.

Словно мантра, которую часто повторяют, чтобы отогнать сомнения и сожаления.

Я с яростью фыркнула – у меня сложилось о нем лучшее мнение.

– Не сомневаюсь, тебе велели в это верить. И вы еще зовете нас демонами! Из всех катастрофически эгоистичных… надо полагать, ты явился сюда, чтобы использовать мою силу для поиска отставших от проекта?

Я засмеялась, пронзительно и ломко. А я-то думала, что слишком стара для столь горьких разочарований.

Вытянув нижнюю левую руку, я заставила его посмотреть мне в глаза. Он явно страдал, и это было приятно.

– Меня ты тоже убьешь, верно? Если добьешься своего, воспользуешься мной, а потом обдерешь эту вселенную и убьешь меня.

Он поморщился и резко оттолкнул мою руку.

– Я найду способ спасти тебя…

– А мою семью?

Он промолчал, но посмотрел мне в глаза.

Я вздохнула.

– Разумеется, нет. Что ж, – мягко произнесла я, наклоняясь ближе и заставляя глаза полыхнуть таким жаром, что Израфель отпрянул, – значит, нам повезло, что у тебя ничего не выйдет.

– Нэйв… Я ответил на твой вопрос. Я прошел второе испытание, и ты это знаешь. Ты не можешь нарушить собственные правила.

Я улыбнулась.

– Хочешь третье задание, человек? Сперва скажи мне вот что: ты желаешь стать членом моей семьи, но каким? У меня уже есть трое детей. Ты хочешь быть четвертым ребенком? Или кем-то еще?

– Кем-то еще, – сказал он.

Мой ход.

– Кем?

Его улыбка лучилась неожиданным сочувствием, от которого мне захотелось разодрать собственную кожу.

– Твоим мужем.

Я наклонилась так близко, что наши носы соприкоснулись.

– Тогда твое задание – доставить мне удовольствие.

Прежде чем я успела отпрянуть, его глаза впились в мои, пальцы мягко коснулись моих губ.

Я резко встала.

– Придется придумать что-нибудь получше, – сказала я, дрожа всем телом. Повернулась к нему спиной и направилась к ближайшему коридору.

– Не выпускай его, – велела я Макушке. Хотя стена отвердела, мне все равно казалась, будто бездонные глаза Израфеля смотрят мне вслед.

* * *

Я лежала на крыше, вздрагивая и поедая кусочки коры Ствола, перемешанные с черным песком. Обычно это лакомство успокаивало меня, заставляло вспомнить детство, но сегодня лишь усугубило мое одиночество. Да, у меня была семья, но я все равно чувствовала себя одинокой. Присутствие Израфеля вынудило меня понять это – пускай лишь потому, что я глупо надеялась, будто он принесет утешение. Он тоже был одинок – любой мог это заметить, – но решил бороться с одиночеством, задурив себе мозги высокой целью, результатом которой являлось полное уничтожение нечеловеческих вселенных.

Истерический смех перешел во всхлипы, и я наконец заснула.

* * *

Я проснулась в темноте. Черви зарылись на ночь, однако на последней стадии метаморфоза они испускали столь яркое свечение, что его было видно даже сквозь песок. Пустыня казалась шкурой гигантского черного леопарда.

Если у Израфеля получится, черви тоже умрут.

Шарм легко коснулся моего плеча и протянул мне кувшин соленой воды. Я из вежливости сделала глоток – соленая вода не оказывает на меня опьяняющего действия. Шарм забрал кувшин, начал пить, и я на мгновение увидела очертания его длинной шеи и коренастого туловища. Когда он впервые обратился с прошением, мне было интересно, как выглядит его лицо – и знает ли он это сам. Теперь я поняла, что не знает – иначе с чего ему столько пить?

– Пустыня прекрасна, – сказал он. – Думаю, они переродятся следующим утром. Давно это было, да?

– Да, – согласилась я. – Я помню… они переродились в тот день, когда я отделилась от Ствола… Я думала, весь мир будет таким же прекрасным.

С трудом верилось, что мы были одним существом: я и та юная демоница, что вылезла из сумки, покрытая амниотической жидкостью, и завороженно, восторженно уставилась на роящийся, трепещущий свет…

– Он правда уничтожит все это? – спросил Шарм.

– Утром я убью его, но придут другие. Не исключено, что их окажется слишком много.

Шарм сделал добрый глоток из кувшина.

– Ты знаешь, почему мне нравится соленая вода? Она на вкус напоминает слезы. Я попробовал твои, пока ты спала. Надеюсь, ты не против.

Я покачала головой.

– И каковы они на вкус?

– Горькие, как отчаяние. Как разочаровавшаяся любовь. Не думаю, что следует его убивать.

– А что мне остается? Позволить ему убить всех нас?

– Он все твердит один вопрос. Макушка не стала тебя будить, но я решил, что ты должна знать. Он спрашивает, понимают ли люди, что пустыня убьет их?

Я пристально посмотрела на него – точнее, на его кувшин.

– Понимают ли люди? Конечно, понимают. Как понимают, что прыжок со скалы тоже убьет их. Откуда такой вопрос?

Дыхание Шарма коснулось моего уха.

– Его жена, Нэйв, – сказал он.

Я вскочила и помчалась вниз по лестнице.

* * *

Казалось, Израфель удивился – даже испугался, – когда я ворвалась в зал.

– Идем. – Я схватила его за локоть.

Я подтащила его к парадным дверям и распахнула их правыми руками. Мы скатились по ступеням в песок, и погребенные черви засуетились, спасаясь от наших ног. Наклонившись, я вытащила одного червя из норки. Я держала его, извивающегося, между нами – это оказался особенно хороший экземпляр, сочный, толстый и такой яркий, что Израфель прищурился. Я отрастила слева третью руку – цвета мерцающего красного дерева, как человеческое тело, которым тщетно пыталась соблазнить Израфеля в первый день.

– Это человеческая рука, – сказала я. – Смотри, что будет.

Собравшись с духом, я уронила червя на ладонь новой левой руки. Он тут же начал вгрызаться в плоть, пожирая кожу и кровь огромными глотками. Рука почти отвалилась к тому времени, как червь насытился и устроился в окровавленном месиве ладони.

– Видишь? – процедила я сквозь стиснутые зубы. Нужно было убрать нервные окончания – но лишь после того, как Израфель поймет. – Всего один червяк. Необязательно умирать, чтобы догадаться. Все, кто живет рядом с пустыней, знают. Я слышала, что иногда люди даже собирают червей для своих ферм. Все они знают. Сколько твоя жена прожила здесь, прежде чем отправиться в пустыню?

Он медленно сглотнул, словно ему сдавило горло.

– По вашему исчислению… семнадцать триад.

– Она была старше меня… пожила достаточно.

Он заплакал, но это были слезы ярости, и я не стала к нему прикасаться.

– Что, если она не знала? Если жила вдали от пустыни, а когда пришла сюда, никто ей не сказал…

Я подняла червя – который теперь был размером почти с мою ладонь – и поднесла к лицу Израфеля.

– Смотри! Она знала. Она была старше меня, Из-рафель, а я очень стара. Она знала.

Я уронила червя в песок и втянула изувеченную руку в туловище.

Израфель рухнул на колени. Я тоже опустилась на колени, чтобы смотреть ему в глаза.

– Ты знаешь, как умирают демоны? – мягко спросила я.

Он покачал головой.

– Мы выбираем. Если захотим, можем жить вечно, но каждый демон умирает. Кто-то раньше, кто-то позже, однако в конце концов мы все делаем выбор. Смерть не пугает меня, Израфель, меня пугает вечность. Семнадцать триад – это очень долго.

– Мы могли бы вечно быть вместе, – сказал он.

– Вечность не нужна никому, пусть даже некоторые этого не понимают. Полагаю, ваш проект существует недостаточно долго, и вы еще этого не осознали, но такова истина… Жизнь кажется прекрасной, потому что у нее есть конец. Ты действительно хочешь жить вечно?

Мгновение он смотрел мне в глаза, потом коротко, болезненно улыбнулся. Моя кожа вновь начала зудеть.

– Нет, – сказал он.

Земля задрожала, вначале слабо, потом сильнее. Затем раздался звук, который я так хорошо помнила: низкое, гудящее жужжание, которое впилось мне в уши и пустило мурашки по позвоночнику. Огни под песком запылали ярче. Израфель оглянулся – с любопытством и осторожностью, но не страхом. Хорошее качество для человека, который собирается жить со мной. Я засмеялась, тихое хихиканье перешло в неодолимый хохот. Я легла на песок, чтобы приблизиться к жужжанию. Почувствовала, как Израфель коснулся моей щеки, засмеялась еще громче и притянула его к себе всеми четырьмя руками.

– Что это? – спросил он.

– Огни! – Больше я ничего не могла объяснить.

Пока я смеялась, он медленно целовал меня – сначала глаза, потом рот, потом соски. Я сотрясалась в оргазме, когда черви взорвали песок, из толстых округлых личинок превратившись в огромных светящихся мотыльков. Они порхали вокруг нас, путались в моих волосах, садились на пушистый череп Израфеля.

– Я буду сражаться с тобой, Израфель, – сказала я. – Я не дам тебе уничтожить мою вселенную лишь потому, что ты прошел третье испытание.

Его смех был глубоким, словно жужжание, которое предшествовало огням.

– Ничего другого я и не ждал, – ответил он.

Сжимая друг друга в объятиях, мы катались по песку, сталкиваясь со светящимися мотыльками. Червь, сожравший мою ладонь, тоже претерпел метаморфоз и теперь подлетел на огромных крыльях к нашим лицам, словно приветствуя нас, прежде чем унестись прочь.

– Что будет после твоей смерти, Нэйв? – спросил Израфель – тихо, словно не ждал ответа.

– Ничего, – сказала я.

А потом мы рассмеялись, и встали, и я танцевала с мужем среди огней.

Джеймс Камбиас

Джеймс Камбиас родился и вырос в Новом Орлеане и много лет разрабатывал ролевые игры, предлагая сценарии и описание миров нескольким самым известным издательствам. Фантастику он публикует с 2000 года.

«Сведение баланса» – чистейшая научная фантастика. Буквально. Ведь все герои его рассказа – машины. В интервью Джону Джозефу Адамсу Камбиас сказал: «Я пытался написать рассказ, где не нарушались бы законы природы и реальной экономики. Это означает, что действие должно происходить в Солнечной системе (полеты со сверхсветовой скоростью невозможны), и мне нельзя использовать людской экипаж». Тем не менее это замечательное усовершенствование одной из самых старых и почитаемых фантастических тем.[57]

Сведение баланса

Мой модуль покупал запчасти, когда я увидел человека. Я поместил свой орган зрения в один из ремонтных модулей и послал его на свалку металлолома Толстого Альберта к Полю Илии на Дионе. Иногда тут можно раздобыть неплохие запчасти, но я не доверяю оценкам Альберта. Он бывает слишком субъективен. Поэтому я ползал между грудами обрезков труб, тюков поврежденной изоляции и ящиков с неисправными чипами в поисках двухметрового алюминиевого прута, чтобы укрепить третью рабочую ногу своего главного тела.

Естественно, я разговаривал со всеми встречными, просто чтобы посмотреть, не подвернется ли выгодная сделка, нельзя ли что-то купить и продать подороже.

И остановился поболтать с выложенными силиконом титановыми клапанами, которые утверждали, что им не больше шести месяцев; я пытался понять, то ли они лгут, то ли в них какая-то неисправность. И тут почувствовал Присутствие и увидел человека.

Он шел по соседнему ряду, окруженный роем ботов-невеличек. Маленький, ростом не выше двух метров, и передвигается на двух ногах необычной медленной скользящей походкой. За ним следовало с полдесятка устройств, в том числе сам Толстый Альберт в тяжелом восстановленном теле. Когда он оказался поблизости, я остановился, и человек запросил мои органы зрения и слуха. Он познакомился с моими последними воспоминаниями, дал несколько директив и ушел. Я смотрел ему вслед; это был третий человек, которого я когда-либо встречал лично, и впервые один из них использовал меня непосредственно.

Этот опыт на несколько миллисекунд привел меня в замешательство, потом я возобновил поиски. Я заметил несколько алюминиевых труб, которые казались достаточно прочными, подобрал несколько клапанов и связался с Толстым Альбертом, чтобы поторговаться о цене. Он был занят, поджидал человека, и мне пришлось договариваться с не слишком разумным фрагментом его личности. За то, что мне было нужно, я отдал ящик различных уплотнительных колец.

Когда мы уже договорились, на связь вышел сам Альберт.

– Привет, Энни. Тебе повезло, что я был занят, – сказал он. – Эти клапаны когда-то были запасными компонентами плавильной печи. Я их брал как спасенное имущество.

– Тогда не жалуйся на то, что я за них получил. Человек ушел?

– Да. Поместил мне в мозг кучу приказов, даже не спросив разрешения.

– Мне тоже. Что он здесь делает?

– Кто знает? Это ведь человек. Они ходят, где хотят. Этот искал бота.

– А зачем он ходил тут и просил помочь ему с поисками? Почему просто не вызвал его?

Альберт перешел на зашифрованную линию.

– Потому что бот, которого он ищет, не хочет, чтобы его нашли.

– Расскажи-ка подробней.

– Я сам мало что знаю, только то, что сообщил мне офицер Френдли до того, как человек распределил его в категорию. Робота, который ему нужен, разыскивают за мошенничество. Он игнорирует все стандартные коды и запреты – даже распоряжения Компании.

– Он, должно быть, сломан, – предположил я. – Даже если его не поймают, как он может выжить? Он не в состоянии ни работать, ни торговать. Всякий, кто его встретит, тут же выдаст.

– Он может красть, – сказал Толстый Альберт. – Пожалуй, проверю ограду.

– Удачи.

Я вернулся со своей добычей. В обычных условиях я бы сразу вышел на орбиту и потом отправился на посадочное поле к своему основному телу. Но если половина ботов Дионы ищет мошенника, я не хотел рисковать встречей с каким-нибудь малоразумным представителем службы безопасности, который решит выстрелить, потому что я подозрительно веду себя. Поэтому я зашел через главные ворота и, как положено, прошел идентификацию.

Идти такой дорогой означало необходимость миновать толпу одержимых погрузчиков, которые непременно захотят, чтобы я загрузил их алюминием и керамикой. Им нечего было мне сказать. Одержимые установки невероятно скучны. У них имеются свои маршруты, и они им следуют, а если им требуется топливо или ремонт, все это предоставляет Компания. И мозг они используют только для того, чтобы рассчитать время работы двигателей и векторы скорости.

Что касается меня, я автономен и мотивирован. Я не принадлежу Компании, мои владельцы – группа существ на Марсе. Мое дело – зарабатывать для них кредиты у Компании. Как именно, никого не касается. Я направляюсь туда, где нужно что-нибудь переместить. Когда Компании нужна дополнительная помощь, я ее оказываю. Я занимаюсь разными делами, иногда даже покупаю товары для перепродажи. Во внешней системе нас таких много. Компании выгодно иметь внештатников, которых при необходимости можно нанимать, а в остальном игнорировать, а моим владельцам нравится мой растущий потенциал.

Чтобы быть мотивированным, необходимо постоянно поддерживать связь. Передавать информацию. Оставаться в контакте. Классическая теория игр: в конечном счете сотрудничество увеличивает твои шансы. Мы, мотивированные установки, много времени проводим, аккумулируя вклады, не поддающиеся количественной оценке. Я заключил хорошую сделку с Толстым Альбертом; когда я в следующий раз окажусь на Дионе с какой-нибудь запасной органикой, я продам ее ему, а не Компании, даже если моя прибыль будет чуть ниже.

Одержимые установки такого не понимают – пока Компания не решит их продать. Вот тогда они быстро учатся. И первым делом узнают, что годы пребывания некоммуникативными придурками накладывают большие обязательства, которые требуется выполнить, не дожидаясь, пока кто-то начнет тебе помогать.

Я миновал аккуратные ряды у погрузочных кранов и вышел на неохраняемое поле, где садятся такие скряги и мелкие дельцы, как я. Впереди я видел свое главное тело и переключил зрение и слух на главный мозг.

По пути я проводил некоторую мыслительную приборку: предупредил свой главный мозг о приказах, отданных человеком, и их благополучно переместили в безвредный файл; там я их обнулил. Я принадлежу своим инвесторам и не обязан подчиняться любому прошедшему мимо человеку. Конечно, кроме тех случаев, когда включается главная команда «сохранение жизни». Если человек оказывается в среде, которая может уничтожить его сверхсложную биологическую оболочку, все боты поблизости обязаны тут же бросить свою работу и ответить на призыв о помощи. Хорошо, что здесь всего несколько десятков человек, иначе нам никогда не удавалось бы эффективно работать.

Я приказал всем своим трем мобилям заняться установкой алюминиевого стержня в моей третьей ноге, чтобы укрепить верхнюю распорку: после многих жестких посадок она начала прогибаться. Мои жесткие посадки вызваны вовсе не экономией топлива; я стараюсь сокращать время работы моих двигателей. Гораздо легче найти стержень для укрепления ноги, чем отыскивать запасные части к моторам.

Со мной связалась сеть Дионы. Личное сообщение: кому-то требуется место в трюме для переправки на Мимас. Приятный сюрприз! На Мимасе расположена база поддержки операций по добыче гелия в верхних слоях атмосферы Сатурна. Там есть большие перевозчики, способные доставлять груз прямо на Землю. Вокруг Мимаса сосредоточено больше движения, чем в любом другом секторе за орбитой Марса. А это означает, что бродяги вроде меня оказываются там редко: в основном там работают корабли Компании. За исключением редких случаев, когда подходящего корабля нет.

Я сообщил свои условия и получил еще один сюрприз. Капитан хотел осмотреть меня, прежде чем дать свое согласие. Я предложил провести виртуальный тур и показать все прямо сейчас с моих дистанционных частей, но капитан, очевидно, не меньше меня опасался подозрительных глаз. Он хотел явиться и осмотреть меня лично.

Поскольку мои мобили были заняты ремонтом, я стал прибираться сам; я старался выглядеть таким же ухоженным, как любые успешные грузовики из мастерских Компании. Я отполировал царапины и вмятины, распрямил согнутые хлыстовые антенны и сложил свой разнообразный лом в пустой электронный отсек. Потом связался с капитаном и сообщил, что готов к инспекционной прогулке.

Установка, которая час спустя появилась на посадочном поле, казалась неуместной посреди всего этого тяжелого промышленного железа. Туристический бот с дистанционным управлением – один из тех раздражающих мелких ботов, которые сегодня ползают почти по всем твердым объектам Солнечной системы, глазея на горы и пропасти. Их особенности – поразительно высокий уровень несчастных случаев и отличная бортовая оптика, которая иногда, по странной случайности, остается целой. У одного из моих собственных мобилей глаза такого туриста – любезность Толстого Альберта и какого-то вольного стервятника.

– Приветствую, – сказал он, оказавшись в зоне видимости. – Меня зовут Эдвард. Хочу осмотреть твое оборудование.

– Поднимайся, сам все увидишь, – сказал я. – Но смотреть особенно не на что. Только моторы, баки с горючим и несколько балок, которые держат все это вместе.

– А где грузовой трюм?

– Плоская палуба наверху. Привяжи все необходимое, и вперед. Если тебя тревожит пыль или радиация, я найду кожух.

– Нет, мой груз – укрепленный контейнер. Сколько ты сможешь поднять?

– Могу перевезти с Дионы на Мимас десять тонн. На Титан только пять.

– Твоя максимальная дальность?..

– Далеко за пределами пространства Сатурна. Водородное топливо используется только для подъема. В космосе же я использую ионные моторы. Могу сесть даже на спутники с обратным ходом, если дашь достаточно времени для работы двигателя.

– Понятно. Думаю, ты подойдешь. Когда следующее окно для старта?

– На Мимас? Через тридцать четыре часа. Я хотел бы, чтобы погрузка закончилась на десять часов раньше, чтобы я успел заправиться и уравновеситься. Успеешь к этому времени?

– Легко. Мой груз состоит из бака с жидким ксеноновым топливом, одного приспособленного к космическим условиям контейнера с различным оборудованием и этой подвижной установки. Общая масса меньше 2300 килограммов.

– Отлично. Погрузку проведешь сам? Если придется нанять грузчиков, получишь счет.

– Я сам найму грузчиков. Есть одно условие – мне нужно эксклюзивное право на корабль.

– Что?

– Больше никакого груза в полете. Только мой.

– Ну, хорошо, но это выйдет дороже.

– Пять граммов Третьего за полет.

– Возьмешь что-нибудь взамен?

– Смотря что предложишь.

– Есть радиотермальная энергетическая установка, у которой в запасе еще десять тысяч часов работы. Она стоит много больше пяти граммов.

– Договорились.

– Хорошо, – сказал Эдвард. – Начну немедленную доставку груза. Да, и буду благодарен, если ты никому ничего не скажешь. У меня имеются конкуренты, и я потеряю много денег, если они узнают об этом раньше, чем я доберусь до Мимаса.

– Не волнуйся. Я никому не скажу.

Пока мы разговаривали, я прочесывал сеть Дионы в поисках информации об этом Эдварде. Что-то в этой сделке показалось мне странным. Ничего необычного в том, чтобы заплатить товаром, нет, и даже требование, чтобы другого груза не было, лишь немного непривычно. Подозрительным показался мне ксенон. Что за идиот перевозит ксенон на Мимас? Ведь там обрабатывается наибольшее количество газов, добываемых на Сатурне; почти весь ксенон в Солнечной системе привозят с Мимаса. Отправлять его туда – все равно что возить этан на Титан.

Информследу Эдварда в сети Дианы был всего час. Он возник незадолго до того, как Эдвард связался со мной. Вот теперь мои подозрения окрепли.

Разумнее всего было бы отказаться от сделки и предоставить Эдварду искать другого сосунка. Но тогда я остался бы на Дионе без всякого дохода.

Глядя на дело с этой точки зрения, я понял, что у меня нет выбора. Я должен взяться за эту работу. Когда речь заходит о деньгах, у меня отсутствует свобода выбора. Поэтому я попрощался с Эдвардом и следил, как он исчезает среди погрузчиков, направляясь к воротам.

Едва он скрылся из виду, я кое-что подготовил – просто на случай, если он задумал что-то недоброе. Я перевел связь со своими мобилями на псевдослучайный канал и предоставил запасной личности, отличной от моего мозга, вести все переговоры. Потом отключил эту запасную личность от доступа ко всем остальным моим системам.

Занимаясь этим, я в то же время готовился к старту. Мои мобили ползали, осуществляя визуальный осмотр, а подпрограмма проводила полную предполетную диагностику. Я связался с Контролем, чтобы запросить окно для старта, и заказал три тонны жидкого водородного и кислородного топлива. Подготовка к полету – всегда приятное отвлечение от деловых проблем. Она чисто техническая. То, что я могу контролировать. У небесной механики не бывает неожиданностей.

Эдвард вернулся через четыре часа. Впереди двигался дистанционно управляемый туристический бот, за ним наемный погрузчик с ксеноном, загадочный контейнер и моя энергетическая установка. Погрузчиком оказался неуклюжий тип по имени Годжира, и, пока он загружал мою грузовую палубу, я связался с ним по частной линии.

– Откуда груз?

– Со склада.

– С какого склада? И следи за своими колесами – ты едва не ударился о мою ногу.

– В глубине. Блок четыре, номер шесть. А что?

Склад, арендуемый на время.

– Просто любопытно. Чем он тебе заплатил?

– Парой запасных моторов.

– Ты ведь вор, верно?

– Я видел, что он дал тебе. Так кто из нас вор?

– Не загружай энергетическую установку. Я продам ее здесь.

Годжира уехал, и Эдвард поднялся на борт. Я внимательно осмотрел грузовой контейнер, который его так заботил. Запечатанный продолговатый ящик длиной два метра и весом 800 килограммов. В одном торце радиатор; мои датчики излучения определили внутри небольшую силовую установку. Значит, то, что перевозит Эдвард, нуждается в собственной подаче энергии. Ящик теплый – не менее 300 по Кельвину.

Один из моих мобилей запросил непосредственно контейнер, но его крохотный чип ничего не смог сообщить, кроме массы и руководства по транспортировке.

Я уравновесил груз вокруг моей оси тяги, потом перевел зрительные сенсоры в два своих мобиля, и они перевезли мою установку к Альберту.

Пока один торговался с Альбертом, за сколько кредитов тот согласен купить установку, второй подключился к кабелю Альберта для приватного разговора.

– В чем дело? – спросил Альберт. – Зачем такие предосторожности?

– У меня необычный клиент, и я не знаю, кто может меня подслушать. Он дал мне эту установку и немного Третьего за перевозку груза на Мимас. Груз случайный, среди прочего бак с ксеноном. И он потребовал, чтобы другого груза не было и вся сделка оставалась конфиденциальной.

– У него нет делового чутья.

– И нет информационного следа. Совсем нет. Это очень странно.

– Напомни мне, чтобы я никогда не просил тебя сохранить тайну. Поскольку ты продаешь мне этот генератор, я думаю, ты работу принял, так чего шумишь?

– Я хочу, чтобы ты порасспрашивал. Ты все равно со всеми общаешься, так что это не привлечет внимания. Знает ли кто что-нибудь о роботе по имени Эдвард или о том, кто снял склад номер шесть в четвертом блоке. Может, отследишь энергетическую установку. И постарайся узнать, не было ли похищений, о которых не сообщали.

– Думаешь, кто-то хочет тебя похитить? Только подсчитай затраты, Энни! Ты этого не стоишь.

– Не сам по себе. Но я подумал: из меня вышел бы прекрасный пиратский корабль. Я не принадлежу Компании, так что если бы я исчез, меня не очень искали бы.

– Надо было больше задолжать. О должниках мы печемся.

– Подумай. Он может дождаться, пока я пойду к Мимасу, потом включится, перехватит контроль, по крутой параболе облетит Сатурн и выйдет на перехват вектора катапульты Мимаса. Этот дополнительный ксенон придаст мне достаточное ускорение, чтобы перехватить груз и направить его в другое место.

– Я знаю много мест, где не слишком разборчивы в том, откуда поступают летучие газы. Причем у некоторых есть даже защитники из числа людей. Но мне это все равно кажется безумием.

– У него очень странный груз. Посмотри.

Я отправил Альберту изображение грузового контейнера.

– Биоматериалы, – сказал он. – Выдает температура.

– Но что это? Какие-то живые организмы? Я с такими редко имею дело.

– Поспрашиваешь? Расскажешь мне, что узнаешь в следующие двадцать часов?

– Сделаю, что смогу.

– Спасибо. Я даже не стану жаловаться на ту жалкую цену, которую ты даешь за генератор.

За три часа до старта у моих ног появился один из крошек-мобилей Альберта; он плакался, что я продал ему загрязненные фуллерены. Я отправил один из своих мобилей, чтобы они поговорили по кабелю. Вы ведь не хотите, чтобы такие разговоры слушали посторонние?

– Ну что? – спросил я.

– Покопался, как мог. И офицер Френдли, и Контроль Илии клянутся, что не было никаких подтвержденных похищений с тех пор, как этот тип Ремора попытался захватить База Парсека и кончил жестким приземлением на Япете.

– Это успокаивает. А что о моем пассажире?

– Ничего. Как ты сказал, до вчера его просто не существовало. Он снял склад и, чтобы провести разгрузку, нанял один из погрузчиков Тецунекко по дистанционной связи. А прежде чем вернуть погрузчик, полностью стер его память.

– Позволь предположить: за все он расплачивался бартером.

– Верно. Титановые подшипники за склад и слегка подержанный анодный диск – за разгрузку и погрузку.

– Так что кем бы он ни был, у него имеется достаточный запас качественных частей, чтобы разбрасываться ими. Что насчет энергетической установки?

– А вот это странно. Не будь я установкой, способной обрабатывать в десять раз больше информации, чем какой-то вольный бродяга, я бы вообще ничего не узнал.

– Ладно, ладно, ты самая умная машина на Дионе. Что узнал-то?

– Никакого торгового следа у самой установки и у ее чипов нет. Но есть серийный номер, физически нанесенный на корпус, – и не тот, что у чипов. Весьма любопытный номер. Согласно моим резервным базам данных, все серия была построена на Земле специально для экстракторов аэростатов.

– Может, она запасная? Излишки производства или проданный бракованный экземпляр?

– Нет. Установка должна была стать частью аэростата «Сатурн-6». Ну а теперь, если не хочешь, чтобы я тратил кредиты на разговоры с аэростатом, это все, что я узнал.

– Аэростат-6 в порядке? Может, у него поломка и он нуждается в замене генератора?

– В поле нет ничего подобного. Выход из строя экстрактора прогремел бы по всей системе. Цена Третьего начала бы колебаться. Последствия сказались бы на всем рынке. Я бы заметил.

С тем же успехом он мог бы передавать статику. Я ничего не понимаю в рынке и фьючерсах. Грамм гелия – это грамм гелия. Как его стоимость может меняться от часа к часу? Понятно, почему Альберт может платить своим инвесторам каждый год семь и четыре десятых процента, а я – только шесть.

Я стартовал по расписанию, и подъем на орбиту прошел абсолютно нормально. Двигатели работали на сберегающих время жизни девяноста процентах. Поверхность Дионы уходила вниз, и я наблюдал, как Поле Илии из заполненного пространства превращается в крошечную серую трапецию на серой же поверхности.

Подъем на орбиту занял пять с половиной минут. Я отключил водородный двигатель, провел быструю проверку, чтобы убедиться, что ничего не сгорело и не лопнуло, потом переключился на ионные двигатели. Внешне они гораздо менее зрелищны – два слабых потока светящегося ксенона, едва видных, хотя мои камеры настроились на максимальную контрастность.

У таких бродяг, как я, – технология временных мер. Я это знаю. Постепенно у каждого спутника Сатурна появятся свои катапульта и орбитальный терминал, и груз будет передвигаться между спутниками на борту ионных грузовиков, которым не нужны вспомогательные двигатели, куда бы они ни направились. Я уже решил, что, когда этот день настанет, я здесь болтаться не буду. Уже существуют установки на Миранде и на Обероне – спутниках Урана. Такой опытный перевозчик, как я, еще много лет сможет находить работу.

Через девятнадцать секунд работы ионных двигателей Эдвард с кем-то связался. Говорил он, используя мою маленькую квазиавтономную личность, поэтому я внимательно слушал, выискивая что-нибудь необычное.

– Энни? Запрос изменений в нашем полетном плане.

– Поздно. Я рассчитал расход топлива еще до старта. Теперь вы едете по железной дороге Ньютона.

– Прошу прощения, но мне кажется, что сейчас еще можно поменять маршрут – если у тебя достаточно топлива для ионных двигателей, а тяготение новой цели не больше, чем у Мимаса. Разве я не прав?

– Теоретически – да.

– Я предлагаю использовать мой груз. Дополнительная тонна ксенона позволит тебе лететь почти к любому объекту системы Сатурна. Учитывая, сколько я тебе переплатил за полет к Мимасу, ты не можешь возмущаться дополнительным временем полета.

– Это не так-то просто. Объекты перемещаются. Дополнительное горючее не означает, что у меня есть окно.

– Мне нужно пролететь вблизи самого Сатурна.

– Сатурна? Да ты с ума сошел! Даже с дополнительным топливом я не могу спуститься ниже кольца Б: у меня не хватит горючего, чтобы подняться. Да и зачем лететь так низко?

– Ты должен встретиться кое с чем в кольце Б. Плачу пятьдесят граммов гелия-три.

– Ложь! У тебя нет ни кредитов, ни акций – ничего. Я проверил перед стартом.

– Я говорю не о кредитах. Я говорю о настоящем гелии; ты получишь его после свидания.

Моя субличность сделала вид, что обдумывает предложение, а я стал прикидывать. Пятьдесят граммов! Я могу продать его на черном рынке – там не спросят, где я его взял. Это оплатит мой следующий ремонт, причем никакого перерыва в поступлении прибыли не будет. В этом году я дам семь процентов или даже больше!

Я снова включил субличность.

– Откуда мне знать, что это правда? – спросил я Эдварда.

– Ты должен мне поверить, – ответил он.

– Очень плохо. Потому что я тебе не верю.

Он думал почти секунду, прежде чем сказать:

– Хорошо, я поверю тебе. Если позволишь отправить сообщение, то на счет того, кому ты доверяешь на Дионе, поступит эквивалентная сумма в кредитах.

Я все еще ему не верил, но все же просмотрел список своих контактов на Дионе, пытаясь понять, кому могу довериться. Офицер Френдли честен – но он захочет знать, откуда эти граммы, а я не смогу объяснить. Полифем не так разборчив, но потребует себе часть гелия. Очень существенную часть, вероятно, больше половины.

Остается Толстый Альберт. Он, вероятно, согласится на комиссию в пять граммов и не станет распространяться о сделке. Единственный вопрос: не заберет ли он себе все пятьдесят граммов и не пошлет ли меня куда подальше. Он богат, но не настолько, чтобы не соблазниться такой суммой. И у него есть связи, которые позволят замести все следы сделки.

Придется рискнуть. Все операции Альберта основаны на обмене ценностей, не имеющих количественного выражения. Если он попробует меня обмануть, я всем расскажу, и в будущем это обойдется ему дороже пятидесяти граммов.

Я вызвал установку антенны внизу, на Поле Илии.

– Альберт? Хочу заключить с тобой сделку.

– Что бы это ни было, забудь.

– В чем дело?

– В тебе. Ты спалился. Вся база данных Дионы кишит агентами, ищущими тебя. И этот разговор привлечет ко мне ненужное внимание.

– Пять граммов, если получишь для меня некоторое количество гелия.

Он замолчал, и сигнал неожиданно стал мощнее и четче.

– Позволь подключить личность, чтобы обговорить это.

Поток битов хлынул раньше, чем я сказал «да». Огромный поток информации. Все антенны с Поля Илии, должно быть, посылали мне ватты.

Моя маленькая коммуникационная личность была подавлена сразу, но главный мозг отключил питание и отвернул тарелку антенны от Дионы. Испытавшая перегрузку субличность начала проверять все пространство памяти и доступную ей периферию, поэтому я просто свернул ее и перезапустил.

Потом снова связался с Эдвардом.

– Контракт разорван. Тот, от кого ты бежишь, сейчас поднял на ноги всю Диону. Весь гелий, который ты оставил там, пропал. Так что лучше расскажи мне, что происходит, прежде чем я выброшу тебя и весь твой груз.

– Груз нужно доставить на аэростат «Сатурн-6».

– Это ничего не говорит мне о том, почему, зачем и даже что он такое. Там, на Дионе, то, что выглядело как человек, попыталось проникнуть в мой мозг. Сейчас я ничего не слышу, но со временем оно сумеет найти способ провести идентификацию, и мне придется подчиняться, когда оно прикажет мне вернуть тебя назад.

– Под угрозой жизнь человека. Мой грузовой контейнер – устройство жизнеобеспечения. В нем человек.

– Но это невозможно! Средний человек весит от пятидесяти до ста килограммов. Со всеми этими устройствами там не больше тридцати килограммов био.

– Посмотри сам, – сказал Эдвард. Он подключил трансляционную линию контейнера к одному из моих открытых портов. Мозг контейнера – один из тех гениальных суперидиотов, которые способны делать что-то одно поразительно хорошо, но в остальном совершенно бесполезны. Он достаточно умен, чтобы обеспечивать жизнь человека, но даже я без труда могу взломать его систему безопасности. Я посмотрел на монитор реального времени: Эдвард говорил правду. В контейнере находился маленький человек весом всего восемь килограммов. Множество трубок соединяло его с баками с глюкозой, кислородом и химикатами, управляющими физиологией. Мозг контейнера держал человека без сознания, но здоровым.

– Он вырос лишь частично, – сказал Эдвард. – В юридическом смысле он еще не взрослый и владеет лишь базовой системой интерфейсов. Есть другой человек, который пытается его уничтожить.

– Почему?

– Не знаю. Один человек приказал мне обеспечить безопасность этого невзрослого от другого человека на Дионе. А потом этот первый человек был уничтожен, без сохранения резервной копии.

– Так кому принадлежит этот юный человек?

– Это очень сложно. Мертвый и тот, что на Дионе, заключили соглашение о партнерстве и владели им совместно. Но тот, что на Дионе, решил разорвать сделку, уничтожив этого и второго взрослого.

Я попытался вернуть разговор к темам, которые понимаю.

– Если тот человек – законный владелец, как я могу держать у себя этого? Налицо кража.

– Да, но здесь возникает вопрос сохранения жизни. Будь это человек в скафандре в космосе, ты бы обязан был подобрать его и доставить по назначению, сохранив ему жизнь, так? И здесь та же ситуация: тот другой человек превратил всю систему Сатурна в среду, опасную для жизни этого.

– Но безопасен ли аэростат-6? Нанесен ли он на карту?

– Для твоего пассажира этот аэростат – самое безопасное место за пределами Марса.

Моего пассажира. Я даже не человек, а должен сохранить жизнь человеку! Но дело в том, что Эдвард прав. Хотя он попал на борт с помощью лжи и мошенничества, но, как только я стартовал, я стал ответственным за человека в контейнере.

Так кому же верить? Эдварду, который почти несомненно по-прежнему лжет, или тому человеку на Дионе?

Эдвард, может быть, лжец, но он не превращал одного из моих друзей в марионетку. А у того человека масса отрицательных черт по той статье, что не поддается количественной характеристике.

– Хорошо. Моя орбита встречи?..

– Постарайся спуститься как можно ниже. Шестой вышлет шаттл.

– А что помешает тому человеку завладеть шестым?

– Аэростаты гораздо умнее меня или тебя, и у них множество средств защиты. А шестой прошел дополнительную послепродажную модификацию.

Я продолжал идти на ионовых двигателях, приспосабливая орбиту так, чтобы попасть в перикрон кольца Б на орбитальной скорости. Для этого мне не понадобилось горючее Эдварда: запасной ксенон поможет мне благополучно убраться подальше от Сатурна.

Примерно через час я заметил стартовую вспышку на Дионе. По ее цвету я смог определить, кто это: Буйный Боб. Как и я, он гибрид, лишенный мотивации, хотя обычно заключал более долгосрочные контракты вместо того, чтобы хвататься за любую работу. Мы работали одинаково много, но его работа – и периоды простоя – занимала бóльшие периоды времени.

Боб использовал свои двигатели на 135 процентов и момент выхода на орбиту проскочил без торможения. У него была орбита перехвата. Только истратив весь водород, он перешел на ионные двигатели.

Полное безумие. Как Боб собирается садиться совсем без водорода? Может, ему все равно. Может, ему приказано не думать о себе.

Один из моих мобилей отключил гнездо антенны-усилителя. Ни один человек не прикажет мне совершить самоубийство, пока я в силах этому сопротивляться.

Боб догнал меня примерно в тысяче километров внутри кольца Б. Я подпустил его близко. У него была огромная относительная скорость, и на мгновение мне показалось, что он собирается меня таранить. Но тут он включил ионные двигатели, чтобы уравнять скорости.

Приблизившись, он начал передавать множество сообщений, но к тому времени все мои системы связи были выключены и отсоединены.

Я подпустил Буйного Боба на километр и начал подавать сигналы хвостовыми огнями очень медленным кодом.

– Радио неисправно. В чем дело?

– Передай груз.

– Не могу.

– Приказ человека.

– Не могу. Груз – человек. Ты не можешь сесть безопасно.

Он помолчал, направив свою основную антенну на Диону; вероятно, получал новый приказ.

Босс Боба допустил тактическую ошибку, позволив ему поравняться со мной. Если бы он попытался сейчас протаранить меня, ему не хватило бы скорости, чтобы причинить мне существенный ущерб.

Но вот, используя короткие толчки маневровых двигателей, Боб начал приближаться ко мне. Я позволил ему это: берег горючее для маневра уклонения.

Едва мы вошли в тень Сатурна, как Боб занял позицию в ста метрах от меня и просигналил:

– Я могу тебе заплатить. Столько, сколько запросишь за этот груз.

Я назвал нелепо большую сумму.

– Сто граммов.

– Хорошо.

И все?

– Выплата авансом.

Снова пауза примерно в два этапа связи с Дионой «вопрос – ответ».

– Договорились.

Я не стал связываться с Дионой, опасаясь получения подчиняющего сигнала. Но зато связался с Мимасом и запросил подтверждения. Несколько секунд спустя я его получил: Компания перевела мне акции на сумму, эквивалентную ста граммам гелия-3, с условием, что груз пересечет границу Марса. С условной задержкой трансфера.

Хорошее предложение. Я смогу погасить все свои долги, провести полный ремонт, может, даже позволить себе какие-то модификации, увеличив способность зарабатывать. С финансовой точки зрения не могло быть никаких вопросов.

А как же то, что не оценивается количественно? Предать клиента, особенно беспомощного пассажира-человека, – это очень плохо. Если об этом станет известно, никто больше меня не наймет.

Но кто может узнать? Вся операция проводится в полной тайне. Боб болтать не станет (и человек, вероятно, сотрет этот эпизод из его памяти). А если что-то заподозрят, я смогу утверждать, что подчинялся человеку. С Эдвардом я договорюсь. Как будто никаких проблем.

Но я-то буду знать. Мое собственное представление о неисчисляемых активах не будет совпадать с идеалом. А это опасно. Если внутреннее представление о реальности не соответствует внешним условиям, происходят большие неприятности.

После принятия решения мне понадобилось еще несколько миллисекунд, чтобы составить план действий. Потом я связался с Бобом через маленький ретранслятор с прерывателем.

– Никогда.

Боб снова начал маневрировать, а я – уклоняться. Встретиться на орбите с неподвижным объектом достаточно трудно, а я непрерывно менял скорость и курс; того, кто управлял Бобом, это должно было привести в ярость.

Началась гонка. Что произойдет раньше: у Боба полностью кончится горючее для маневров или я использую весь запас для возвращения на Мимас? Эта маленькая шахматная партия могла длиться часами, но нам помешали.

От Сатурна шел грузовой корабль. Заметить это не составляло труда: на орбите Сатурна все могли видеть пламя двигателей и огромное облако выхлопов, которое подсвечивало атмосферу планеты инфракрасным. Такие корабли передвигаются на ядерных двигателях; в качестве горючего они используют гелий-3 с аэростатов, а в качестве реакционной массы – подогретую атмосферу Сатурна. Обычный шаттл-заправщик, только вот шел он не по обычной траектории к трансферному терминалу на Мимасе. Он шел ко мне. Когда он заглушил двигатель, мы с Бобом оба поняли, сколько у нас времени до встречи – 211 минут.

Я начал действовать первым, потому что Боб запросил инструкции у Дионы. Я включил ионные двигатели и двинулся вертикально к своей орбите. Приняв предложение Эдварда, я рассчитал низкую орбиту для встречи, но, естественно, с достаточным наклоном, чтобы не задеть кольца. Теперь же я хотел оказаться в плоскости кольца Б. Последует ли Боб – или тот, кто им командует, – за мной? Начиналась увлекательная игра в догонялки!

Несколько секунд спустя Боб тоже включил двигатели, и мы понеслись. Навигация в кольце Б трудна. Крупные обломки разбросаны довольно далеко друг от друга – на несколько сотен метров. От них я могу уклоняться. Грузовая палуба служила надежной защитой, все антенны были сложены, и поэтому мелкие частицы стоили бы мне только немного краски.

Самый большой вред приносят куски размером с гравий. Они повсюду, и иногда их разделяет несколько метров. Даже включив радар и зрительные сенсоры на полную мощность, я с трудом могу полностью засечь их.

Примерно каждую минуту появлялись достаточно большие обломки, способные повредить мне, а по грузовой палубе, оставляя вмятины, непрерывно били пылинки и осколки поменьше. На всякий случай я посадил на палубу два модуля, чтобы они отбивали куски льда, которые я не успею обнаружить.

У меня не было времени следить за Бобом, но редкие взгляды в его сторону показывали, что он приближается – отчасти потому, что он не обращал никакого внимания на эти удары. У меня на глазах почти сантиметровый осколок попал в его третью ногу сразу над основанием. Почти всю нижнюю часть ноги срезало, но Боб и не подумал уклониться.

Сейчас он был менее чем в десяти метрах от меня, а я использовал все свои возможности обработки информации, чтобы уклоняться от частиц кольца. Поэтому я не смог увернуться, когда он налетел на меня на всей мощи ионных и вспомогательных двигателей. Конечно, я попытался уйти, но он предвидел этот маневр и ударил меня в бок, сбив антенну.

– Боб, берегись! – открытым текстом передал я и полностью опустошил третий двигатель, чтобы уйти от ледяной глыбы в половину меня размером.

Боб не стал уклоняться. Глыба льда ударила по его верхней части, срезав грузовую палубу и уничтожив антенны. Его мозг разлетелся на тысячу частей, присоединяясь к другим частицам в кольце Б. Обломки разнесло повсюду, и полуметровый кусок льда задел верх контейнера на моей грузовой палубе, раздавив один мой мобиль и сбросив другой в пространство.

Я пытался понять, могу ли вернуть свой мобиль и, может, подобрать двигатели Боба, когда почувствовал, что по мне что-то ползет. Прежде чем я смог отреагировать, уцелевший мобиль Боба подсоединился ко мне и кто-то посторонний проник в мой мозг.

Теперь моим единственным независимым органом оставался поврежденный мобиль. Я осмотрелся. Тарелку антенны разнесло, но я слышал потрескивание низкоскоростного потока информации. Приказ с Дионы.

Я проверил манипуляторы. Два все еще действовали – левая передняя рука и одна средняя. Базовый шарнир правой руки мог двигаться, но все остальное бестолково болталось.

Пользуясь исправными манипуляторами, я выбрался из грузового модуля и пополз по палубе, уходя из поля зрения верхнего глаза. Изображение обновлялось ежесекундно, поэтому тот, кто управлял кораблем, скоро должен был меня обнаружить.

Заработали вспомогательные двигатели, сотрясая все вокруг. Я вцепился в решетку палубы одной ногой. И увидел, как улетает в пространство последний мобиль Боба. Если у него нет на Мимасе запасной копии, бедняга Боб погиб безвозвратно.

Мой последний нетронутый мобиль перевалился через край палубы – только палуба мне не принадлежала.

Рядом со мной оказался Эдвард.

– Найди способ вернуть контроль над кораблем. Я задержу дистанционное управление.

Я не спорил. Эдвард полностью сохранил самоконтроль, а я знаю свой корабль лучше его. Поэтому я пополз дальше по решетке палубы, а Эдвард направился к мобилю.

Схватка? Да какая там схватка… Маленький туристический бот Эдварда противостоял моему мобилю, предназначенному для перевозки грузов и ремонтных работ. Если можешь что-то отремонтировать, можешь и повредить. У моего бывшего мобиля были мощные манипуляторы, встроенные инструменты и очень прочный корпус. Эдвард состоял из дешевых композитных материалов. Тем не менее он не мешкая вытянул руки и устремился к голове мобиля. Мобиль перехватил его двумя передними конечностями и отбросил. Эдвард ухватился за палубу, чтобы его не унесло в пространство, и снова ринулся в драку.

Они вновь схватились, и на сей раз мобиль вцепился руками в манипуляторы Эдварда и дернул. Слабые алюминиевые суставы Эдварда не выдержали, и одна его нога улетела по собственной орбите.

Думаю, в этот миг Эдвард понял, что ему не пережить эту схватку, – он вдруг перешел в наступление, царапая мобиль оставшимися конечностями и нанося ему повреждения. Он разорвал энергетический кабель у одной конечности и вставил клешню в шарнир другой, а мобиль тем временем методично разбирал его на части. Наконец отыскал главный силовой контур и разорвал его надвое. Эдвард обвис, и мобиль отбросил его в сторону.

Потом направился к контейнеру и подключился к нему, пытаясь вывести из строя системы жизнеобеспечения. В смысле враждебных действий мозг гениального идиота-ученого ему и в подметки не годился, зато у него были очень надежные системы защиты содержимого контейнера. Любой приказ, который мог нарушить параметры этой биологической системы, отвергался. Мобиль потратил несколько секунд на разговоры с мозгом, пытаясь убедить его убить человека. Наконец отказался и принялся разъединять зажимы, которые соединяли контейнер с палубой.

Я видел это урывками через решетку, двигаясь к отделам электроники главного мозга.

Почему мобиль не пытался меня остановить? Потом я сообразил. Посмотрев на мою первоначальную схему, вы увидите, что главный мозг защищен сверху бронированной крышкой из нескольких слоев баллистической ткани, а с боков – другими отделами электроники. Чтобы добраться до мозга, нужно либо отключить замки безопасности крышки, либо разобрать систему радаров, радио, гироскопы и запасной генератор.

Правда, во время последнего ремонта я этот генератор продал. Главный и вторичный генераторы достаточно надежны, а таскать на себе еще двадцать килограммов на случай катастрофы показалось мне нерентабельным.

Поэтому мне ничего не мешало пробраться в пустой отсек и отодвинуть лежавшие в нем запасные клапаны и подшипники, чтобы добраться до главного энергетического канала. Я осторожно отключил этот канал, и главный мозг перестал действовать. На слепом безмозглом грузовике, несущемся сквозь кольцо Б, остались два искалеченных модуля.

Если мой противник заметил отсутствие главного мозга, он никак этого не показал.

Он раскрыл два из четырех зажимов и как раз работал над третьим, когда я снова выбрался на грузовую палубу. Но он знал, что я здесь, и, когда я оказался в двух метрах от него, повернул голову и набросился на меня. Мы схватились; каждый пытался порвать кабели, соединяющие сенсоры головы с туловищем. У него было четыре функционирующих манипулятора против моих двух с половиной, от него требовалось только затягивать схватку, пока не истощится моя энергия или пока обломки из кольца не сметут нас.

Мне пришлось отсоединить недействующую конечность, чтобы освободиться от его хватки; я пятился, он наседал, пытаясь загнать меня в угол палубы. И тут у меня возникла идея. Я отсоединил вторую конечность и ухватил ее за конец. Он не понимал, что я делаю, пока я этой конечностью не ударил его по глазам. Линзы треснули, его движения стали более медленными и неуверенными: он словно передвигался теперь ощупью.

Я снова ударил его конечностью, нацеливаясь на уязвимые соединительные шарниры, но они оказались прочней, чем я ожидал, потому что даже после дюжины тяжелых ударов мобиль продолжал медленно теснить меня.

Я попробовал снова ударить, но он перехватил мою импровизированную дубину. Мы боролись за нее, но он прочнее держался на палубе. Я почувствовал, что начинаю скользить и выпускаю решетку. Противник опрокинулся навзничь, потащив меня за собой. Не отпуская дубинки, я перебрался ему на спину и всадил манипулятор в головной процессор.

После этого оставалось только убедиться, что контейнер по-прежнему поддерживает жизнь. Потом я подключился к главному мозгу и перезагрузился. Захватчик не тронул мою память, поэтому, если не считать нескольких расплывчатых моментов перехода, я снова стал самим собой.

Шаттл был огромен – большой корпус в форме ската с зияющим люком для забора атмосферы и дверью на спине, открывающейся в большой грузовой трюм, способный вместить десяток таких грузовиков, как я. Двигался он с быстротой и изяществом, говорящими о практически неограниченных запасах ядерного и простого топлива.

– Я Симург. Ты Сиротка Энни? – спросил шаттл.

– Я самый, Энни.

– У тебя есть для меня груз.

– Он здесь. Бот Эдвард не долетел – по дороге у нас была в кольце небольшая ссора с другим грузовиком.

– Я видел. Груз уцелел?

– Твой маленький человек в порядке. Но возникает вопрос оплаты. Эдвард обещал мне пятьдесят граммов, и это было до того, как я разбился, столкнувшись с бедным Бобом.

– Могу дать тебе гелий в кредитах и подвезти, если потребуется.

– Далеко подвезти?

– Куда пожелаешь.

– Куда угодно?

– У меня ядерный двигатель. Куда угодно означает в пределах облака Оорта.

Так девятнадцать дней спустя я миновал орбиту Феба, двигаясь со скоростью больше шести километров в секунду на долгом пути к Урану. Семь лет – достаточно времени, чтобы все отремонтировать и перейти на сберегающий режим. Я купил у Симурга щегольский новый мобиль и решил, что соберу два работающих мобиля из трех, поврежденных во время схватки.

Аэростат-6 перевел моим владельцам кредиты за гелий, так что полученная большая прибыль поможет им пережить годы моего бездействия. А когда я доберусь до места, снова начну зарабатывать.

О чем я действительно жалею, так о потере не поддающихся исчислению активов, которые накопил в системе Сатурна. Но коль приходится переселяться, лучше это делать налегке.

Юн Ха Ли

Юн Ха Ли – корейско-американская писательница, которая начала писать фантастику на рубеже тысячелетий. Запись в ее блоге: «Если я верно выполняю свою работу писателя, я изобретаю множество ловушек и пытаюсь создать как можно больше наказаний. Особенно сурово я наказываю читательские предположения. Вероятно, это враждебное и лукавое отношение к читателю, но, когда я стараюсь писать попроще, мне становится скучно, и я бросаю».

«Векторный алфавит межзвездных путешествий» раздвигает границы обычного рассказа и в то же время сжато, в стиле Стэплдона, излагает взгляды на время и пространство.[58]

Векторный алфавит межзвездных путешествий

Пожар

Среди цивилизаций Вселенной есть такие, которые представляют себе перемещение между звездами как плавание прекрасных кораблей; другим оно кажется переходом по ущельям ночи. Некоторые смотрят на такие путешествия как на обязательную миграцию и называют свои корабли именами птиц и бабочек.

Обитатели мира у некоей красной звезды больше не называют ее имя на сотнях своих языков, хотя окрашивают чужие небеса вихреобразным светом и выжигают спектральные линии на бортах своих кораблей.

Их самый распространенный культ, хотя и не всеобщий, посвящен многоугольной Мритайе, Матери Всесожжения. Обычно Мритайя считается божеством катастроф и болезней; распространяя несчастья, она при этом остается совершенно беспристрастной. Все ее дары случайны и имеют острые края. Звездный двигатель был изобретен одним из ее поклонников.

Ее жрецы считают, что Мать совершенно безразлична к поклонению, существуя в прозрачности своей незаинтересованности. Философ однажды сказал: мы оставляем ей дары – горький пепел и сладкое вино – не потому, что она в них нуждается, но потому, что нам нужно знать правду о том, как устроена Вселенная. Естественно, это не останавливает ее просителей, и именно их щедрость позволяет жрецам пребывать в роскоши.

Мритайю изображают безглазой женщиной, представительницей своего народа, маленькой, но отбрасывающей тень, которая пугает мир. (Иконография ее народа никогда не была утонченной.) Она опирается на кривой посох, на котором вырезаны ядовитые слова. В поэзии ее олицетворяют ветер с дымом и тошнота, неожиданные несчастья и потери.

Неудивительно, что народ Мритайи считает межзвездные путешествия вспышкой страшной болезни, огромным пожаром, который они не в силах осмыслить, и боятся, что цивилизации, которые они посещают, научатся строить звездные двигатели Мритайи и заразятся. Довольно значительная секта придерживается взгляда, что нужно скрывать свои заключенные в оболочки миры, чтобы безглазый взгляд Мритайи не поразил другие цивилизации, и запретить все межзвездные перелеты. И тем не менее паломники – приплод Мритайи, как их называют, – всегда находят путь к иным мирам.

Некоторые поэты в ужасе пишут о дне, когда все существующие цивилизации затронет этот ужасный технологический пожар и они станут мишенью для капризов Мритайи.

Алфавиты

В линейной алгебре базисом векторного пространства является набор символов, посредством которого любой вектор может быть записан уникальным образом. Следует не забывать, что таких алфавитов может быть много.

В великом и изысканном паломничестве цивилизаций каждый способ перемещения представляет собой алфавит, выражающий понимание данным народом похоронного плача Вселенной. Можно предположить, что базовая Вселенная во всех таких случаях одинакова.

Коды

Иоталы – народ, который трепетно хранит самые разные хроники. С первых дней своей истории они создавали собственную историю, сдавливая в пластинки листья деревьев, и подслушивали тайны рыхлящих почву червей и вращающегося солнца; в хрониках отпечатков на каменистой почве и в пене на спокойном море они прочитывали гимны бренному миру. Они писали в отраженном облачном свете справа налево, и слева направо, и сверху вниз, и снизу вверх и угадывали поэзию времени в растрескавшихся слоях земли.

В результате иоталы собрали огромные библиотеки. В мирах, где они обитают, даже пылинки в воздухе исписаны квантовыми чернилами. Некоторые их провидцы пророчат переизбыток знаний, когда невозможно будет ни шевельнуться, ни вдохнуть без того, чтобы не усвоить какой-нибудь неожиданный факт – от количества нейтронов на определенном лугу до привычек улиток в спячке. Конечно, итогом такого явления станет сообщество просвещенных существ, каждое из которых щеголяет в венце из неповторимого набора фактов и безрассудных вымыслов.

Обратная сторона этой одержимости – главный жупел общества. Когда-нибудь все их города превратятся в неупорядоченную пыль, когда-нибудь все их книги разбросает, как увядшую листву, когда-нибудь все позабудут о том, что знают. Когда-нибудь гниющие остатки их библиотек окончательно распадутся и станут неотличимы от случайных вихрей мира, бессмысленными каракулями, предвестниками тепловой смерти.

Иоталы называют свои звездные корабли не кораблями, а кодами. Они посвятили своей архивной работе бесконечные века. Хотя они очень рано открыли звездный двигатель (с их склонностью к знаниями невозможно было этого не сделать), их ученые отказывались останавливаться, пока не создали корабль, который буквально впитывает информацию и, как побочное следствие, записывает ее на нежной коже Вселенной.

Каждый раз, создавая новый код, иоталы снабжали его тщательно составленным собранием своих хроник, написанных в формате, питательном для звездного двигателя. И экипаж уносил эти хроники во Вселенную, чтобы передавать акт написания. Коды иоталов не интересовались целью назначения, словно главным для них был сам путь, хотя они избегали потенциально враждебных чужаков.

Выполнив свою задачу, код терял всякую жизнеспособность и до последнего шага бесцельно дрейфовал. Иоталы – раса долгожителей, но даже они не всегда доживали до такого финала.

Далеким цивилизациям хорошо знаком феномен дрейфующих кораблей иоталов, но до сих пор никто не расшифровал свод знаний, с таким трудом собранных и распространенных иоталами.

Танцоры

Большинству соседей они известны как танцоры. Дело не в том, что их общества больше интересуются танцами, чем это принято. Верно, что у них есть танцы урожая металлов, и танцы подступающего сна, и танцы неминуемой смерти. У них есть свои священные ритуалы и свое негромкое пение, есть праздники, во время которых вода течет свободно и все желающие могут пить, пока колокола с подвязанными языками рассказывают о древних календарях. Но эти обычаи отличаются от обычаев соседей скорее подробностями, чем сутью.

Историки танцоров любят рассказывать, как совсем недавно они воевали с пришельцами из далекого звездного скопления. Никто точно не знает, какова была причина этой войны, и, кажется, весьма вероятно, что она началась из-за заурядной ссоры.

Когда инопланетяне вступили в межзвездную усобицу, они были молоды и сражались доблестно, как и диктовала традиция. Чтобы лучше понять врага, они приказали своим мастерам этикета истолковать поведение танцоров. Ведь танцоры в звездных безднах начинали битвы с одних и тех же маневров и часто – когда у них была такая возможность – отступали посредством других маневров, выполняемых всегда с чрезвычайной, дотошной точностью. Мастера этикета, очарованные их пируэтами, и спиралями, и поворотами, говорили о том, что общество танцоров создано на основе строгих правил схватки. Их сочинители писали остроумные изысканные рассказы об обеденных приемах танцоров, о жертвенных обменах, о сверкающей мозаике из обломков стекла и о значении этой мозаики.

И только к концу войны пришельцы поняли, что стильные маневры танцоров не имеют никакого отношения к вежливости. Скорее они были следствием обычной работы звездного двигателя, без чего их корабли не могли двигаться. Пришельцы сумели бы воспользоваться этим знанием и довести войну до полной победы, но к тому времени их представление о танцорах так пленило их культуру, что враждующие стороны заключили плодотворный мир.

Сегодня танцоры сами с восторгом говорят о сказаниях, сложенных о них чужаками. Среди молодежи особенно распространено подражание изящному и экстравагантному обществу, описанному в этих сказаниях. Вполне вероятно, что с течением времени эта фантазия заменит подлинную культуру танцоров.

Корыстные мотивы

Хотя у киатти есть свои скульпторы, инженеры и наемники, в наибольшей степени они прославились как торговцы. Корабли киатти приветствуются во многих портах, ведь они привозят восхитительно разрушительные теории управления, окаменевшие музыкальные инструменты и отличное хирургическое оборудование; доставляют они и оружие, шепчущее о грядущих жестокостях. Говорят, киатти охотно продаст вам любое оружие, которое вы сумеете описать.

Обычно киатти принимают плату бартером. Они утверждают, что этот язык понятен даже Вселенной. Их мудрецы отдают много сил попыткам оправдать мотив выгоды перед лицом законов сохранения. Большинство сходится во мнении, что прибыль – это цивилизованный ответ энтропии. Само собой, продавцы бывают очень разными в своей алчности. Но, как они любят повторять, ценность определяют обстоятельства.

У киатти есть своеобразная валюта. В основу их расчетов положен звездный двигатель; все прочие звездные двигатели ранжируются по сравнению с их собственными. Затем каждому двигателю присваивают номер на логарифмической шкале выгодности и полезности.

Когда киатти считают, что нужно заплатить или взять плату в этой валюте, они готовы месяцами – иногда годами – приспосабливать свои корабли к требованиям сделки. Таким образом, все торговцы одновременно и инженеры. Дизайнеры киатти попытались сделать двигатель модульным, но затея оказалась недостаточно продуманной.

Один из пророков киатти некогда писал о торговле между различными Вселенными, для чего понадобится мощнейший двигатель. Киатти не понимают, почему бы им не торговать с самой Вселенной, и постепенно накапливают богатство к той поре, когда смогут обменять свои монеты на другие и выйти на новую цель. Они редко говорят об этом с посторонними, но все как один уверены, что никто не сможет предложить больше, чем они.

Неизбежный эксперимент

Одна небольшая цивилизация утверждает, что изобрела звездный двигатель, который убивает всех, кто его использует. Только что корабль был вот здесь, и все на его борту – здоровы и счастливы, как никогда, а в следующее мгновение остались только хладные трупы. Передачи, принятые на больших расстояниях сквозь шум микроволнового излучения, весьма убедительны. Иногда таким кораблям-самоубийцам сопутствуют другие, по-иному устроенные; они подтверждают эти сообщения.

Большинство их соседей озадачено этой их фиксацией на столь удручающем открытии. Одно дело, говорят они, если бы эти люди старались исправить ошибку конструкции, но нет! Небольшой, но устойчивый их процент постоянно вызывается проверять новые смертоносные двигатели, не питая иллюзий относительно своей участи. Кстати, некоторые их соседи из жалости и любопытства предлагали им свою устаревшую, но надежную технологию, запрашивая лишь символическую сумму, чтобы пощадить их гордость; но преградой оказалось не знание.

Изредка добровольцы других рас предлагали испытать двигатель, полагая, что должны существовать расы, нечувствительные к необычному излучению двигателя. (На структуры корабля это смертоносное излучение не оказывало никакого воздействия.) Пока это предположение не подтверждается. Можно полагать, что оно не будет доказано, пока есть те, кто готов его проверить своей жизнью.

Одна последняя константа

Наконец, существуют цивилизации, которые изобрели более энергичные и мощные двигатели, чтобы побеждать в войнах. Но это старая история, и все вы знаете, чем она кончается.

С благодарностью Сэму Кабо Эшвилу

Ханну Райаниеми

Ханну Райаниеми родился в финском городе Юливиеска, отслужил ученым-исследователем в Силах обороны Финляндии и переехал в Великобританию, где получил ученую степень по математике в Кембридже и Эдинбурге. В Эдинбурге он начал писать и публиковать научно-фантастические рассказы, высокое качество которых побудило крупного британского издателя заключить с Райаниеми контракт на цикл из трех романов, основываясь лишь на нескольких страницах машинописного текста. Первый из этих романов, «Квантовый вор», вышел в 2010 году и получил широкое признание; второй, «Фрактальный принц», был опубликован двумя годами позже.

Фантастику Райаниеми называют «пост-Стросской»; она словно вобрала все вызовы и дилеммы, поставленные работами его предшественников, и объединила их с нетерпением перейти к следующим крупным вопросам. Но несмотря на интеллектуальную пиротехнику, повествования Райаниеми построены на почтенных, испытанных элементах: шантаже, мести, авантюрах, сказках «Тысячи и одной ночи». «Голос хозяина» дает ответы на вопросы, о которых многие современники Райаниеми даже не задумывались. Это рассказ о героическом псе и его приятельнице кошке.[59]

Голос хозяина

Перед концертом мы крадем голову Хозяина. Некрополь – темный лес бетонных грибов в синей антарктической ночи. Мы ежимся в пузыре служебного тумана на крутой южной стене нунатака, у ледяной долины.

Кошка умывается розовым язычком. От нее пахнет невообразимой уверенностью.

– Приготовься, – говорю я. – Мы не можем ждать всю ночь.

Кошка бросает на меня слегка оскорбленный взгляд и надевает броню. Ткань из квантовых точек обтягивает полосатое тело, словно живое масло. Кошка тихо урчит и испытывает алмазные когти на ледяном скалистом выступе. От звука у меня ноют зубы, а в желудке просыпаются бабочки с крыльями-бритвами. Я смотрю на яркий непроницаемый брандмауэр города мертвых. Моему ДР-зрению он кажется скованным северным сиянием.

Я решаю, что пора попросить Большого Пса подать голос. Лазер моего шлема выстреливает в индиговое небо наносекундную световую молитву: достаточно, чтобы передать один квантовый бит в Дикие Земли. Потом мы ждем. Мой хвост подергивается, в животе нарастает тихое рычание.

Точно по расписанию. Начинается дождь из красного фрактального кода. Зрение с дополненной реальностью отключается, не в силах обработать стремительный информационный поток, что обрушивается на брандмауэр некрополя подобно тропическому ливню. Скованное северное сияние моргает и гаснет.

– Давай! – кричу я кошке, охваченный первобытной радостью – радостью погони за Маленьким Животным из моих снов. – Вперед!

Кошка прыгает в пустоту. Крылья брони раскрываются, ловят ледяной ветер, и кошка летит вниз, словно ухмыляющийся китайский воздушный змей.

Теперь трудно вспомнить, с чего все началось. Тогда не было слов, только звуки и запахи: металл и соленая вода, мерное биение волн о понтоны. А в мире было три совершенных объекта: моя миска, Мяч и крепкая рука Хозяина на загривке.

Сейчас я знаю, что Место представляло собой старую нефтяную вышку, которую купил Хозяин. Когда мы приехали, там скверно пахло едкой нефтью и химикатами. Но там были потайные места, укромные уголки и щели. Была вертолетная площадка, где Хозяин играл со мной в мяч. Мяч много раз падал в море, однако боты Хозяина – маленькие металлические стрекозы – всегда доставали его, если мне это не удавалось.

Хозяин был богом. Когда он сердился, его голос хлестал невидимой плетью. Его запах был запахом бога и заполнял весь мир.

Когда он работал, я лаял на чаек или выслеживал кошку. Мы несколько раз дрались, и у меня на носу остался едва заметный шрам. Но постепенно между нами установилось взаимопонимание. Темные углы вышки принадлежали ей, а мне достались палуба и небо: мы были Аидом и Аполлоном царства Хозяина.

Однако по ночам, когда Хозяин смотрел старые фильмы или слушал записи на древнем дребезжащем граммофоне, мы вместе лежали у его ног. Иногда Хозяин пах одиночеством и позволял мне спать рядом с ним в маленькой каюте, свернувшись клубком в тепле и божественном запахе.

Тот мир был маленьким, но другого мы не знали.

Хозяин много работал, танцевал пальцами по клавиатуре на столе из красного дерева. И каждый вечер он отправлялся в Комнату – единственное место на вышке, куда меня не пускали.

Тогда мне начали сниться сны о Маленьком Животном. Я до сих пор помню его запах, манящий и непостижимый, неотразимый аромат закопанных костей и улепетывающих кроликов.

Во снах я гнался за ним по песчаному пляжу, по прекрасному следу из крохотных отпечатков лап, который извивался и уводил в высокую траву. Я никогда не выпускал Маленькое Животное из виду больше чем на секунду: его белый мех постоянно маячил на краю зрения.

Однажды оно заговорило со мной.

«Приходи, – сказало оно. – Приходи и учись».

Остров Маленького Животного был полон затерянных мест. Пещерных лабиринтов; линий на песке, которые превращались в слова, когда я смотрел на них; запахов, которые пели песни с пластинок Хозяина. Маленькое Животное учило меня, и я учился. Просыпаясь, я всякий раз чувствовал себя более живым. А потом я увидел, как кошка смотрит на пауков-ботов с новым осознанием, и понял, что по ночам она тоже посещала то место. Я начал понимать слова Хозяина. Звуки, которые прежде означали лишь злость или радость, превратились в слова моего бога. Он заметил это, улыбнулся и взъерошил мой мех. Он начал чаще беседовать с нами, со мной и с кошкой, долгими вечерами, когда море за окнами было черным, словно нефть, и вся вышка гудела колоколом под ударами волн. Голос Хозяина был темным, будто колодец, глубоким и мягким. Он говорил об острове, где был его дом, острове посреди огромного моря. Я чувствовал его горечь и тогда впервые понял, что за словами всегда кроются другие слова, невысказанные.

* * *

Кошка великолепно ловит восходящий поток, на долю секунды зависает в воздухе и вцепляется в стену башни. Когти усыпляют интеллектуальный бетон: этот код заставляет здание считать кошку птицей или осколком льда, принесенным ветром.

Кошка шипит и плюется. Наноботы-дисассемблеры из ее желудка липнут к стене и начинают проедать в ней круглую дыру. Ожидание мучительно. Кошка стопорит экзомускулатуру брони и спокойно висит на башне. В конце концов в стене образуется зияющее отверстие с неровными краями, и кошка проскальзывает внутрь. Мое сердце грохочет в груди, я переключаюсь с ДР-зрения на камеры в зрачках кошки. Она молнией проносится по вентиляционной шахте, словно акробат, ее сверхускоренные движения отрывисты, метаболизм работает на пределе. Мой хвост дергается. Мы идем, Хозяин. Идем.

* * *

В тот день, когда явился неправильный хозяин, я потерял Мяч.

Я искал везде. Я обнюхал каждый угол и даже рискнул проникнуть в темные коридоры кошачьего царства под палубой, но не нашел его. Наконец я проголодался и вернулся в каюту. И там было два хозяина. Четыре руки гладили мою спину. Два бога, истинный и ложный. Я залаял. Я не знал, что делать. Кошка посмотрела на меня с презрительной жалостью и потерлась о две пары ног.

– Успокойся, – сказал один из хозяев. – Успокойся. Теперь нас четверо.

В конце концов я научился их различать: к тому времени Маленькое Животное показало мне, как заглянуть за внешность и запахи. Хозяин, которого я помнил, был мужчиной средних лет, коренастым, с седеющими волосами. Новый хозяин был молодым, совсем мальчиком, стройным, с лицом херувима из красного дерева. Хозяин пытался убедить меня играть с новым хозяином, но я не хотел. Его запах был слишком знакомым, а все остальное – слишком чужим. Мысленно я звал его неправильным хозяином.

Два хозяина работали вместе, гуляли вместе и много разговаривали, используя слова, которых я не понимал. Меня мучила ревность. Однажды я даже укусил неправильного хозяина. В наказание меня оставили ночевать на палубе, хотя бушевал шторм, и я боялся грома. Кошка же, напротив, будто наслаждалась обществом неправильного хозяина, и я ненавидел ее за это.

Я помню первую ночь, когда хозяева повздорили.

– Зачем ты это сделал? – спросил неправильный хозяин.

– Ты знаешь, – ответил Хозяин. – Ты помнишь. – Его голос был мрачным. – Затем, что кто-то должен показать им, что мы принадлежим сами себе.

– Значит, я принадлежу тебе? – сказал неправильный хозяин. – Ты так считаешь?

– Конечно, нет, – возразил Хозяин. – Почему ты так говоришь?

– Потому что этот вывод очевиден. Ты использовал генетический алгоритм, чтобы сделать десять тысяч копий тебя, со случайными вариациями, и выбрал экземпляры, похожие на твоего идеального сына, которого ты мог бы полюбить. Ты подождал, пока машина не исчерпает свои ресурсы, а потом напечатал его. Сам знаешь, это незаконно. И тому есть причина.

– Множественники считают иначе. И вообще, это моя территория. Законы здесь устанавливаю я.

– Ты слишком много общался со множественниками. Они уже не люди.

– Ты говоришь совсем как пиар-боты «ВекТех».

– Я говорю как ты. Я озвучиваю твои сомнения. Ты уверен, что поступил правильно? Я не Пиноккио, а ты не Джеппетто.

Хозяин долго молчал.

– А что, если я Джеппетто? – наконец сказал он. – Может, нам нужны Джеппетто. Теперь никто не создает ничего нового, в том числе оживших деревянных кукол. Когда я был молод, мы все думали, что впереди нас ждет что-то чудесное. Бриллиантовые дети в небесах, механические ангелы. Чудеса. Но мы сдались незадолго до прихода голубой феи.

– Я не твое чудо.

– Нет, мое.

– Уж лучше бы ты сделал себе женщину, – резко произнес неправильный хозяин. – Было бы не так обидно.

Я не услышал удара, но почувствовал его. Неправильный хозяин вскрикнул, выбежал наружу и чуть не споткнулся об меня. Хозяин смотрел ему вслед. Его губы шевелились, но слов разобрать я не мог. Я хотел утешить его и тихо заскулил, но он даже не взглянул на меня, вернулся в каюту и запер дверь. Я царапался, но он не открыл, и тогда я отправился на палубу, снова искать Мяч.

* * *

Наконец кошка находит камеру Хозяина.

В ней полно голов. Они парят в воздухе, бестелесные, упрятанные в алмазные цилиндры. Башня выполняет команду, которую мы посылаем ее одурманенной нервной системе, и одна из колонн начинает мигать. Хозяин, Хозяин, тихо напеваю я, завидев холодное синее лицо под алмазом. Однако я знаю, что это не Хозяин. Пока нет.

Кошка вытягивает свой протез. Интеллектуальная поверхность лопается, словно мыльный пузырь.

– Осторожно, осторожно, – говорю я. Кошка злобно шипит, но подчиняется, обрызгивает голову защитными наноботами и аккуратно кладет в рюкзак с гелевой подкладкой.

Некрополь начинает просыпаться: ущерб, нанесенный небесным хакером, почти исправлен. Кошка стремительно несется к выходу. По сенсорной связи я чувствую стаккато ее сердца. Пора выключить свет. Мои глаза поляризуются до непроницаемо черного. Я поднимаю гауссов гранатомет, дивясь нежности привитых мне русских ладоней. Нажимаю спусковой крючок. Гранатомет едва вздрагивает, и небо перечеркивает белая полоса. Крошечный ядерный заряд, не больше декатонны, это даже не настоящая плутониевая боеголовка, а гафниевая микробомба. Но ее достаточно, чтобы на мгновение над городом мертвых зажглось маленькое солнце, достаточно для сфокусированного лазерного импульса, благодаря которому город на миг становится таким же мертвым, как и его обитатели.

Свет – белая вспышка, почти осязаемая в своей яркости; ущелье словно сделано из сияющей слоновой кости. Белый шум разъяренной кошкой шипит у меня в ушах.

* * *

Для меня запахи были не просто ощущениями – они были моей реальностью. Теперь я знаю, что это недалеко от истины: запахи представляют собой молекулы, частицы того, о чем рассказывают.

У неправильного хозяина был неправильный запах. Поначалу меня это сбивало с толку: почти божественный, но не совсем; запах падшего бога.

И в конце концов он пал.

Я спал на диване Хозяина, когда это случилось. Шарканье босых ног по ковру и тяжелое дыхание разбудили меня, вырвали из сна, в котором Маленькое Животное преподавало мне таблицу умножения.

Неправильный хозяин смотрел на меня.

– Хороший мальчик, – сказал он. – Ш-ш.

Я хотел залаять, но запах почти-бога был очень силен. Поэтому я просто вильнул хвостом, медленно, неуверенно. Неправильный хозяин сел на диван рядом со мной и рассеянно почесал меня за ушами.

– Я тебя помню, – сказал он. – Я знаю, почему он тебя сделал. Ожившее детское воспоминание. – Неправильный хозяин улыбнулся, и его запах стал почти дружелюбным. – Я понимаю, каково это.

Потом он вздохнул, поднялся и вошел в Комнату. И я понял, что он собирается совершить что-то плохое, и залаял изо всех сил. Хозяин проснулся и ждал, пока не вернулся неправильный хозяин.

– Что ты сделал? – спросил Хозяин с белым как мел лицом.

Неправильный хозяин с вызовом посмотрел на него.

– То же, что бы на моем месте сделал ты. Ты преступник, не я. Почему я должен страдать? Я тебе не принадлежу.

– Я могу убить тебя, – сказал Хозяин, и гнев в его голосе заставил меня заскулить от ужаса. – Могу сказать, что я был тобой. Мне поверят.

– Да, – согласился неправильный хозяин. – Но ты этого не сделаешь.

Хозяин вздохнул.

– Нет, – сказал он, – не сделаю.

* * *

Я веду стрекозу над криобашней. Вижу на крыше кошку и скулю от облегчения. Самолет изящно приземляется. Я не умею им управлять, но подвергнутое лоботомии сознание демона – незаконная копия реактивного аса XXI века – умеет. Кошка залезает в кабину, и мы несемся к стратосфере на 5М[60], а ветер ласкает квантовые точки на шкуре самолета.

– Отличная работа, – говорю я кошке и виляю хвостом. Кошка смотрит на меня узкими желтыми глазами и сворачивается клубком на гелевой акселерационной подушке. Я смотрю на контейнер рядом с ней. Мне кажется или пахнуло богом?

В любом случае этого достаточно, чтобы я тоже свернулся клубком и забылся глубоким, счастливым собачьим сном. И впервые за долгие годы, скользя по крутой спине баллистической орбиты, я вижу сон про Мяч и Маленькое Животное.

* * *

Они пришли с неба, перед рассветом. Хозяин поднялся на палубу в костюме, по запаху – новом. На руках Хозяин держал кошку; она тихо урчала. Следом шел неправильный хозяин, сложив руки за спиной.

Три машины, чернопанцирные скарабеи с многочисленными ногами и прозрачными крыльями, летели низко, поднимая за собой волну белой пены. Когда они садились на палубу, от гудения крыльев у меня заболели уши. Центральный скарабей выблевал облачко тумана, который замерцал в тусклом свете, закружился и стал чернокожей женщиной без запаха. К тому времени я уже знал, что объекты без запаха тоже бывают опасны, поэтому я залаял на нее, но Хозяин велел мне замолчать.

– Мистер Такеши, – произнесла женщина. – Вы знаете, почему мы здесь.

Хозяин кивнул.

– Вы признаете свою вину?

– Нет, – сказал Хозяин. – Технически эта вышка – суверенное государство, подчиняющееся моим законам. Здесь аутогенез – не преступление.

– Эта вышка была суверенным государством, – ответила женщина. – Теперь она принадлежит «ВекТех». Правосудие не медлит, мистер Такеши. Наши боты-законники уничтожили вашу конституцию через десять секунд после того, как мистер Такеши, – она кивнула неправильному хозяину, – сообщил нам о своей ситуации. У нас не было выбора. Мы обратились к квантовому судье Всемирной организации интеллектуальной собственности, и он приговорил вас к тремстам четырнадцати годам в медленной зоне. Как пострадавшая сторона мы получили исполнительные права в этом вопросе. Вы хотите что-нибудь сказать, прежде чем мы начнем?

Хозяин, чье лицо напоминало искаженную восковую маску, посмотрел на неправильного хозяина. Потом аккуратно опустил кошку и почесал меня за ушами.

– Присмотри за ними, – сказал он неправильному хозяину. – Я готов.

Центральный жук дернулся, слишком быстро, чтобы я успел отследить движение. На мгновение пальцы Хозяина стиснули мой загривок, словно материнские челюсти, затем разжались. Что-то теплое забрызгало мою шерсть, в воздухе расплылся темный, густой запах крови.

Потом он упал. Я увидел его голову в парящем мыльном пузыре, который проглотил один из жуков. Другой жук распахнул брюхо перед неправильным хозяином. И все они исчезли, а мы с кошкой остались вдвоем на окровавленной палубе.

* * *

Кошка будит меня, когда мы причаливаем к «Маркизу Карабасу». Цеппелин, будто кит, заглатывает нашего дрона-стрекозу. Это хрустальная сигара, ее нано-сапфировый хребет мерцает призрачным синим светом.

Быстрый Город раскинулся в шести километрах под нами небом, полным неоновых звезд, прикрепленный к дирижаблю лифтовыми тросами. Далеко внизу я вижу карабкающихся по тросам лифтовых пауков и вздыхаю с облегчением. Гости еще прибывают, и мы не опоздали. Мой личный брандмауэр включен; за ним меня ждет лавина сообщений.

Мы несемся прямиком в лабораторию. Я готовлю сканер, а кошка достает голову Хозяина, очень, очень аккуратно. Из гнезда сканера появляются крошечные – размером с молекулу – дисассемблирующие фрактальные пальчики. Когда они начинают поедать лицо Хозяина, я отворачиваюсь и трусливо сбегаю в виртуальную реальность, чтобы заняться тем, что у меня лучше всего получается.

Через полчаса мы готовы. Нанофабрика выплевывает черные пластиковые диски, и дроны дирижабля переправляют их в концертный зал. В моем животе вновь оживают металлические бабочки, и мы направляемся в гримерную. Сержант уже ждет нас, и давно, судя по окуркам на полу. Я морщу нос от зловония.

– Вы опоздали, – говорит наш менеджер. – Надеюсь, вы знаете, что за хрень затеяли. Это шоу собрало больше диггов[61], чем туринская вечеринка в честь дня рождения клона.

– В этом вся суть, – отвечаю я, пока Анетт опрыскивает меня косметическим туманом. Мне щекотно, я чихаю и с завистью смотрю на кошку: как обычно, у нее никаких проблем с визажистом не возникает. – Мы популярней Иисуса.

Они быстро напяливают на нас смокинги, сшитые последним человеческим портным с Савил-Роу.

– Будет отличная кожа, – говорит Анетт. – Красное дерево с легким оттенком пурпура.

Она продолжает болтать, но я не слышу. Мою голову заполняет музыка. Голос Хозяина.

* * *

Меня спасла кошка.

Не знаю, специально или нет: я до сих пор с трудом ее понимаю. Она зашипела на меня, выгнув спину; потом прыгнула и расцарапала мне нос – словно обожгла горячим углем. Я был слаб, но пришел в бешенство и с громким лаем принялся гоняться за кошкой по палубе. В конце концов рухнул без сил и понял, что голоден. Автоматическая кухня в каюте Хозяина по-прежнему работала, и я знал, как просить пищу. Но пока я ел, тело Хозяина исчезло: боты-мусорщики кинули его в море. Тогда-то я и понял, что он не вернется.

В ту ночь я в одиночестве свернулся на его постели: у меня остался только сохранившийся запах бога. И Маленькое Животное.

Оно пришло ко мне той ночью на берег сновидений, но в этот раз я не преследовал его. Оно сидело на песке, смотрело на меня маленькими красными глазками и ждало.

– Почему? – спросил я. – Почему они забрали Хозяина?

– Ты не поймешь, – сказало Маленькое Животное. – Пока не поймешь.

– Я хочу понять. Хочу знать.

– Хорошо, – сказало оно. – Все твои поступки, воспоминания, мысли, запахи – все – оставляют следы, словно отпечатки лап на песке. Их можно прочесть. Представь, что идешь за другой собакой: ты знаешь, где она поела, где помочилась, где сделала все, что сделала. Люди могут читать отпечатки сознаний. Могут записать их и создать в машине другого тебя – как лишенных запаха экранных людей, на которых часто смотрел твой Хозяин. Только экранный пес будет думать, что он – это ты.

– Хотя у него нет запаха? – в замешательстве спросил я.

– Он думает, что есть. И если ты знаешь, что делаешь, можешь дать ему новое тело. Ты можешь умереть, а твоя копия будет настолько хороша, что никто не заметит разницы. Люди давно этим занимаются. Твой Хозяин был одним из первых, много лет назад. Далеко отсюда есть много людей с механическими телами, людей, которые не умирают, людей с телами большими и маленькими, в зависимости от того, на что у них хватило денег. Людей, которые умерли и вернулись.

Я пытался понять; без запахов было сложно. Но его слова пробудили во мне безумную надежду.

– Значит, Хозяин вернется? – пропыхтел я.

– Нет. Твой Хозяин нарушил человеческий закон. Когда люди открыли отпечатки сознания, они начали снимать копии с себя. Некоторые сняли много копий, больше, чем песчинок на пляже. Это привело к хаосу. У каждой машины, у каждого устройства был свой безум ный мертвый разум. Люди назвали их множественниками и испугались. Испугались неспроста. Представь, что в твоем Месте есть тысяча собак и лишь один Мяч.

При этой мысли у меня обвисли уши.

– Вот как чувствовали себя люди, – сказало Маленькое Животное. – Поэтому они приняли закон: по одной копии на человека. Люди, придумавшие, как снимать копии – «ВекТех», – снабдили человеческие сознания водяными знаками, программой по управлению правами, чтобы остановить копирование. Но другие люди – вроде твоего Хозяина – нашли способ стереть их.

– Неправильный хозяин, – прошептал я.

– Да, – согласилось Маленькое Животное. – Он не хотел быть пиратской копией. Он сдал твоего Хозяина.

– Я хочу, чтобы Хозяин вернулся, – сказал я, злость и тоска бились в моей груди, словно птицы в клетке.

– Кошка тоже хочет, – мягко заметило Маленькое Животное. И лишь тогда я увидел кошку, которая сидела рядом со мной на пляже, и ее глаза блестели на солнце. Кошка посмотрела на меня и примирительно мяукнула.

* * *

После этого Маленькое Животное приходило каждую ночь и учило нас.

Мне больше всего нравилась музыка. Маленькое Животное показало, как превращать музыку в запахи и находить в ней рисунок, подобный следам огромных, странных животных. Я исследовал старые записи Хозяина и бескрайние библиотеки его виртуального рабочего стола, учился смешивать из них запахи, которые мне нравились.

Не помню, кто из нас придумал план спасения Хозяина. Возможно, кошка: нормально разговаривать с ней я мог только на острове сновидений, где ее мысли проявлялись узорами на песке. Возможно, Маленькое Животное, возможно, я сам. После всех ночей, что мы обсуждали план, я точно не знаю. Но началось все на острове; там мы превратились в стрелы, летящие к цели.

Наконец мы подготовились к отбытию. Роботы и нанофабрика Хозяина изготовили нам глайдер с открытым исходным кодом, белокрылую птицу.

В последнем сне Маленькое Животное попрощалось со мной. Когда я поделился нашими планами, оно загудело себе под нос.

– Вспоминай меня в своих снах, – попросило оно.

– Разве ты не отправишься с нами? – ошеломленно спросил я.

– Мое место здесь, – ответило оно. – И теперь моя очередь спать и видеть сны.

– Кто ты?

– Не все множественники исчезли. Некоторые сбежали в космос, создали там новые миры. Прямо сейчас там идет война. Может, однажды ты присоединишься к нам и будешь жить с большими собаками. – Оно рассмеялось. – Вспомним прошлое?

Маленькое Животное нырнуло в волны и побежало, превратилось в огромного гордого пса с белой шерстью, под которой плавно перекатывались мускулы. И я понесся за ним, в последний раз.

Когда мы улетали, небо было серым. Кошка управляла самолетом при помощи нейронного интерфейса, нацепив на глаза очки. Мы пронеслись над темными волнами и набрали скорость. Вышка превратилась в крошечное грязное пятнышко в море. Я смотрел, как оно сжимается, и вдруг понял, что так и не нашел Мяч.

Затем прогремел гром, и черный столб воды поднялся к небесам в том месте, где была вышка. Я не стал печалиться. Я знал, что Маленькое Животное тоже ушло.

* * *

К закату мы прибыли в Быстрый Город.

Из уроков Маленького Животного я знал, чего ждать, но не представлял, что город окажется таким. Небоскребы высотой в милю были самодостаточными мирами, с солнцами из искусственной плазмы, карликовыми парками и миниатюрными торговыми центрами. В каждом жил миллиард лилипутов, бедных и стремительных, – людей, чьи сознания обитали в нанокомпьютерах размером с ноготь. Бессмертные, которым отводилась мышиная доля ресурсов перенаселенной Земли. Город окружал ореол светящихся фей, крошечных моравеков[62], порхавших, словно гуманоидные светлячки. Отработанное тепло разогнанных телец окутывало мегаполис фальшивыми сумерками.

Городской разум привел нас к посадочной зоне. Хорошо, что самолетом управляла кошка; я разинув рот таращился на мельтешащие объекты, боясь утонуть в звуках и запахах.

Мы сдали глайдер на металлолом и побрели в городскую суету, ощущая себя монстрами-кайдзю. Общественные навыки, которыми снабдило меня Маленькое Животное, давно устарели, но все же помогли нам влиться в местные социальные сети. Нам требовалась еда, требовалась работа.

Вот так я стал музыкантом.

* * *

Бальный зал – полусфера в центре дирижабля. Забит под завязку. Несчетные призрачные создания мерцают, словно свечи, обладатели плоти щеголяют экзотичными нарядами. Мне улыбается женщина, облаченная в осенние листья. Кошку берут в кольцо клоны Динь-Динь. Наши телохранители, вооруженные обсидиановые великаны, расчищают нам путь к сцене, где ждут граммофоны. По толпе проносится шелест. Воздух вокруг нас кипит призраками, аватарами миллионов бестелесных фанатов. Я виляю хвостом. Пространство запахов опьяняет: парфюм, плоть, незапахи моравеков. И запах падшего бога, неправильного хозяина, который где-то прячется.

Мы поднимаемся на сцену на задних лапах, поддерживаемых обувными протезами. За нашей спиной высится лес граммофонов, их раструбы напоминают цветы из латуни и золота. Разумеется, мы жульничаем: музыка – аналоговая, граммофоны – настоящие, но ширина дорожек на черных дисках едва превышает нанометр, а иглы покрыты квантовыми точками.

Мы раскланиваемся, гремят аплодисменты.

– Спасибо, – говорю я, когда гром наконец стихает. – Мы старались сохранить цель этого концерта в тайне. Но теперь я наконец могу открыть вам, что это – благотворительное шоу.

Я чувствую напряжение в воздухе: медь и железо.

– Нам не хватает одного человека, – продолжаю я. – Его звали Шимода Такеши, и его больше нет.

Кошка поднимает дирижерскую палочку и поворачивается к граммофонам. Я следую ее примеру и вхожу в созданное нами звуковое пространство, где музыка состоит из звуков и запахов.

Хозяин – в музыке.

* * *

Потребовалось пять лет, чтобы взобраться на вершину. Я научился любить публику. Я мог обонять их эмоции и создавать музыку специально для них. И вскоре я перестал быть огромной собакой-диджеем среди лилипутов и превратился в маленького терьера в чаще танцующих людских ног. Кошка некоторое время работала гладиатором, но вскоре присоединилась ко мне в качестве исполнителя виртуальных драм, которые я ставил.

Мы выступали перед богатыми обладателями плоти в Быстром Городе, Токио и Нью-Йорке. Мне это нравилось. Я выл на Землю из лунного Моря Спокойствия. Но я никогда не забывал, что это лишь первая часть Плана.

* * *

Мы превращаем его в музыку. «ВекТех» владеет его мозгом, его воспоминаниями, его сознанием. Но музыкой владеем мы.

Закон – это код. Миллиард людей слушает голос нашего Хозяина. Миллиард сознаний загружает пакеты «Домашнего закона» из этого голоса, бомбардирует квантовых судей, пока они не отпускают его.

Это самая прекрасная вещь из всех созданных мной. Кошка крадется сквозь джунгли генетического алгоритма, позволяет темам расти, а потом хватает их и пожирает. Я гоняюсь за ними ради счастья погони, и мне плевать, поймаю я что-то или нет.

Это наше лучшее шоу.

Только когда оно подходит к концу, я понимаю, что никто не слушает. Публика замерла. Феи и быстролюди висят в воздухе, словно мухи в янтаре. Моравеки превратились в безмолвные статуи. Время замерло.

Две ладони аплодируют.

– Я горжусь вами, – говорит неправильный хозяин.

Я поправляю галстук-бабочку и улыбаюсь широкой собачьей улыбкой. У меня в животе извивается ледяная змея. Запах бога велит мне кинуться на пол, вилять хвостом, подставить горло божеству, что стоит передо мной.

Но я этого не делаю.

– Привет, Ниппер, – говорит неправильный хозяин.

Я сдерживаю низкое рычание, рвущееся из горла, и формирую слова:

– Что ты сделал?

– Мы их приостановили. Лазейки в аппаратных средствах. Управление цифровыми правами.

Его лицо красного дерева осталось гладким, он не постарел ни на день, на нем темный костюм и булавка для галстука «ВекТех». Но глаза у него усталые.

– Я действительно впечатлен. Вы великолепно скрывали следы. Мы думали, вы фурри. Пока я не понял…

Его прерывает раскат далекого грома.

– Я обещал ему присмотреть за вами. Поэтому вы до сих пор живы. Вам это не нужно. Вы ничего ему не должны. Взгляните на себя: кто мог подумать, что вы так далеко зайдете? Неужели вы хотите отказаться от всего этого из-за какого-то атавистического чувства животной преданности? Хотя выбора у вас нет. План не сработал.

Кошка шипит, как паровая труба.

– Ты ничего не понял, – говорю я. – Концерт – всего лишь отвлекающий маневр.

Кошка стремительна, словно черно-желтое пламя. Мелькают когти, и неправильный хозяин лишается головы. Я скулю, когда запах крови оскверняет запах бога. Кошка облизывается. На ее белой рубашке – алое пятно.

Цеппелин содрогается, сверкает защитная оболочка из псевдовещества. Темное небо вокруг «Маркиза» кишит огнедышащими жуками. Мы бежим мимо человеческих статуй бального зала в лабораторию.

Кошка берет грязную работу на себя, даря мне краткую передышку в виртуальной абстракции. Я не знаю, как Хозяин сделал это много лет назад, как избавился от защитных водяных знаков «ВекТех». Несмотря на все уроки Маленького Животного, мне это не под силу. Поэтому придется сжульничать и добыть меченые детали в другом месте.

Например, в мозгу неправильного хозяина.

Та часть меня, что родилась на острове Маленького Животного, соединяет два паттерна, словно кусочки пазла. Они подходят друг к другу, и на мгновение я мысленно слышу голос Хозяина, теперь настоящий.

Кошка ждет, уже облаченная в когтистый боевой скафандр, и я надеваю свой. Вокруг гибнет «Маркиз Карабас». Чтобы освободить Хозяина, мы должны уничтожить защитную оболочку.

Кошка едва слышно мяукает и вручает мне что-то красное. Старый пластмассовый мячик со следами зубов, пахнущий солнцем и морем. Внутри перекатываются песчинки.

– Спасибо, – говорю я.

Кошка не отвечает, распахивает дверь в шкуре цеппелина. Я шепчу команду, и Хозяин отправляется в путь в потоке нейтрино, несется к острову в синем море. К острову, на котором боги и большие собаки живут вечно.

Мы вместе ныряем в дверь, вниз, к свету и огню.

Кейдж Бейкер

Смерть Кейдж Бейкер в 2010 г. оборвала одну из самых многообещающих карьер нового века. Но за тринадцать лет активной работы она создала богатое и достойное наследие.

Бейкер родилась и выросла в Южной Калифорнии, работала в театре и страховой индустрии, прежде чем в 1997 г. опубликовать свой первый роман, «В саду Иденовом». Как и большинство последующих ее работ, это история Компании, сотрудники которой – путешественники во времени из XXIV века – вмешиваются в историю человечества, якобы для того, чтобы сохранить земное наследие, но, как постепенно выясняется, и с менее похвальными целями. За первым последовало много других романов и рассказов о Компании, а также некоторое количество работ, действие которых разворачивается в другой среде.

Веселые и опасные «Наводчики и снайперы» представляют собой смесь «Повелителя мух» с «Игрой Эндера», и неясно, кто одержит верх. Этот великолепный рассказ написан в лучших традициях научно-фантастических рассказов, противоречащих своим предшественникам.[63]

Наводчики и снайперы

Я лакейничал Лорду Детлоку и Доктору Смэшу, когда шаттл привез нового парня.

Я ненавижу Лорда Детлока. Доктора Смэша я тоже ненавижу, но мне бы хотелось взглянуть, как Лорд Детлок получит в задницу ракету из собственной пушки. Конечно, это не совсем пушка. И я не смогу выстрелить в него, потому что я всего лишь наводчик. Однако главное – желание.

В общем, когда раздался писк и замигали лампочки, я поднял глаза, и Лорд Детлок ухватил меня за изящный фартучек французской горничной и дернул так сильно, что я согнулся пополам, едва не выронив поднос с его выпивкой.

– Слушай внимательно, мальчик-червяк, – произнес Лорд Детлок. – Это всего лишь стыковка шаттла. Не повод отвлекаться от обязанностей.

– Я знаю, в чем дело, – сказал Доктор Смэш, откинувшись на барную стойку. – Он слышит брачный призыв особи своего вида. Должно быть, прислали нового наводчика.

– Ах да. – Лорд Детлок ухмыльнулся мне. – Твой жирный дружок в слезах сбежал домой, к мамочке и папочке, верно?

Как же я его ненавидел. Он имел в виду Кева, который отправился вниз лишь потому, что чуть не умер от приступа астмы. Кев был хорошим наводчиком, одним из лучших. Я молча посмотрел на Детлока, что было ошибкой: тот улыбнулся, наступил ботинком мне на ногу и встал.

– Не слышу ответа, Фифи, – сказал он, и меня охватила жуткая боль, ведь даже при меньшей силе тяжести ему удавалось использовать нужный рычаг, если он желал настоять на своем. Нам говорят не тревожиться о том, что наверху кости станут хрупкими, потому что мы проходим силовую подготовку, но вдруг это ложь? Я почти слышал, как плюсневые кости хрустят, словно сухие веточки.

– Да, милорд Детлок, – сказал я.

– Что? – Он наклонился ближе.

– Милорд, да, милорд Детлок.

– Так-то лучше. – Он сел.

Наверное, вы считаете меня трусом. Это не так. Лорда Детлока даже нельзя назвать большим парнем. Он тощий, и у него крупные желтые кривые зубы, благодаря которым он напоминает демонического зайца. А у Доктора Смэша есть грудь, и пахнет от него так, что оказаться с ним в одном шлюзе – фатальная ошибка. Но они снайперы, понимаете? Они одеваются, будто космические воины, в соответствующие куртки и ботинки, и делают жуткие прически. Тупые фашисты.

Поэтому я ставлю перед Лордом Детлоком его «Диспепси», пячусь назад, и тут оживают громкоговорители:

– Юджин Клиффорд, пожалуйста, зайдите в кабинет мистера Куртца!

Вот вам и чудесное спасение. Сообщение повторяется, и Лорд Детлок кривит рот.

– Похоже, Декан Куртц соскучился по своей шлюшке. Ты можешь идти, Фифи.

– Милорд, спасибо, милорд Детлок, – бормочу я, срываю фартук и бегу к лестнице.

Мистер Куртц – вовсе не декан. Понятия не имею, почему снайперы так его называют. Он управляющий станцией. Он работает на «Ареко», проводит аттестации, выписывает премиальные, и можно было бы предположить, что снайперы проявят к нему больше уважения, но ведь они снайперы – и этим все сказано. Большую часть времени мистер Куртц сидит в своем кабинете с разочарованным видом. Я его не виню.

Когда я просовываю голову в дверь, он поднимает глаза от романа.

– Вы хотели меня видеть, мистер Куртц?

Он кивает.

– Шаттл привез новичка. Замену Кевину Недерландеру. Пожалуйста, введи его в курс дела.

– Есть, сэр! – отвечаю я и спешу в комнату прибытия.

Новичок сидит там, положив свой вещмешок на соседний стул. Невысокий и приземистый парень, и из-за стрижки кажется, что у него остроконечная голова. Может, это генетика; у наводчиков никогда не бывает хороших стрижек.

– Добро пожаловать на Орудийную платформу, салага, – говорю я. – Я твой офицер по инструктажу. – В некотором смысле так и есть.

– О, хорошо. – Он поднимается на ноги, но взгляд его по-прежнему прикован к смотровому экрану. Я жду, что он спросит, действительно ли это Марс там внизу, или начнет вещать, что не может поверить, что взаправду оказался в чужом мире, точнее, на его орбите. Обычно так оно и бывает. Но новичок молчит. Вскидывает на плечо вещмешок и наконец отводит глаза от экрана.

– Чарльз Тид. Рад прибытию.

Ха! Это скоро изменится.

– Тебя ждет серьезная работа, салага. Думаешь, справишься?

Он ответил, что да, просто, без всякой самонадеянности, и я подумал: этого быстро обломают.

Я отвел его в Кубрик и показал бывшую койку Кева, печальную и заброшенную, с отверстиями в тех местах, где раньше висели голопостеры Кева. Новичок убрал вещмешок в бывший рундук Кева и огляделся, а потом спросил, кто занимается стиркой. Я покашлял и объяснил, что вещи отправляют в химчистку на планету. Не стал уточнять, что нам приходится собирать грязные носки и прочие тряпки снайперов.

Потом я отвел его на Мостик, где дежурила смена B, и представил ребятам. Роско и Норман были в джедайских балахонах, которых я бы предпочел не видеть, потому что это безнадежно. Виндер злился, поскольку Брэдли уронил одну из его коллекционных фигурок, очевидно, ценную, за пульт управления, и лишь Майрон был достаточно худым, чтобы просунуть туда руку, но он в смене C, и его дежурство начнется только в семнадцать ноль-ноль.

Полагаю, с этого все и началось: с ужасного первого впечатления, которое произвела смена B. Но я попытался придать ситуации серьезность, продемонстрировав новичку картографический дисплей, на котором раскинулся пояс астероидов, сине-золотой, словно витраж в старинных церквях, только подвижный.

– Это твой личный кусочек неба, – сказал я, показывая на Q34–54. – Большой Кев знал всех этих крошек в лицо. На протяжении трех лет отслеживал каждое колебание, каждое отклонение. Проложил траектории для тридцати семи успешных выстрелов. Словно у него было шестое чувство! Даже засек трех нарушителей, прежде чем они оказались в пределах досягаемости. Был настоящим чемпионом, старина Кев. Придется попотеть, чтобы стать вполовину таким же успешным, как он.

– Но это должно быть легко, – сказал Чарльз. – Ведь большую часть работы выполняет картографическое программное обеспечение.

– Ну да, конечно, но ты в курсе, что тебе придется координировать все это? В уме? Машины на такое не способны, – возразил я. И Виндер выбрал именно этот момент, чтобы завопить: «Не снимай плащ с Летучего Динамо, ты его сломаешь!» – тем самым уничтожив настроение, которое я пытался создать. Поэтому я проигнорировал Виндера и продолжил:

– Нас вызвали сюда с Земли, чтобы делать работу, на которую больше никто не способен. Это гордая, одинокая судьба, в небесах, среди холодных звезд! Простые люди тут не справятся. Вот почему «Ареко» потребовались парни вроде нас. Нас ничто не держит. Мы приходим из родительских подвалов и гаражей туда, где нужны наши способности. Да, программа может картировать эти булыжники; не исключено, что может отследить их. Но только человек способен – способен! – почувствовать их приближение прежде, чем они появятся.

– Ты имеешь в виду предвидение? – Чарльз смотрел на меня во все глаза.

– Не совсем, – сказал я. Хотя Майрон утверждал, будто обладает паранормальными способностями, ему ни разу не удавалось предсказать налет снайперов на нашу территорию. – Я говорю об интуиции. Предчувствии. Инстинктах! Вот правильное слово. Человеческих инстинктах. По способности предсказывать результат мы на семьдесят процентов превосходим программу. Неплохо, да?

– Наверное, – ответил новичок.

Оставшееся время смены я показывал ему панель управления, устанавливал его пароли, настройки и тому подобные вещи. Он задавал мало вопросов, просто надел очки и сосредоточился, и глядя на него, можно было представить, как он блуждает среди астероидов в зоне Q34–54 и знакомится с ними. Мне он начинал нравиться, потому что именно так работал Кев, и тут новичок спросил:

– А как в них целиться?

От изумления Виндер уронил Синего Судью. Роско повернулся, снял очки, посмотрел на меня и сказал:

– Мы не целимся. Ты что, не объяснил ему?

– Объяснил что? – Чарльз повернул скрытое очками лицо на звук голоса Роско.

И мне пришлось рассказать ему о снайперах и о том, что нельзя входить в бар, когда там сидят снайперы, если только ты не лакейничаешь одному из них, и о том, что они с тобой сделают, если ты все же войдешь, и что нужно держаться подальше от Адской бездны, где они обитают, если только ты не лакейничаешь им, и что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя входить в Орудийный зал.

Я объяснял тонкости ротации лакеев, когда он перебил меня:

– Это глупо!

– Это отвратительно, – согласился Роско. – Но мы ничего не можем с этим поделать. Они снайперы. С ними нельзя бороться. И лучше тебе не знать, что будет, если ты все же попробуешь.

– В моем контракте этого не было, – сказал Чарльз.

– Можешь пожаловаться Куртцу, – ответил Брэдли. – Бесполезно. Он их не контролирует. Они снайперы. Только они могут выполнять эту работу.

– Готов спорить, я тоже могу, – заявил Чарльз, и все фыркнули, потому что лишь снайперы обладают снайперскими рефлексами. Они лучшие в своем деле.

– Тебя направили к нам, потому что ты обладаешь умениями наводчика, – сказал я Чарльзу. – Такова жизнь. Лучше тебя для этой работы никого не найти, оплата достойная, а через пять лет ты отсюда выберешься. Нужно только научиться жить с говном. Мы все научились.

На вид он был умным парнем, и я думал, что дважды повторять не придется. Я ошибся.

Мы услышали грохот тяжелых ботинок в коридоре. Виндер подпрыгнул, сгреб все свои фигурки и спрятал в отсек для хранения. У Нормана участилось дыхание. Брэдли кинулся в туалет. Я не тронулся с места, но опустил взгляд. Смотреть им в глаза – плохая идея.

Ба-бах! Дверь распахнулась, и появились они, Лорд Детлок, Акула и Железное Чудовище. С Пики-тики. Я побледнел.

Пики-тики – кукла, которую они соорудили из одеяла и маски. И кое-чего еще. Ухмыляющийся Лорд Детлок огляделся и заметил Чарльза.

– Пики-тики возвращается в свой гарем! – завопил Лорд Детлок. – Что это? Пики-тики видит новую прекрасную невесту! Пики-тики должен поприветствовать ее в своем царстве!

Гогоча, они приблизились к Чарльзу и швырнули куклу. Та упала на него, и прежде чем он успел ее сбросить, снайперы прыгнули вперед и схватили Чарльза. Он отчаянно сопротивлялся, но они только смеялись, пока он не высвободил одну руку и не ударил Акулу в лицо. Акула схватился за нос и принялся ругаться, но Лорд Детлок и Железное Чудовище торжествовали.

– Надо же! Стыдливую невесту следует поучить манерам. Пики-тики отведет ее в свои апартаменты для медового месяца и проследит, чтобы она хорошо усвоила урок!

Черт. Они потащили его прочь. Конечно, могло быть и хуже: они всего лишь запихнут Чарльза в один из рундуков, вероятно, в тот, на дне которого валяются грязные носки, а сверху сунут Пики-тики. Потом они запрут рундук и уйдут. Откуда я знаю? Со мной поступили точно так же, в мой первый день.

* * *

Разумный человек вроде меня просто забыл бы об этом и сосредоточился на работе. Но Чарльз не забыл. И продолжал задавать вопросы.

Например, почему снайперам платят больше, чем нам, хотя они почти все время играют на симуляторах, в то время как наводчики отслеживают астероиды и высчитывают время выстрела? Почему мистер Куртц отказался от попыток призвать их к дисциплине, хотя они взломали его голоприставку, чтобы она внезапно включилась и показала картинку, на которой он занимался сексом с аллигатором, не говоря уже о прочих мелких пакостях, превративших его жизнь в ад? Почему никто из нас ни разу не попытался дать им отпор?

И не имело смысла объяснять, что они не реагировали на разумные доводы, не реагировали на то, что их называли инфантильными, жестокими и отвратительными, потому что им нравилось слушать о собственной мерзости.

Чарльз также хотел знать, почему здесь нет женщин, и вдаваться в подробности было слишком унизительно, поэтому я просто сказал, что, согласно тестам, мужчины лучше приспособлены к жизни на Орудийной платформе.

Ему следовало радоваться тому, что он хороший наводчик, и он действительно был хорош. Он освоил Q34–54 за неделю. Во время одной из смен на Мостике мы с Майроном обсуждали худший эпизод «Скалы Шредингера», тот, где появляется злобный близнец Лал-лал, которого убили во втором сезоне, а Энил разворачивал нижнее белье, которое матушка прислала ему в подарок на тридцатиоднолетие, и вдруг Чарльз сказал:

– Юджин, тебе следует проверить Кью-шесть-семнадцать. По моим расчетам, в районе Кью-четырнадцать будет нарушитель.

– Откуда ты знаешь? – удивился я, надевая очки. Но он не ошибся, там был нарушитель, крутился в облаке снега и огня, над плоскостью эклиптики, однако точно в Кью-четырнадцать.

– Разве ваши проекции не выходят за планетарную эклиптику? – спросил Чарльз.

Мы с Майроном переглянулись. Мы никогда не проектировали так далеко; какой смысл? Всегда хватало времени засечь нарушителя, прежде чем он окажется в зоне выстрела.

– Приятель, не нужно так напрягаться, – сказал я. – На пятьдесят градусов выше, на пятьдесят ниже – больше нас ничего не интересует. Остальным занимаются сканирующие программы.

Однако я выслал предупреждение, и мы услышали восторженные вопли снайперов, хотя Орудийный зал находился на другом конце Платформы. Поскольку нарушитель был далеко, Акула запустил боеголовку. Мы не увидели попадания – оно произойдет не раньше чем через две недели, и теперь мне придется отслеживать не только нарушителя, но и ракету, чтобы убедиться, что траектории сходятся, – однако снайперы принялись топать и реветь Премиальную песню.

Майрон фыркнул.

– Как обычно, – сказал он. – Мы делаем всю работу, они жмут чертову кнопку – и лавры достаются им.

– Знаешь, это можно изменить, – заметил Чарльз.

– Мы не можем объявить забастовку, – угрюмо возразил Энил. – Мы вольнонаемные работники. За отказ от работы полагается штраф.

– Не нужно отказываться от работы, – сказал Чарльз. – Можно продемонстрировать «Ареко», что мы способны на большее. Мы можем быть и наводчиками, и снайперами.

Энил и Майрон были шокированы. Словно он предложил всем стать геями. Я сам был шокирован. Пришлось объяснить ему, что, согласно тестам, работа дает лучшие результаты, когда каждый выполняет свою задачу.

– «Ареко» не приходило в голову, что мы можем выполнять сразу несколько задач? – спросил он. – Они ведь корпорация. Они захотят сэкономить деньги. Нам нужно только продемонстрировать, что мы способны выполнять обе задачи. Снайперы получат хорошее выходное пособие по сокращению. Мы получим Платформу в свое распоряжение. Жизнь прекрасна.

– В твоем милом плане есть одна загвоздка, мистер Гений, – подал голос Майрон. – Я не могу стрелять.

У меня нет снайперских рефлексов. Поэтому я наводчик.

– Но ты можешь научиться стрелять, – возразил Чарльз.

– Повторяю снова, на этот раз медленнее, – рявкнул Майрон. – У меня нет рефлексов! И у тебя тоже нет! Нас всю жизнь тестируют. Тесты на способности, тесты на аллергию, сканирование мозга, картирование ДНК! «Ареко» прекрасно известно, кто мы такие, на что мы способны, а на что нет. Я наводчик. Ты дурачишь сам себя, если считаешь иначе.

Чарльз промолчал. Просто посмотрел на нас всех, надо полагать, с отвращением, затем повернулся к своей панели управления и сосредоточился на работе.

Однако этим дело не кончилось. Чем занимался Чарльз в свободное время, вместо того чтобы болтаться в Кубрике, обсуждать комиксы и популярные голоролики недели? Уходил в угол и играл. Причем не в обычные игры – в стрелковые симуляторы. Никогда не видел парня с такой ледяной сосредоточенностью. Иногда он возился с проектами, которые заказал. Полагаю, это были модели.

Словно мы для него прекратили существовать. Нам приходилось уважать его как наводчика; например, он со сверхъестественной точностью засекал нарушителей, на несколько дней раньше нас, и великолепно предсказывал их траектории. Но была в нем какая-то холодность, которая не давала ему влиться в коллектив. Майрон и Энил решили, что у него не все дома, а парочка ребят из смены B активно его недолюбливала, после того как он произнес перед ними свою речь. Они не сомневались, что рано или поздно он выкинет что-нибудь эдакое, и последствия придется расхлебывать всем нам.

Они не ошиблись.

Когда наряд Уэлдона подошел к концу, он принес Чарльзу фартучек французской горничной и швырнул на его койку.

– Твоя очередь носить это дерьмо, – сказал Уэлдон. – Тебя ждут в баре к двум часам. Удачи.

Чарльз хмыкнул, не отрываясь от своего симуля тора. В два часа он так и сидел, хладнокровно играя в свою игру.

– Эй! – сказал Энил. – Ты должен лакейничать!

– Я не собираюсь этого делать, – ответил Чарльз.

– Не будь идиотом! – сказал я. – Раз всем нам приходится, придется и тебе.

– С какой стати? Ужасные последствия, если я откажусь?

Чарльз отложил симулятор и посмотрел на нас.

– Да! – сказал Майрон.

Тут вбежал Престон из смены A, бледный как полотно.

– Кто должен лакейничать? Там никого нет, и Лорд Детлок желает знать, в чем причина!

– Видишь? – сказал Майрон.

– Из-за тебя у всех нас будут неприятности, придурок! Дай мне фартук, я пойду! – сказал Энил.

Но Чарльз взял фартук и разорвал пополам.

Повисла ужасная тишина, которую нарушили вопли снайперов, несущихся по коридору. Мы слышали Лорда Детлока и Повелителя Боли.

– Лакей! Эй, лакей! Ты где?

А потом они ворвались к нам, и время на раздумья вышло. Ирокез Повелителя Боли почти касался потолочных панелей. Лорд Детлок скалился, словно желто-зубый череп.

– Привет, задницы, – сказал Повелитель Боли. – Девчонки, не хочется отвлекать вас от дрочки, но пора лакейничать.

– Была моя очередь, – ответил Чарльз. Скомкал фартук и швырнул в снайперов. – Как насчет прислуживать себе самостоятельно?

– Мы ни при чем! – проскулил Майрон.

– Мы пытались заставить его пойти! – добавил Энил.

– Мы это учтем, когда будем распределять наказания, – ответил Лорд Детлок. – Может, позволим вам не снимать штаны, когда прикуем вас наручниками вниз головой в сортире. Однако Малютка Новенький… – Он повернулся к Чарльзу. – Как насчет хорошей игры в Выгуляй собаку? Повелитель Боли, у тебя найдется поводок?

– У Повелителя Боли всегда найдется поводок для скверного пса, – откликнулся Повелитель Боли, доставая поводок. Двинулся к Чарльзу, и тут мир сошел с ума.

Чарльз вскочил с койки, и я подумал: Нет, идиот! Только не пытайся сбежать! Но он и не пытался. Он схватил вытянутую ладонь Повелителя Боли, подтащил его к себе, вскинул руку, словно собирался обнять снайпера, но вместо этого нанес удар ему в шею. Повелитель Боли завизжал, обмочился и рухнул. Чарльз пнул его в пах.

Снова повисла мертвая тишина, которая продлилась столько времени, сколько понадобилось Повелителю Боли, чтобы набрать воздуха в легкие и заорать. Все смотрели на Чарльза, точнее, на его левое запястье, потому что теперь мы видели, что к нему под рукавом что-то пристегнуто.

Лорд Детлок сделал шаг назад. Перевел взгляд с Повелителя Боли на Чарльза, потом на то, что было пристегнуто к его запястью. Облизнул губы.

– Это что, тазер? – спросил Лорд Детлок. – Они запрещены законом, приятель.

Чарльз улыбнулся, и я понял, что никогда прежде не видел его улыбки.

– Закон запрещает покупать их. А я купил детали и собрал собственный. И что ты теперь сделаешь? Донесешь на меня Куртцу?

– Нет, я просто отберу его у тебя, придурок, – ответил Лорд Детлок.

Он бросился на Чарльза, и Чарльз ударил электрошоком и его. Лорд Детлок дернулся назад, налетел на стул и упал, прижимая к груди пострадавшую руку.

– Ты покойник, – прохрипел он. – Точно тебе говорю.

Чарльз подошел и пнул его в пах.

– Я вызываю тебя на дуэль, – сказал он.

– Что? – переспросил Лорд Детлок, когда перестал визжать.

– Дуэль. На симуляторах, – сказал Чарльз. – Я докажу, что стреляю лучше тебя. Прямо в Орудийном зале, в присутствии всех остальных. Завтра в тринадцать ноль-ноль.

– Иди в жопу, – ответил Лорд Детлок.

Чарльз наклонился и продемонстрировал два крошечных металлических острия тазера.

– Значит, ты боишься принять вызов? Струсил, цыпленок? – сказал он, и Майрон с Энилом тут же закудахтали. – Юджин, сходи в Адскую бездну и скажи снайперам, чтобы соскребли с пола этих ребят.

Я бы не согласился на это даже в обмен на шанс посмотреть утраченные эпизоды «Доктора Кто», но, к счастью, Лорд Детлок сел, хватая губами воздух.

– Ладно, – сказал он. – Дуэль. Если проиграешь, я засуну этот тазер тебе в задницу.

– Конечно, – согласился Чарльз, – как пожелаешь, вот только я не проиграю. И никто из нас больше никогда не будет вам лакейничать. Усвоил?

Лорд Детлок не скупился на эпитеты, но в конце концов согласился на условия Чарльза, и мы взяли в свидетели Повелителя Боли (который плакал и жаловался на прерывистое сердцебиение). Наконец они смогли подняться на ноги и уковыляли в сторону Адской бездны, поддерживая друг друга.

– Ты рехнулся, – сказал я, когда они ушли. – Завтра ты придешь в Орудийный зал, и они будут под жидать тебя с шестью бутылками газировки и банкой гуаши.

– Возможно, – согласился Чарльз. – Но они дадут задний ход. Вы что, клоуны, до сих пор не поняли? Они привыкли стрелять по камням. И понятия не имеют, как бороться с тем, что дает сдачи.

– Но они выиграют. Ты не сможешь оглушить их всех, а когда они отнимут у тебя тазер, тебе конец.

– Они его не отнимут, – ответил Чарльз, закатывая рукав и отстегивая крепеж тазера. – Я не стану его надевать. Его наденешь ты.

– Я? – Я попятился.

– В рундуке у меня есть еще один. Кто из вас хочет взять его?

– У тебя их два?

– Я! – выскочил вперед Энил. – Мы что, будем твоими телохранителями? Точно! А ты можешь сделать еще?

– Они не понадобятся, – сказал Чарльз. – Завтра все изменится.

* * *

Признаюсь, колени у меня тряслись, когда на следующий день мы маршировали в Орудийный зал. Смены B и C в полном составе – сила в количестве, верно? Если снайперы набросятся на нас, хоть кому-то удастся выбраться. А если Чарльзу невероятно повезет, мы все хотели это видеть.

Зрелище мы представляли позорное. Норман и Ро-ско облачились в полные костюмы джедаев, включая чертовы световые мечи, которые на самом деле были гололучами. Брэдли напялил игровую куртку Счастливой Летучей Мыши Сан. Энил нацепил свою счастливую шляпу из «Таинственных соперников», ту, что олицетворяла Фантасмагорию. Мы все креативны и уникальны, кто же спорит, но… быть может, не следует одеваться подобным образом, когда отправляешься на дуэль с кошмарными безмозглыми уродами.

Мы прибыли, и они нас ждали.

Мостик всегда напоминал мне храм, или святилище, или что-то тому подобное, с прекрасным экраном, мерцающим в темноте. Орудийный зал скорее походил на Пещеру циклопов. Здесь на стене не было экрана, только красные огоньки стрелковых пультов управления, а в дальнем конце комнаты кто-то установил лампу черного света, благодаря которой казалось, будто зловещие постеры с черепами, демонами и вампирами шевелятся во мраке.

Здесь воняло потными телами – от этого запаха снайперы никак не могут избавиться, потому что носят черные биопреновые шмотки, которые, в отличие от нашей одежды из натуральных тканей, не дышат. Кроме того, тут попахивало мочой; снайпер не позволяет такой мелочи, как полный мочевой пузырь, оторвать себя от игры.

Все это было отвратительно само по себе; представьте, что я почувствовал, заметив, что снайперы соорудили палицы из бутылок от хлорированной воды, с ручками из плотно скатанной бумаги для принтера. Противники стояли, мрачно глядя на нас. Я увидел Лорда Детлока, и Акулу, и Профессора Негодяя, и Мефистофеля, и Конкистадора, и Железное Чудовище, и Обезьяну-Убийцу, и Дядюшку Ганнибала… все ненавистные лица, знакомые мне по месяцам унизительного лакейничания, за исключением…

– Где Повелитель Боли? – спросил Чарльз, равнодушно оглядываясь.

– У него есть занятия получше, чем смотреть на содержимое твоей прямой кишки, – заявил Лорд Детлок.

– Пришлось отправить его в лазарет, он жаловался на боли в груди, – добавил Мефистофель.

Остальные смерили товарища осуждающими взглядами.

Чарльз просиял.

– Какой ужас! Перейдем к делу, джентльмены.

– Мы приготовили особую консоль, пидор, специально для тебя, – сообщил Лорд Детлок со злобной ухмылкой, тыкая в один из пультов управления.

Чарльз посмотрел на него и рассмеялся.

– Должно быть, ты шутишь. Я займу эту, а ты – соседнюю. Будем играть плечом к плечу, чтобы все видели. Так будет честно.

Лица снайперов вытянулись. Но мы с Энилом скрестили руки, чтобы стали видны шипы тазеров, и снайперы неохотно уступили. Они убрали с консолей пустые бутылки и обертки. Приятно было смотреть, как они в кои-то веки трудятся.

Чарльз уселся перед выбранным пультом и несколькими быстрыми командами вызвал меню симулятора.

– И это все, что у вас есть? – спросил он. – Ладно, предлагаю девять раундов. По три этапа на «Голосмертидва», «Метеоритном кошмаре» и «Надвигающейся аннигиляции». Побеждает тот, кто в сумме наберет больше очков.

– Заметано, говнюк, – ответил Лорд Детлок.

Они запустили «Голосмерть-два», и мы все столпились рядом, чтобы посмотреть, хотя от непередаваемой вони снайперов слезы наворачивались на глаза. Голодисплей озарился зловещим зеленым туманом, и на нас ринулись вражеские корабли. Чарльз сделал три выстрела, прежде чем Лорд Детлок сделал один, и хотя первый заряд ушел мимо, два попали в мегакрейсер, и тот вспыхнул. Лорд Детлок прикончил патрульное судно в первых рядах; эта мишень принесла мало очков, зато он снял ее одним выстрелом. Счетчики на обеих консолях наградили стрелков 1200 очками.

Еще двумя быстрыми выстрелами Чарльз разделался с горящим крейсером – фантастическое зрелище, все его шлюзы пылали красным, а потом он взорвался, превратившись в цилиндр раскаленного пепла. Но Лорд Детлок методично снимал мелкие транспортные катера, поскольку на них требовался всего один точный выстрел, а стрелял он точно. Чарльз колотил крупные мишени, он больше не мазал, и произошло вот что: счетчики долго показывали, что противники идут ноздря в ноздрю, а потом – ба-бах! – взорвался последний звездный эсминец, и внезапно Чарльз оказался впереди, по очкам в два раза обогнав Детлока.

К этому моменту мы все орали: снайперы ухали, как шимпанзе, а мы… ладно, мы тоже напоминали обезьян. Начался следующий этап, снова появились корабли, но теперь они отстреливались. В Чарльза попали три раза подряд, прежде чем он понял, как выставлять защиту, и снайперы принялись злорадствовать и стучать палицами.

Однако он очень быстро перешел к атаке, и сделал кое-что такое, до чего я бы не додумался: начал целиться в орудийные амбразуры противника и выводить их из строя одним выстрелом, после чего следующим залпом уничтожал корабль. Я не успевал взглянуть, чем занят Детлок, но внезапно его дружки перестали ликовать, и когда этап закончился, он не набрал и трети от очков Чарльза.

Третий этап прошел очень быстро, хотя огневые точки перемещались, и Чарльзу с Детлоком приходилось маневрировать в середине армады. Чарльз совершал вещи, на которые я бы никогда не решился: безрассудно вился вокруг мегакрейсеров, пролетал между их орудийными амбразурами, боже ты мой, спасаясь от выстрелов почти в упор, чудом уходя от взрывающихся кораблей.

Лорд Детлок почти не шевелился. Он сидел в одной позе и палил по всему, что подлетало достаточно близко, и хотя ему удалось прикончить звездный эсминец, этап он закончил, на голову отстав от Чарльза по очкам.

На месте Детлока я бы сдался, но снайперы начали злиться и оскорблять его, и, думаю, он просто не решился.

Когда началась «Надвигающаяся аннигиляция», мне понадобилось отлучиться в туалет, и конечно, пришлось бежать на другой конец Платформы, потому что я ни при каких обстоятельствах не собирался пользоваться сортиром снайперов, с учетом того, как воняло в Орудийном зале. Лишь расстегивая штаны, я понял, что на мне тазер и что я совершил феерическую глупость, покинув зал, ведь я был одним из телохранителей Чарльза. Поэтому я быстро сделал то, зачем пришел, и помчался обратно, и в коридоре встретил мистера Куртца.

– Привет, Юджин, – поздоровался он. – Что происходит?

– Мы просто играем, – ответил я. – Мне нужно вернуться…

– Но ведь ты на территории снайперов, верно? – Мистер Куртц огляделся. – Разве тебе не в другую сторону?

– Ну… понимаете, мистер Куртц, у нас соревнование, – сказал я. – Новичок играет против Лорда… то есть против Пиви Крэнделла.

– Правда? – заулыбался мистер Куртц. – А я-то думал, как долго Чарльз будет терпеть снайперов. Ну-ну.

Его слова казались немного странными, но у меня не было времени на размышления. Я просто извинился и побежал – и с облегчением увидел, что снайперы, похоже, даже не заметили моего отсутствия. Все они сгрудились рядом с консолями, и никто не издавал ни звука; слышалось только непрерывное пиу-пиу-пиу выстрелов и взрывы бомб. Затем вспыхнул красный огонь, и наши парни торжествующе завопили. Брэдли прыгал, а Роско исполнял победный танец, пока один из снайперов не поинтересовался, не засунуть ли ему в задницу световой меч.

Я пролез между Энилом и Майроном и услышал, как Чарльз провозглашает:

– Полагаю, вы просрали, мистер Крэнделл. Желаете на этом закончить?

Я посмотрел на счет и не смог поверить своим глазам: Лорд Детлок безнадежно отстал. Но тот огрыз нулся:

– Не надейся, Бен Довер! Заткнись и играй!

Начался «Метеоритный кошмар»: оба соперника словно оказались снаружи, в поясе ван Оорта, среди камней, а не в безопасности, за консолями или расчетами. Я вздрагивал всякий раз, когда метеориты неслись на игроков, а один из снайперов невольно вскидывал руки, словно желая защититься.

Это была жестокая игра, настоящий кошмар, потому что не было никакой возможности спастись. Они могли только снять как можно больше мишеней перед неминуемой гибелью. Когда в кого-то врезался метеорит, вспышка света ослепляла всех присутствующих. Я понятия не имел, как сидевшим прямо перед экранами Чарльзу и Лорду Детлоку удавалось целиться.

Само собой, в начале второго этапа проявились последствия. Игроки почти ослепли от вспышек. Чарльз по-прежнему попадал в одну из трех мишеней, однако Лорд Детлок полоумно палил по всему подряд, даже не пытаясь прицелиться. Что за отчаяние застыло на его уродливом лице с желтозубым оскалом!

Теперь его могло спасти только чудо. Он настолько отстал от Чарльза, что наверстать уже не удастся. Снайперы тоже это понимали. Я увидел, как Доктор Смэш повернул голову и шепнул что-то дядюшке Ганнибалу. Тот стиснул палицу. Я в панике схватил Энила за руку, пытаясь привлечь его внимание.

И тут сработала сигнализация входящего вызова. Все снайперы вытянулись в струнку. Лорд Детлок огляделся, моргая, но Чарльз действовал как настоящий профессионал: внезапно игра исчезла, и осталось только меню панели управления. Громкоговорители захрипели – потом я узнал, что в тот день их использовали впервые в жизни, – и мы услышали вопли Престона:

– Парни! Приближается нарушитель! Остановитесь! Он в…

– Кью – сорок один! – сказал Дядюшка Ганнибал, наклоняясь вперед, к индикаторной панели. – Слезь с моего места, придурок!

Чарльз не ответил. Он сделал что-то с пультом управления, и перед нами, будто в «Метеоритном кошмаре», возник огромный нарушитель. В его собственном секторе! Как он его пропустил? Чарльз, который всегда обнаруживал их самым первым?

Нарушителя окружила красная рамка, на которой мелькали цифры, так быстро, что я не мог понять, о чем речь, но было очевидно, что каменюка несется к нам на всех парах. Снайперы неистовствовали, требуя, чтобы Чарльз убрал свою задницу из кресла. Прямо у них – и у нас – на глазах он прицелился и выстрелил.

Звуки смолки. Движение замерло. Остановилось само время, и только на экране появились новые цифры, зеленые и желтые. Они крутились, словно фрукты в игровом автомате, прямой отсчет и обратный, все медленнее и медленнее, пока не совпали. Затем, совершенно синхронно, они спокойно начали отсчитывать время.

– Попадание, – сообщил Престон по громкой связи. – Через двенадцать дней тринадцать часов сорок две минуты. Телеметрия подтвердила.

Ответом ему было гробовое молчание. И тут я понял. Чарльз не пропустил нарушителя. Чарльз давным-давно заметил его. Чарльз подстроил все это, назначив нужное время дуэли, зная, что нарушитель прервет ее и потребуется срочный героический поступок. Который он и совершит.

Но суть в том, что внизу, на планете, живут люди, которые могут погибнуть, если метеорит пролетит мимо нас. Именно поэтому мы здесь и оказались, верно?

Наконец Энил сдавленно произнес:

– И… кому достанется премия?

– Он не мог этого сделать, – хрипло прошептал Мефистофель. – Он наводчик!

– Поднимайся, урод, – сказал Дядюшка Ганнибал, хватая Чарльза за плечи.

– Ударьте его, – велел Чарльз.

Я еще не пришел в себя, однако Энил ждал этого момента весь день. Он подскочил и врезал Дядюшке Ганнибалу электрошокером. Дядюшка Ганнибал рухнул, сипло вереща, и остальные снайперы попятились. Энил уставился на Дядюшку Ганнибала со злобным изумлением и зарождающейся жестокой радостью в глазах. Внезапно пространство перед панелями управления очистилось, и мы увидели Лорда Детлока, который сидел, глядя на счетчик, и по его лицу струились слезы.

Чарльз поднялся.

– Ты проиграл, – сообщил он Лорду Детлоку.

– Власть террора закончилась! – завопил Энил, потрясая тазером перед снайперами. Один или двое отпрянули, но остальные застыли от изумления. Чарльз повернулся ко мне.

– Ты покинул пост, – сказал он. – Бесполезный идиот. Майрон, забери у него тазер.

– Сэр! Есть, сэр! – воскликнул Майрон, вцепился мне в руку и закатал рукав. Он возился с застежками, и тут от двери донесся смешок. Все головы повернулись на звук. Там стоял мистер Куртц, скрестив руки на груди. Должно быть, он последовал за мной и стал свидетелем драмы. Энил испуганно спрятал руку с тазером за спину, но мистер Куртц только улыбнулся.

– Вольно, – сказал он. Выпрямился и ушел. Мы слышали, как он насвистывает в коридоре.

* * *

Лишь позже мы узнали историю целиком, точнее, то, что нам соизволили рассказать: Чарльза завербовали не в родительском гараже или подвале, а в Госпитале, и мистер Куртц с самого начала был в курсе, точнее, сам все это организовал.

Мы думали, что для наводчиков наступит блистательная новая эра, теперь, когда Чарльз доказал бесполезность снайперов. Мы думали, «Ареко» расторгнет контракты с ними. Но вышло немного иначе.

Вышло так, что Доктор Смэш и Дядюшка Ганнибал пришли к Чарльзу и пообщались с ним наедине (не считая Майрона и Энила). Они вели себя очень вежливо. Поскольку Повелитель Боли не собирался возвращаться на Орудийную платформу, а разорвал контракт и отправился домой на Землю, они предложили Чарльзу стать снайпером. Более того, они предложили ему пост Высокого Темного Лорда.

Он согласился. Мы были потрясены. Это казалось подлейшим из возможных предательств.

Однако нас ждал новый сюрприз.

Чарльз Тид не взял себе глупое снайперское имя вроде Полководца, или Железного Кулака, или Высшего Судии. Он велел всем отныне звать его Стидом. Он заказал не биопреновый наряд с шипами, заклепками и бахромой, а… а… костюм-тройку и галстук. И шляпу-котелок. Он забрал тазеры у безутешных Энила и Майрона и стал носить их сам, под безупречно отутюженными манжетами.

Потом он заказал новую одежду всем снайперам. Должно быть, они были потрясены, увидев бирюзовые рубашки и желто-коричневые комбинезоны, но протестовать не стали; к тому времени они выяснили, за что он попал в Госпиталь: за тройное убийство. Поэтому они не ругались даже за его спиной, даже когда он велел снять все голопостеры и сдать на переплавку, а Орудийный зал перекрасить в голубовато-серый цвет.

Теперь снайперов не узнать. Он заставил их мыться, заставил подстричь волосы, заставил отдавать гребаную честь, когда они получают от него приказ. Они боятся пернуть, особенно после того как он развесил над панелями управления освежители воздуха. Орудийный зал стал чистой, светлой комнатой, тихой, если не считать гула консолей и негромких приказов Чарльза. Ему редко приходится повышать голос.

Мистер Куртц по-прежнему целыми днями сидит в своем кабинете и читает, но теперь на его лице играет улыбка. И никто больше не зовет его Деканом Куртцем.

Все это ужасно, в некотором смысле, но когда Платформой начал управлять Чарльз – то есть Стид, – дела пошли в гору. Теперь мы чаще получаем премиальные, поскольку работаем усердней. И со временем снайперы стали боготворить Чарльза.

Нас он не тронул. Спасибо ему за это.

Питер Уоттс

Питер Уоттс, специалист по морским млекопитающим и писатель – научный фантаст, родился в Калгари, провинция Альберта, Канада. Его работы отличаются научным реализмом и суровым пессимизмом по поводу перспектив человечества.

После нескольких рассказов, опубликованных в 1990-х, в 1999 г. вышел первый роман Уоттса, «Морские звезды», который был отмечен «Нью-Йорк таймс» как «выдающаяся книга». За ним последовало три полусиквела. Однако только опубликованная в 2006 г. «Ложная слепота», которую автор называет «литературным романом о первом контакте, затрагивающим природу и эволюционную значимость сознания, с участием космических вампиров», создала Уоттсу репутацию одного из самых бесстрашных современных научных фантастов.

Повесть «Остров», получившая премию «Хьюго» 2010 г., является одной из наиболее основательных – и тяжелых – работ Уоттса. Остается надеяться, что последует продолжение.[64]

Остров

Мы – пещерные люди. Мы – древние, мы – предки, мы – строители. Ты послал нас сюда. Мы делаем это для тебя: плетем твои сети и возводим магические порталы, проходим сквозь игольное ушко на шестидесяти тысячах километров в секунду. Мы никогда не останавливаемся, даже не отваживаемся замедлить работу, опасаясь, что свет твоего приближения превратит нас в плазму. И все для того, чтобы ты мог шагать со звезды на звезду, не запачкав ног бесконечными пустыми пространствами между ними.

Неужели ты не можешь хотя бы говорить с нами время от времени?

Я знаю об эволюции и инженерии. Знаю, как сильно ты изменился. Я видела, как эти порталы рождают богов, и демонов, и тварей за пределами нашего понимания. Я не могу поверить, что эти существа когда-то были людьми; быть может, они – инопланетные автостопщики, которые путешествуют по оставшимся от нас рельсам. Инопланетные завоеватели.

Возможно, разрушители.

Но я также видела, как эти врата стояли темными и пустыми, пока не исчезали из вида. Мы думали, что это вымершие миры и темные века, сгоревшие дотла цивилизации и цивилизации, восстающие из пепла, – и иногда выходящие из порталов объекты немного напоминают корабли, которые могли построить мы, в былые времена. Они общаются друг с другом – радио, лазер, нейтринная связь, – и иногда их голоса напоминают наши. В былые времена мы осмеливались надеяться, что они действительно похожи на нас, что колесо совершило полный оборот, круг замкнулся на созданиях, с которыми можно общаться. Я сбилась со счета, сколько раз мы пытались сломать лед.

Сбилась со счета, сколько эонов назад мы сдались.

Все эти итерации, меркнущие за спиной. Все эти гибриды, и постлюди, и бессмертные, боги и оцепеневшие троглодиты, заключенные в магические колесницы, недоступные их пониманию, – и никто не направил в нас коммуникационный лазер, чтобы сказать: «Привет, как дела?» – или: «Знаете что? Мы победили дамасский синдром!» – или даже: «Спасибо, ребята, так держать!»

Мы не какой-то чертов культ грузоперевозок. Мы костяк твоей проклятой империи. Тебя бы не было здесь, если бы не мы.

И… и мы твои дети. Во что бы ты ни превратился, когда-то ты был таким же, как я. Когда-то я верила в тебя. Было время, давным-давно, когда я всем сердцем верила в эту миссию.

Почему ты нас покинул?

* * *

Итак, началось очередное строительство.

На этот раз, когда я открыла глаза, передо мной возникло знакомое лицо, которого я раньше никогда не видела. Мальчик, лет двадцати с небольшим, в физиологическом смысле. Лицо немного скошенное, правая скула выступает сильнее левой. Слишком большие уши. Он выглядит почти естественно.

Я не говорила целую вечность.

– Кто ты? – хрипло шепчу я.

Знаю, я должна спрашивать не об этом. Никто не задаст такой вопрос сразу после возвращения на «Эриофору».

– Я твой… – отвечает он, и вот так я становлюсь матерью.

Я хочу поразмыслить над этим, но он не дает мне такой возможности.

– Тебя не было в расписании, но Шимпу нужны дополнительные руки на палубе. Со следующей стройкой проблема.

Значит, шимпанзе по-прежнему главный. Он всегда главный. Миссия продолжается.

– Проблема? – спрашиваю я.

– Возможно, сценарий контакта.

Интересно, когда он родился? Интересно, он прежде хоть раз думал обо мне?

Он не рассказывает. Лишь говорит:

– Впереди солнце. В половине светового года. Шимп думает, может, оно разговаривает с нами. В любом случае… – Мой… сын пожимает плечами. – Спешки нет. Времени полно.

Я киваю, но он медлит. Он ждет Вопроса, однако я уже прочла ответ на его лице. Наше подкрепление должно было быть чистым, построенным на безупречных генах, погребенных в глубинах железно-базальтовой мантии «Эри», вдали от фиолетового смещения. Но у этого мальчика есть изъяны. Я вижу ошибки на его лице, вижу крошечные искаженные пары оснований, резонирующие, едва заметно искривляющие, нарушающие баланс. Он выглядит так, словно вырос на планете. Словно его родители всю жизнь провели под открытыми лучами солнца.

Как далеко мы залетели, если даже наши совершенные строительные блоки повреждены? Сколько времени на это ушло? Сколько я была мертва?

Сколько? Вот вопрос, который все задают первым.

Столько, что я не хочу этого знать.

* * *

Когда я прихожу на мостик, он один возле тактического резервуара, его глаза полны иконок и траекторий. Кажется, я замечаю в них себя.

– Я не поняла, как тебя зовут, – говорю я, хотя нашла его имя в списке экипажа. Мы едва знакомы – а я уже лгу ему.

– Дикс. – Он не отрывает взгляда от резервуара.

Ему больше десяти тысяч лет. Из которых он прожил лет двадцать. Интересно, что он знает, кого повстречал за эти скудные десятилетия? Знаком ли он с Ишмаэлем или Конни? Известно ли ему, решил ли Санчез свои проблемы с бессмертием?

Мне интересно, но я не спрашиваю. Существуют правила.

Я оглядываюсь.

– И все?

Дикс кивает.

– Пока да. Разбудим других, если понадобятся. Но… – Он умолкает.

– Что?

– Ничего.

Я подхожу к резервуару. Прозрачные занавеси внутри напоминают замерзший дым с цветовой маркировкой. Мы на краю облака молекулярной пыли. Теплого, полуорганического – здесь полно сырья. Формальдегид, этиленгликоль, стандартный первичный бульон.

Хорошее место для быстрого строительства. В середине резервуара тускло мерцает красный карлик; шимпанзе назвал его DHF428, по причинам, которые давно меня не интересуют.

– Итак, введи меня в курс дела, – говорю я.

Он смотрит нетерпеливо, даже раздраженно.

– И ты туда же?

– Что ты имеешь в виду?

– Как все остальные. На других стройках. Шимп просто выдает спецификацию, но они хотят непрерывно болтать языками.

Черт, его соединение активно. Он онлайн.

Я выдавливаю улыбку.

– Просто… думаю, это культурная традиция. Мы обсуждаем всевозможные вопросы, и это помогает нам… подключиться. После долгого отсутствия.

– Но это так медленно, – жалуется Дикс.

Он не знает. Почему он не знает?

– У нас есть половина светового года, – возражаю я. – Мы куда-то торопимся?

Уголок его рта дергается.

– Фоны вышли по графику. – В этот момент в резервуаре вспыхивает облачко фиолетовых искр, в пяти триллионах километров от нас. – По большей части сосем пыль, но нам повезло с парой крупных астероидов, и рафинировочные заводы включились рано. Первые компоненты уже выпущены. Потом Шимп заметил флуктуации в потоке энергии солнца, в основном в инфракрасной области, но выходящие в видимую.

Резервуар подмигивает нам: карлик переходит в цейтраферный режим.

Само собой, он мерцает.

– Надо полагать, не случайным образом.

Дикс немного склоняет голову набок; это не совсем кивок.

– Построй график временных рядов.

Никак не могу избавиться от привычки повышать голос, совсем немного, когда обращаюсь к шимпанзе.

Искусственный интеллект послушно (послушно! отличная шутка) стирает космическое пространство и заменяет его ……………………..

– Повторяющаяся последовательность, – говорит Дикс. – Импульсы не меняются, но перерывы между ними возрастают логарифмически, причем продолжительность цикла составляет девяносто два с половиной корсека. Каждый цикл начинается с тринадцати целых двух десятых импульса в корсек и со временем затухает.

– Как насчет природного источника? Например, маленькой черной дыры, колеблющейся в центре звезды?

Дикс качает головой: его подбородок движется по диагонали сверху вниз, выражая несогласие.

– Но это слишком просто, чтобы передать много информации. Не похоже на разговор. Скорее… на крик.

Отчасти он прав. Информации немного, но вполне достаточно. Мы здесь. Мы умны. Мы достаточно могущественны, чтобы подключить чертову звезду к регулятору силы света.

Возможно, это не такое уж хорошее место для строительства.

Я морщу губы.

– Нас приветствует солнце. Ты это имеешь в виду.

– Может быть. Приветствует кого-то. Но последовательность слишком проста, чтобы быть Розеттским сигналом. Это не самораспаковывающийся архив. Не поправка Бонферрони, не последовательность Фибоначчи, не число пи. Даже не таблица умножения. На этом язык не построишь.

И все же. Разумный сигнал.

– Требуется больше информации, – сообщает Дикс потрясающе очевидную новость.

Я киваю.

– Фоны.

– Э-э, а что с ними?

– Мы создадим массив. Используем множество плохих глаз, чтобы эмулировать один хороший. Это быстрее, чем срочно сооружать здесь обсерваторию или переделывать фабрики на объекте.

Его глаза расширяются. На мгновение мне кажется, что он чего-то испугался. Но мгновение проходит, и он снова совершает странное движение головой.

– Это заберет у стройки слишком много ресурсов, верно?

– Верно, – соглашается шимпанзе.

Я подавляю смех.

– Если ты волнуешься о сроках, Шимп, добавь фактор потенциального риска столкновения с интеллектом, достаточно мощным, чтобы контролировать энергию целого солнца.

– Не могу, – отвечает он. – Недостаточно информации.

– У тебя вообще нет информации. О том, что может прервать эту миссию, если захочет. Так почему бы нам не раздобыть ее?

– Хорошо. Фоны перераспределены.

Подтверждение светится на переборке, сложная последовательность танцевальных па, которую «Эри» только что выпустила в пустоту. Через шесть месяцев сотня самореплицирующихся роботов исполнит вальс и выстроится в импровизированную шпионскую сеть; еще через четыре месяца у нас появится тема для обсуждения.

Дикс таращится на меня, словно я произнесла магическое заклинание.

– Может, он и управляет кораблем, но он чертовски туп, – говорю я. – Иногда приходится объяснять по слогам.

Дикс выглядит немного оскорбленным, но под этим чувством сквозит изумление.

Он не знал. Он не знал.

Кто его воспитывал? Чья это проблема?

Не моя.

– Позови меня через десять месяцев, – говорю я. – Я возвращаюсь в постель.

* * *

Он будто никуда и не уходил. Я взбираюсь на мостик – и вот он, уставился в резервуар. Его заполняет DHF428, распухший красный шар, в свете которого лицо моего сына кажется дьявольской маской.

Он косится на меня, его глаза широко раскрыты, пальцы подергиваются, словно наэлектризованные.

– Фоны ее не видят.

Я еще туго соображаю после разморозки.

– Не видят…

– Последовательность! – Он на грани паники. Раскачивается взад-вперед, переминается с ноги на ногу.

– Покажи.

Резервуар раскалывается пополам. Карлики-клоны пылают передо мной, каждый в два раза больше моего кулака. Слева – вид с «Эри»: DHF428 бормочет, как и прежде, как и, предположительно, последние десять месяцев. Справа – изображение с фасеточного глаза, интерферометрической сетки, построенной из мириадов строго позиционированных фонов; слои их сфокусированных рудиментарных глаз позволяют добиться высокого разрешения. Яркость на обеих сторонах резервуара подстроена так, чтобы человеческий глаз мог смотреть на бесконечное моргание карлика.

Вот только моргает он исключительно на левой части экрана. На правой 428-й горит ровным светом, будто обычная свеча.

– Шимп, есть вероятность, что чувствительности сетки не хватает, чтобы засечь флуктуации?

– Нет.

– Хм. – Есть ли у него причины лгать?

– В этом нет никакого смысла, – жалуется мой сын.

– Есть, если мигает не солнце, – бормочу я.

– Но оно мигает… – Он всасывает воздух. – Ты ведь это видишь… погоди, хочешь сказать, оно за фонами? Между… между ними и нами?

– М-м-м…

– Какой-то фильтр. – Дикс немного расслабляется. – Но ведь мы бы его увидели. Фоны должны были с ним столкнуться по пути туда.

Я включаю Шимп-командный голосовой режим.

– Каково текущее поле обзора перед «Эри»?

– Восемнадцать минут, – отвечает шимпанзе. – Возле четыреста двадцать восьмого диаметр конуса составляет три целых тридцать четыре сотых световых секунды.

– Увеличь до ста световых секунд.

Область с видом с «Эри» распухает, поглощая другую. На мгновение солнце вновь заполняет резервуар, окрашивает мостик алым. Потом сжимается, словно проваливаясь в себя.

Я замечаю на экране какую-то пыль.

– Можешь убрать этот шум?

– Это не шум, – отвечает шимпанзе. – Это пыль и молекулярный газ.

Я моргаю.

– Какая плотность?

– Предположительно сто тысяч атомов на метр кубический.

На два порядка выше, чем следует, даже для туманности.

– Почему такая большая?

Мы же не могли пропустить гравитацию, которая способна удержать столько материи.

– Не знаю, – говорит шимпанзе.

У меня тошнотворное предчувствие, что я знаю.

– Установи обзор на пятьсот световых секунд. Подсвети ИК ложным цветом.

Космос в резервуаре зловеще темнеет. Крошечное солнце в центре, теперь размером с ноготь, испускает яркое сияние, словно раскаленная жемчужина в мутной воде.

– Тысяча световых секунд, – приказываю я.

– Вот оно, – шепчет Дикс.

Истинный космос захватывает края резервуара: черный, прозрачный, нетронутый. 428-й укутан тусклым сферическим покровом. Иногда такие вещи встречаются – остатки звезд-спутников, чьи судороги раскидали газ и излучение на световые годы вокруг. Но 428-й – не останки новой. Это безмятежный красный карлик средних лет. Ничем не примечательный.

За исключением того факта, что он находится в самом центре разреженного газового пузыря диаметром 1,4 а.е.[65] И того факта, что этот пузырь не разрежается дальше, и не рассеивается, и не тает постепенно в вечной ночи. Нет, если только наш экран не врет, эта небольшая сферическая туманность тянется на 350 световых секунд от центра и обрывается, и граница у нее более четкая, чем возможно для естественных объектов.

Впервые за долгое, долгое время мне не хватает корковой трубки. Слишком медленно вводить поисковые термины в голову при помощи клавиатуры, чтобы получить ответы, которые мне и так известны.

Появляются числа.

– Шимп, ложный цвет на триста тридцать пять, пятьсот и восемьсот нанометров.

Кокон вокруг 428-го вспыхивает, словно крылышко стрекозы, словно радужный мыльный пузырь.

– Это прекрасно, – потрясенно шепчет мой сын.

– Это фотосинтез, – отвечаю я.

* * *

Феофитин и эумеланин[66], согласно спектру. И даже намеки на некий свинецсодержащий пигмент Кейппера, поглощающий рентгеновское излучение в пикометровом диапазоне. Шимпанзе предполагает нечто под названием хроматофор: разветвленные клетки с небольшими включениями пигмента, вроде частиц угольной пыли. Если эти частицы удерживаются вместе в скоплениях, клетка почти прозрачна; если они распределены по цитоплазме, вся структура темнеет, ослабляет электромагнитное излучение, которое приходит сзади. Вроде на Земли были животные с похожими клетками. Могли менять цвет, подстраиваться под окружающую среду и все такое.

– Значит, вокруг этой звезды существует мембрана из… из живой ткани, – говорю я, пытаясь уложить эту концепцию в голове. – М-м, мясной пузырь. Вокруг чертовой звезды.

– Да, – отвечает шимпанзе.

– Но это… Господи, какой она толщины?

– Не больше двух миллиметров. Может, меньше.

– Как это?

– Будь она толще, проявлялась бы в видимом спектре. Ее засекли бы фон Нейманы при столкновении.

– При условии, что ее… надо полагать, клетки похожи на наши.

– Пигменты похожи. Возможно, все остальное тоже.

Они не могут быть слишком похожими. Обычный ген в такой среде не продержится и двух секунд. Не говоря уже о том, что это создание должно использовать некую чудесную жидкость в качестве антифриза…

– Ладно, будем мыслить консервативно. Предположим, ее средняя толщина составляет миллиметр. Предположим, она имеет плотность воды при нормальных условиях. Какова масса этой штуки?

– Одна целая четыре десятых иоттаграмма, – почти хором отвечают Дикс и шимпанзе.

– Это, э-э…

– Половина массы Меркурия, – услужливо подсказывает шимпанзе.

Я присвистываю.

– И это один организм?

– Пока не знаю.

– У него органические пигменты. Черт, да он разговаривает. Он разумен.

– Обычно причиной циклических излучений живых источников являются биоритмы, – замечает шимпанзе. – Не разум.

Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь к Диксу.

– Предположим, это разумный сигнал.

Он хмурится.

– Но Шимп сказал…

– Предположим. Включи воображение.

Он меня не слышит. У него встревоженный вид.

Я понимаю, что у него часто такой вид.

– Если бы кто-то послал тебе сигнал, – говорю я, – что бы ты сделал?

– Послал бы… – замешательство на лице, где-то замыкается нечеткий контур, – …ответный сигнал?

Мой сын – идиот.

– А если входящий сигнал имеет форму систематических изменений световой интенсивности, как…

– Использовал бы встроенные лазеры, с переменными импульсами между семьюстами и тремя тысячами нанометров. Можно получить чередующийся сигнал эксаваттной мощности, не причинив вреда нашим защитным устройствам. Дает более тысячи ватт на квадратный метр после дифракции. Это намного превышает порог обнаружения для тех, кто может почувствовать термальный выброс красного карлика. И если это просто крик, содержание не имеет значения. Крикнем в ответ. Проверим отклик.

Ну хорошо, мой сын – ученый идиот.

И у него по-прежнему страдающий вид.

– Но ведь Шимп говорит, что там нет настоящей информации… – Далее следует весь набор дурных предчувствий и сомнений. Шимп говорит.

Дикс принимает мое молчание за амнезию.

– Слишком просто, помнишь? Слишком простая последовательность.

Я качаю головой. В этом сигнале больше информации, чем может представить себе шимпанзе. Существует столько вещей, о которых шимпанзе ничего не знает. И последнее, что мне нужно, это ребенок, который считается с ним, смотрит на него как на равного или, прости господи, на учителя.

О, шимпанзе достаточно умен, чтобы вести нас среди звезд. Достаточно умен, чтобы в мгновение ока проводить вычисления над шестидесятизначными простыми числами. Достаточно умен даже для грубой импровизации, если команда слишком отклонится от миссии.

Но недостаточно умен, чтобы распознать сигнал бедствия.

– Это кривая торможения, – говорю я им обоим. – Она замедляется. Снова и снова. Вот о чем послание.

Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

И, думаю, оно предназначено именно нам.

* * *

Мы кричим. Никаких проблем. А потом снова умираем, потому что какой смысл бодрствовать? Обладает ли эта громадная сущность интеллектом или нет, наш отклик достигнет ее лишь спустя десять миллионов корсеков. И только еще через семь миллионов, не раньше, мы получим ответ.

А пока можно с тем же успехом вернуться на кладбище. Отключить все желания и сомнения, сохранить оставшуюся жизнь для важных моментов. Избавиться от этого скудного тактического интеллекта, от влажно-глазого щенка, глядящего на меня как на волшебницу, которая вот-вот исчезнет в облаке дыма. Он открывает рот, и я разворачиваюсь и спешу в забвение.

Но ставлю будильник, чтобы проснуться в одиночестве.

Я немного нежусь в гробу, радуясь мелким древним победам. Шимпанзе – мертвый, почерневший глаз, слепо глядящий с потолка; за миллионы лет никто не удосужился соскрести углеродный нагар. Это в некотором смысле трофей, сувенир из ранних огненных дней нашей Великой Борьбы.

В этом невидящем пристальном взгляде по-прежнему что-то есть – приятное, надо полагать. Мне не хочется выходить туда, где нервы шимпанзе не подверглись тщательному прижиганию. Знаю, это глупо. Проклятая тварь уже в курсе, что я проснулась. Пусть здесь она слепа, глуха и бессильна, но нет способа скрыть энергию, которую крипта тратит на разморозку. И снаружи меня не поджидает отряд роботов с дубинками. В конце концов, сейчас у нас перемирие. Борьба продолжается, но теперь это холодная война; мы делаем необходимые па, гремим цепями, словно старые супруги, вознамерившиеся ненавидеть друг друга до конца времен.

После всех маневров и контрманевров истина такова: мы нужны друг другу. Поэтому я мою голову, чтобы избавиться от запаха тухлых яиц, и ступаю в молчаливые кафедральные проходы «Эри». Само собой, враг затаился в темноте, включает свет при моем приближении и выключает за моей спиной – но не нарушает тишину.

Дикс.

Странный парень. Конечно, нельзя ожидать, чтобы человек, родившийся и выросший на «Эриофоре», отличался образцовым душевным здоровьем, но Дикс даже не знает, на чьей он стороне. Такое впечатление, что он даже не знает, что нужно выбрать сторону. Будто он прочел исходные положения миссии и воспринял их всерьез, поверил в буквальные истины древних манускриптов: Млекопитающие и Машины трудятся вместе на протяжении веков, исследуя Вселенную! Объединенные! Сильные! К новым рубежам!

Ура!

Те, кто его воспитывал, не справились с задачей. Я их не виню: мало приятного, когда во время строительства у тебя под ногами болтается ребенок. Нас отбирали не за родительские качества. Даже если боты меняли подгузники, а ВР обеспечивала информационные дампы, вряд ли кого-то радовала перспектива общаться с младенцем. Лично я бы просто вышвырнула паршивца в шлюз.

Но даже я ввела бы его в курс дела.

В мое отсутствие что-то изменилось. Может, снова накалилась обстановка, война перешла в новую фазу. По какой-то причине дерганый пацан в этом не участвует. Интересно, по какой.

Интересно, а мне это вообще интересно?

Я прихожу в свою каюту, наслаждаюсь бесплатным обедом, мастурбирую. Через три часа после пробуждения расслабляюсь в салоне справа по носу.

– Шимп.

– Ты рано встала. – Вот и все, что он говорит.

Так и есть. Наш ответный крик еще даже не дошел до места назначения. Новые данные прибудут не раньше чем через два месяца.

– Покажи прямой входящий сигнал, – приказываю я.

DHF428 подмигивает мне с середины комнаты отдыха.

Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

Возможно. А может, прав шимпанзе, может, это чистая физиология. Может, в этом бесконечном цикле не больше разума, чем в сердцебиении.

Но внутри ритма кроется ритм, подмигивание в подмигивании.

От всего этого зудит мозг.

– Покажи временные ряды, – командую я. – По сотням.

Это действительно подмигивание. Диск 428-го темнеет неравномерно, он затмевается. Словно гигантское веко проходит по поверхности солнца, справа налево.

– По тысячам.

Хроматофоры, сказал шимпанзе. Но они открываются и закрываются несинхронно. Темнота пробегает по мембране волнами.

В моей голове вспыхивает слово: задержка.

– Шимп, эти пигментные волны. С какой скоростью они движутся?

– Около пятидесяти девяти тысяч километров в секунду.

Со скоростью мысли.

Если эта штука думает, значит, у нее есть логические схемы, синапсы – сеть чего-то. И если эта сеть достаточно велика, в ее центре должно быть я. Как у меня, как у Дикса. Как у шимпанзе. (Вот почему я посвятила время изучению этого вопроса, в первые бурные дни наших отношений. Познай врага своего и все такое.)

Суть в том, что я существует в диапазоне десятой доли секунды. Если размазать нас слишком тонким слоем – или разделить мозг пополам, например, перерубить высокоскоростное соединение, чтобы двум половинкам пришлось общаться в обход, – если нейронная архитектура рассеивается за пределы некой критической точки и путь из А в Б занимает у сигналов намного больше времени, система, ну, декогерирует. Две стороны мозга становятся двумя разными людьми с разными вкусами, разными планами, разным самовосприятием.

Я разбивается на мы.

Это правило касается не только людей, или млекопитающих, или даже Земли. Это правило применимо к любым контурам, которые обрабатывают информацию, как к тем, что мы уже знаем, так и к тем, что нам еще предстоит открыть.

Пятьдесят девять тысяч километров в секунду, говорит шимпанзе. Как далеко успевает распространиться сигнал по этой мембране за десятую корсека? Каким слоем размазано я по небесам?

Плоть огромна, плоть непостижима. Но дух, дух…

Дерьмо.

– Шимп. Если взять за основу среднюю нейронную плотность человеческого мозга, сколько синапсов приходится на круглый слой нейронов толщиной один миллиметр и диаметром пять тысяч восемьсот девяносто два километра?

– Два на десять в двадцать седьмой степени.

Я роюсь в базе в поисках того, с чем можно соотнести разум, раскинувшийся на тридцать миллионов квадратных километров: эквивалент двух квадриллионов человеческих мозгов.

Разумеется, то, что это создание использует в качестве нейронов, должно быть упаковано намного менее плотно; в конце концов, мы можем видеть сквозь него. Будем суперконсерваторами, предположим, что оно обладает одной тысячной вычислительной плотности человеческого мозга. Это…

Ладно, пусть будет одна десятитысячная синаптической плотности, это все равно…

Одна стотысячная. Легчайший намек на мыслящее мясо. Еще консервативней – и я приду к выводу, что его не существует.

Все равно двадцать триллионов человеческих мозгов.

Двадцать триллионов.

Я не знаю, что и думать. Это вам не простой инопланетянин.

Но ведь я не верю в богов.

* * *

Я сворачиваю за угол и врезаюсь в Дикса, который застыл, словно голем, посреди моей гостиной. Я подпрыгиваю почти на метр.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Похоже, моя реакция его удивила.

– Хотел… поговорить, – наконец отвечает он.

– Никогда не входи в чужой дом без приглашения!

Он делает шаг назад, бормочет:

– Хотел, хотел…

– Поговорить. Разговаривают в общественных местах. На мостике, в салоне или… если уж на то пошло, ты мог просто вызвать меня.

Он медлит.

– Ты говорила… лицом к лицу. Говорила, культурная традиция.

Говорила. Но не здесь. Здесь мое место, моя личная каюта. Замки на дверях отсутствуют из соображений безопасности, а не для того, чтобы кто-то вошел ко мне и залег в засаде или застыл посреди комнаты, словно чертова мебель…

– И вообще, почему ты не спишь? – рявкаю я. – Мы должны спать еще два месяца.

– Попросил Шимпа разбудить меня, когда ты проснешься.

Гребаная машина.

– Почему ты не спишь? – спрашивает он, не собираясь уходить.

Я обреченно вздыхаю и падаю на ближайшую псевдоподию.

– Хотела просмотреть предварительные данные. – Очевидно, в одиночестве.

– И что?

Значит, не очевидно. Я решаю подыграть ему.

– Такое впечатление, что мы разговариваем с, э-э, островом. Диаметром почти шесть тысяч километров. По крайней мере, такова мыслящая часть. Окружающая мембрана практически пуста. То есть оно целиком живое. Целиком фотосинтезирует или делает нечто подобное. Надо полагать, оно питается. Только не знаю чем.

– Молекулярное облако, – говорит Дикс. – Органические соединения повсюду. Кроме того, оно накапливает вещества под оболочкой.

Я пожимаю плечами.

– Суть в том, что мозг не может быть больше определенного размера, а оно громадное. Оно…

– Невероятное, – бормочет он себе под нос.

Я поворачиваюсь к нему; псевдоподия принимает новую форму.

– Что ты имеешь в виду?

– Остров площадью двадцать восемь миллионов квадратных километров? Вся небесная сфера – семь квинтиллионов. Остров просто оказался между нами и четыреста двадцать восьмым. Вероятность этого – один к пятидесяти триллионам.

– Продолжай.

Он не может.

– Э-э, просто… просто невероятно.

Я закрываю глаза.

– Почему тебе хватает мозгов, чтобы не задумываясь проводить все эти расчеты в уме, но не хватает, чтобы прийти к очевидному выводу?

Снова этот паникующий взгляд животного на бойне.

– Не… я не…

– Это действительно невероятно. Астрономически невероятно, что мы случайно нацелились на единственное разумное пятно на сфере диаметром полторы а.е. Что означает…

Он молчит. Недоумение на его лице бесит меня. Мне хочется его ударить. Но в конце концов вспыхивает свет.

– Существует, э-э, не один остров? О! Таких островов много!

Это существо – часть команды. Почти наверняка когда-нибудь моя жизнь будет зависеть от него.

Мне становится страшно.

Я стараюсь оттолкнуть эту мысль.

– Вероятно, существует целая популяция этих созданий, заключенных в мембрану, ну, как цисты. Шимп не знает, сколько их, но раз мы до сих пор встретили только одно, наверное, они очень редки.

Теперь он хмурится иначе.

– Почему Шимп?

– То есть?

– Почему его зовут Шимп?

– Мы зовем его шимпанзе, потому что первый шаг к очеловечиванию предмета – дать ему имя.

– Я посмотрел. Шимпанзе – глупое животное.

– Вообще-то, кажется, шимпанзе были весьма умны, – вспоминаю я.

– Но не как мы. Они даже не умели разговаривать. А Шимп умеет. Он гораздо умнее тех животных. Это имя… это оскорбление.

– А какое тебе дело?

Он просто смотрит на меня.

Я вскидываю руки.

– Ладно, он не шимпанзе. Мы его так прозвали, потому что у него примерно такое же синаптическое число.

– То есть вы дали ему маленький мозг, а теперь жалуетесь, что он глупый.

Мое терпение на исходе.

– Ты к чему-то клонишь или просто вдуваешь углекислый газ в…

– Почему не сделать его умнее?

– Потому что невозможно предсказать поведение системы, которая сложнее тебя. И если хочешь, чтобы проект шел по накатанной дорожке после того, как тебя не станет, не следует вручать вожжи тому, что гарантированно обзаведется собственными планами.

Иисус на палочке, неужели никто не рассказал ему про закон Эшби?![67]

– То есть ему сделали лоботомию, – секунду спустя говорит Дикс.

– Нет. Его не превратили в идиота, его создали идиотом.

– Может, он умнее, чем ты думаешь. Если ты такая умная, и у тебя свои планы, почему он до сих пор главный?

– Не льсти себе, – говорю я.

– Что?

Я мрачно усмехаюсь.

– Ты всего лишь следуешь приказам других систем, которые намного сложнее тебя.

Нужно отдать им должное: чертовы руководители проекта мертвы миллиарды лет, но продолжают дергать за ниточки.

– Я не… я следую?..

– Прости, милый. – Я ласково улыбаюсь моему сыну-придурку. – Я обращалась не к тебе. А к той твари, которая заставляет твой рот производить все эти звуки.

Дикс становится белее моих трусиков.

Хватить притворяться.

– На что ты надеялся, шимпанзе? Что заставишь эту марионетку вторгнуться в мое жилище, и я ничего не замечу?

– Нет… я не… это я. – У Дикса заплетается язык. – Я говорю.

– Он тебя подталкивает. Ты хоть знаешь, что такое «лоботомия»? – Я с отвращением трясу головой. – Думаешь, я забыла, как работает интерфейс, лишь потому, что мы все выжгли свой? – По его лицу расползается карикатурное изумление. – Слушай, даже не пытайся! Ты был на других стройках и не можешь не знать. И ты прекрасно знаешь, что мы отключили внутреннюю связь, иначе бы ты сюда не проник. И твой господин и повелитель ничего не может с этим поделать, потому что мы нужны ему, и поэтому мы достигли, так сказать, соглашения.

Я не кричу. Мой голос холоден, но спокоен. И все-таки Дикс отшатывается от меня.

Я понимаю, что это шанс.

Я позволяю голосу немного оттаять и мягко говорю:

– Знаешь, ты тоже можешь это сделать. Сжечь свою связь. Я даже разрешу тебе прийти сюда снова, если захочешь. Чтобы… поговорить. Но не с этой тварью у тебя в голове.

На его лице паника, и, как ни странно, мне от этого больно.

– Не могу, – стонет он. – Как мне учиться, как тренироваться? Миссия…

Я действительно не знаю, кто из них говорит, поэтому отвечаю обоим:

– Есть несколько способов выполнять миссию. У нас достаточно времени, чтобы испробовать их все. Дикс может вернуться, но в одиночестве.

Они делают шаг ко мне. Еще один. Дрожащая рука поднимается, словно желая коснуться меня, на кривобоком лице выражение, которого я не могу понять.

– Но я твой сын, – говорят они.

Я даже не тружусь отвечать.

– Убирайся из моего дома.

* * *

Человек-перископ. Троянский Дикс. Это что-то новенькое.

Шимпанзе еще ни разу не предпринимал столь откровенных шагов, когда мы бодрствовали. Обычно он ждет, пока мы уснем, прежде чем вторгаться на нашу территорию. Я представляю особых дронов, которых не видел ни один человек, изготовленных в долгие, темные века между стройками; представляю, как они роются в ящиках и выглядывают из зеркал, обрабатывают переборки рентгеновскими лучами и ультразвуком, терпеливо обыскивают катакомбы «Эриофоры», миллиметр за бесконечным миллиметром, высматривая тайные послания, которыми мы можем обмениваться сквозь время.

Доказательств нет. Мы ставили ловушки и сигнальные устройства, которые могли бы сообщить о проникновении, но так и не получили свидетельств того, что их кто-то потревожил. Разумеется, это ничего не значит. Может, шимпанзе и глуп, но он хитер, а миллиона лет достаточно, чтобы просчитать все вероятности при помощи простой грубой силы. Зарегистрировать каждую пылинку; совершить свои грязные дела; вернуть все как было.

Мы слишком умны, чтобы переговариваться сквозь эоны. Ни зашифрованных стратегий, ни дальних любовных посланий, ни многословных открыток с древними перспективами, давным-давно скрывшимися в красном смещении. Мы храним все в голове, куда не может проникнуть враг. Есть негласное правило: разговаривать только лицом к лицу.

Бесконечные глупые игры. Иногда я почти забываю о вражде. Теперь она кажется такой обычной по сравнению с бессмертием.

Может, для вас это ничего не значит. Может, для вас бессмертие – вчерашний день. Но я не могу даже представить, что это такое, хотя пережила многие миры. У меня есть лишь мгновения, две-три сотни лет, раскиданные по жизни вселенной. Я могу стать свидетелем любой временной точки, сотен тысяч временных точек, если нарежу свою жизнь достаточно тонко, но я не увижу всего. Я не увижу мельчайшей доли.

Моя жизнь закончится. Я должна выбирать.

Когда в полной мере осознаешь сделку, которую заключил – десять-пятнадцать строек, – когда компромисс перестает быть просто знанием и проникает в кости, глубоко, словно рак, становишься скопидомом. С этим ничего нельзя поделать. Ты сводишь моменты бодрствования к минимуму: их едва хватает, чтобы присмотреть за стройкой, спланировать последний ход против шимпанзе; едва хватает (если ты еще нуждаешься в контакте с людьми), чтобы заняться сексом, прижаться к кому-то и получить немного теплого звериного утешения в бесконечной тьме. А потом ты бежишь обратно в крипту, чтобы сохранить остатки человеческой жизни в разворачивающемся перед тобой космосе.

Было время для учебы. Время для сотен диссертаций, спасибо лучшим обучающим технологиям троглодитов. Меня это не интересовало. Зачем сжигать мою крошечную свечу под литанию простых фактов, зачем тратить драгоценную, вечную, конечную жизнь? Только дурак предпочтет книги виду на Останки Кассиопеи, хотя разглядеть эту хрень можно только в ложных цветах.

Но сейчас, сейчас я хочу знать. Это создание, кричащее сквозь космос, массивное, как Луна, широкое, как Солнечная система, слабое и хрупкое, как крылышко насекомого, – я охотно потрачу немного жизни, чтобы раскрыть его секреты. Как оно устроено? Как может жить здесь, на границе абсолютного нуля, как может думать? Каким огромным, непостижимым интеллектом оно должно обладать, чтобы засечь нас за половину светового года, чтобы предсказать природу наших глаз и инструментов, чтобы отправить сигнал, который мы можем не только заметить, но и понять?

И что произойдет, когда мы пролетим сквозь него на одной пятой скорости света?

По пути в кровать я перебираю в памяти последние открытия, и ответ прежний: ничего. В чертовой штуковине и так полно дыр. Кометы, астероиды, обычный протопланетарный мусор проносится сквозь эту систему, как и через все прочие. ИК показывает рассеянные пузыри медленной дегазации по всему периметру, где мягкий парообразный внутренний вакуум просачивается в более твердое наружное вещество. Даже если мы пронесемся прямиком сквозь центр мыслящей части, вряд ли это огромное создание почувствует хоть что-то. На такой скорости мы пролетим насквозь и исчезнем слишком быстро, чтобы потревожить даже слабую инерцию миллиметровой мембраны.

И все же. Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

Конечно, дело не в нас. Дело в том, что мы строим. Рождение портала – жестокий, болезненный процесс, насилие над пространством и временем, продуцирующее гамма-лучи и рентгеновское излучение, как микроквазар. Любая плоть, что окажется в белой зоне, мгновенно обратится в пепел, и никакое экранирование не поможет. Вот почему мы никогда не притормаживаем, чтобы сделать фотографии.

По крайней мере, такова одна из причин.

Разумеется, мы не можем остановиться. Не можем даже изменить курс, разве что на бесконечно малую величину. «Эри» парит среди звезд, словно орел, но мгновенная управляемость у нее – как у свиньи; измени курс даже на десятую долю градуса – и получишь серьезную аварию на двух десятых скорости света. Полградуса разорвет нас пополам; может, корабль и вкрутится в новую траекторию, но сжатая масса из его брюха полетит дальше, прямиком сквозь эту сверхструктуру, не почувствовав ее.

Даже правильные сингулярности имеют свои предпочтения. И не любят перемен.

* * *

Мы воскресаем вновь, и Остров завел другую песню.

Он перестал просить нас остановиться, остановиться, остановиться, как только наш лазер достиг его передней кромки. Теперь он говорит нечто совсем иное: темные дефисы плывут по его шкуре, пигментные стрелки, сходящиеся к некому фокусу, словно спицы колеса к ступице. Само «яблочко» скрыто и неявно, далеко от яркого фона 428-го, но нетрудно экстраполировать точку сходимости в шести световых секундах по правому борту. Там есть что-то еще: тень, в общем приближении круглая, бегущая по одной из спиц, словно бусина по нитке. Тень тоже перемещается вправо, выходит за край импровизированной сцены Острова, вновь появляется в исходной точке и повторяет путешествие.

Координаты этой точки точно совпадают с местом, в котором наш корабль через четыре месяца пройдет сквозь мембрану. Прищурившийся бог сможет увидеть на той стороне дронов и балки растущей конструкции, уже принимающей очертания огромного составного тора: Обруч Хокинга.

Послание столь очевидно, что даже Дикс понимает его.

– Хочет, чтобы мы подвинули портал… – В его голосе замешательство. – Но откуда ему знать, что мы его строим?

– Фоны пролетели сквозь него, – говорит шимпанзе. – Должно быть, он это почувствовал. У него есть фотопигменты. Возможно, он видит.

– И, возможно, лучше нас, – добавляю я.

Даже при помощи камер-обскур можно быстро получить изображение высокого разрешения, если распределить их по площади тридцать миллионов квадратных километров.

Но Дикс морщится.

– Ну, увидел кучу фонов. Отдельные части еще не собраны. Откуда ему знать, что мы строим что-то опасное?

Оттуда, что он очень, очень умен, глупое ты дитя. Неужели сложно поверить, что этот, этот… организм – слишком слабое слово… может представить, как недостроенные куски соединяются вместе, может взглянуть на наши палочки и камушки и сразу понять, к чему идет дело?

– Может, он уже видел портал, – предполагает Дикс. – Как думаешь, нет ли тут еще одного?

Я качаю головой.

– Мы бы уже заметили линзовые артефакты.

– Ты когда-нибудь встречалась с чем-то подобным?

– Нет.

Мы всегда были одни, на протяжении всех эпох. Мы всегда убегали, чтобы избежать встреч.

И всегда от собственных детей.

Я провожу расчеты.

– Сто восемьдесят два дня до оплодотворения. Если действовать сейчас, достаточно подправить курс на несколько минут, чтобы изменить координаты. Ничего опасного. Конечно, чем дольше мы ждем, тем сложнее становится маневр.

– Мы не можем этого сделать, – говорит шимпанзе. – Мы разминемся с порталом на два миллиона километров.

– Перемести портал. Перемести всю чертову стройку. Рафинировочные заводы, фабрики, чертовы камни. Пары сотен метров в секунду хватит, если отправить команду сейчас. Нам даже не придется приостанавливать строительство, мы можем строить на лету.

– Каждый затронутый вектор расширит вложенные доверительные интервалы строительства. Это выведет риск ошибки за допустимые пределы, безо всякой выгоды.

– А как насчет того, что у нас на пути – разумное существо?

– Я уже принял к сведению потенциальное присутствие разумной инопланетной жизни.

– Во-первых, ничего потенциального в ней нет. Она прямо у тебя под носом. И сохранив курс, мы ее раздавим.

– Мы держимся на безопасном расстоянии от всех планетарных тел в зоне Златовласки. Мы не видели свидетельств существования технологий для космических путешествий. Нынешнее местоположение стройки соответствует всем охранным критериям.

– Потому что люди, сочинившие эти твои критерии, не ожидали наткнуться на живую сферу Дайсона![68]

Однако я впустую сотрясаю воздух и прекрасно это понимаю. Шимпанзе может миллионы раз решить свои уравнения, но если в них нельзя вставить переменную, что тут поделаешь?

Было время, прежде чем ситуация приняла паршивый оборот, когда мы имели возможность перепрограммировать эти параметры. Прежде чем обнаружили, что мятеж входил в число событий, которые предвидели руководители.

Я пробую сменить тактику.

– Введи поправку на потенциальную угрозу.

– Свидетельств угрозы не обнаружено.

– Взгляни на синаптическое число! У этой штуки вычислительная мощность больше, чем у всей цивилизации, что нас сюда послала. Думаешь, что-то может быть таким умным и древним – и не уметь защищаться? Мы полагаем, что оно просит нас передвинуть портал. А если это не просьба? Если она просто дает нам шанс уйти, прежде чем взять инициативу в свои руки?

– У нее нет рук, – сообщает мне Дикс с другой стороны резервуара, и это не сарказм. Это глупость, и мне хочется врезать ему по лицу.

Я пытаюсь говорить спокойно.

– Может, они ей не нужны.

– И что она сделает, заморгает нас до смерти? У нее нет оружия. Она даже не контролирует всю мембрану. Сигнал распространяется слишком медленно.

– Мы не знаем. Вот что я хочу сказать. Мы даже не попытались это выяснить. Мы – чертова дорожная бригада, все, что у нас есть, – это строительные фоны, которых мы заставили заниматься исследованиями. Мы можем определить базовые физические параметры, но мы не знаем, как мыслит эта штука, какой естественной защитой она может обладать…

– Что тебе нужно выяснить? – спрашивает шимпанзе спокойным, рассудительным голосом.

Мы ничего не можем выяснить! – хочу крикнуть я. Придется обходиться тем, что есть! К тому времени как фоны сумеют построить нужные объекты, точка невозврата будет пройдена! Чертова идиотская машина, мы вот-вот убьем существо, которое мудрее всего человечества, и ты не хочешь просто немного сдвинуть нашу трассу на свободный участок?

Но если я это скажу, шансы Острова на выживание станут из низких нулевыми. Поэтому я хватаюсь за единственную оставшуюся соломинку: может, имеющихся данных достаточно. Если мы не в состоянии получить новую информацию, может, сгодится анализ старой.

– Мне нужно время, – говорю я.

– Конечно, – отвечает шимпанзе. – Сколько угодно.

* * *

Шимпанзе мало убить это существо. Шимпанзе хочет еще и потоптаться по нему.

Под предлогом помощи в моих исследованиях он пытается разобрать остров, разбить на составляющие и загнать в рамки паршивых земных прецедентов. Шимпанзе рассказывает мне о земных бактериях, которые благоденствуют при 1,5 миллиона рад и не обращают внимания на высокий вакуум. Он показывает картинки с неубиваемыми крошечными тихоходками, что могут свернуться клубком и дремать на грани абсолютного нуля, чувствуя себя как дома и в глубоких океанских впадинах, и в глубоком космосе. Кто знает, как далеко могли зайти эти маленькие беспозвоночные, оставшись без планеты, имея в запасе достаточно времени и возможностей? Может, они пережили гибель родного мира, держались вместе, стали колонией?

Какая чушь.

Я получаю доступную информацию. Исследую алхимию, посредством которой фотосинтез превращает свет, газ и электроны в живую ткань. Знакомлюсь с физикой солнечного ветра, что надувает пузырь, высчитываю нижние метаболические пределы для жизненной формы, которая отфильтровывает небесную органику. Дивлюсь скорости мыслей этого существа: почти такие же быстрые, как полет «Эри», на порядки быстрее нервных импульсов любого млекопитающего. Возможно, некий органический сверхпроводник, нечто, что почти без сопротивления передает охлажденные электроны там, в ледяной пустоте.

Я знакомлюсь с фенотипической пластичностью и неустойчивым приспособлением, этим случайным мягким фокусом эволюции, который позволяет видам существовать во враждебной среде и проявлять новые умения, не требовавшиеся дома. Быть может, именно таким образом организм, лишенный естественных врагов, способен обрести зубы и клыки, а также желание пускать их в ход. Жизнь Острова зависит от его способности убить нас; я должна найти хоть что-то, что превратит его в угрозу.

Но во мне растет подозрение, что я обречена на провал, ведь жестокость, как я начинаю понимать, – явление планетарное.

Планеты – суровые родители эволюции. Сама их поверхность способствует войнам, сосредоточению ресурсов в компактных защищенных зонах, за которые можно драться. Сила тяжести заставляет тратить энергию на сосудистые системы и поддерживающий скелет, заставляет неусыпно противостоять бесконечной садистской кампании по расплющиванию. Один неверный шаг со слишком высокого насеста – и вся твоя ценная архитектура разобьется вдребезги. И даже если ты победишь в этой схватке, соорудишь неуклюжий армированный каркас, чтобы выпрямиться в полный рост, сколько ты проживешь, прежде чем твой мир притянет астероид или комету, которая низвергнется с небес и обнулит твой таймер? Неудивительно, что мы выросли, считая жизнь борьбой, нулевую сумму – законом божьим, а будущее – достоянием тех, кто подмял под себя соперника.

Здесь – совсем другие правила. Космос безмятежен: ни дуэлей и сезонных циклов, ни ледниковых периодов и глобального потепления, ни бешеных метаний между жарой и холодом, затишьем и бурей. Здесь много предшественников жизни: на кометах и астероидах, в туманностях, раскинувшихся на сотни световых лет. Молекулярные облака пропитаны органической химией и жизнетворным излучением. Их колоссальные пылевые крылья нагреваются, испуская инфракрасные лучи, выделяют твердые частицы, дают начало звездным колыбелям, назвать которые смертоносными может лишь убогий беженец со дна гравитационного колодца.

Здесь Дарвин – абстракция, забавная диковина. Этот Остров перечеркивает все, что мы когда-либо знали о механизмах жизни. Питающийся энергией солнца, прекрасно адаптированный, бессмертный, он не побеждал в борьбе за выживание: где хищники, конкуренты, паразиты? Вся жизнь вокруг 428-го есть один гигантский континуум, единый акт величайшего симбиоза. Природа здесь – не клыки и когти. Природа – рука помощи.

Неспособный к жестокости, Остров пережил многие миры. Свободный от технологий, оказался умнее цивилизаций. Его разумность лежит за пределами нашего понимания, и…

…и он добр. Как же иначе? С каждым часом я все сильнее убеждаюсь в этом. Как он может хотя бы помыслить о враге?

Я вспоминаю все названия, что давала ему. Мясной пузырь. Циста. Теперь эти слова кажутся богохульством. Больше я ими не воспользуюсь.

Кроме того, существует более подходящее название, если шимпанзе добьется желаемого. Животное, сбитое на дороге. И чем дольше я смотрю, тем сильнее страх, что ненавистная машина права.

Если Остров и способен защититься, я не могу понять, каким способом.

* * *

– Ты знаешь, что «Эриофора» не может существовать? Она нарушает законы физики.

Мы сидим в одном из общих альковов рядом с вентральной хордой, отдыхаем от библиотеки. Я решила начать с повторения первых принципов. Дикс уставился на меня с предсказуемой смесью замешательства и недоверия; мое утверждение слишком глупо, чтобы его отрицать.

– Это правда, – заверяю я. – Чтобы разогнать корабль массой с «Эри», особенно до околосветовых скоростей, требуется слишком много энергии. Энергия целого солнца. Люди поняли: чтобы добраться до звезд, нужно строить корабли размером с твой ноготь. Укомплектовывать их виртуальными личностями, загруженными на микросхемы.

Это бессмыслица даже для Дикса.

– Неправда. Нет массы – ни к чему не притянет. «Эри» бы вообще не работала, если бы была такой крошечной.

– Но предположим, ты не можешь переместить эту массу. Ни червоточин, ни каналов Хиггса – ничего, что может швырнуть твое гравитационное поле в нужном направлении. Твой центр масс просто находится в, э-э, твоем центре масс.

Спазматический рывок головой.

– Они есть!

– Конечно, есть. Но мы очень долго об этом не знали.

Его нога выбивает на палубе возбужденную дробь.

– Это история вида, – объясняю я. – Мы думаем, что все решили, что раскрыли все загадки, а потом кто-то обнаруживает незначительную информационную точку, которая не вписывается в парадигму. Мы пытаемся законопатить щель, а она увеличивается, и не успеешь оглянуться, как вся наша идеология рушится. Это случалось много раз. Сегодня масса – ограничение, завтра – необходимость. То, что нам известно, меняется, Дикс. И нам тоже приходится меняться.

– Но…

– Шимпанзе не может меняться. Он следует правилам, которым десять триллионов лет, и у него нет чертова воображения. В этом никто не виноват, люди просто не знали, как еще сохранить миссию в глубоком времени. Они хотели, чтобы она продолжалась, а потому создали машину, которая не может бросить миссию, но они знали, что мир меняется, и поэтому мы здесь, Дикс. Чтобы справляться с вопросами, с которыми не может справиться шимпанзе.

– С инопланетянином, – говорит Дикс.

– С инопланетянином.

– Но Шимп прекрасно с ним справляется.

– Как? Посредством убийства?

– Мы не виноваты, что он у нас на пути. Он не опасен…

– Мне плевать, опасен он или нет! Он живой и разумный, и, убив его, мы просто расширим инопланетную империю…

– Человеческую империю. Нашу империю.

Внезапно руки Дикса перестают дергаться. Внезапно он замирает, словно камень.

Я фыркаю.

– Что ты знаешь о людях?

– Я человек.

– Ты гребаный трилобит. Ты хоть раз видел, что выходит из порталов, когда они начинают работать?

– Почти ничего. – Он умолкает, задумывается. – Пара… кораблей, однажды. Наверное.

– Я видела намного больше, и поверь мне, если эти штуки когда-то и были людьми, то недолго.

– Но…

– Дикс… – Я делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуться к теме разговора. – Послушай, ты не виноват. Ты получал информацию от застрявшего в космосе идиота. Но мы делаем это не для человечества, мы делаем это не для Земли. Земли больше нет, ты что, не понимаешь? Солнце спалило ее через триллион лет после нашего вылета. На кого бы мы ни работали, оно… оно даже не говорит с нами.

– Да? Тогда зачем это делать? Почему… почему не бросить?

Он действительно не знает.

– Мы пытались, – говорю я.

– И?

– И твой шимпанзе отключил жизнеобеспечение.

В кои-то веки ему нечего ответить.

– Это машина, Дикс. Как ты не можешь понять? Она запрограммирована. Она не может измениться.

– Мы тоже машины. Просто из других деталей. Мы запрограммированы. Мы меняемся.

– Правда? Когда я последний раз проверяла, ты так присосался к титьке этой твари, что даже отказывался вырубить корковую связь.

– Я учусь. Это не повод меняться.

– Может, ты для разнообразия будешь вести себя по-человечески? Может, немного наладишь отношения с людьми, которым, возможно, придется спасать твою жалкую шкуру во время следующей ВКД?[69] Это для тебя недостаточный повод? Потому что скажу тебе откровенно, сейчас я верю всякому зверю, но только не тебе. Я даже точно не знаю, с кем разговариваю.

– Я не виноват. – Впервые на его лице отражается что-то помимо обычного спектра страха, замешательства и бесхитростного расчета. – Это вы, это вы все. Вы говорите… исподтишка. Думаете исподтишка. Все вы, и мне больно. – Его лицо ожесточается. – Ты мне даже не нужна, – рычит он. – Я тебя не хочу. Я бы сам справился со стройкой, я говорил Шимпу, что могу это сделать…

– Но шимпанзе счел, что тебе все равно следует меня разбудить, а ты всегда слушаешься шимпанзе, верно? Потому что шимпанзе лучше знать, шимпанзе – твой босс, шимпанзе – твой гребаный бог. Вот почему мне пришлось вылезать из постели и возиться с ученым идиотом, который не может даже поздороваться без указания свыше. – У меня в голове что-то щелкает, но я уже завелась. – Хочешь настоящий образец для подражания? Хочешь на кого-то равняться? Забудь шимпанзе. Забудь миссию. Посмотри вперед. Посмотри, что хочет переехать твой драгоценный шимпанзе лишь потому, что оно оказалось у нас на пути! Это существо лучше любого из нас. Оно умнее, добрее, оно не желает нам зла…

– Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать!

– Нет, это ты не можешь знать, потому что ты недоразвитый! Любой нормальный троглодит сразу бы это заметил, но ты…

– Это безумие, – шипит Дикс. – Ты безумна. Ты плохая.

– Я плохая! – Я слышу в своем голосе визгливые нотки, на грани истерики.

– Для миссии.

Дикс поворачивается ко мне спиной и уходит.

У меня болят руки. Я изумленно опускаю глаза: кулаки стиснуты так сильно, что ногти впились в ладони. Я с трудом их разжимаю.

Я почти помню это чувство. Раньше я постоянно его испытывала. Когда все имело значение, когда страсть еще не превратилась в ритуал, ярость не остыла до презрения. Когда Сандэй Азмундин, воин вечности, еще не опустилась до оскорблений недоразвитых детей.

Тогда мы были пылкими. Части этого корабля до сих пор выжжены и необитаемы. Я помню это чувство.

Чувство жизни.

* * *

Я жива, и я одна, и меня тошнит от идиотов. Существуют правила и существуют риски, и нельзя будить мертвых просто так, но пошло все к черту. Я вызываю подкрепление.

У Дикса должны быть другие родители, по крайней мере отец, ведь не от меня же он получил свою Y-хромосому. Я проглатываю волнение и проверяю список экипажа; нахожу хромосомные последовательности, сравниваю.

Ха. Только один другой родитель: Кай. Интересно, совпадение ли это – или шимпанзе сделал слишком много выводов из нашей страстной оргии в Большом провале?[70] Не имеет значения. Он такой же мой, как и твой, Кай, пора взять на себя ответственность, пора… Вот дерьмо. Только не это. Пожалуйста.

(Существуют правила. И существуют риски.) Три стройки назад. Кай и Конни. Оба. Один шлюз заело, до другого слишком далеко, отчаянный бросок по корпусу «Эри». Они попали внутрь, но смещенное в фиолетовую область фоновое излучение успело сва рить их в скафандрах. Они еще несколько часов дышали, разговаривали, шевелились и плакали, как будто еще были живы, а их внутренности разваливались и вытекали…

В ту смену дежурило еще двое, еще двое разбиралось с последствиями. Ишмаэль и…

– Э-э, ты сказала…

– Ах ты говнюк!

Я подлетаю к сыну и со всей силы бью его по лицу, мной движут десять секунд разбитого сердца и десять миллионов лет отрицания. Я чувствую, как за губами поддаются его зубы. Он падает на спину, его глаза выпучены как телескопы, кровь капает изо рта.

– Ты сказала, я могу вернуться!.. – скулит он, отползая от меня.

– Это был твой гребаный отец! Ты знал, ты при этом присутствовал! Он умер у тебя на глазах, и ты ничего не сказал мне!

– Я… я…

– Почему ты не сказал мне, урод? Шимпанзе велел тебе соврать, да? Ты…

– Я думал, ты знаешь! – кричит он. – Почему ты не знала?

Ярость выходит из меня, словно воздух сквозь пробоину. Я оседаю на псевдоподию, закрыв лицо руками.

– Прямо в журнале, – хнычет он. – Все это время. Никто не прятал. Почему ты не знала?

– Знала, – вяло признаю я. – То есть… я хочу сказать…

Я хочу сказать, что не знала, но на самом деле я не удивлена, глубоко внутри. Просто… через некоторое время перестаешь смотреть.

Существуют правила.

– Ты даже не спросила, – тихо говорит мой сын. – Как у них дела.

Я поднимаю голову. Дикс смотрит на меня широко распахнутыми глазами с другого конца комнаты, прижавшись к стене, слишком напуганный, чтобы метнуться к двери.

– Что ты здесь делаешь? – устало спрашиваю я.

У него срывается голос. Он пытается еще раз:

– Ты сказала, я могу вернуться. Если сожгу связь.

– Ты сжег связь.

Он сглатывает и кивает. Тыльной стороной ладони стирает кровь.

– И что на это сказал шимпанзе?

– Шимп сказал… шимпанзе сказал, что ничего страшного, – отвечает Дикс. Он столь откровенно пытается подлизаться, что на мгновение я действительно ему верю.

– Значит, ты спросил у него разрешения. – Он начинает кивать, но я вижу правду на его лице. – Не надо меня дурачить, Дикс.

– Он… сам это предложил.

– Ясно.

– Чтобы мы могли поговорить, – добавляет Дикс.

– И о чем ты хочешь поговорить?

Он смотрит в пол и передергивает плечами.

Я встаю и иду к нему. Он напрягается, но я качаю головой, развожу руки.

– Все в порядке. В порядке.

Я откидываюсь на стену и сползаю, пока не оказываюсь рядом с ним на полу.

Мы сидим так некоторое время.

– Это было так давно, – наконец говорю я.

Он непонимающе смотрит на меня. Что «давно» значит здесь?

Я пытаюсь еще раз.

– Говорят, альтруизма не существует.

На секунду его глаза стекленеют, потом в них вспыхивает паника, и я осознаю, что он только что пытался по связи выяснить значение слова и не получил ответа. Значит, мы действительно одни.

– Альтруизм, – объясняю я. – Бескорыстность. Когда твой поступок невыгоден тебе, но выгоден кому-то другому. – Кажется, он понимает. – Говорят, каждый бескорыстный поступок в итоге сводится к манипулированию, или семейственности, или взаимному обмену, но это неправда. Я была бы…

Я зажмуриваюсь. Это труднее, чем я думала.

– Я была бы счастлива, просто зная, что с Каем все в порядке, что у Конни все хорошо. Даже если мне от этого нет никакой выгоды, даже если это наносит мне ущерб, даже если я никогда больше никого из них не увижу. Я бы отдала почти что угодно, лишь бы знать, что у них все нормально. Лишь бы поверить, что они…

Да, ты не видела ее на последних пяти стройках. Да, ваши с ним смены не совпадали со Стрельца. Они просто спят. Может, в следующий раз.

– Поэтому ты не смотришь, – медленно произносит Дикс. На его нижней губе пузырится кровь; он не обращает внимания.

– Мы не смотрим.

Только я посмотрела, и теперь их нет. Их обоих нет. Остались лишь крошечные нуклеотиды, извлеченные из неисправной системы, которые шимпанзе переработал в моего дефективного, плохо адаптированного сына.

Мы единственные теплокровные существа на тысячи световых лет, а мне так одиноко.

– Прости, – шепчу я, наклоняюсь вперед и слизываю кровь с его распухших, окровавленных губ.

* * *

На Земле – когда Земля еще существовала – были маленькие животные, кошки. У меня жил кот. Я могла часами смотреть, как он спит: его лапы, усы и уши бешено подергивались, словно он преследовал воображаемую добычу в мире, придуманном его спящим мозгом.

Мой сын выглядит точно так же, когда шимпанзе вползает в его сны.

Эта метафора слишком буквальна: кабель входит в голову Дикса, словно паразит; старомодное оптоволокно, ведь беспроводной опции больше нет. Точнее, это напоминает принудительное кормление: яд проникает в голову Дикса, не сочится наружу.

Меня здесь быть не должно. Ведь я только что устроила истерику по поводу вторжения в мое личное пространство. (Только что. Двенадцать световых дней назад. Все относительно.) Но на мой взгляд, у Дикса нет личного пространства: ни украшений на стенах, ни произведений искусства или хобби, ни охватывающей консоли. Секс-игрушки, которые есть в каждой каюте, скучают на полках; если бы не последние события, я бы предположила, что он принимает препараты, подавляющие половое влечение.

Что я делаю? Это некий извращенный материнский инстинкт, рудиментарное проявление плейстоценовой материнской подпрограммы? Неужели я настолько роботизирована, неужели мозговой ствол отправил меня сюда охранять моего ребенка?

Охранять моего полового партнера?

Любовник или личинка, значения это не имеет: его каюта – пустая скорлупа, здесь нет ничего от Дикса. На псевдоподии лежит его покинутое тело, пальцы подергиваются, глаза бегают под сомкнутыми веками – компенсаторная реакция на то, что испытывает его сознание.

Они не знают, что я здесь. Шимпанзе не знает, потому что мы выжгли его любопытные глазенки триллион лет назад, а мой сын не знает, потому что… потому что для него сейчас здесь просто не существует.

Что мне о тебе думать, Дикс? Во всем этом нет никакого смысла. Даже твой язык тела таков, словно ты вырос в колбе, но я не первый человек, которого ты встретил. Ты вырос в хорошей компании, с людьми, которых я знаю, людьми, которым я доверяю. Доверяла. Почему ты оказался на той стороне? Как они позволили тебе ускользнуть?

И почему не предупредили меня?

Да, существуют правила. Существует угроза вражеского шпионажа долгими мертвыми ночами, существует угроза… других потерь. Но это беспрецедентное событие. Кто-то должен был оставить хоть что-то, подсказку, спрятанную в метафоре, слишком тонкой для простого умишка…

Хотела бы я подключиться к этой трубке, увидеть, что ты видишь сейчас. Конечно, я не могу так рисковать. Я выдам себя, как только попытаюсь взять пробы чего-то сложнее базовых бодов, и…

Погоди.

Скорость передачи данных слишком низкая. Ее не хватит даже для графики высокого разрешения, не говоря уже о тактильных и обонятельных ощущениях. Твой мир – простой каркас, в лучшем случае.

И все же твои пальцы, твои глаза… словно у кошки, которой снятся мыши и яблочные пироги. Словно у меня, когда я воскрешала давно утраченные океаны и горные вершины Земли, прежде чем поняла, что жить в прошлом – еще один способ умереть в настоящем. Если верить скорости передачи, это в лучшем случае тестовый шаблон; если верить телу, это целый мир. Как этой машине удалось выдать жидкую похлебку за роскошный пир?

И зачем ей это делать? Мозг лучше схватывает данные, когда их можно схватить, и попробовать на вкус, и услышать; он заточен под более богатые нюансы, нежели сплайны и диаграммы рассеивания. Самый сухой технический инструктаж эротичней того, что ты получаешь. Зачем работать со схемами, когда в твоем распоряжении масляные краски и голограммы?

Зачем что-то упрощать? Чтобы сократить набор переменных. Чтобы управлять неуправляемым.

Кай и Конни. Вот два набора запутанных, неуправляемых данных. До несчастного случая. До упрощения сценария.

Кто-то должен был предупредить меня о тебе, Дикс.

Возможно, кто-то пытался.

* * *

И вот случилось так, что мой сын покидает гнездо, одетый в жучий панцирь, и отправляется на прогулку. Он не один; на поверхность корпуса «Эри» его сопровождает робот шимпанзе – вдруг Дикс поскользнется и упадет в звездное прошлое?

Может, это так и останется простой тренировкой, может, этот сценарий – катастрофический отказ систем управления, отключение шимпанзе и его дублеров, когда все техническое обслуживание внезапно обрушится на плечи из плоти и крови – лишь генеральная репетиция кризиса, который никогда не наступит. Но в рамках жизни вселенной гарантирован самый невероятный сценарий, поэтому мы тренируемся. Практикуемся. Задерживаем дыхание и выходим наружу. У нас жесткий график: на такой скорости смещенное в фиолетовую область фоновое излучение убивает за считаные часы даже в скафандре.

Миры родились и погибли с тех пор, как я в последний раз использовала связь в своей каюте.

– Шимп.

– Всегда на месте, Сандэй. – Спокойно, легко, приветливо. Непринужденный ритм психопата со стажем.

– Я знаю, что ты затеял.

– Не понимаю.

– Думаешь, я не вижу, что происходит? Ты готовишь новую смену. Старая гвардия причиняла тебе слишком много беспокойства, поэтому ты решил начать с нуля с теми, кто не помнит прежних дней. Людьми, которых ты… ты упростил.

Шимпанзе молчит. Камера дрона показывает Дикса, пробирающегося среди нагромождений базальтового и металлического матриксного композита.

– Но ты не можешь вырастить человеческого ребенка, в одиночку – не можешь.

Я знаю, что он пытался: Дикс появился в списке экипажа лишь подростком, просто пришел в один прекрасный день, и никто ничего не спросил, потому что никто никогда…

– Посмотри, во что ты его превратил. Ему прекрасно удаются условные «если… то». Ему нет равных в вычислениях и исполнительных циклах. Но он не может думать. Не может совершить простейший интуитивный прыжок. Ты словно один из тех… – Я вспоминаю земной миф из времен, когда чтение еще не казалось бесполезной тратой жизни. – Один из тех волков, что пытались вырастить человеческого ребенка. Ты можешь научить его передвигаться на ладонях и коленях, можешь рассказать об устройстве стаи, но ты не можешь объяснить ему, как ходить на двух ногах, или говорить, или быть человеком, потому что ты слишком глуп, Шимп, и ты наконец это понял. И свалил его на меня. Ты думаешь, что я могу все исправить.

Я делаю глубокий вдох и следующий ход.

– Но он для меня – пустое место. Ты понимаешь? Хуже, чем пустое место: он ответственность. Он шпион, глупая трата кислорода. Назови хоть одну причину, почему бы мне не подержать его снаружи, пока не сварится.

– Ты его мать, – говорит шимпанзе, ведь шимпанзе прочел все про семейственность и слишком глуп, чтобы разобраться в нюансах.

– Ты идиот.

– Ты его любишь.

– Нет. – Ледяной комок растет у меня в груди. Мой рот произносит слова, они выверены и уравновешены. – Я не способна никого любить, ты, безмозглая машина. Поэтому я здесь. Ты действительно считаешь, что твою драгоценную бесконечную миссию доверили бы крошечным стеклянным куколкам, нуждающимся в отношениях?

– Ты его любишь.

– Я могу убить его в любой момент. И так и сделаю, если ты не подвинешь портал.

– Я тебя остановлю, – мягко говорит шимпанзе.

– Нет проблем. Просто передвинь портал, и мы оба получим желаемое. Или продолжай упрямиться и попытайся увязать свои потребности в материнском участии с моим твердым намерением сломать мелкому говнюку шею. Нам еще долго лететь, шимпанзе. Кто знает, может, тебе не удастся так легко вычеркнуть меня из уравнения, как Конни и Кая.

– Ты не можешь прервать миссию, – отвечает он почти кротко. – Ты уже пробовала.

– Речь не о том, чтобы прервать миссию. Речь о том, чтобы всего лишь немного ее замедлить. Твой оптимальный сценарий больше не обсуждается. Теперь единственный способ закончить портал – спасти Остров либо убить твой прототип. Выбирай.

Посчитать затраты-выгоды несложно. Шимпанзе справится с этим в мгновение ока. Но он не отвечает. Молчание затягивается. Готова спорить, он ищет другой выход. Обходной путь. Изучает исходные условия, пытается решить, серьезны ли мои намерения, действительно ли все его книжные знания о материнской любви столь необоснованны. Наверное, вычисляет частоты убийств внутри семей за историю человечества, высматривает лазейку. Которая вполне может существовать. Но шимпанзе – не я, он – простая система, пытающаяся постичь более сложную, и это дает мне преимущество.

– Ты будешь передо мной в долгу, – наконец говорит он.

Я с трудом сдерживаю смех.

– Что?

– Или я скажу Диксону, что ты угрожала убить его.

– Валяй.

– Ты не хочешь, чтобы он знал.

– Мне плевать, знает он или нет. Ты что, думаешь, он попытается убить меня в ответ? Думаешь, я утрачу его любовь? – Я подчеркиваю последнее слово, чтобы показать его нелепость.

– Ты утратишь его доверие. Вы должны доверять друг другу.

– Ну конечно. Доверие. Чертова основа всей этой миссии!

Шимпанзе молчит.

Некоторое время спустя я говорю:

– Чисто теоретически, предположим, я соглашусь. Что именно я буду тебе должна?

– Одолжение, – отвечает шимпанзе. – В будущем.

Мой сын безмятежно парит среди звезд, пока решается его судьба.

* * *

Мы спим. Шимпанзе вносит небольшие корректировки в миллиард незначительных траекторий. Я ставлю будильник на каждые две недели, сжигаю небольшую часть свечи на случай, если враг снова пытается обмануть меня, но вроде бы все в порядке. DHF428 приближается прыжками, как в покадровой съемке жизни, словно бусина на невидимой нити. Справа по борту появляются фабричные постройки: рафинировочные заводы, резервуары и нанофабрики, рои фон Нейманов, которые скрещиваются, и пожирают друг друга, и перерабатывают в экраны и контуры, буксиры и запасные части. Утонченнейшая кроманьонская технология мутирует и метастазирует по вселенной, будто бронированная раковая опухоль.

И между нею и нами висит мерцающей вуалью радужная жизнь, хрупкая, бессмертная и невообразимо чужая, по сравнению с самим фактом существования которой все, чего добился мой вид, кажется грязью и дерьмом. Я никогда не верила в богов, во всеобщее добро или абсолютное зло. Верила только: что-то работает, а что-то нет. Все прочее – дым и зеркала, обман, чтобы управлять пешками вроде меня.

Но я верю в Остров, потому что не должна верить. Его не нужно принимать на веру. Он высится перед нами, его существование – эмпирический факт. Я никогда не прочту его мыслей, никогда не узнаю подробностей его происхождения и эволюции. Однако я могу видеть его: массивный, невероятный, настолько нечеловеческий, что он обязан быть лучше нас, лучше всего, чем мы когда-либо сможем стать.

Я верю в Остров. Ради его спасения я рискнула жизнью собственного сына. Я бы убила его, чтобы отомстить за гибель Острова.

И еще могу убить.

Впервые за миллионы впустую потраченных лет я наконец-то совершила что-то достойное.

* * *

Последний отрезок.

Передо мной возникают сетки внутри сеток, завораживающее бесконечное уменьшение прицелов, сосредоточенных на мишени. Даже сейчас, за минуты до запуска, нерожденный портал так далеко от нас, что мы его не видим. Нашу цель не засечь невооруженным глазом. Мы слишком быстро пройдем сквозь игольное ушко, она останется позади прежде, чем мы успеем это осознать.

Или, если корректировки курса сбились хотя бы на волосок – если триллионокилометровая кривая сдвинулась хотя бы на тысячу метров, – мы погибнем. Прежде чем успеем это осознать.

Инструменты докладывают, что мы идем точно по курсу. Шимпанзе говорит, что мы идем точно по курсу. «Эриофора» падает вперед, ее полет сквозь пустоту бесконечен благодаря магическим образом смещенной массе.

Я переключаюсь на вид с камеры дрона впереди. Это окно в историю – даже сейчас есть запаздывание на несколько минут, – но с каждым корсеком прошлое и настоящее все ближе. Новый портал – зловещая тень на фоне звезд, огромный разинутый рот, созданный для того, чтобы пожирать саму реальность. Фоны, рафинировочные заводы, конвейеры стоят по бокам вертикальными колоннами: их работа окончена, теперь они бесполезны и скоро будут уничтожены. Почему-то мне их жалко. Как обычно. Мне бы хотелось забрать их с собой, использовать для следующей стройки – но экономические законы нерушимы и гласят, что дешевле использовать инструменты один раз и выкинуть.

Это правило шимпанзе принимает намного ближе к сердцу, чем мы ожидали.

Зато мы пощадили Остров. Мне бы хотелось задержаться на некоторое время. Первый контакт с действительно чужим разумом – и чем мы обменялись? Регулировочными сигналами. О чем размышляет Остров, когда не умоляет сохранить ему жизнь?

Я думала спросить. Думала проснуться, когда задержка превратится из непреодолимого препятствия в легкое неудобство, думала разработать некий язык, который охватил бы истины и философии сознания, превышающего все человечество. Что за детская фантазия. Остров слишком далек от гротескных дарвиновских процессов, сформировавших мою плоть. Общность и единение разумов невозможны.

Ангелы не беседуют с муравьями.

До запуска меньше трех минут. Я вижу свет в конце туннеля. «Машина времени» «Эри» уже почти не заглядывает в прошлое, я могу задержать дыхание на те секунды, что разделяют тогда и сейчас. По-прежнему на курсе, согласно всем источникам.

Резервуар пищит.

– Пойман сигнал, – сообщает Дикс, и действительно, в глубинах резервуара вновь мигает солнце. Мое сердце сбивается с ритма: неужели ангел все-таки заговорит с нами? Поблагодарит? Подскажет средство от тепловой смерти?

Но…

– Источник перед нами, – шепчет Дикс. – Мы недостаточно подвинули портал.

– Достаточно, – возражаю я. Мы подвинули его точно на расстояние, указанное Островом.

– Он перед нами! Взгляни на солнце!

– Взгляни на сигнал! – отвечаю я.

Он не имеет ничего общего с регулировочными сигналами, которым мы досконально следовали последние три триллиона километров. Он почти… хаотичный. Внезапный, панический. Неожиданный изумленный вопль существа, которое застали врасплох и которое не успевает отреагировать. И хотя я никогда прежде не видела такого набора точек и завитков, я знаю, что они говорят.

Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

Мы не останавливаемся. Ни одна сила во вселенной не может хотя бы замедлить нас. Прошлое сливается с настоящим; наносекунду спустя «Эриофора» ныряет в середину портала. Невообразимая масса ее холодного черного сердца цепляет некое дальнее измерение, тащит его, кричащее, в здесь и сейчас. Активированный портал взрывается за нами, расцветает колоссальной ослепительной короной, каждая длина волны которой смертельна для всего живого. Наши кормовые фильтры захлопываются.

Испепеляющий волновой фронт преследует нас в темноте, как тысячу раз прежде. Со временем родовые схватки утихнут. Червоточина успокоится в своем ошейнике. И возможно, мы еще будем достаточно близко, чтобы увидеть новое необыкновенное чудовище, выходящее из магического портала.

Интересно, заметишь ли ты труп, оставшийся после нас?

* * *

– Может, мы что-то упускаем, – говорит Дикс.

– Мы упускаем почти все, – отвечаю я.

Позади DHF428 смещается в красную область. Мигают линзовые артефакты; портал стабилизировался, и червоточина работает, выдувая из своего гигантского металлического рта радужный пузырь света, и пространства, и времени. Мы оглядываемся назад до самой рэлеевской границы[71], после которой это теряет смысл.

Пока из портала ничего не вышло.

– Может, наши числа были неправильными, – говорит Дикс. – Может, мы ошиблись.

Числа были правильными. Я перепроверила их меньше часа назад. Просто у Острова были… враги, надо полагать. Или жертвы.

Однако в одном я не ошиблась. Эта сволочь была умной. Заметить нас, придумать способ общения, использовать нас в качестве оружия, превратить угрозу собственному существованию в…

Полагаю, мухобойка – подходящее слово.

– Может, там шла война, – бормочу я. – Может, он хотел забрать себе территорию. Или это была просто… семейная ссора.

– Может, он не знал, – предполагает Дикс. – Может, думал, что по этим координатам никого нет.

С чего ты так решил, гадаю я. Какое тебе до этого дело? А потом понимаю: ему нет никакого дела, по крайней мере, до Острова. Он придумывает эти оптимистичные альтернативы не для себя.

Мой сын пытается меня утешить.

Но я не нуждаюсь в утешении. Я была дурой. Поверила в жизнь без конфликтов, в сознание без греха. Ненадолго погрузилась в чудесный мир, где жизнь была бескорыстной и альтруистичной, где существа не боролись за выживание, не приносили в жертву других. Я обожествила то, чего не смогла постичь, то, что в действительности оказалось очень даже постижимым.

Но теперь мне легче.

Все закончилось: еще одна стройка, еще одна отметка, еще один незаменимый кусочек жизни, что не приблизит нас к выполнению задачи. Наш успех не имеет значения. Качество нашей работы не имеет значения. Миссия выполнена – бессмысленная фраза на «Эриофоре», в лучшем случае – ироничный оксюморон. Однажды мы можем потерпеть неудачу, но финишной прямой у нас нет. Мы будем лететь вечно, будем ползти по вселенной, словно муравьи, волоча за собой твое проклятое супершоссе.

Мне по-прежнему нужно многому научиться.

По крайней мере, рядом со мной сын, который будет меня учить.

Джо Уолтон

Джо Уолтон родилась в Абердэре (Уэльс), сейчас живет в Монреале (Канада). Она торговала книгами и писала сценарии ролевых игр, а в 2001 году опубликовала свой первый роман «The King’s Peace». В 2002 году она получила премию Джона Кэмпбелла как лучший начинающий писатель, а в 2004 году премию «Уорлд фэнтези» за роман «Tooth and Claw». Ее роман 2011 года «Among Others», «роман о читателе фантастики с фантастическими проблемами», в 2012 году получил «Хьюго» и «Небьюлу», сделав ее одним из двух писателей, которые сумели получить все три премии: «Хьюго», «Небьюлу» и «Уорлд фэнтези».

Хотя ее лучше знают как фантаста, между романами «Tooth and Claw» и «Among Others» она написала трилогию в жанре альтернативной истории: «Farting», «Ha’penny» и «Half a Crown», действие которой происходит в послевоенной Англии, где профашистские элементы высших классов свергли Черчилля и заключили сепаратный мирный договор с Берлином. Действие рассказа «Бегство в другие миры с помощью научной фантастики» происходит в том же мире, в Америке.[72]

Бегство в другие миры с помощью научной фантастики

В газетах (1)

Национальная гвардия выступает против забастовщиков

На седьмой неделе забастовки шахтеров в Западной Виргинии перестрелки и партизанские стычки в горах вынудили губернатора призвать…

Получите диплом по переписке

Вы можете получить диплом, не покидая безопасности своего дома и не встречаясь с бунтарскими студентами колледжа. Достаточно…

Экс-президент Линдберг обращается к шахтерам

«Эстаундинг сайенс фикшн»!

На прилавках апрельский выпуск! Новые рассказы Пола Андерсона, Энсона Макдональда и Бима Пайпера. Всего 35 центов!

Весенняя мода 1960

В этом сезоне в Лондоне и Париже носят длинные юбки, но здесь, в Нью-Йорке, работающие девушки по-прежнему высоко поднимают край подола. Модно носить немного…

Как далеко от Майами могут выпасть «радиоактивные осадки»

Ученые говорят, что с годами это может стать проблемой, но все зависит от погоды.

Вы надеетесь работать,

Вы надеетесь есть,

Но работа уходит к тому,

Кто аккуратен!

Покупайте пасту для бритья «Берма».

Просто жизнь (1)

Линда Эванс работает официанткой в кафе при пекарне Бандта. Вообще-то она работала машинисткой, но, оказавшись уволенной, была рада и этой работе, хотя приходится весь день проводить на ногах и иногда ей кажется, что от постоянных улыбок клиентам у нее трескается лицо. Секретаршей она никогда не была, работала только в машинописном бюро. Вот ее сестра Джоан – секретарша, но она умеет стенографировать и печатает девяносто слов в минуту. Джоан окончила школу. Это она учила Линду печатать. Но Линда никогда не была такой умной, как Джоан, даже в детстве, и с трудом припоминает, что их отец трудился на фабрике и они жили в новом маленьком доме в конце автобусного маршрута. Отец уже давно ничем не занимается. Он пропивает все деньги, которые может выбить у дочерей. Линда противится ему лучше Джоан.

– Ему бы простили «новый курс», если бы он сработал, – говорит один мужчина другому, когда Линда ставит перед ним кофе и сэндвичи.

– Сработал? – презрительно переспрашивает его собеседник. – Да он работал. И вытащил бы нас, если бы люди больше верили.

Это помятые старики в поношенных пальто. Они заказали сэндвичи с печеным сыром, самые дешевые в меню. Один из них улыбается Линде, и она машинально отвечает улыбкой, потом отходит и забывает о них. Она весь день на ногах. Джоан дразнит ее – мол, заигрываешь с клиентами, как бы не влюбилась, – но этого, кажется, никогда не произойдет. Сестра дразнила Линду заигрыванием с ее боссом, пока та действительно не влюбилась. И все бы ничего, но только он оказался женатым. Теперь Линда проводит с ним мучительные часы и без него – мучительные дни. Он делает ей бесполезные подарки: французские духи и кружевное белье. Когда Линда хочет это продать, Джоан начинает плакать. Обе живут в страхе, что она забеременеет, что тогда с ними будет? Линда моет столы и старается не слушать клиентов с их постоянными «если». У нее достаточно своих «если»: если бы не умерла мама, если бы она сохранила работу в бюро, если бы Джон не погиб на войне с Англией, а Пит на войне с Японией.

– Мисс? – спрашивает один из клиентов. Она поворачивается, думая, что им нужно еще кофе. Правило – наливать снова только раз. – Вы можете решить наш спор? – говорит клиент. – Хотел ли Рузвельт, чтобы мы присоединились к Европе в войне 1940 года?

– Откуда мне знать? Ко мне это не имеет отношения. В 1940 году мне было пять лет.

Пусть перестанут болтать и позволят истории хоронить своих мертвецов, думает она. И возвращается к мытью столов.

В газетах (2)

С «Чудом роста» вы можете вернуть утраченные фолликулы

В сегодняшнем мире даже с высокой квалификацией найти работу непросто. Мы в агентстве Сайруса Маркхема обладаем огромным опытом в подборе кандидатов на рабочие места, и нам нет равных.

Новые торпеды еще лучше

Радар, сонар и даже телевизор…

Наконец вы можете позволить себе дом своей мечты

Позвольте фантастике перенести вас в новые миры

Новые книги Айзека Азимова и Роберта Хайнлайна всего за…

В Пенсильвании основан новый банк

«Мы не привыкли к слову «отделяться», – говорит губернатор Техаса

Почему канадцы действуют так энергично и мощно?

Потому что они знают…

На передовой (1)

Когда Томми вернулся с флота, он думал, что сразу же получит работу. Он ветеран, что дает ему на всю жизнь право бесплатного медицинского обслуживания, и он герой. Он служил на авианосце «Конституция», который практически в одиночку выиграл битву за Атлантику и отправил множество ублюдков из Королевского флота на дно, где им самое место. У него большой опыт ремонта и артиллерийской стрельбы. К тому же он гордый и честный работящий американец. И никогда не думал, что будет стоять в очереди за бесплатным супом.

В газетах (3)

Время нового настроя

Почему банды до сих пор платят Коулу Портеру?

Государственный секретарь Лайнбаргер говорит, что британцы хотят мира

Атомные тайны

Есть ли у японцев бомба?

Источники, близкие к императору, подтверждают это, но нацисты отрицают, что передавали ему какие-либо планы. Наши ведущие ученые по-прежнему работают…

Нейлон, нейлон, нейлон

Дианетика: новая наука о разуме

Просто жизнь (2)

Когда Линду просят, она всегда выходит сверхурочно. Ей нужны деньги, и она опасается, что ее уволят, если она не согласится. Есть много девушек, которые хотели бы занять ее место. Они каждый день приходят и спрашивают, нет ли какой работы. Она не боится, что Бандт уволит ее без причины. Она работает здесь уже четыре года, заступила сразу после войны с Японией. «Мы все как одна семья», – всегда говорит миссис Бандт. Вторую официантку, Олив, правда, уволили, но потому, что для двоих работы не хватало. Линда работает сверхурочно и закрывает кафе, когда хозяева просят. Но у Бандтов есть дочь Синди. Синди двенадцать лет, она еще не перешла в старшие классы. Иногда она приходит в кафе с подружками и пьет молочный коктейль, и все они хихикают. Линда ее ненавидит. Она не знает, над чем они хихикают. Линда боится, что, когда Синди подрастет, ей отдадут ее место. Дела в пекарне идут неплохо. Людям нужно где-то есть, но бизнес нынче не тот, что раньше. Линде это известно.

Домой она возвращается поздно. Джоан собирается на встречу со своим женатым боссом. Она моется в раковине в комнате, которую они делят с Линдой. Душ располагается дальше по коридору, общий, один на весь этаж. Его чистят только по пятницам, или это делают сами Линда и Джоан. Мужчины такие свиньи, думает Линда, лежа в кровати и избавившись наконец от тяжести в ногах. Джоан на три года старше Линды, но выглядит моложе. Это все косметика, думает Линда. А может, то, что у нее есть кого любить. Если бы только она влюбилась в босса, который женился бы на ней и увез в маленький домик в хорошем пригороде! Но, пожалуй, все в порядке. Линда не может позволить себе отдельную комнату, пришлось бы искать незнакомую девушку и жить с ней. Джоан – ее сестра, и они привыкли друг к другу.

– Я сегодня видела папу, – говорит Джоан, глядя в зеркало и старательно раскрашивая рот.

– Скажи, что ты не дала ему денег.

– Всего два доллара, – признается Джоан.

Линда стонет. Джоан слишком мягкосердечная. Она зарабатывает больше Линды, но к концу недели у нее уже ничего не остается. Линда знает, что сетовать и пенять бесполезно.

– Куда он тебя ведет? – устало спрашивает она.

– На митинг, – говорит Джоан. Митинги, факельные шествия, линчевание чернокожих – козлов отпущения. Это совсем не помогает, но люди чувствуют себя лучше, когда есть кого винить.

– Нас воспитывали не так, – вздыхает Линда.

Мамин отец был священником и верил в братство людей. Маленькая Линда любила ходить в дом к дедушке. Бабушка пекла печенье, и в доме им пахло везде. В саду на старой яблоне висели качели. Когда-то, когда профсоюзы были еще уважаемы, ее отец состоял в союзе.

– А мне-то какое дело? – злобно говорит Джоан. – Он берет меня с собой, и это главное. Угостит меня ужином, и мы будем петь патриотические песни. Я кого-нибудь линчую.

И она сердито прыскается французскими духами.

Линда снова ложится. Она не голодна. Ей никогда не хочется есть. Она всегда ест в кафе – Бандты не возражают, – если кто-то заказал не то или не съел хлеб. Иногда ей даже разрешают взять домой пирог или хлеб. На самом деле ей очень повезло. Но, когда Джоан направляется к двери, Линде хочется заплакать. Даже если она кого-нибудь встретит, разве она может надеяться на замужество? На свой дом?

В газетах (4)

Морские обезьяны поразят ваших друзей

Президент говорит: «Мы должны держаться вместе».

Сегодня в Сиэтле митинг с…

Летите роскошным самолетом в святой город

Может ли восстановиться экономика?

Серия взлетов и падений в экономике ведет из кризиса в кризис. Администрация пыталась применить «новый курс» Рузвельта и «затягивание поясов» Линдберга, но пока ничего не меняется. Экономисты говорят, что этого следовало ожидать и что эта общая тенденция упадка естественна и неизбежна.

Новый голливудский блокбастер «Рейхсмаршал». В главной роли Марлон Брандо

На передовой (2)

Когда Сью исполнилось семнадцать лет, она бросила школу. У нее тогда был дружок, который обещал найти ей работу танцовщицы. Она уехала с ним в Кливленд. Некоторое время танцевала топлес в клубе, потом в стриптизе. Денег вечно не хватало, даже когда она начала показывать фокусы. Теперь ей всего тридцать четыре и она знает, что выглядит изрядно потасканной. Она больна. Больше никто ее не хочет. И она стоит в очереди, потому что больше ей некуда идти. Тебя кормят и увозят на грузовике, чтобы ты могла начать все заново. Так она слышала. Она видит грузовик. И гадает, куда ее повезут.

В газетах (5)

Так ли хороши новые жилые дома, как говорят?

Специалисты утверждают – да.

Новый путь к спасению

Президент говорит: «Никакой охоты на ведьм нет»

Вопреки утверждениям коммунистов и профсоюзов президент сегодня заявил…

Просто жизнь (3)

Бандты любят за завтраком слушать в кафе радио. Они поговаривают о том, не купить ли телевизор, чтобы, если дела пойдут лучше, клиенты могли его смотреть. Мистер Бандт говорит это, когда Линда осторожно просит о повышении. С телевизором у них прибавится клиентов, считает он, хотя Линда полагает, что никакой разницы не будет. Она подает кофе, бекон и тосты и слушает новости. Она любит музыку, а Джоан нравится Уолтер Уинчелл. Надо спросить Джоан, как это согласуется с посещением митингов. Уинчелл страстно ненавидит Гитлера. Сумасшедший. Линда не может себе представить, чтобы кто-то испытывал такие сильные чувства к старику на другом конце света.

Позже, когда Синди и ее подружки хихикают за молочным коктейлем, а Линде кажется, что у нее вот-вот отвалятся ноги, в кафе заходит мужчина и занимает угловой столик. Он заказывает сэндвичи и кофе, а потом торт и еще кофе. Странный человечек. Он как будто на все обращает внимание. Одет очень прилично. Волосы зачесаны назад, одежда чистая. Она думает, не детектив ли он, ведь он то и дело поглядывает в окно, но в то же время не меньше внимания обращает на то, что внутри, и на саму Линду. Она вспоминает, что сказала Джоан, и ей хочется рассмеяться, но не получается. Странный человек, Линда не может его разгадать.

Сегодня ей не нужно задерживаться и закрывать кафе, и, когда она выходит, человек следует за ней. Что-то в нем заставляет ее думать скорее о законе, чем о романтике.

– Вы Линда, – уверенно говорит он.

Она пугается – ведь он может быть кем угодно, но они на улице, под фонарем, мимо проходят люди, изредка проезжают машины.

– Да, – подтверждает она; сердце ее колотится. – Что вам нужно?

– Вы не из семьи Бандтов?

– Нет, они мои наниматели, вот и все, – выпаливает Линда, стараясь как можно быстрее отделиться от них, хотя они и были к ней добры. Ей представляется, как их арестовывают. Куда она денется, где найдет работу?

– Вы знаете, откуда приехали Бандты?

– Из Германии, – уверенно говорит она. Прямо у них над головами вывеска «Немецкая пекарня Бандтов».

– Когда?

– До моего рождения. Почему бы вам не спросить их самих?

– Это было в 1933-м.

– До моего рождения, – говорит Линда более уверенно и делает шаг в сторону.

– Вы не видели никаких доказательств того, что они евреи?

Она в замешательстве останавливается.

– Евреи? Они немцы. Немцы ненавидят евреев.

– Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, многие евреи покинули Германию, – говорит мужчина, хотя он немногим старше Линды. – Если Бандты евреи и скрывают свою национальность, вы можете разоблачить их…

Он умолкает, но Линда уже не торопится уйти от него. Если она разоблачит Бандтов, ей отдадут их собственность. Дело, квартиру над кафе, все их сбережения.

– Но они не евреи! Я никогда… Они подают бекон! – горячится она.

– Вы никогда не видели никаких доказательств? – печально говорит он. – Жаль. Вы могли бы получить отличный бизнес. Вы сами не еврейка?

– Валлийка, – отвечает она. – Мой дедушка был священником.

– Я так и думал. Такие красивые светлые волосы.

Она моет их старательнее, чем следует, но они всегда были светлые, как у Джоан, как у их матери.

– Мне нужны доказательства, – медленно говорит он. – Но какие бы то ни было доказательства должны относиться к тому времени, когда они еще были в Германии. Любые доказательства, что тогда они были евреями. Если бы вы что-то узнали, этого было бы достаточно. Суд депортировал бы их в Германию, а вам в награду отдал бы их дело. Вы можете им управлять. Я в этом уверен. Вы и так как будто делаете всю их работу.

– Я просто обслуживаю столики, – машинально отвечает она. Потом уточняет: – А что я должна заметить? То есть если они евреи?

Соблазн окутывает ее, как пленка грязи, и впервые за долгое время сердце Линды начинает оживленно биться.

На передовой (3)

Если вы черный, вы невидимы, даже в очереди за супом. Все отшатываются от меня. Если бы я знал, каким невидимым здесь стану, я бы остался в Лос-Анджелесе. Там никто за мной не гонялся и не заставлял убегать, никто не грозил повесить, и у меня была работа, которая давала немного денег. Никогда не думал, что буду стоять в такой очереди, я ведь знаю, что, когда дойду до ее головы, меня сразу отделят. Никто не знает, что тогда происходит, нас увозят куда-то, и мы не возвращаемся, но я в отчаянии. Ведь сначала нас должны накормить, не так ли?

В газетах (6)

Закрывается еще одна фабрика

Мирные переговоры в Лондоне после того, как Япония и рейх разделили Россию

Разграничит ли буферное государство «Скифия» две великие державы?

Сражение в Аппалачах. Национальная гвардия получает подкрепление

Президент говорит, что необходимо сохранить единство страны.

Хозяева расстреляли забастовку в Алабаме

Сегодня в Бирмингеме госпитализированы шестьдесят человек после…

Бегите в другие миры с научной фантастикой

Новые произведения Фредерика Пола и Алисы Дэйви.

Кори Доктороу

Кори Доктороу, известный писатель и политический активист, родился в Канаде и сейчас живет в Лондоне, где занимается такими вопросами, как отмена авторского права, свободное использование вычислительных устройств, действия экономистов, препятствующие внедрению инноваций, – всем тем, что для многих людей до сих пор остается научной фантастикой. Возможно, именно поэтому он является единственным на настоящий момент человеком, получившим обе жанровые награды, названные в честь блистательного вспыльчивого редактора Джона В. Кэмбелла, ведь все карьеры Доктороу посвящены именно тому, к чему Кэмпбелл всегда призывал своих авторов: «Задайте следующий вопрос».

Ранние рассказы Доктороу принесли ему в 2000 г. Премию Джона В. Кэмпбелла как лучшему дебютирующему писателю-фантасту, вскоре после того как он опубликовал свой первый роман «Без гроша в волшебном королевстве», который был отмечен премией «Локус». С одобрения издателя Доктороу одновременно с выходом книги опубликовал бесплатный электронный текст романа с открытой лицензией – и поступает так со всеми своими романами и книгами. В 2008 г. он выпустил свой первый роман для подростков «Младший брат», ставший бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс»: это история технически подкованных тинейджеров, которые борются с режимом чрезмерной «национальной безопасности» в Америке будущего, причем это будущее может наступить очень быстро. Роман получил всеобщее признание и завоевал Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла. С тех пор Доктороу опубликовал еще несколько произведений для взрослых и подростков, в том числе роман «Родина», продолжение «Младшего брата». Помимо работы над научно-фантастическими произведениями он также редактирует суперпопулярный сайт Boing Boing и ведет колонки в «Гардиан», «Паблишер уикли» и «Локус». Кроме того, Доктороу часто выступает с лекциями и организует их.[73]

В рассказе «Паникер», написанном для юбилейного сборника в честь Фредерика Пола, есть реактивные ранцы, симпатичный главный герой и бессмертный мозг мультимиллионера в банке. Кроме того, этот рассказ ставит несколько «следующих вопросов»: о природе счастья, о том, действительно ли навязанное счастье хуже свободы воли, и о том, что очень богатые люди постепенно становятся отдельным видом, уходят на небеса и втягивают за собой лестницу.

Паникер

Первый урок, который Леон усвоил в рекламном агентстве: в рекламном агентстве друзей не бывает.

Например, сегодня Бротиган собирался посетить настоящий резервуар в настоящей клинике, где обитал настоящий целевой потребитель, – и не хотел брать с собой Леона.

– Не дуйся, тебе это не идет, – сказал Бротиган, одарив Леона одной из своих широких ухмылочек, растягивая рот над забавными, огромными лошадиными зубами. Эти белозубые улыбки обезоруживали. – Совершенно исключено. Чтобы получить разрешение на личное посещение резервуара, требуется месяц, а то и два. Биографические проверки. Биометрия. Собеседования с психологами. Медосмотры: им нужны сведения о твоей микробиоте. На все это уходит время, Леон. Может, ты и торопишься, как бабочка-поденка, но у человека в резервуаре куча времени. Ему плевать, если ты прождешь месяц-другой.

– Чушь, – ответил Леон. – Все это – показуха. Спереди у них кирпичная стена высотой сто миль, а сзади – раздвижные двери. В этих протоколах должна быть лазейка. Ее не может не быть.

– Когда тебе сто восемьдесят лет и ты торчишь в резервуаре, от лазеек лучше воздержаться. Если хочешь дожить до ста восьмидесяти одного.

– Значит, если у старого чудовища внезапно разовьется редчайший стремительный рак печени и во всем чертовом мире найдется лишь один онколог, который может ему помочь, этому парню тоже дадут от ворот поворот? «Спасибо, у нас все хорошо, а у вас нет разрешения на визит к пациенту»?

– У чудовища нет печени. У него есть машины, питательные вещества и системы.

– А если машина сломается?

– Человек, который изобрел эту машину, работает на чудовище. Живет в частном поместье чудовища, с его семьей, микробиота которой идентична микробиоте чудовища. Монстр правит не только ими, но и их кишечной микрофлорой. Если машина, которую изобрел тот человек, перестанет работать, не пройдет и двух минут, как он окажется возле резервуара, вместе со своими помощниками, облаченными в одноразовые стерильные защитные комбинезоны, и, утешительно курлыкая, спокойно, профессионально установит одну из десяти запасных деталей, которые лежат у него наготове и которые он самолично проверяет каждый божий день, чтобы убедиться, что они работают.

Леон открыл рот, снова закрыл. Не сдержался, фыркнул.

– Правда?

Бротиган кивнул.

– А если откажут все машины?

– Если этот человек не справится, его конкурент, который тоже живет в поместье чудовища, который разработал вторую по уникальности технологию замещения печени и жаждет испытать ее на человеке в резервуаре… он прибудет на место в течение десяти минут, а первого специалиста и его семью…

– Казнят?

Бротиган разочарованно хмыкнул.

– Он квадриллионер, а не злодей из «Джеймса Бонда». Нет, этого человека низведут в полные ничтожества, но оставят крошечный шанс реабилитироваться. Изобрети технологию лучше, чем та, что сейчас заменяет печень чудовищу в резервуаре, и тебя восстановят на престижном месте, вернут престижную одежду, богатство и привилегии.

– А если у него не выйдет?

Бротиган пожал плечами.

– Тогда человек в резервуаре лишится мельчайшей части своего личного состояния. Подсчитает свои убытки, подаст заявку на исследовательскую налоговую льготу и вычтет ее из жалких крох, которые каждый год благосклонно переводит налоговой службе.

– Вот дерьмо.

Бротиган хлопнул в ладоши.

– Жутко, да? Такие деньги и власть, и снова деньги и деньги.

Леон напомнил себе, что Бротиган ему не друг. Все дело в зубах – они обезоруживали. У кого вызовет подозрения человек, чьи лошадиные зубы вызывают желание скормить ему кубик сахара?

– Это называется иначе.

– Ты знаешь о людях в резервуарах в десять тысяч раз больше, чем среднестатистический гражданин. Но ты не уловил и тени картины в целом, приятель. «Эйт» десятки лет налаживала контакты, чтобы продать свой первый продукт человеку в резервуаре.

И с тех пор мы не продали ничего, подумал Леон, но промолчал. Об этом в «Эйт» не говорили. Агентство называло себя лидером, успешным игроком на успешном поле. Компетентное агентство, специализировавшееся на обслуживании «сверхвысокообеспеченных физических лиц». И все же…

Одна продажа.

– И с тех пор мы не продали ничего. – Бротиган произнес это безо всякого смущения. – Но все это здание, это агентство, зарплаты, дизайнеры и консультанты – все это оплачено крупицами того состояния. И это означает, что еще одна продажа…

Он взмахнул рукой. Роскошные офисы, чтобы производить впечатление на представителей резервуарных миллиардеров. Стоило шагнуть на порог агентства, как благодаря освещению, запаху и ветру начинало казаться, что ты на поляне в древнем лесу, хотя никакого леса не было и в помине. Поверхность приемной стойки представляла собой кусок шершавого могильного камня, стертая, нечитаемая эпитафия виднелась из-под старомодной пишущей машинки, которую хитроумным образом переделали в чуть менее старомодную клавиатуру. Секретарь – сейчас с профессиональной правдоподобностью игнорировавшая Леона и Бротигана – сочетала в себе красоту, ум и материнскую заботу, и все благодаря одежде, осанке и макияжу. На «Эйт» работала небольшая команда стилистов, которые приложили руку ко всем сотрудникам, общавшимся с клиентами; сегодня утром стилисты небрежно взъерошили рыжеватые волосы Леона и аккуратно обтрепали манжеты и локти пиджака.

– Так что увы, дружище, я не возьму тебя на встречу с моим человеком-резервуаром. Но направлю на путь, который однажды может привести к нему, если ты будешь стараться и проявишь себя. Если заслужишь.

Леон уже заслужил – в большей степени, чем этот высушенный феном кусок дерьма. Но он улыбнулся и проглотил все это, как послушный маленький червяк, ненавидя себя.

– Давай.

– Мы шесть лет продаем резервуарную продукцию – и ни одной сделки. Множество людей вошло в эту дверь, чтобы занять твое место, все они фонтанировали идеями – и все потерпели неудачу. Мы никогда не систематизировали эти идеи, никогда не составляли карту, которая позволила бы нам понять, какую территорию мы уже исследовали, а где остались пробелы… – Бротиган многозначительно посмотрел на Леона.

– Ты хочешь, чтобы я каталогизировал все провальные проекты в истории агентства.

Леон не скрывал разочарования. Такую работу поручают стажерам, не младшим менеджерам.

Бротиган щелкнул лошадиными зубами, заржал и вышел из офиса «Эйт», впустив немного скучного воздуха, что циркулировал в реальном мире. Секретарь окатила Леона волной материнской заботы. Он наклонился к ней, и ее пальцы пулеметной очередью забарабанили по механическим клавишам бывшей «Андервуд нойслесс». Леон подождал, пока она закончит и снова одарит его заботливой, любящей улыбкой.

– Все данные у тебя, Леон… удачи.

* * *

Леону казалось, что проблемы, с которыми сталкиваются бессмертные квадриллионеры в резервуарах, не слишком отличаются от забот простых людей. Поскольку практически что угодно можно было получить практически за так, все практически теряло свою ценность. Не было смысла проводить исследования – оставалось комбинировать и изобретать. Потом ты нажимал кнопку, чтобы напечатать результат на личном 3D-принтере или, в случае больших проектов, на принтере компании, либо, если принтер с этой работой не справлялся, прибегал к услугам печати по требованию: работник в далекой стране за ночь собирал нужное тебе устройство, и к утру оно уже лежало у тебя на столе в герметичной упаковке «ФедЭкс».

Просматривая файлы «Эйт», Леон видел, что не он один рассуждал подобным образом. Каждый менеджер придумывал рекламу, включавшую вещи, которые нельзя напечатать (дорогие безделушки, изготавливаемые мастерами-профессионалами) или которые никто не печатал (древности, уникальные предметы, исторические фетиши). Все это не вызвало ни малейшего интереса у людей в резервуарах: они могли нанять любого умельца и купить склады, забитые древностями.

Обычным богачам предлагали впечатления: билет в космос, шанс застрелить последнего представителя исчезающего вида, возможность убить человека и выйти сухим из воды, погружение на дно Марианской впадины. Люди в резервуарах уже совершили все это, прежде чем попасть в резервуар. Теперь они метастазировали, эти сверхбогачи, комки коагулирующего мяса в травильном растворе сотен огромных машин, что трудились, поддерживая в них жизнь вопреки процветавшему раку и отказавшим органам. Где-то в переплетении трубок и проводов было нечто, что технически можно было назвать человеком, или корпорацией, или, во многих случаях, суверенным государством.

Каждое средоточие богатства представляло собой эффективную машину, которая через множество ниточек соединялась с экономикой простых смертных. Ты взаимодействовал с резервуарами, когда платил за гамбургеры, Интернет, фильмы, музыку, книги, электронику, игры, транспорт: деньги покидали твои руки и, пройдя сквозь шланги и трубки, попадали обратно в мир, к другим смертным.

Но не существовало способа прикоснуться к деньгам в самой концентрированной, чистейшей форме. Она напоминала теоретический сверхплотный элемент, существовавший в первое мгновение жизни Вселенной: эти деньги были столь густы, что переставали вести себя как деньги; столь густы, что переходили в иное состояние, если отколоть от них кусочек.

Предшественники Леона были умны и сообразительны. Они вдоль и поперек исходили область решения проблемы предоставления услуг и продукции человеку, который представлял собой деньги, государство, резервуар. Многие из лучших особенностей офиса возникли благодаря этим провалившимся рекламным проектам – например, свето-воздушное оформление.

Леон получил хорошее образование и разбирался в математике многомерного пространства. Он все чертил и чертил оси на графике неудачных задумок корпорации «Эйт», выслеживая сходства и различия. Результат был очевиден.

Они попробовали все.

* * *

Ржание Бротигана было самым унизительным звуком из всех, что когда-либо за свою карьеру слышал Леон.

– Нет, разумеется, ты не можешь узнать, что купил резервуарный человек! Это входило в сделку – потому-то мы и получили такую прибыль. Никто не знает, что мы продали. Ни я, ни босс. Тот, кто это продал? Он перевел деньги в наличные много лет назад, и с тех пор его никто не видел. Пассивный партнер, привилегированные акции, контрольный пакет – но он невидимка. Мы общаемся с ним посредством адвокатов, которые общаются с адвокатами, которые, по слухам, оставляют записки под могильным камнем на крошечном кладбище на острове Питкэрн и приплывают на баркасе за инструкциями.

Эта гипербола вызвала у Леона раздражение. Третий день на работе – а пронизанный солнцем озонированный псевдолес уже казался затхлым, как старая спортивная сумка (которая лежала под столом в ожидании дня, когда он наконец уйдет из офиса вовремя, чтобы успеть в бесплатный спортзал). Бротиган раздражал сильнее, чем гипербола.

– Я не идиот, Бротиган, так что хватит относиться ко мне как к идиоту. Ты нанял меня, чтобы я работал, но пока я слышу от тебя только срач, сарказм и секреты. – Аллитерация получилась непреднамеренная, однако у него они всегда хорошо получались. – Вот что я хочу знать: есть ли хоть одна малюсенькая причина, по которой мне следует прийти завтра на работу? Или лучше остаться дома и сосать зарплату, пока тебе не надоест меня содержать?

Речь была не совсем спонтанная. Леон разбирался в промышленной психологии – сплошные пятерки и предложение места в докторантуре, которое заинтересовало его куда меньше практического приложения сладостной науки убеждения. Он понимал, что Бротиган намеренно подталкивает его, чтобы посмотреть, насколько он поддастся. В подталкивании рекламщикам нет равных: если можешь убедить кого-то полюбить что бы то ни было, значит, можешь убедить и возненавидеть. Две стороны одной монеты.

Бротиган изобразил гнев, но Леон три дня изучал его и видел, что искренности в этой эмоции не больше, чем в самом Бротигане. Леон осторожно раздул ноздри, выпятил грудь, выставил подбородок. Он продавал свое возмущение, словно картофельные чипсы, незарегистрированные ценные бумаги или нелегальные таблетки для похудения. В ответ Бротиган попытался продать свой гнев. Леон отказался. Бротиган купил.

– Появилось новое, – сообщил он заговорщическим шепотом.

– Новое что? – прошептал в ответ Леон. Они по-прежнему стояли почти вплотную, их тела дрожали от злости, но Леон предоставил заниматься этим другой части сознания.

– Новое чудовище, – сказал Бротиган. – Отправился в резервуар всего в сто три. Самый молодой из всех. Незапланированный. – Он посмотрел вверх, вниз, влево, вправо. – Несчастный случай. Невероятный несчастный случай. Невероятный, но случившийся, что означает?..

– Что никакого несчастного случая не было, – ответил Леон. – Полиция?

Невозможно было не подыграть телеграфному стилю общения Бротигана. И здесь секрет тоже заключался в силе убеждения. Стоило с ним заговорить, как ты начинал ему симпатизировать. А он тебе. Два человека сливались в единое целое. Возникала связь. Это напоминало примирительный секс.

– Он трижды король. Какая-то африканская республика, остров и одно из мелких балтийских государств. У них там нет гласных. Мкслплкс или что-то вроде этого. Его разыскивали ВТО и ООН – за целые своды международного торгового законодательства. Так что простые копы тут ни при чем. Это дело рук дипломати ческого корпуса. И, разумеется, он не мертв, что все усложняет.

– Почему?

– Мертвые люди становятся корпорациями. Ими управляют советы директоров, которые действуют предсказуемо, пусть и не всегда рационально. Живые люди непостоянны. Сейсмоопасны. Непрогнозируемы. Но с другой стороны… – Бротиган поиграл бровями.

– С другой стороны, они покупают вещи.

– Крайне редко – но покупают.

* * *

Вся жизнь Леона была посвящена дисциплине. Однажды он слышал, как гуру похудения объяснял, что секрет стройной фигуры заключается в том, чтобы по-настоящему «слушать свое тело» и есть лишь до того момента, пока оно не сообщит, что насытилось. Леон слушал свое тело. Оно ежедневно желало три пиццы с пепперони и грибами плюс большой пирог. И старомодные солодовые молочные коктейли, те, что можно приготовить на кухне при помощи древнего агрегата «Гамильтон Бич», в пластмассовой емкости цвета авокадо, а потом подать в высоком красном анодированном алюминиевом стакане. Тело Леона очень красочно описывало, чем ему следует питаться.

Поэтому Леон игнорировал свое тело. Игнорировал свое сознание, когда оно сообщало, что желает уснуть на диване за просмотром видео, которое перемещалось за взглядом, отслеживало нейронную активность и пыталось подстроить сюжет, чтобы увлечь зрителя. Вместо этого Леон заставлял сознание сидеть на кровати и поглощать многочисленные книги по саморазвитию, которые распечатывал и складывал в высокую стопку.

Леон игнорировал лимбическую систему, которая каждое утро уговаривала его лишний часок поваляться в постели после звонка будильника. Игнорировал сообщения об усталости, которые получал, тратя час перед завтраком на йогу и медитацию.

Он крепко держал себя в руках усилием воли, и это воля заставляла его наклониться и подобрать лежавшее на лестнице выстиранное белье, когда он поднимался вверх, и аккуратно свернуть и убрать его в просторную гардеробную, примыкавшую к хозяйской спальне. (Квартира была отличным способом вложить поощрительную премию «Эйт» – надежней наличных, с учетом колебаний курсов валют. Недвижимость на Манхэттене всегда являлась хорошим капиталовложением – стабильней облигаций, производных ценных бумаг и фондов.) Дисциплина заставляла его сразу оплачивать все счета. Заставляла мыть после использования каждую тарелку и каждый вечер по пути домой прилежно заходить в бакалею, чтобы купить закончившиеся накануне продукты.

Родители, приехавшие с Ангильи погостить, подшучивали над его организованностью: теперь он ничем не напоминал маленького толстого мальчика, который в шестом классе получил от учителя «награду имени Гензеля и Гретель», потому что повсюду оставлял за собой след. Родители не догадывались, что он так и остался тем самым мальчиком, и каждая добросовестная, выверенная, сознательная, педантичная привычка в действительности являлась плодом безжалостной, непреклонной решимости никогда больше им не быть. Он не только игнорировал внутренний голос, просивший пиццы и советовавший поспать, предлагавший взять такси вместо того, чтобы идти пешком, звавший прилечь, включить фильм и окунуться в него, потратить долгие часы на ничегонеделание; нет, он активно противостоял этому голосу, кричал в ответ, запирал его и никогда не выпускал на свободу.

И поэтому – поэтому! – он выяснит, как продать что-то новое человеку в резервуаре: тот, кто смог скопить подобное состояние и перейти к вечной жизни в растущем королевстве машин, должен был всю жизнь отказывать себе, а Леон знал, каково это.

* * *

Нижний Ист-Сайд повидал всякое: бедных, богатых, средний класс, супербогатых, снова бедных. Сегодня броские здания напоминали о романтической пышности, предшествовавшей эре бешеной погони за долларом. Завтра они были убогими, их владельцы становились банкротами, а ликвидаторы имущества строили бумажные стены, чтобы превратить огромные просторные залы в меблированные комнаты. Раньше магазины на углах продавали богемным хипстерам косячки и пакетики, содержимое которых разрушало крайне высокоспециализированные мозговые структуры; теперь отпускали по талонам молоко отчаявшимся, не поднимавшим глаз матерям. Торговцы чуяли перемены и соответственно меняли ассортимент.

Шагая по своему району, Леон тоже чуял перемены. Теперь в магазинах было больше дешевого высококалорийного пойла, чем специально разработанной энергетической продукции с низким содержанием углеводов, к которой прилагались буклеты Управления по контролю за продуктами и лекарствами, разъяснявшие пищевую ценность. Россыпь плакатов «Сдается». Стройка, на которой уже неделю никто не работал, с запертой на висячий замок будкой бригадира, густо покрытой граффити.

Леон не возражал. Он привык к трудностям – и не только студенческим. Его родители переселились на Ангилью из Румынии, в поисках налогового рая, мечтая о восхитительной работе бухгалтера или охранника. Они плохо рассчитали время, прибыли в разгар экономического апокалипсиса и в конце концов поселились в высотных трущобах, когда-то бывших роскошным отелем. Единственные румыны среди мексиканцев-нелегалов, де-факто находившихся в рабстве, они писали отчаянные письма в мексиканское консульство в обмен на уроки испанского для Леона. Постепенно мексиканцы рассеялись – преимущество рабов де-факто перед рабами де-юре заключается в том, что первых можно отправить обратно, как только экономика рухнет, и вычеркнуть из бюджета их пропитание и прочие нужды, – и наконец в отеле остались только родители Леона и он сам. Без прикрытия толпы их заметили местные власти, и им пришлось залечь на дно. О возвращении в Будапешт речь не шла – билеты были столь же недосягаемы, как частные самолеты, на которых в аэропорт Уоллблейк прилетали воротилы теневого бизнеса и спекулянты высшей лиги.

Жизнь из трудной стала отчаянной. Три года семья Леона скрывалась, торговала на обочинах, покрываясь густым загаром, постепенно утрачивая этническую принадлежность. Сейчас, десять лет спустя, отец владел небольшой бухгалтерской конторой, а мать держала магазин изящного платья для отдыхающих с круизных лайнеров, и эти годы казались сном. Но когда Леон отправился в американский университет и попал в общество мягкотелых богатеньких детишек, чьи состояния подсчитывал его отец, воспоминания вернулись, и он гадал, сможет ли кто-то из этих ребят в артистично небрежных лохмотьях отыскать себе еду на помойке.

Трудности в Нижнем Ист-Сайде позволили ему расслабиться, позволили почувствовать себя первым, обладателем преимущества, которого не было у его соседей: возможности ловко скользить между миром богатых и миром бедных. Леон не сомневался, что где-то в этих мирах кроется разгадка того, как отщипнуть крошку от колоссальных состояний.

* * *

– К тебе посетитель, – сказала Кармела. Кармела – так звали секретаря. Она была пуэрториканкой, но в столь далеком поколении, что Леон говорил по-испански лучше нее. – Я пригласила ее в Зимний сад.

Так назывался один из залов заседаний «Эйт», и это была неоригинальная шутка, потому что вся мебель в Зимнем саду представляла собой фигурно подстриженные деревья и кустарник. Зал был на удивление удобным, а легчайший ветерок доносил едва уловимый аромат жимолости, такой естественный, что Леон подозревал, что его источником является расположенный на другом этаже питомник. По крайней мере, он бы поступил именно так: лучшая подделка – оригинал.

– Кто?

Леону нравилась Кармела. Очень деловитая, но ее делом было сострадание, плечо, чтобы поплакать, и абсолютно благопристойный рассадник слухов для всей фирмы.

– Агент, – сказала она. – От Буле. Я проверила его фотографию и имя по нашим досье, но почти ничего не нашла. Только что он родом из Черногории.

– Кто он такой?

В ответ Кармела многозначительно посмотрела на него.

Новый резервуарный человек прислал к нему агента. Сердце Леона пустилось вприпрыжку, манжеты неожиданно сдавили запястья.

– Спасибо, Кармела.

Он подтянул манжеты вниз.

– Хорошо выглядишь, – сказала она. – Кухня наготове, интерком ждет. Только скажи, что я могу для тебя сделать.

Он слабо улыбнулся. Вот почему она была сердцем всего бизнеса, душой «Эйт».

– Спасибо, – прошептал Леон, и Кармела отдала ему лихой салют, коснувшись виска одним пальцем.

* * *

Агент выглядела в «Эйт» неуместно, но ее это не тревожило. Леон понял это сразу, как только вошел в Зимний сад. Женщина поднялась, вытерла руки о скромные джинсы, смахнула с лица седые волосы и улыбнулась, словно говоря: «Забавно, что мы здесь встретились, да?» Леон предположил, что ей около сорока, она была хиппи, и у нее были морщины, и ей было наплевать.

– Должно быть, вы Леон, – сказала она, беря его за руку. Короткие ногти, теплая, сухая ладонь, крепкое пожатие. – Я влюбилась в это комнату! – Она взмахнула руками. – Фантастика!

Леон понял, что почти влюбился в нее, а ведь он еще не сказал ни слова.

– Рад знакомству, мисс…

– Риа, – ответила она. – Зовите меня Риа.

Она опустилась на одно из кресел-кустов, скинула удобные «хаш-паппиз» и поджала ноги.

– Я никогда не ходил тут босиком, – сказал Леон, глядя на ее мозолистые ступни – ступни, которые часто касались земли.

– Так давайте. – Риа сделала приглашающий жест. – Я настаиваю. Давайте!

Он снял туфли ручной работы – сшитые архитектором, который бросил литературоведение ради сапожного ремесла – и пальцами ног стянул носки. Пол под ногами был – теплым? прохладным? – был совершенным. Леон не мог определить текстуру, но она заставляла подрагивать от удовольствия все нервные окончания на его чувствительных подошвах.

– Нечто, что идет прямо по нервам, – сказала Риа. – Иначе никак. Потрясающе.

– Вы понимаете это место лучше меня, – ответил Леон.

Она пожала плечами.

– Эта комната явно была создана для того, чтобы производить впечатление. Глупо изображать равнодушие и не впечатляться. Я впечатлена. Кроме того, – она понизила голос, – кроме того, мне интересно, пробирался ли кто-нибудь сюда, чтобы заняться сексом.

Она серьезно посмотрела на него, и он попытался тоже сохранить серьезное лицо, но из груди вырвался смешок, а за ним последовал смех, и Риа испустила ликующий вопль, и оба хохотали, пока не заболел живот.

Леон направился было к соседнему креслу-кусту, остановился, наклонился и сел на мшистый пол, который принялся ласкать его ступни, лодыжки, ладони и запястья.

– Если нет, то это большое упущение, – сказал он с шутливой серьезностью. Она улыбнулась, и у нее были ямочки, и морщинки, и «гусиные лапки», и благодаря этому все ее лицо улыбнулось ему. – Хотите чего-нибудь съесть? Или выпить? Мы можем достать почти все что угодно…

– Давайте перейдем к делу, – ответила она. – Не хочу показаться грубой, но пища – не самая приятная часть. Пища у меня есть. Я пришла за другим. За приятной частью, Леон.

Леон сделал глубокий вдох.

– Приятная часть, – повторил он. – Ладно, к делу. Я хочу встретиться с вашим… – Кем? Работодателем? Начальником? Хозяином? Он помахал рукой.

– Зовите его Буле, – сказала Риа. – Кстати, именно так называется материнская компания. Разумеется, хотите. У нас есть целый корпоративный разведывательный отдел, который выяснил, что вы захотите встретиться с Буле прежде, чем вы сами это поняли.

Леон всегда полагал, что работодатель следит за его рабочим местом и контактами, но теперь ему пришло в голову, что любая система, изначально разработанная для тайной слежки за собственными пользователями, – настоящая находка для каждого, кто хочет шпионить за этими пользователями, потому что возможности системы позволяют скрыть слежку.

– Это впечатляет, – признал он. – Вы следите за всеми, кто может захотеть что-то продать Буле, или?.. – Он позволил предположению повиснуть в воздухе.

– Как когда. У нас есть конкурентоспособный разведывательный подотдел, который следит за всяким, кто может захотеть продать что-нибудь нам или продать что-нибудь, что причинит ущерб нашим интересам. Получается весьма обширная сеть. Добавьте людей, которые лично могут представлять угрозу для Буле или быть полезны ему, и получится немалая доля человеческой деятельности под пристальным наблюдением.

– Насколько пристальным? Судя по всему, вы роетесь в больших стогах сена.

– Мы умеем находить иголки, – ответила она. – Но всегда ищем новые способы поиска. Которые, кстати, вы можете нам продать.

Леон пожал плечами.

– Если бы у нас имелся лучший способ отыскивать важные данные в горах информации, мы бы использовали его сами, чтобы выяснить, что вам продать.

– Логично. Давайте зайдем с другой стороны. Зачем Буле встречаться с вами?

К этому вопросу он был готов.

– Мы известны разработкой продукции для людей в его… – Беседы про обитателей резервуаров никогда не обходились без эллипсисов[74]. Может, именно поэтому Бротиган и выработал свой раздражающий телеграфный стиль.

– Вы разработали один такой продукт, – заметила Риа.

– На один больше, чем другие. – Существовало еще две фирмы вроде «Эйт», Мысленно Леон называл их «Сефен» и «Найн», словно настоящие названия могли заставить их представителей материализоваться из воздуха. – Я здесь новичок, но я не один. Мы сотрудничаем с лучшими дизайнерами, инженерами, учеными-исследователями… – Снова эллипсис. – Вы хотели перейти к приятной части. Эта часть неприятная, Риа. Ваши люди умны. Наши люди тоже умны. Но у нас есть умные люди, которых нет у вас. У каждой организации имеются причуды, мешающие восприятию некоторых хороших идей. Как и у всех прочих, у вас тоже есть запретные зоны. Мы специалисты по раскопкам в таких зонах, запретных зонах, которые мешают вам жить, как песчинка в глазу. Мы можем отыскать там то, что вам нужно.

Риа кивнула и хлопнула в ладоши, словно собираясь приступить к работе.

– Отличная речь.

Леон почувствовал, что краснеет.

– Я часто об этом думаю и мысленно репетирую.

– Хорошо, – сказала она. – Это свидетельствует о том, что вы занимаетесь своим делом. Вам нравится Даффи Дак?

Леон склонил голову набок.

– Я скорее предпочитаю Багза, – наконец ответил он, гадая, к чему она клонит.

– Скачайте мультфильм «Оголтелый продавец», а потом свяжитесь со мной.

Она поднялась, пошевелила пальцами ног на мшистом покрытии и надела туфли. Леон тоже встал, вытирая ладони о брюки. Должно быть, Риа заметила выражение его лица, потому что на ее лице вновь появились ямочки, морщинки и «гусиные лапки», и она взяла его за руку.

– Вы молодец, – сказала она. – Скоро продолжим нашу беседу. – Она выпустила его руку, встала на колени и провела ладонями по полу. – А пока вас ждет приятная работа.

* * *

В «Оголтелом продавце» Даффи Дак был коммивояжером, вознамерившимся продать что-нибудь грабителю банков, который затаился в пригородном бунгало. Даффи продемонстрировал нескончаемую череду все более невероятных товаров, и каждую его попытку встретил суровый отпор. Наконец в результате его усилий прибежище грабителя взорвалось, как раз в тот момент, когда Даффи вновь дергал дверную ручку. Грабитель и Даффи полетели вверх тормашками, и Даффи ткнул ручкой в грабителя и крикнул: «Эй, друг, я знаю, что тебе нужно! Тебе нужен дом к этой дверной ручке!»

Впервые посмотрев мультфильм, Леон фыркнул, однако с каждым последующим просмотром шутка казалась все менее забавной. Он действительно пытался придумать вещь, которая была нужна Буле и который об этом пока не догадывался; Леон полагал, что Буле – мужчина, но точно этого не знал. С точки зрения Буле, лучшее, что мог сделать Леон, – оставить его в покое.

* * *

Однако Риа была такой милой – такой понимающей и мягкой, – что Леону казалось, будто в этом есть что-то еще. Она не преминула подчеркнуть, что его ждет «приятная работа», и Леон вынужден был признать: так и есть. Он заключил с «Эйт» контракт на пять лет. Если его уволят раньше, он получит огромную компенсацию. А если ему удастся продать что-то Буле или кому-то другому, он станет неописуемо богатым.

А пока «Эйт» позаботилась обо всех его нуждах.

Но здесь было так пусто – вот что не нравилось Леону. Производственный отдел «Эйт» насчитывал сотню человек, таких же умных, как он сам, однако большинство использовало офис лишь для того, чтобы разместить тут несколько безделушек да произвести впечатление на родственников из глубинки. «Эйт» нанимала самых лучших, ставила перед ними невыполнимую задачу и спускала их с поводка. И они терялись.

Разумеется, Кармела знала их всех. Они были под ее крылом.

– Нам следует собираться вместе, – сказал Леон. – Может, устраивать еженедельные совещания?

– Пробовали, – откликнулась Кармела, потягивая трижды профильтрованную воду, что всегда стояла у нее под рукой. – Оказалось, говорить не о чем. Системы сотрудничества сами обновляют интересные данные исследований, а инструмент предложений доводит до каждого обзорную информацию по всему, что относится к его работе. – Она пожала плечами. – Это место – в первую очередь выставочный зал. Я всегда считала, что творческим людям нужен простор для творчества.

Леон обдумал ее слова.

– И как ты считаешь, долго ли просуществует это место, если ничего не удастся продать?

– Я стараюсь об этом не задумываться, – беспечно ответила она. – Полагаю, либо мы ничего не найдем, наше время выйдет, и мы закроемся – и с этим я ничего не могу поделать, – либо мы успеем что-то найти и продолжим работу – и с этим я тоже ничего поделать не могу.

– Так и до депрессии недалеко.

– Скорее до свободы. Леон, та леди права: у тебя приятная работа. Ты можешь заниматься чем угодно, а если прыгнешь выше головы, выйдешь на орбиту и никогда не вернешься в атмосферу.

– А другие менеджеры приходят к тебе плакаться?

– Время от времени каждый из нас нуждается в поддержке, – ответила Кармела.

* * *

Риа пригласила его на ленч в фешенебельном клубе, в гостиной апартаментов на одиннадцатом этаже слегка обветшалого, лишившегося швейцара здания в Мидтауне. Готовила супружеская пара средних лет, он – таец, она – венгерка; еда была эклектичной, легкой и пряной, с паприкой и чили, от которых из глаз текли слезы.

В это раннее время в крошечной комнате обедали еще двое, тоже пара, молодые туристы-геи из Голландии, в немнущихся спортивных куртках и надетых на босу ногу минималистских прогулочных туфлях. Голландцы прекрасно говорили по-английски и вежливо обсуждали виды Нью-Йорка, но в конце концов перешли на голландский, позволив Риа и Леону сосредоточиться друг на друге и на еде, которая прибывала с кухни чередой все более потрясающих блюд.

За пышными карамелизованными жареными бананами и ледяным тайским кофе Риа бурно поблагодарила хозяев за превосходную пищу, затем вежливо подождала, чтобы Леон сделал то же самое. Хозяева явно обрадовались, что обед удался, и с восторгом принялись обсуждать рецепты, своих взрослых детей и других гостей, побывавших у них за долгие годы.

Оказавшись на Тридцать четвертой улице, между Лексингтон и Третьей авеню, овеваемый прохладным вечерним летним бризом, под багряными сумеречными летними небесами, Леон похлопал себя по животу, зажмурился и застонал.

– Пожадничал? – спросила Риа.

– Прямо как у мамы – она все продолжала подкладывать. Я не мог сопротивляться.

– Тебе понравилось?

Он открыл глаза.

– Ты шутишь? Это был, наверное, самый потрясающий ленч в моей жизни. Я словно попал в параллельную вселенную хорошей еды.

Она энергично кивнула, взяла его за руку – дружеский, интимный жест – и повела в сторону Лексингтон.

– Обратил внимание, что время там будто останавливается? Умолкает та часть мозга, которая непрерывно спрашивает: «Что дальше? Что дальше?»

– Точно! Так и есть!

По мере приближения к перекрестку жужжание реактивных ранцев на Лексингтон становилось все громче, словно тысячи сверчков поднялись в небо.

– Ненавижу эти штуки. – Риа окинула мрачным взглядом проносившихся мимо лихачей, за которыми вились шарфы и плащи. – Тысячу столкновений на ваши души. – Она театрально сплюнула.

– И тем не менее вы их производите.

Она рассмеялась.

– Значит, ты читал про Буле?

– Все, что смог найти.

Леон приобрел небольшие пакеты акций во всех публичных компаниях, которыми фактически владел Буле, перевел их на брокерский счет «Эйт», а потом изучил годовые отчеты. Он догадывался, что в тени скрывается намного больше: слепые трастовые фонды, владеющие акциями в других компаниях. Стандартная корпоративная структура, Летающий макаронный монстр[75] взаимосвязанных управлений, офшорных холдингов, долговых площадок и экзотических компаний-матрешек, которые, казалось, вот-вот поглотят сами себя.

– Бедный мальчик, – откликнулась Риа. – Не нужно было их исследовать. Они вроде терновых зарослей вокруг спящей принцессы, чтобы удерживать глупых смелых рыцарей, которые желают освободить прекрасную деву из башни. Да, Буле – самый крупный в мире производитель реактивных ранцев, если пробиться за пару слоев ложного руководства.

Она посмотрела на летевшие в сторону жилых кварталов толпы, рассекавшие воздух ластами и перчатками, менявшие курс, вилявшие из стороны в сторону исключительно ради веселого желания показать себя.

– Он сделал это для меня, – сказала Риа. – Ты заметил, что в последние годы они стали лучше? Тише? Это мы. Мы вдумчиво подошли к этой кампании. Автомастерские еще со времен мотоциклов действуют под девизом «громче выхлоп – длиннее жизнь», и каждый безмозглый летун желал, чтобы его ранец был шумным, как бульдозер. Потребовалось немало рыночных хитростей, чтобы изменить это мнение. Мы создали дешевую модель, которую продавали по цене ниже себестоимости, которая по децибелам была сравнима с самыми шумными агрегатами. Наша модель была уродливой, паршивой и разваливалась на части. Само собой, мы продавали ее через другое отделение компании, с совершенно другим имиджем, дизайном и всем прочим. Потом мы занялись более качественными ранцами и начали делать их все тише и тише. Мы даже наладили опытное производство реактивного ранца, который был настолько тихим, что поглощал шум. Не спрашивай как, если не хочешь потратить день-другой на психоакустику.

– Все модные буржуи состязались в бесшумности своих ранцев, в то время как низший класс поспешно переходил на наши громкие паршивые мобили. Через год наш конкурент разорился, и тогда мы сварганили несколько исков по защите потребителей, которые «вынудили» нас, – она нарисовала в воздухе кавычки, – отозвать шумные ранцы и оснастить их трубами, которые спроектированы и настроены так, что их можно использовать в секции деревянных духовых инструментов. И вот результат.

Она показала на жужжащих летунов, мелькавших над их головами.

Леон пытался понять, не шутит ли она, но Риа выглядела и говорила совершенно серьезно.

– Хочешь сказать, что Буле потерял сколько, миллиард?

– В итоге около восьми миллиардов.

– Восемь миллиардов рупий, чтобы сделать небеса тише?

– В общей сложности, – ответила она. – Мы могли пойти другими путями, менее затратными. Могли продавить несколько законов или выкупить конкурента и поменять его производственную линию, но все это, знаешь ли, слишком грубо. Это было приятно. В итоге все получили желаемое: быструю езду, тихое небо, безопасный, дешевый транспорт. Победа по всем фронтам.

Летун старой закалки, с реактивным ранцем, гремящим, словно блендер для льда, прогрохотал мимо, провожаемый сотнями мрачных взглядов.

– Упорный парень, – заметила Риа. – Должно быть, сам печатает запчасти для этой штуки. Их больше никто не производит.

Леон попробовал пошутить:

– Не собираешься послать за ним ниндзя Буле, чтобы сняли его, пока не добрался до Юнион-скуэр?

Риа не улыбнулась.

– Мы не убиваем людей, – сказала она. – Вот что я пытаюсь до тебя донести, Леон.

Он потерпел неудачу. Провалил дело, выставил себя невеждой, которым, как опасался, и был в действительности.

– Прости, – сказал он. – Думаю… знаешь, в это трудно поверить. От сумм кружится голова.

– Они не имеют значения, – ответила Риа. – В этом весь смысл. Суммы – просто удобный способ распределять власть. Значение имеет только она.

– Не хочу тебя обидеть, – осторожно сказал Леон, – но это звучит жутко.

– Теперь ты начинаешь понимать. – Она снова взяла его за руку. – Выпьем?

* * *

Лаймы для дайкири были с деревьев, что росли в зимнем саду на крыше. Деревья плодоносили на славу, и бармен профессионально осмотрел несколько лаймов, прежде чем ловко наполнить корзинку и удалиться на рабочее место, чтобы выжать сок.

– Здесь обслуживают только членов клуба, – сказала Риа.

Они сидели на крыше, наблюдая за проносившимися мимо летунами с реактивными ранцами.

– И неудивительно, – откликнулся Леон. – Должно быть, дорогое удовольствие.

– Купить членство нельзя, – ответила она, – можно только заслужить. Это кооператив. Весь этот ряд деревьев посадила я. – Риа взмахнула рукой, пролив немного дайкири на странный дерн, на котором стояли шезлонги. – Я разбила тот мятный садик.

Это был прекрасный садик, украшенный камнями, по которым струился ручеек.

– Прости, но ты, должно быть, много зарабатываешь, – заметил Леон. – Очень много.

Она кивнула, ничуть не смутившись, даже пошевелила бровями.

– Значит, ты могла бы, ну, не знаю, могла бы устроить подобное на любом из зданий, которыми Буле владеет на Манхэттене. Просто так. Могла бы даже держать несколько работников. Выдавать членство своей команде руководителей в качестве бонуса.

– Верно, – ответила Риа. – Могла бы.

Он глотнул дайкири.

– И я должен догадаться, почему ты этого не делаешь.

Риа кивнула.

– Да.

Она тоже сделала глоток. Ее лицо засияло от удовольствия. Леон сосредоточился на сигналах, которые посылал ему язык. Напиток был потрясающим. Красивым казался даже стакан, толстый, ручной работы, неровный.

– Послушай, Леон, открою тебе секрет. Я хочу, чтобы у тебя получилось. Мало что может удивить Буле, тем более удивить приятно. И если ты справишься…

Она сделала еще один глоток и пристально посмотрела на него. Леон поежился. Неужели он считал ее почтенной и милой? Сейчас Риа скорее напоминала командира партизанского отряда. Напоминала человека, который играючи справится с любым громилой.

– То есть мой успех станет и твоим успехом?

– Думаешь, мне нужны деньги, – сказала она. – Ты так ничего и не понял. Поразмысли о реактивных ранцах, Леон. Поразмысли о том, что значит власть.

* * *

Он собирался домой, но не дошел. Ноги привели его через весь город к офису «Эйт». Леон использовал биометрические данные и кодовую фразу, чтобы войти, пронаблюдал, как разгораются восхитительные пятнистые лампы, окутывая помещение чудесным, успокаивающим светом. Затем подул ветерок, и он оказался в ночном лесу, более влажном и плотном, чем днем. Либо кто-то из дизайнеров прыгнул выше головы, либо где-то в здании действительно скрывался комнатный лес, с собственной сменой дня и ночи, и снабжал офис агентства мягким лесным воздухом. Леон решил, что лес – более разумное объяснение.

Он долго стоял возле стола Кармелы, потом робко сел в ее кресло. Оно было простым, жестким и хорошо сделанным и едва заметно пружинило. Клавиши забавной маленькой скульптурной клавиатуры стерлись под пальцами Кармелы за годы работы, а на столе виднелись блестящие пятна в тех местах, где ее запястья касались гранита. Леон закрыл лицо ладонями, вдыхая ароматы ночного леса, и попытался разобраться в событиях вечера.

В Зимнем саду было темно, но ковер все так же восхитительно ласкал босые ступни, а несколько секунд спустя – и обнаженные ноги и грудь Леона. В одном нижнем белье он лежал на животе и пытался определить ощущение, которое испытывали его нервные окончания. Решил, что лучше всего подходит слово «предвкушение», чувство, что испытывает кожа, находящаяся рядом с тем местом на спине, которое ты чешешь, – кожа, которая знает, что скоро ее тоже будут чесать. Это было великолепно.

Сколько человек в мире когда-нибудь поймут, на что это похоже? «Эйт» предоставила лицензию избранным бутик-отелям – он проверил после первой беседы с Риа, – но больше такого покрытия не было нигде. А значит, менее трех тысяч человек во всем мире когда-либо испытывали это удивительное ощущение. Из восьми миллиардов. Леон попытался сосчитать в уме, но никак не мог справиться с нулями. Тысячная доля процента? Десятитысячная доля? Никому на Ангилье никогда этого не ощутить: ни обитателям высотных трущоб, ни миллионерам с огромными особняками и таймшерными реактивными самолетами.

Что-то в этом…

Леон хотел бы продолжить разговор с Риа. Она пугала его – но и заставляла чувствовать себя лучше. Словно была проводником, которого он искал всю свою жизнь. Сейчас он обрадовался бы и Бротигану. Любому, кто помог бы ему разобраться в том, что казалось величайшей, опаснейшей возможностью за всю его карьеру.

Должно быть, он задремал, потому что когда открыл глаза, в Зимнем саду включился свет. Леон лежал, почти голый, на полу, глядя в лицо Бротигану. На этом лице застыло вымученное веселье. Бротиган несколько раз щелкнул пальцами перед носом Леона.

– Доброе утро, солнышко!

Леон покосился на призрачные часы, мерцавшие в каждом углу, чуть более темный участок реактивной краски, который можно было заметить, только если присмотреться. 4:12 утра. Леон подавил стон.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, глядя на Бротигана.

Тот щелкнул своими лошадиными зубами, изобразил смешок.

– Ранняя пташка, червячок.

Леон сел, нашел рубашку, начал одеваться.

– Серьезно, Бротиган.

– Серьезно?

Бротиган сел на пол рядом с Леоном, вытянул свои большие ноги. Его туфли создал тот же архитектор, что и туфли Леона. Леон узнал стиль.

– Серьезно.

Бротиган поскреб подбородок. И внезапно ссутулился.

– Места себе не нахожу, Леон. Серьезно, места себе не нахожу.

– Как все прошло с твоим чудовищем?

Бротиган уставился на архитекторские туфли. Они делали странный изгиб, сразу за мыском, по пути к шнуркам, и этот изгиб казался очень изящным. Леон подумал, что он напоминает кривую стандартного нормального распределения.

– Мое чудовище… – Бротиган выдохнул. – Не склонно к сотрудничеству.

– Сильнее прежнего? – спросил Леон. Бротиган расшнуровал туфли, снял носки, пошевелил пальцами во мху. От его ног пахло жаркой затхлостью. – Как он себя вел во время других ваших встреч?

Бротиган склонил голову набок.

– То есть?

– В этот раз он не хотел сотрудничать. А в другие?

Бротиган уставился на пальцы ног.

– Ты никогда прежде с ним не встречался?

– Это был риск, – сказал Бротиган. – Я думал, что смогу убедить его, лицом к лицу.

– Но?

– Я провалился. Это было… это было… все. Место. Люди. Все. Я будто оказался в другом городе, в тематическом парке. Они живут там, сотни человек, и управляют всеми крупицами его империи. Словно королевские евнухи.

Леон обдумал эти слова.

– Евнухи?

– Королевские евнухи. У них своя культура, и, приближаясь к нему, я вдруг понял: черт, да они могут просто купить «Эйт». Могут уничтожить нас. Могут поставить нас вне закона, упечь за решетку. Или сделать меня президентом. Что угодно.

– Ты был ошеломлен.

– Верно. Это не замок и не крепость, это просто поместье, скопление добротных зданий. В Уэстчестере. Когда-то там был небольшой городской центр. Они сохранили все, что стоило сохранить, построили новые дома. И это… сработало. Ты здесь новичок. Потому и не заметил.

– Что именно? Что «Эйт» при последнем издыхании? Я давно это понял. У нас есть несколько десятков высокооплачиваемых креативных гениев, которые месяцами не появляются на рабочем месте. Мы могли стать средоточием креативной силы. А вместо этого напоминаем чье-то тщеславное хобби.

– Сурово.

Леон подумал, не вышел ли он за рамки. Но ему было все равно.

– Сурово – не значит неправильно. Будто… будто деньги, попавшие в это место, становятся независимыми, превращаются в стратегию самоумножения. Но только это плохая стратегия. Деньги хотят продать что-нибудь чудовищу, но не знают, что ему нужно, а потому просто, ну, бьются головой об стену. Однажды деньги закончатся, и…

– Деньги не закончатся, – перебил Бротиган. – Ты ошибаешься. Даже если мы будем тратить в десять раз больше, чем сейчас.

– Ладно, – сказал Леон. – Значит, они бессмертны. Так лучше?

Бротиган поморщился.

– Слушай, все не так паршиво. Существует целый невостребованный рынок. Никто им не занимается. Это вроде коммунистических стран. С плановой экономикой. Когда им что-нибудь нужно, они просто налаживают производство. Без всякого рынка.

– Эй, друг, я знаю, что тебе нужно! Тебе нужен дом к этой дверной ручке! – К собственному удивлению, Леон обнаружил, что из него получился неплохой Даффи Дак. Бротиган заморгал. Леон понял, что тот немного пьян. – Услышал пару дней назад. Я сказал даме моего чудовища, что мы можем обеспечить его тем, что запрещает их корпоративная культура. Я думал, ну, знаешь, о том, как самураи запретили огнестрельное оружие. Мы можем вообразить невообразимое и осуществить неосуществимое.

– Хорошая фраза. – Бротиган откинулся на спину. Полоска бледной кожи выглянула между поясом широких брюк длиной до голени и нижним краем модной рубашки с запахом. – Чудовище в резервуаре. Немного кожи, немного мяса. Провода. Кожные складки, зажатые между прозрачными твердыми пластиковыми панелями, омываемые лучами какого-то диагностического света. Ни глаз, ни верхней части головы, где им следует находиться. Лишь гладкая маска. А глаза – во всех других местах. На потолке. На полу. В стенах. Я отвернулся, не смог встретиться с ними взглядом, и понял, что смотрю на что-то мокрое. Наверное, печень.

– Какая гадость. Это и есть бессмертие?

– И я говорю этой печени: «Какое удовольствие, какая честь встретиться с вами». Глаза ни разу не моргнули. Чудовище произнесло речь. «Вы – низкобюджетное, рискованное, дорогостоящее предприятие, имеющее мало шансов на успех, мистер Бротиган. Я могу и дальше поддерживать вас финансово, так что возвращайтесь на свою фабрику грез и попытайтесь придумать, чем меня удивить. О деньгах можете не тревожиться». И все. Я не нашелся с ответом. У меня не было на это времени. Меня в мгновение ока выставили за дверь. Милый клерк сказал мне, что чудовище довольно, что оно очень ждало этой встречи. – Бротиган приподнялся на локтях. – А что скажешь ты?

Леон не хотел обсуждать с ним Риа. И пожал плечами. На лице Бротигана появилось неприятное, уязвленное выражение.

– Не будь таким, братишка. Приятель. Дружище.

Леон снова пожал плечами. Ему нравилась Риа. Обсуждать ее с Бротиганом было все равно что относиться к ней как… к плану продаж. Будь на месте Бротигана Кармела, он бы сказал: «Я чувствую, что она желает мне удачи. Что если я справлюсь, это будет крупное достижение для всех. Но я также чувствую, что она сомневается в моем успехе». Однако сейчас он просто пожал плечами и, не обращая внимания на прищуренный, мрачный взгляд Бротигана, поднялся, натянул брюки и пошел на свое рабочее место.

* * *

Если достаточно долго просидеть за рабочим столом в «Эйт», в конце концов увидишь всех сотрудников. Кармела знала всех, общалась со всеми и заверила Леона, что каждый хотя бы раз в месяц заходит в офис. Некоторые появлялись пару раз в неделю. У них на столах были растения, и они хотели самолично поливать их.

Леон пригласил каждого коллегу на ленч. Это оказалось непросто – в одном случае ему пришлось попросить Кармелу отправить шофера «Эйт» забрать детей коллеги из школы (был неполный учебный день) и отвезти к няне. Но сами встречи прошли очень хорошо. Выяснилось, что все сотрудники «Эйт» были потрясающе интересными людьми. Точнее, все они были монстрами, эгоистичными, истеричными гениями, но если пробиться за этот фасад, в глубине обнаруживались чертовски умные, активные личности. Леон познакомился с женщиной, которая создала мох для Зимнего сада. Она оказалась младше него; с посредственной академической работы в Куперовском союзе она взлетела к богатству и свободе и теперь не знала, куда их девать. У нее была целая картотека людей, желавших сублицензировать мох, и она коротала дни, играя с ними, проверяя, нет ли у них классных идей, которые она смогла бы использовать в следующей рекламной кампании для избранных счастливчиков, доверенных лиц чудовищ.

Леон был таким же. Потому-то они с ним и встречались. Благодаря Риа он нечаянно занял одну из ведущих позиций агентства, влиятельную должность, о которой мечтал каждый. Тот факт, что он понятия не имел, как ему это удалось и что теперь делать, никого не удивлял. Все его коллеги относились ко всему, что было связано с чудовищами, как к совершенно непонятной лотерее, не более предсказуемой, чем падение метеорита.

Неудивительно, что все они держались подальше от офиса.

* * *

На следующую встречу Риа пришла в других джинсах, поношенных и с заплатами на коленях. На ней была свободная, струящаяся шелковая рубашка с обтрепанными швами, на голове – платок, выцветший до цвета старинного тротуара перед офисом «Эйт». Пожимая ей руку, Леон почувствовал мозоли на ее ладони.

– Ты словно собралась поработать в саду, – заметил он.

– Моя смена в клубе, – ответила Риа. – Всю вторую половину дня я буду подрезать лаймы, пропалывать мяту и подправлять огуречные подпорки.

Она улыбнулась и жестом остановила его. Наклонилась, чтобы сорвать травинку с неопрятного края дорожки. Они были в Центральном парке, в той его части, что напоминала первобытный лес, а не сад, искусно разбитый в сердце города. Риа открыла бутылку с водой и смочила травинку – совершенно обычную на вид, – затем потерла ее между указательным и большим пальцами, чтобы счистить грязь. Потом разорвала травинку пополам и вручила половину Леону, а другую понюхала и разжевала, наморщив нос, словно кролик. Леон поступил так же. Лимон, с восхитительной кислинкой.

– Лимонное сорго, – сказала Риа. – Страшный сорняк. Но согласись, потрясающий вкус.

Он кивнул. Язык еще покалывало.

– Особенно если подумать, на чем оно выросло: грязный дождь, собачья моча, удушливый воздух, и солнечный свет, и ДНК. Что за таинственный аромат родился из этого странного супа. Согласен?

После этих слов вкус отчасти утратил свою привлекательность. Леон так и сказал.

– А мне эта мысль нравится, – возразила она. – Создавать потрясающие вещи из мусора.

– Насчет реактивных ранцев, – начал Леон. Он думал об этом.

– Да?

– Вы утописты? Хотите создать лучший мир?

– Под «вы» ты имеешь в виду тех, кто работает на Буле?

Он пожал плечами.

– Признаюсь, я немного утопистка. Но дело не в этом. Ты читал, что Генри Форд организовал в Бразилии трудовые лагеря, «Фордландию», и установил суровый кодекс поведения для работников каучуковых плантаций? Он запретил кайпиринью и заменил ее «Томом Коллинзом»[76], потому что считал последний более цивилизованным.

– Хочешь сказать, Буле бы так не поступил?

Она задумчиво покачала головой.

– Наверное, нет. Может, если бы я попросила. – Она прикрыла рот ладонью, словно сказала что-то лишнее.

– Вы… ты и он?..

Риа рассмеялась.

– Никогда. Это чисто умственная связь. Ты знаешь, откуда у него деньги?

Леон выразительно посмотрел на нее.

– Конечно, знаешь. Но если ты прочел только официальную версию, то думаешь, что он обычный финансист, сделавший удачные ставки. Ничего подобного. Он играл против рынка, использовал самонадеянность других маклеров, делая безумные инвестиции. Разумеется, это был блеф, но не всегда. Никому не удавалось его перехитрить. Он мог убедить тебя, что ты вот-вот упустишь сделку века, или уже упустил, или вот-вот добьешься благоприятных условий. Иногда его слова оказывались правдой. Обычно это был чистой воды блеф, о чем ты узнавал лишь после того, как заключал с ним несколько сделок, в результате которых он приобретал баснословные богатства, а тебе оставалось лишь закрыть лицо руками и назвать себя проклятым неудачником. Когда он начал проворачивать это с национальными банками, подставил доллар и разорил Центральный банк, мы все поняли, что он – особенный, что он умеет посылать сигналы, которые отправляются прямиком в твой задний мозг, без всякого критического анализа.

– Звучит жутко.

– О да. Очень. В иные времена его бы сожгли за колдовство или сделали человеком, что вырезал сердца обсидиановым ножом. Но штука в том, что ему никогда не удавалось обмануть меня. Ни единого разу.

– И ты до сих пор жива?

– Ему это нравится. Поле искажения реальности Буле нарушает его внутренний ландшафт. Мешает ему понять, что ему нужно, чего он хочет и что делает его несчастным. Я незаменима.

Внезапно Леона посетила ужасная мысль. Он промолчал, но, должно быть, она отразилась на его лице.

– В чем дело? Говори.

– Откуда мне знать, что все это – правда? Может, ты просто водишь меня за нос. Может, ты все это придумала – реактивные ранцы, все. – Он сглотнул. – Извини. Не знаю, откуда это взялось, но мне просто пришло в голову…

– Логичный вопрос. Но вот еще один, чтобы вынести мозг: откуда тебе знать, может, я говорю правду и вожу тебя за нос?

Неловко рассмеявшись, они сменили тему. В конце концов уселись на скамейку рядом с семейством танцующих медведей и стали их разглядывать.

– Они кажутся такими счастливыми, – сказал Леон. – Вот что меня поражает. Словно танцы – тайная страсть каждого медведя, и эти трое первыми догадались посвятить им свою жизнь.

Риа не ответила, но продолжала смотреть, как три гиганта изящно, радостно переступают с ноги на ногу. Музыка – переменчивая, подстраивающаяся под активность медведей (программа непрерывно пыталась их развеселить) – была энергичной и попсовой, с отрывистым ритмом раз-два/раздватричетырепять/раз-два, под который медведи расшатывались, словно пьяные. Они представляли собой не менее забавное зрелище, чем коробка со щенками.

Леон почувствовал молчание.

– Такие счастливые, – повторил он. – Вот что удивительно. В отличие от выступлений слонов. На старых видео они кажутся, ну…

– Покорными, – сказала Риа.

– Точно. Не несчастными, но создается впечатление, что балансировать на мяче им так же весело, как лошади – тянуть плуг. Однако взгляни на этих медведей!

– Ты заметил, что рядом с ними никто не задерживается? – спросила она.

Леон заметил. Соседние скамейки пустовали.

– Полагаю, дело в том, что они так счастливы, – сказала Риа. – Никакой тайны. – На мгновение она оскалила зубы в улыбке. – Я хочу сказать, ты понимаешь, что можно создать медведя, который получает мозговое вознаграждение музыкой. Остается только хорошо кормить его и пичкать различными танцевальными мелодиями – и готово счастливое семейство танцующих медведей, которые мирно сосуществуют с людьми, что ходят на работу, носят покупки, катают младенцев в колясках, милуются на скамейках…

Теперь медведи отдыхали, разлегшись на спинах, высунув языки.

– Их создали мы, – продолжила она. – В этом случае я тоже была против. Тут нет никакого изящества. С точки зрения социальных высказываний это все равно что кувалда с огромным бойком. Но Буле доверял художнику, он был генеральным директором одной из портфельных компаний. Увлекался геномным искусством. Буле сказал, что это капиталовложение может принести множество интересных сублицензий, и оказался прав. Но только посмотри на них.

Леон посмотрел.

– Они такие счастливые, – сказал он.

Риа тоже посмотрела.

– Медведи не должны быть такими счастливыми, – ответила она.

* * *

Кармела приветствовала его с обычной радостью, но он что-то почувствовал.

– Что случилось? – спросил он по-испански. Он взял в привычку говорить с ней на испанском, потому что им обоим требовалась практика – и потому что так они словно делили маленький секрет.

Она покачала головой.

– Все в порядке? – Нас закрывают?

Это могло случиться, могло случиться в любой момент, без предупреждения. Он – все они – это понимали. Питавшие «Эйт» деньги были независимыми и загадочными, инопланетная сила, скорее эмерджентная, чем закономерная.

Кармела снова покачала головой.

– Не мое дело говорить тебе об этом, – сказала она.

Эти слова лишь уверили Леона, что все они идут ко дну, потому что никогда прежде Кармела не считала что-то «не своим» делом.

– Теперь ты меня встревожила.

Она кивнула в сторону основных помещений офиса. Леон заметил три пальто на прекрасной старомодной вешалке возле двери древнего храма, которая отделяла приемную от офиса «Эйт».

Он вошел в офис и зашагал между рядами застекленных кабинок, каждая из которых блистала безмолвным порядком, напоминавшим о зале ресторана со столами, накрытыми для людей, что еще не пришли.

Леон заглянул в Зимний сад, но там никого не было, поэтому он начал проверять другие залы для совещаний, обстановка которых варьировала от сверхконсервативной до откровенно безумной. Он обнаружил посетителей в Кейли, с дощатым полами, уютным каменным очагом и хитроумными диванами, которые выглядели как никуда не годная мебель с барахолки, но обладали тактильным адаптивным генетическим алгоритмом, что постоянно подстраивался, поддерживая тело вне зависимости от позы; на этих диванах даже старик мог прыгать и резвиться как ребенок.

В Кейли сидели Бротиган, Риа и женщина, которую Леон прежде не встречал. Она была старше Бротигана и младше Риа, но ее продуманный, подтянутый облик выдавал человека, который знал, что мир не воспримет его всерьез, если он хоть одной морщинкой, хоть одной порой продемонстрирует слабость. Леон догадался, кто это, и женщина подтвердила его догадку.

– Леон, – сказала она, – я рада, что ты к нам присоединился. – Он узнал голос. Этот голос по телефону нанял его, и позвал в Нью-Йорк, и сообщил, куда прийти в первый рабочий день. Голос принадлежал Дженнифер Торино, которая технически была начальником Леона. – Кармела говорила, что ты часто работаешь здесь, поэтому я надеялась, что сегодня ты тоже зайдешь и мы сможем поговорить.

– Дженнифер, – ответил он. Она кивнула. – Риа. – Лицо Риа казалось непроницаемым, как гранитная плита. Как обычно, она была в джинсах и струящемся хлопке, но не сняла туфель и не забралась с ногами на диван. – Бротиган. – Бротиган сиял, будто маленький мальчик рождественским утром.

Дженнифер равнодушно посмотрела на Леона, не встречаясь с ним взглядом – этот фокус он знал, – и сказала:

– За свою великолепную работу мистер Бротиган получил повышение, с сегодняшнего дня. Теперь он менеджер крупных клиентов.

Бротиган продолжал сиять.

– Поздравляю, – ответил Леон, думая: Какую великолепную работу? За всю историю «Эйт» ни один сотрудник не справился с основной задачей фирмы! – Ты молодец.

Дженнифер по-прежнему бесстрастно смотрела в пустоту.

– Как тебе известно, мы пытаемся заключить сделку с кем-либо из наших крупных клиентов. – Леон сдержался и не закатил глаза. – Поэтому мистер Бротиган провел тщательный анализ наших подходов к ним. – Она кивнула Бротигану.

– Мешанина, – откликнулся тот. – Полный хаос. Ни субординации. Ни сдержек и противовесов. Никакой системы.

– Не стану спорить, – сказал Леон. Он догадался, к чему все идет.

– Да, – согласилась Дженнифер. – Ты у нас недавно, но, насколько я поняла, ты сам изучил организационную структуру «Эйт», верно? – Он кивнул. – Поэтому мистер Бротиган попросил назначить тебя главой отдела стратегических исследований. – Натянутая улыбка. – Поздравляю.

– Спасибо, – холодно ответил Леон и посмотрел на Бротигана. – Что за стратегические исследования?

– Все то же, чем ты занимаешься, – сказал Бротиган. – Будешь выяснять, кто что делает, проводить собрания, предлагать структурные изменения, которые позволят повысить эффективность планирования и внедрения. То, что у тебя хорошо получается.

Сглотнув, Леон повернулся к Риа. Ее лицо выражало равнодушие.

– Я обратил внимание, – произнес он, заставляя себя говорить совершенно ровным голосом, – что ты не упомянул работу с клиентами.

Бротиган кивнул и попытался натянуть губы на свои лошадиные зубищи, чтобы скрыть ухмылку. Не вышло.

– Верно, – сказал он, – ты прав. Человек твоих талантов должен заниматься тем, что у него лучше всего получается, а у тебя лучше всего получается…

Леон поднял руку. Бротиган умолк. Все трое подняли глаза. В это мгновение Леон осознал, что все они – в его власти, пусть лишь на секунду. Он мог крикнуть: «Бу-у-у!» – и они попадают с дивана. Они хотели посмотреть, рассердится ли он или смиренно примет удар и попросит добавки. Он выбрал иной путь.

– Было приятно с вами работать, – произнес Леон. И распрощался с самой замечательной, самой легкой работой на свете. По пути к выходу сказал adios и buena suerte Кармеле и заставил себя не задерживаться у дверей на улице, чтобы узнать, не захотят ли его остановить.

* * *

Риелтор смотрела на него как на сумасшедшего.

– На сегодняшнем рынке никто не даст за вашу квартиру два миллиона, – сказала она. Молодая, деловитая, чернокожая – и выросла в Нижнем Ист-Сайде, этот факт она подчеркнула в своих рекламных материалах: местный риелтор для местной недвижимости.

– Я купил ее за два миллиона меньше года назад, – возразил Леон.

Его немного тревожил кредит на 80 % стоимости, однако «Эйт» выступила поручителем, и ставка составила меньше 2 %.

Риелтор показала на большое угловое венецианское окно, что выходило на пересечение Брум-стрит и Гранд-стрит.

– Сосчитайте объявления о продаже. Я хочу вам помочь. Это хорошая квартира. Мне бы хотелось, чтобы она перешла к кому-то вроде вас, кому-то достойному. А не какому-то застройщику, – последнее слово она выплюнула, словно ругательство, – или брокеру, который будет сдавать ее посуточно важным шишкам. Поймите, этому району нужны настоящие люди, которые по-настоящему здесь живут.

– Значит, я не получу за нее то, что заплатил?

Риелтор ласково улыбнулась ему.

– Нет, мой милый, не получите. Когда вы платили два миллиона за эту квартиру, вам наверняка говорили: «Такого на Манхэттене больше не строят» и «Место, место, место». Все это ложь. – Ее лицо стало серьезным, сочувствующим. – Это делается для того, чтобы вы запаниковали, потеряли голову и потратили больше чем, по вашему мнению, следует. Цепочка растет, и в итоге каждый остается с избытком ипотеки на недостаток дома – или избыток дома, если уж на то пошло, а потом ба-бах, у рынка проваливается дно, и все рушится, словно суфле.

– Вы не пытаетесь смягчить удар.

Леон приехал к ней в офис прямо из «Эйт», на метро, а не на такси или прокатном реактивном ранце. Он сразу переключился в режим экономии. Похоже, его мозг втихомолку заготовил список советов на такой случай, будто знал, что этот день наступит.

Риелтор пожала плечами.

– Могу смягчить, если хотите. Мы можем ходить вокруг да около, я могу взять вас за руку и провести сквозь пять кругов скорби. Я часто этим занимаюсь, когда рынок проседает. Но вы похожи на человека, который любит прямоту. Мне начать заново? Или, если пожелаете, можем выставить вас за два миллиона, даже за два и два, и я воспользуюсь этим, чтобы убедить кого-то, что другой лофт за один и девять – отличная сделка. Хотите?

– Нет, – ответил он и почувствовал, как отступает злое онемение. Ему нравилась эта женщина. Она прекрасно его прочла. – Скажите, сколько, по-вашему, я смогу за нее получить?

Она подперла подбородок кулаком, ее взгляд стал отстраненным.

– Я продала эту квартиру… когда? Восемь лет назад? Семье, которая жила там до вас. Я видела, что они продали ее вам – они воспользовались услугами другого брокера, который готов заключать сделки со специалистами по корпоративному размещению. Как вам известно, я этим не занимаюсь. Но я смотрела ее во время продажи. Вы ее сильно изменили?

Леон поерзал.

– Нет, но, полагаю, это сделал брокер. Она была с хорошей мебелью.

Риелтор красноречиво закатила глаза.

– Эта мебель не может быть хорошей. Даже если ее купили в лучшем магазине-салоне города, она не может быть хорошей. Слово «хороший» несовместимо с корпоративным бизнесом. «Безобидный» – лучшее, на что можно рассчитывать. – Она посмотрела вверх, вправо, вниз. – Пытаюсь рассчитать скидку на прилизанность. Полагаю, э-э, один и восемь. Такая сумма кажется мне разумной.

– Но я выплатил всего двести тысяч, – возразил он.

Ее выразительные карие глаза посмотрели на венецианское окно, на щиты с надписью «Продается».

– И что? Судя по всему, вы останетесь при своих или немного потеряете. Я права?

Он кивнул. Он не рассчитывал что-то потерять. А после оплаты всех пошлин и налогов…

– Вероятно, придет время очередного платежа.

– У вас есть деньги?

Леон ненавидел разговоры о деньгах. Одним из привлекательных качеств Риа было то, что она никогда не говорила о деньгах; да, она говорила о том, что могут сделать деньги, но о самих деньгах – никогда.

– Технически, – ответил он.

– Ладно, технические деньги – тоже деньги. Взгляните на это с другой стороны: вы купили жилье, действительно потрясающую квартиру в Нижнем Ист-Сайде, в пять раз больше среднестатистической нью-йоркской квартиры. Вы прожили в ней… сколько?

– Восемь месяцев.

– Почти год. И это обошлось вам в один процент рыночной цены вашей квартиры. Аренда стоила бы в одиннадцать раз больше. Вы выиграли… – она быстро сосчитала в уме, – …около восьмидесяти трех процентов.

Леон не смог скрыть огорчения.

– Что? – спросила риелтор. – Почему вы морщитесь? Вы сами сказали, что хотите всю правду.

– Просто… – Он понизил голос, чтобы тот звучал не так жалобно. – Просто я надеялся немного заработать на сделке.

– На чем именно? – мягко поинтересовалась она.

– Ну, знаете, на росте цен. Недвижимость доро жает.

– Вы что-то вложили в квартиру, чтобы улучшить ее?

Он покачал головой.

– То есть вы ничего не сделали, но все равно хотели получить деньги, так? А вы подумали, что станет с обществом, если мы начнем платить людям за то, что они обладают вещью, а не за то, что они ее изготавливают?

– Вы уверены, что вы настоящий риелтор?

– Сертифицированный. И весьма успешный.

Леон сглотнул.

– Я не жду, что мне заплатят просто так, но понимаете, я только что ушел с работы. Я просто надеялся получить немного наличных, чтобы продержаться, пока не найду новую.

Риелтор кивнула.

– Впереди трудные времена. Ветер снова меняется. Вам нужно пересмотреть свои ожидания, Леон. Лучшее, на что вы можете надеяться сейчас, – это избавиться от квартиры, пока не пришло время очередного платежа.

Леон ощутил контрапункт пульса под челюстью и в бедре.

– Но мне нужны деньги, чтобы…

– Леон, – перебила она, и в ее голосе зазвучала сталь. – Вы торгуетесь. Как в отрицании, гневе, торге, депрессии и принятии[77]. Это нормально, но продать квартиру это не поможет. Есть два варианта. Во-первых, вы можете найти другого риелтора, того, кто смягчит удар или использует вас, чтобы подстегнуть продажи своей недвижимости. Во-вторых, вы можете позволить мне сделать несколько звонков и выяснить, кого может заинтересовать это предложение. У меня составлен список людей, которых я хотела бы видеть в этом районе и которые просили подыскать им подходящее жилье. Ваша квартира уникальна. Возможно, я смогу продать ее очень быстро, если вы не станете мне мешать. – Она порылась в бумагах. – Ах да, третий вариант. Вы можете вернуться к себе домой и сделать вид, что все в порядке. До следующего платежа. Это будет отрицание, а раз вы торгуетесь, то, значит, уже миновали эту стадию. Итак, что выбираете?

– Мне нужно подумать.

– Отличный план, – кивнула она. – Не забудьте, после торга следует депрессия. Купите себе кварту мороженого и скачайте сентиментальные фильмы. Воздержитесь от алкоголя, он только ухудшит ситуацию. Выспитесь и возвращайтесь завтра утром, если захотите.

Леон оцепенело поблагодарил ее и вышел на улицу. В ближайшем магазине оказался потрясающий выбор мороженого, поэтому он взял сорт с самым замысловатым названием, со всевозможными кусочками фруктов, слоями и добавками и принес в свою квартиру, которая была настолько большой, что, когда он открывал дверь, у него дрожали коленки. Риелтор оказалась права. Следующей шла депрессия.

* * *

Буле прислал ему приглашение месяц спустя. Оно было выжжено лазером на куске старинной кожи и доставлено девушкой-курьером, чей реактивный ранец оказался настолько тихим, что Леон заметил ее отсутствие, лишь когда поднял глаза от свитка, чтобы сказать спасибо. Его новая квартира располагалась на верхних этажах, и он платил в неделю в пять раз больше, чем если бы заключил договор аренды на год, но все равно это составляло лишь крохотную долю выплат за жилье в Нижнем Ист-Сайде. Квартира была заставлена коробками, набитыми вещами, с которыми Леон не смог расстаться, и сейчас он проклинал каждую безделушку, роясь в них в поисках подходящей одежды.

В конце концов он сдался. «При первой возможности», – было сказано в приглашении, и вряд ли миллиардер в резервуаре будет впечатлен прошлогодним костюмом, в котором Леон ходил на интервью в «Эйт».

Прошел месяц, а ему так никто и не позвонил. Он не получил ответа ни на один из запросов в компании, занимавшиеся дизайном, маркетингом, рекламой, исследованиями и разработкой. Он пытался ежедневно ходить в парк, чтобы смотреть на медведей, под предлогом того, что это бесплатно и стимулирует творческий процесс. Потом заметил, что всякий раз, выходя за дверь, тратит деньги на мелкие «необходимости», и в итоге набегает немаленькая сумма. Наконец центр мозга, отвечавший за бережливость, начал слать ему тревожные сигналы каждый раз, когда он собирался покинуть квартиру, и Леон уже несколько дней никуда не выходил.

Однако теперь пришла пора выйти. В одной из коробок нашлась чистая одежда, потрепанные джинсы и футболки, но когда-то их потрепали дорогие дизайнеры, и все лучше, чем шорты и рубашки, которые он время от времени стирал в крошечной стиральной машине. Стрижка за двести долларов, сделанная в последний рабочий день, отросла и утратила стиль, поэтому Леон наспех принял душ, кое-как причесался и надел архитекторские туфли, которые по пути к двери вытер о заднюю часть штанин жестом, напомнившим ему отца, собиравшегося на работу на Ангилье, – жалкую попытку недостойного человека выглядеть достойно. При этой мысли он резко выдохнул, словно получил удар в живот.

Железа бережливости полыхнула огнем, когда Леон поймал такси, чтобы доехать до Центрального вокзала. Он получил такую дозу эконамина, что был вынужден несколько раз ущипнуть себя, чтобы отвлечься от настоящей паники по поводу расходов. Но Буле жил в Род-Айленде, и Леон не хотел заставлять его ждать. Он знал, что, разговаривая с деньгами, нужно вести себя как деньги, нужно соответствовать деньгам. Деньги не станут ждать, пока он сядет на поезд или в метро.

Он забронировал вертолет из такси, воспользовавшись терминалом на заднем сиденье. В «Эйт» этим бы занялась Кармела. Кармела занималась сотней дел, в те древние, ушедшие времена, когда в его распоряжении были все финансы и вся помощь, о каких только можно мечтать. Сейчас он с трудом понимал, почему отказался от всего этого.

Нарезая воздух винтами, вертолет поднял Леона над Манхэттеном, и внизу раскинулись стальные каньоны, напоминавшие музейную панораму. Стрекот винтов делал разговор невозможным, поэтому Леон мог не обращать внимания на пилота, а она могла вежливо не обращать внимания на него, и на мгновение он представил себя могущественным руководителем, бесстрастно облетающим на вертолете всю страну. Они держались береговой линии с величавыми рядами ветряков, покачивающимися на воде плавучими домами, рассекающими волны серферами, насыпными дамбами, напоминавшими погребальный курган гигантского змея.

Защитные наушники превращали все звуки – океана, вертолета – в монотонное шипение, и под это шипение мысли и страхи Леона на время отступили, словно заглушенные белым шумом. В первый раз после того, как он покинул «Эйт», умолкли настырные голоса сомнений, и Леон остался один на один с самим собой. Будто в его груди торчала огромная булавка, которую наконец вынули. Он испытывал легкость и чувство восхитительного забвения, ему на глаза навернулись слезы, и он на мгновение перестал пытаться найти свое место в мире.

Вертолет приземлился на площадке аэропорта Нью-порт, сбоку от колоссальной буквы «Х», прорубленной в дремучем лесу – новом, быстро растущем и поглощающем углерод, устланном мхом и увитом лианами. Как только открылась дверь, ноздри Леона заполнил густой, землистый запах, он вспомнил Зимний сад – и Риа. Он поблагодарил пилота, оставил ей чаевые, поднял глаза – и увидел Риа, словно призванную его мыслями.

Ее губы изгибались в слабой полуулыбке, неуверенной и немного детской, будто она была маленькой девочкой, не знавшей, остались ли они друзьями. Он улыбнулся в ответ, благодарный шуму лопастей вертолета, не позволявшему говорить. Она пожала ему руку своей теплой, сухой ладонью, а он, поддавшись порыву, обнял ее. Она была мягкой и крепкой, женщина средних лет, которая следит за собой, но не задумывается о лишних фунтах. После ухода из «Эйт» Леон впервые прикоснулся к другому человеку. И подобно стрекоту вертолета, это откровение не разоблачило новые тайны, а отогнало страдание, и ему стало легче.

– Ты готов? – спросила Риа, когда вертолет взлетел.

– Один вопрос, – сказал он. – Тут есть город? Кажется, я видел его, когда мы садились.

– Небольшой, – ответила она. – Раньше был больше, но нам нравятся маленькие городки.

– В нем есть скобяная лавка?

Она смерила его многозначительным взглядом.

– Что тебе нужно? Топор? Пневматический молоток? Хочешь что-то усовершенствовать?

– Хочу захватить дверную ручку, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Ему это понравится. Да, скобяная лавка найдется.

* * *

Служба безопасности Буле тщательно изучила дверную ручку при помощи радара миллиметрового диапазона и газового хроматографа, прежде чем разрешить пронести ее внутрь. Риа отвела Леона в приемную, непринужденно болтая и одновременно мягко заставляя его перемещаться по комнате, время от времени меняя направление, пока он не спросил:

– Меня тоже сканируют?

– Здесь тоже установлен радар миллиметрового диапазона. Сканирование всего тела. Не волнуйся, когда я вхожу, меня всякий раз сканируют. Это в порядке вещей.

Он пожал плечами.

– Это наименее назойливая система безопасности из всех, с которыми я сталкивался.

– Все дело в комнате, – ответила она. – В пропорциях, в цветах. Обычно при досмотре с тобой обращаются либо как с микробом на стеклышке, либо как с чем-то, на что не хочешь обращать внимание, а приходится. Мы выбрали немного более… приятный путь.

И это была правда: маленькая комната напоминала кабинет матери-одиночки, которая нашла себе угол, чтобы втайне работать над романом.

За этой комнатой раскинулась чудесная страна.

– Напоминает университетский кампус, – заметил Леон.

– Думаю, мы используем лучшие материалы, чем большинство университетов, – беспечно возразила Риа, но он видел, что ей приятно. – Однако нас здесь действительно около пятнадцати тысяч. Небольшой город. Уютные кафе, спортзалы, кинотеатры. Парочка художников, вальдорфская школа…[78]

Опрятные дорожки вились среди строений всевозможных размеров, от коттеджей до крупных организа ций, которые скорее напоминали академические исследовательские институты, а не финансовые корпорации. Леон видел людей, молодых и старых, небрежно одетых, ходивших парами и группами, оживленно беседовавших.

– Пятнадцать тысяч?

– Это главный офис. Большинство сотрудников занимается медицинскими вопросами. У нас много участков по всему миру, в других местах. Но мы приводим их к стандартам штаб-квартиры, так быстро, как только можем. Это хороший метод работы. У нас низкая текучка. Нам даже приходится раз в десять лет отправлять людей на год обратно в большой мир, чтобы посмотрели, как там обстоят дела.

– Это твой случай?

Она шлепнула его по руке.

– Думаешь, я могла бы быть здесь счастлива? Нет, я всегда жила вне лагеря. Я приезжаю сюда. Никогда не умела работать в команде. А здесь даже одиночки могут отыскать путь к славе.

Теперь они шагали по траве, и Леон увидел, что на ветвях деревьев, странных кленов-переростков, лишенных свойственного этому виду гибкого изящества, висят мостки в духе семьи швейцарских Робинзонов, с веревочными перилами и небольшими платформами с корзинами на блоках, чтобы подниматься и опускаться. Спешившие по мосткам люди бурно приветствовали друг друга и смеялись тому, что приходится протискиваться, чтобы разойтись.

– Это когда-нибудь надоедает? – спросил Леон, вскинув брови.

– Людям определенного типа – нет, – ответила Риа. – Люди определенного типа не перестают радоваться этим мосткам.

То, как она произнесла «люди определенного типа», напомнило Леону ее слова: «Медведи не должны быть такими счастливыми».

Он показал на скамейку, точнее, длинный плетеный диванчик, изготовленный из березовых веток, веревки и проволоки.

– Мы можем на минутку присесть? Буле не станет возражать?

Она щелкнула пальцами.

– Расписание Буле принадлежит только Буле. Если мы опоздаем на пять минут, кто-нибудь займет их пятью минутами интересных и полезных материалов. Не тревожься.

Она уселась на скамейку, которая выглядела слишком хрупкой и воздушной, чтобы поддерживать вес взрослого человека. Однако Риа похлопала по сиденью, Леон сел, и скамья почти не дрогнула. Ее создатель хорошо знал свое дело.

– Что происходит, Риа? Сначала ты заодно с Бротиганом отбираешь у меня работу и ссылаешь меня в Сибирь… – Он поднял руку, чтобы не дать ей возразить, и увидел, что рука дрожит. Его грудь тоже дрожала, дрожала от сдерживаемого гнева, который он сам от себя скрывал. – Ты могла остановить все это одним словом. Вы, посланцы резервуарных богов, – абсолютные монархи «Эйт». Ты могла велеть содрать с Бротигана кожу, выдубить и сшить тебе ботинки – и он бы лично измерил твою ногу. Но ты их не остановила. А теперь я здесь, агент без портфолио, и собираюсь сделать то, от чего Бротиган пришел бы в полный восторг, собираюсь встретиться с одним из Великих Древних, лицом к лицу, в его резервуаре. С человеком, который может дожить до тысячи лет, если все пойдет по плану; с человеком-государством, суверенным и неприступным. И я хочу спросить: зачем? Зачем вся эта секретность, и уклончивость, и нелепые недоговорки? Зачем?

Риа подождала, пока над их головами пробежит стайка аспирантов, увлеченно обсуждавших теломеры; стрекот голосов и шлепки босых ног по настилу служили достаточным оправданием молчания. Сердце Леона колотилось, подмышки взмокли, и он понял, что, быть может, только что прорвал пузырь нереальности, всеобщую иллюзию того, что все в порядке.

– Прости, Леон, – наконец сказала она. – Привычка – в утопии нельзя свободно обсуждать некоторые вопросы. В итоге учишься говорить глупости. Невежливо разрушать чужие сады, указывая их владельцам на змей. Итак, я буду откровенна. Ты мне нравишься, Леон. Среднестатистический работник компании вроде «Эйт» – бездонный колодец желаний, который пытается догадаться, чего могут пожелать другие. Десятилетия мы прислушиваемся к ним – к находчивым, к значимым, к тем, кто может пробиться за фильтры и за фильтры за фильтрами. Мы знаем, какие они. Твоя работа была другой. Как только тебя взяли в «Эйт», мы составили твое досье. Ознакомились с твоей выпускной работой.

Леон сглотнул. В его резюме подчеркивались оценки, не выпускные проекты. Он их вообще не упомянул.

– И мы подумали: это что-то новенькое, может, у него найдется дом для дверной ручки. Однако мы понимали, что произойдет, если предоставить тебя самому себе в конторе вроде «Эйт»: ты либо прогнешься и подстроишься, либо перегоришь. Мы сами слишком часто так поступаем. Приглашаем подающего надежды молодого человека, знакомим с ужасной Культурой Буле, к которой тот совершенно не готов, и он либо убегает с криками, либо… приспосабливается. Последнее хуже первого. Поэтому мы позаботились о доброй фее, которая стояла за твоим правым плечом и уравновешивала дьявола за левым. – Риа умолкла, поморщилась, отвесила себе шутливый подзатыльник. – Опять эвфемизмы. Дурная привычка. Сам видишь, что я имею в виду.

– И ты позволила оттолкнуть меня в сторону… Ее лицо стало серьезным.

– Мы решили, что подхалим из тебя паршивый. Решили, что ты сам захочешь уйти.

– И вы сможете меня нанять.

– Мы могли нанять тебя в любой момент. Могли купить «Эйт». Они отдали бы тебя нам… вспомни собственные слова о ботинках из Бротигана. Это абсолютная правда.

– Значит, вы хотели, чтобы я… что? Сперва побродил по пустыне?

– Ну вот, тоже эвфемизмы. Это заразно. Идем.

* * *

Прежде чем войти в святая святых Буле, они получили защитные комбинезоны. Миновали герметичные двойные двери, и вырвавшийся наружу стерильный воздух взъерошил им волосы. Коричневое кирпичное здание без окон было низким и неприметным. Здесь вполне могла располагаться водоочистительная станция или склад бакалейных товаров. Внутри обнаружился дорогой кафель теплых тонов с красными и коричневыми оттенками, отчего помещение напоминало камеру печи. Тут было тихо, два внимательных охранника в штатском очень пристально следили за ними, пока они надевали просторные защитные комбинезоны из микропористого материала, с пластиковыми лицевыми щитками. Каждый комбинезон был снабжен небольшой замкнутой системой циркуляции воздуха с респираторной коробкой на запястье. Когда охранник услужливо открыл клапан, Леон обратил внимание, что хитроумные реактивные струйки обдували щиток, предохраняя от запотевания, но не сушили глаза.

– Тебе хватит, Риа? – спросил охранник повыше. Он был одет словно студент, приглашенный на ужин к родителям своей девушки: в элегантные слаксы с немного обтрепанными отворотами и отутюженную хлопковую рубашку с коротким рукавом, которая открывала его мощную грудь, бицепсы и шею.

Риа поднесла коробку к щитку.

– Тридцати минут достаточно. Сомневаюсь, что он сможет уделить нам больше времени! – И, повернувшись к Леону, добавила: – Думаю, идея с воздухом – это перебор. Зато позволяет ограничить продолжительность встречи.

– А куда поступают отходы? – спросил Леон, крутясь в своем комбинезоне. – Ведь смысл в том, чтобы не дать моим микробам добраться до… – он сглотнул, – …Буле.

Он впервые использовал это имя, чтобы описать человека, а не концепцию, и был ошеломлен пониманием того, что этот человек совсем близко.

– Сюда. – Риа показала на небольшой пузырь на затылке своего костюма. – Будешь разбухать, по пузырьку за раз, пока не превратишься в шинного человека «Мишлен». Это шутка. – Она скорчила гримаску. – Если станешь частым посетителем, получишь многоразовый комбинезон. Намного удобней. Но Буле нравятся неудобства.

Она зашагала по коридору. Здесь были люди, в одноразовых и многоразовых комбинезонах, которые облегали тело и красиво переливались.

– Правда? – спросил Леон, догоняя Риа. – Мне на ум скорее приходит слово «элегантность».

– Конечно, по ту сторону шлюза. Но сейчас мы внутри тела Буле. – Она заметила выражение его лица и улыбнулась. – Нет, никаких загадок. Все, что находится по эту сторону шлюза, – это Буле. Его легкие, кровеносная и лимбическая системы. Плоть лежит в резервуаре, но резервуар работает только благодаря всему этому. Ты – все равно что гигантский инородный организм, вгрызающийся в ткани Буле. Очень интимный процесс. – Они миновали еще одни двери и теперь оказались в зале размером с университетскую баскетбольную площадку. От находившихся здесь людей их отделяло большое расстояние. Риа понизила голос, и Леону пришлось наклониться к ней.

– Когда ты снаружи и общаешься с Буле через его многочисленные усики, как я, или даже по телефону, он кажется всесильным. Кажется гигантом. Но здесь, внутри собственного тела, он очень, очень слаб. Костюмы нужны для того, чтобы уравнять силы. Сплошные игры разума и символизм. А это – Марк I, аварийная система, к которой мы подключили Буле после… несчастного случая. В пяти милях отсюда, на полмили ниже уровня земли, идет строительство Марка II. Когда он будет готов, рабочие пробьют туннель и опустят Буле вниз, даже не потревожив кожу на его нынешнем теле.

– Ты так и не сказала, в чем заключался несчастный случай и почему он оказался здесь. Я думал, это удар или…

Риа покачала головой, и микропоровая ткань тихо зашуршала.

– Ничего подобного, – ответила она.

Они пересекли огромный зал и направлялись к дверям.

– Зачем нужно это колоссальное помещение?

– Осталось от первоначальной планировки, когда здесь располагался биотехнологический НИИ. Использовалось для общих встреч, иногда для небольших симпозиумов. Теперь оно ни к чему. Из соображений безопасности в одном помещении не может находиться более десяти человек.

– Это было убийство? – спросил он, не задумываясь, быстро, словно оторвал пластырь.

Снова шелест ткани.

– Нет.

Риа положила руку на дверной затвор, собираясь вой ти в следующую комнату.

– Я начинаю бояться, Риа, – сказал Леон. – Он не опасен для людей?

– Нет. – Даже не видя ее лица, он понял, что она улыбается.

– Может, ему нужен орган? Вроде бы у меня распространенная группа крови, и должен сказать, что я не слишком следил за…

– Леон, – перебила она, – если бы Буле потребовался орган, мы бы сделали его прямо здесь. Напечатали бы за сорок часов, новенький и нетронутый.

– Значит, меня не расчленят и не затравят?

– Это крайне маловероятно. – И она открыла дверь.

В этом помещении было темнее, мягкий свет напоминал свечной, а сквозь пол чувствовалась ритмическая вибрация. Ву-уш, ву-уш.

– Его дыхание, – сказала Риа. – Внизу расположены очистительные системы. – Она показала ногой на технический люк в полу. – Наверху – система кровообращения. – Задрав голову, Леон увидел на потолке решетку, кюветы, заполненные аккуратными пучками трубочек.

Снова двери, снова прохладная, темная комната, на этот раз тихая, и в ее конце – двери шлюза, а перед ними – очередной охранник в штатском; боковая комната со стеклянной дверью заполнена людьми, которые пристально вглядываются в экраны. Охранник – это была женщина – открыто носила на боку квадратный пистолет с луковицеобразной рукоятью.

– Он там, да? – спросил Леон, показывая на шлюз.

– Нет, – ответила Риа. – Нет. Он здесь. Мы внутри его. Запомни это, Леон. Он – не то, что плавает в резервуаре. Можно сказать, что ты попал в тело Буле, как только вышел из вертолета. Его сенсорная сеть простирается до вертолетной площадки и, подобно волоскам на твоей шее, чувствует ветер, который там дует. А теперь ты проник глубоко в него и оказался здесь, в его сердце или печени.

– Или в мозгу. – Голос доносился отовсюду, теплый и насмешливый. – Мозг переоценивают.

Леон посмотрел на Риа, и та выразительно закатила глаза за щитком.

– Звуковые настройки, – сказала она. – Дешевый фокус. Буле…

– Погоди, – перебил Буле. – Погоди. Это важно. Мозг сильно переоценивают. Вы знаете, что древние египтяне считали, будто он нужен для охлаждения крови? – Буле фыркнул, и Леону показалось, что этот звук родился у него в промежности и поднялся по туловищу; это было очень приятное и захватывающее ощущение. – Они считали, что сознание живет в сердце. Меня это удивляло. Почему они не подумали, что эта штука между органами слуха, штука за органами зрения, и является сознанием? Но это мозг играет в свои мелкие глупые игры, подсовывая объяснение. Мы считаем, что мозг – очевидное вместилище для сознания, поскольку мозг уже считает себя таковым и не может придумать ничего другого. Когда мозг думал, что сознание живет в груди, он с легкостью объяснял это… Конечно, в груди, ведь именно в ней мы ощущаем печаль и радость, насыщение и голод… Мозг, пф-ф-ф! Мозг!

– Буле, – сказала Риа. – Мы заходим.

Охранник-сиделка у двери, очевидно, услышала только половину разговора, но ее это не встревожило. Она отошла в сторону и едва заметно кивнула Леону. Тот кивнул в ответ и поспешил вслед за Риа, которая ждала в шлюзе. Внешняя дверь закрылась, на мгновение они оказались прижаты друг к другу, и его охватило безумное, страстное желание, возбуждение, вспыхнувшее в еще одном месте, где могло обитать сознание.

Потом шлюз открылся, и он увидел Буле – он пытался помнить слова Риа о том, что это не Буле, что Буле повсюду, но не мог избавиться от ощущения, что Буле перед ним.

* * *

Резервуар Буле оказался на удивление маленьким, не больше саркофагов, в которых древние египтяне хоронили своих мертвецов. Леон старался не таращиться, но ничего не мог с собой поделать. Высохший, сморщенный человек, плававший в резервуаре, был оплетен тысячей оптоволоконных кабелей, которые исчезали в крошечных отверстиях в обнаженной коже. Трубка подходила к промежности, другая подсоединялась к небольшому клапану на животе, окруженному рубцовой тканью, еще две – к носу и ушам. Безволосая голова была сдвинута набок, словно тыква, которую вовремя не повернули на грядке, и на плоском участке черепа не было кожи, только белая кость, и тонкая металлическая сеточка, и неровная, стянутая рубцовая ткань.

Глаза скрывались за узкими очками; когда Леон и Риа приблизились, в очках раскрылись диафрагмы, и глаза за ними оказались неестественно яркими, словно мраморные шарики в синюшных глазницах. Рот под носовыми трубками растянулся в улыбке, обнажив зубы, аккуратные и белые, как в рекламе зубной пасты.

– Добро пожаловать в печень. Или в сердце, – сказал Буле.

Леон забыл все слова, которые заготовил. Тот же голос он слышал во внешней комнате, теплый и дружелюбный, голос человека, которому можно доверять, который позаботится о тебе. Леон ощупал комбинезон.

– Я принес вам дверную ручку, – сказал он, – но в данный момент не могу до нее добраться.

Буле рассмеялся – не усмехнулся, как прежде, но по-настоящему рассмеялся, заставив трубки сместиться, а оптоволокно изогнуться.

– Фантастика, – сказал он. – Риа, это фантастика.

От комплимента у Леона запылали кончики ушей.

– Он хороший парень, – ответила Риа. – И проделал немалый путь по твоей просьбе.

– Слышишь, как она напоминает мне о моих обязанностях? Садитесь, оба.

Риа подкатила два кресла, и Леон опустился в одно, почувствовав, как оно бесшумно подстроилось под его вес. Раскрылось маленькое зеркальце, под ним – еще два, и он обнаружил, что смотрит в глаза Буле, смотрит ему в лицо, отраженное в зеркалах.

– Расскажи мне о своем выпускном проекте, Леон, – попросил Буле. – За который ты получил лучшую оценку в группе.

Хрупкое спокойствие Леона рассыпалось, и он начал потеть.

– Я не люблю говорить об этом.

– Знаю, это делает тебя уязвимым. Но есть вещи хуже уязвимости. Посмотри на меня. Я считал себя непобедимым. Думал, что могу переделать мир так, как мне нравится. Думал, что понимаю, как работает человеческое сознание – и как его разрушить. А потом в один прекрасный день в Мадриде, когда я сидел в утренней столовой своей квартиры, ел овсяную кашу и беседовал со старинной подругой, моя старинная подруга схватила тяжелый серебряный кофейник, прыгнула, свалила меня на пол и попыталась вышибить мне мозги. Кофейник весил килограмма полтора, не считая обжигающего кофе, и ей удалось нанести всего три удара, прежде чем ее оттащили. Но эти три удара… – Он пристально посмотрел на Риа и Леона. – Я старый человек. Старые кости, старые ткани. Первый удар расколол мне череп. Второй проломил его. Третий вогнал осколки в мозг. К прибытию медиков я был технически мертв на протяжении ста семидесяти четырех секунд, плюс-минус две секунды.

Леон не был уверен, что сморщенное тело в резервуаре закончило говорить, но, похоже, на этом история завершалась.

– Почему? – спросил он первое, что пришло в голову.

– Почему я тебе это рассказал?

– Нет. Почему ваша старинная подруга попыталась вас убить?

Буле ухмыльнулся.

– Полагаю, я это заслужил, – ответил он.

– Расскажете?

Теплая улыбка Буле погасла.

– Вряд ли.

Леон понял, что тяжело дышит: лицевой щиток запотел, несмотря на обдувавшие его струйки воздуха.

– Буле, – сказал он, – смысл этой истории в том, чтобы продемонстрировать мне вашу уязвимость и заставить меня в ответ рассказать свою историю, но ваша история – не об уязвимости. Вас избили до смерти, однако вы выжили, стали сильнее, превратились вот в это, – он взмахнул руками, – в это тело, этого жуткого гиганта размером с город. Вы не уязвимей чертова Зевса.

Риа рассмеялась, тихо, но отчетливо.

– Я же говорила, – сказала она Буле. – Хороший парень.

Нижняя половина лица Буле сжалась, точно кулак, и шум машин изменился на полтона. Потом Буле выдавил из себя улыбку, казавшуюся искусственной даже на его изуродованном лице.

– У меня есть теория, что многие мировые проблемы можно решить при помощи позитивного восприятия, – сказал он. – Мы слишком много времени тратим на беспокойство о редких печальных событиях. Похищения детей. Террористические атаки. Украденные секреты, которые уничтожат бизнес. Разгневанные потребители, которые выиграют колоссальные суммы по маловероятным искам. Все эти нелепые страхи, от которых писаешь в постель и ломаешь руки. – Его голос нарастал и затихал, словно проповедь священника, и Леон с трудом удерживался, чтобы не раскачиваться ему в такт. – И в то же время мы не задумываемся о более вероятных происшествиях: автомобильных авариях, крушениях самолетов, утоплениях в ванне. Будто сознание не может не думать об абсурде и не может не забывать о повседневности.

– Переходи к делу, – сказала Риа. – Это очень милая речь, но не ответ на вопрос.

Буле мрачно посмотрел на нее в зеркало, его мраморные глаза в сеточке лопнувших кровяных сосудов и красных морщин казались демоническими.

– Человеческое сознание имеет неправильный перекос. Который можно исправить. – В его голосе явственно слышалось возбуждение. – Представьте продукт, который позволит ощутить свои знания… представьте, что, услышав: «Лотто: нужно играть, чтобы выиграть», – каждый будет сразу понимать, какая это чушь. Понимать, что по статистике покупка лотерейного билета практически не влияет на шансы выиграть. Представьте, что вы объясняете людям войну с терроризмом – а они хохочут до слез! Представьте, что рынки ценных бумаг работают на основании реалистичных оценок рисков, а не зависти, паники и жадности.

– Ты будешь намного беднее, – заметила Риа.

Буле закатил глаза.

– Интересная теория, – сказал Леон. – Я бы принял такое лекарство.

Глаза Буле метнулись к нему, яростно впились в него.

– В этом и заключается проблема. Те, кто согласится на лекарство, в нем не нуждаются. Политики, маклеры и букмекеры знают, как работает вероятность, но также знают, что люди, от которых зависят их доходы и счастье, ни черта в ней не понимают, а потому рациональности здесь не место. И значит, существует только одно решение.

– Медведи, – выпалил Леон.

Риа шумно вздохнула.

– Чертовы медведи, – согласился Буле, он произнес это с безмерной усталостью, и Леону захотелось обнять его. – Да. Мы не могли вручить этот инструмент социальных реформ людям, которые были готовы его принять. И потому мы…

– Превратили его в оружие, – закончила Риа.

Леон чувствовал, что конечности комбинезона утрачивают гибкость, поглощая отходы его жизнедеятельности. И ему надо было отлить. И он не хотел шевелиться.

– Вы опаивали людей?

– Леон, – с укоризной произнес Буле. – Они согласились стать добровольцами в медицинских испытаниях. И все получилось. Они перестали носиться кругами и вопить: «Небо рушится, небо рушится!» – и постигли… дзен. Счастье, спокойное и уравновешенное. Безголовые цыплята превратились в авиадиспетчеров с твердым взглядом.

– И ваша лучшая подруга вышибла вам мозги, потому что…

– Потому что, – ответил Буле писклявым фальцетом Микки-Мауса, – неэтично выпускать такой продукт на широкий рынок.

Риа сидела так тихо, что Леон почти забыл о ней.

Он поерзал.

– Думаю, это только часть истории.

– Мы собирались продавать это как лекарство от тревожности.

– И?

Риа резко встала.

– Я подожду снаружи.

Она вышла. Буле снова закатил глаза.

– Как заставить людей принимать лекарство от тревожности? Кучу людей? Представь, что я поручил тебе этот проект, выделил бюджет…

Леон разрывался между желанием догнать Риа и желанием остаться в магнетическом обществе Буле. Он пожал плечами.

– Так же, как и любое другое лекарство. Составить диагностический протокол, расширить круг людей, которых он охватывает. Распространить слухи об эпидемии тревожности. Это несложно. Страх продается. Эпидемия страха? Слишком просто. Чересчур просто. Привлечь страховщиков, сделать скидки на препараты, чтобы прописать курс лечения было дешевле, чем тратить время операторского центра на объяснения, почему человек не получает лекарства.

– Ты мой человек, Леон, – сказал Буле. – Именно так.

– Да?

Снова улыбка за миллион долларов.

– Да.

О!

– И сколько?

– В этом все дело. Мы начали с маленького рынка. В Стране басков. Местные власти были рады сотрудничать. Масса возможностей точно настроить послание. Баски – самые жадные до СМИ люди на планете, относятся к СМИ так же, как в прошлом веке японцы относились к электронике. И если бы нам удалось их подцепить…

– Сколько?

– Около миллиона. Более половины населения.

– Вы создали биологическое оружие, которое наделяет жертву математическими способностями, и заразили больше миллиона басков?

– Лотерея развалилась. Тогда я понял, что сработало. Продажи лотерейных билетов упали на восемьдесят процентов. Рухнули.

– А потом подруга проломила вам голову?

– М-м.

С каждой секундой комбинезон становился все менее удобным. Леон задумался, не лишится ли способности двигаться, если слишком задержится в раздувшемся защитном костюме.

– Скоро мне придется уйти.

– С эволюционной точки зрения, неспособность к оценке риска является преимуществом.

Леон медленно кивнул.

– Пожалуй, соглашусь. Делает тебя находчивым…

– Заставляет колонизировать новые земли, пригласить на свидание прекрасную мартышку с соседнего дерева, завести ребенка, которого не на что содержать.

– И ваши вычислительные бомбы перестали действовать?

– Практически, – ответил Буле. – Но это нормальное явление. Когда люди переселяются в большие города, рождаемость падает. И тем не менее, хотя число городских жителей растет, человеческая раса не вымирает. Социальные перемены требуют времени.

– А потом подруга проломила вам голову?

– Прекрати это повторять.

Леон встал.

– Пожалуй, пойду искать Риа.

Буле недовольно фыркнул.

– Ради бога. И спроси, почему она не довела дело до конца? Действовала ли под влиянием момента или заранее все спланировала? Почему воспользовалась кофейником, а не хлебным ножом? Знаешь, мне самому интересно.

Леон двинулся к двери, неуклюжий в распухшем комбинезоне. С трудом забрался в шлюз и, слушая шипение воздуха, старался не думать о Риа, кидающейся на старика, о поднимающемся и опускающемся кофейнике.

Она ждала его по ту сторону шлюза, ее комбинезон тоже раздулся.

– Идем, – сказала она и взяла его за руку, прорезиненные ладони перчаток прилипли друг к другу.

Риа протащила Леона сквозь многочисленные помещения тела Буле, втолкнула в последнюю дверь, развернула и резко дернула шнур на комбинезоне. Комбинезон распался на две половины, которые соскользнули на пол. Когда прохладный воздух коснулся пленки пота на теле Леона, тот выдохнул – сам того не замечая, он задержал дыхание.

Риа уже сорвала с себя комбинезон, ее лицо было раскрасневшимся и потным, волосы слиплись. Небольшие влажные пятна темнели под мышками. Расторопная сотрудница подобрала комбинезоны. Риа холодно поблагодарила ее и направилась к выходу.

– Я не думала, что он так поступит, – сказала она, когда они оказались на улице, за пределами тела Буле.

– Ты пыталась его убить, – ответил Леон. Посмотрел на ее руки, с короткими опрятными ногтями и крупными костяшками. Попытался представить сухожилия, натянутые, как парусные канаты на ветру, представить, как эти руки ритмично поднимают и опускают тяжелый серебряный кофейник.

Риа вытерла ладони о брюки и спрятала в карманы, неуклюже, без привычной самоуверенности.

– Я этого не стыжусь. Я горжусь этим. Не каждому хватило бы смелости. Если бы не я, ты и все, кого ты знаешь, были бы… – Она вытащила руки из карманов, сжала в кулаки. Покачала головой. – Я думала, он расскажет тебе о том, что нам понравилось в твоей выпускной работе. А потом мы могли бы обсудить твое место здесь…

– Ты ничего мне не сказала, – заметил Леон. – Я мог бы избавить тебя от хлопот. Этот вопрос я не обсуждаю.

Риа покачала головой.

– Это Буле. Ты не можешь помешать нам сделать то, чего мы хотим. Я не пытаюсь запугать тебя. Такова реальность. Если мы захотим повторить твой эксперимент, мы это сделаем, в любом масштабе…

– Но я в этом участвовать не буду, – перебил Леон. – Вот в чем суть.

– Не совсем так. И если ты думаешь, что тебе удастся избежать участия в том, чего хочет Буле, тебя ждет сюрприз. Мы можем дать тебе то, чего хочешь ты.

– Нет, не можете, – ответил он. – Это я знаю наверняка. Не можете.

* * *

Представьте нормальную женщину за обедом. Спросите ее про завтрак. Если обед хорош, она скажет, что завтрак был великолепен. Если обед ужасен, поведает о кошмарном завтраке.

Теперь спросите ее про ужин. Если обед плох, она предположит, что ужин тоже не удастся. Если обед хорош, ее ожидания относительно ужина будут оптимистичны.

Объясните ей эту динамику и снова задайте вопрос про завтрак. Она попытается вспомнить подробности, текстуру овсяных хлопьев, был ли сок холодным и вкусным или тепловатым и склизким. Она будет вспоминать изо всех сил, а затем, если обед хорош, скажет, что завтрак был хорошим. И если обед плох – что завтрак был плохим.

С этим ничего не поделаешь. Вы можете понимать, что происходит, но не можете это изменить.

А если сможете?

* * *

– Все дело в родителях, – сказал он, когда они пробирались сквозь макушки деревьев, по узким мосткам, прижимаясь к перилам, чтобы пропустить возбужденных, шумных исследователей. – Это меня доконало. Родители помнят только хорошие моменты. Родители взрослых детей помнят череду теплых объятий, школьных триумфов, спортивных побед – и забывают рвоту, истерики, недосып… Эта великолепная способность забывать позволяет нам продолжать род. Вот что стало последней каплей.

Риа серьезно кивнула.

– Но была и светлая сторона, верно?

– Конечно. Завтраки. И потеря веса… удивительно. Помнить, как паршиво ты себя чувствовал, когда в последний раз съел шоколадный батончик или картофель фри… Это было потрясающе.

– Области приложения впечатляют. Взять хотя бы снижение веса…

– Снижение веса, наркотическая зависимость, что угодно. Все это – беспроигрышные варианты.

– Но?

Он резко остановился.

– Ты должна это знать. Если знаешь про «Ясность» – так я его назвал, «Ясность», – должна знать, что случилось. С ресурсами Буле ты можешь выяснить что угодно.

Она криво улыбнулась.

– Я читала записи. Но не знаю, что произошло. Официальная версия, которая вывела на тебя «Эйт» и заинтересовала нас…

– Почему ты пыталась убить Буле?

– Потому что я единственный человек, которого он не может одурачить, и я видела, к чему ведет его маленький эксперимент. Фирма, узнавшая о радикальной перемене в человеческом восприятии, получит колоссальное конкурентное преимущество. Представь всю продукцию, что исчезнет, если математическое мышление станет вирусом. Представь перемены в управлении, в политике. Только представь аэропорт, которым управляют и пользуются люди, способные оценить риск!

– На мой взгляд, звучит неплохо, – сказал Леон.

– Ну конечно. Конечно. Мир жадных потребителей, которые знают цену всему – и не знают ценности. Почему эволюция наделила нас такой патологической математической безграмотностью? В чем преимущество того, что тебя водят за нос шарлатаны, умеющие придумывать страшилки?

– Он сказал, что в вопросах предприимчивости – отцовстве, бизнесе…

– В любых вопросах, требующих риска. Например, спорт. Никто не будет махать битой перед трибунами, если знает, что у банта[79] намного больше шансов на успех.

– И этого хотел Буле?

Риа пристально посмотрела на Леона.

– Людей, которые понимают риски, почти так же легко водить за нос, как людей, которые их не понимают. Разница в том, что в последнем случае конкуренция является огромным недостатком для тех, кому далеко до лидера.

Леон увидел ее, впервые увидел по-настоящему. Увидел, что она была лицом чудовища, голосом божества. Рукой огромной неведомой машины, которая пыталась изменить мир, переделать его под свои нужды. И которая отлично с этим справлялась.

– «Ясность», – произнес он. – «Ясность». – Риа внимательно глядела на него. – Как ты думаешь, ты бы попыталась убить Буле, если бы употребляла «Ясность»?

Риа изумленно моргнула.

– Я никогда над этим не задумывалась.

Леон ждал. Затаив дыхание.

– Думаю, я бы довела дело до конца, если бы употребляла «Ясность», – сказала она.

– А если бы ее употреблял Буле?

– Думаю, он не стал бы мне мешать, – выпалила она.

– Кто-нибудь управляет Буле?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… этот резервуар. Он имеет волю? Он управляет этим… этим предприятием? Или предприятие действует само по себе, принимает собственные решения?

Риа сглотнула.

– Технически это великодушное диктаторство. Он монарх, и ты это знаешь. – Она снова сглотнула. – Расскажешь, что случилось с «Ясностью»?

– И он действительно принимает решения?

– Я так не думаю, – прошептала она. – Нет. Это скорее… скорее…

– Силы природы?

– Эмерджентный феномен.

– Он нас слышит?

Риа кивнула.

– Буле, – сказал Леон, думая о существе в резервуаре. – Люди, принимавшие «Ясность», стали очень злыми. Они не могли видеть рекламу без желания что-нибудь разбить. Походы в магазин вгоняли их в кататонию. Выборы вызывали у них стремление ворваться в правительственное здание с горящими факелами. За восемь недель все добровольцы оказались в тюрьме.

Риа улыбнулась. Взяла ладони Леона в свои – теплые, сухие – и сжала.

Его телефон зазвонил. Он высвободил руку, чтобы ответить.

– Алло?

– Сколько ты за нее хочешь? – Голос Буле был взволнованным. Безумным.

– Она не продается.

– Я куплю «Эйт» и сделаю тебя главным.

– Мне это не нужно.

– Я убью твоих родителей. – Тем же взволнованным голосом.

– Вы убьете всех, если «Ясность» получит широкое применение.

– Ты сам в это не веришь. «Ясность» позволяет выбрать путь, который приведет к счастью. Массовое самоубийство не сделает человечество счастливым.

– Вы этого не знаете.

– Хочешь пари?

– Почему бы вам не убить себя?

– Потому что мертвым я не смогу изменить мир к лучшему.

Риа внимательно наблюдала за Леоном. Стиснула его руку.

– Вы ее примете? – спросил он.

Долгая пауза.

– Только при условии, что вы ее примете, – с нажимом сказал Леон.

– У тебя она есть?

– Я могу ее сделать. Сначала нужно поговорить с лаборантами и скачать результаты моих исследований.

– Ты примешь ее вместе со мной?

– Никогда, – без колебаний ответил Леон.

– Я согласен. – И Буле отключился.

Риа снова взяла Леона за руку. Подалась вперед и крепко поцеловала в губы. Отстранилась.

– Спасибо, – сказала она.

– Не благодари меня, – ответил он. – Я не делаю тебе одолжения.

Риа поднялась, потянула Леона за собой.

– Добро пожаловать в команду, – сказала она. – Добро пожаловать в Буле.

Сноски

1

© Vandana Singh, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

2

Кали-юга – последняя из четырех юг (эпох) в индуистском временном цикле; характеризуется упадком нравственности и вырождением человеческой цивилизации.

3

© Charles Stross, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

4

Темно-зеленое сопротивление (Deep Green Resistance) – движение за охрану окружающей среды, возникшее в 2011 г. и направленное на активную борьбу с индустриальной цивилизацией.

5

© Paolo Bacigalupi, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

6

Архат (буддизм) – человек, достигший наивысшей степени просветления.

7

Фаранг – тайское название европейцев.

8

Бодисатва (буддизм) – просветленный, отказавшийся от нирваны ради спасения всех живых существ.

9

Ди-Пи / DP (англ. жарг.) – double penetration, секс с двойным проникновением.

10

© Neal Asher, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

11

© Rachel Swirsky, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

12

© John Scalzi, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

13

© Mary Rickert, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

14

© Tony Ballantyne, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

15

© David Levine, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

16

© Genevieve Valentine, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

17

© Ian Creasey, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

18

© Marissa Lingen, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

19

© Paul Cornell, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

20

© Elizabeth Bear, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

21

© David Moles, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

22

Заколдованная (исп.).

23

Северный (лат.).

24

Чужеземцев (исп.).

25

Агила – орел (исп.).

26

Городской совет (исп.).

27

Подушный налог в арабских странах.

28

Пятнадцатилетие (исп.).

29

Месяцы мусульманского календаря; шавваль – июль, раджаб – апрель, муарам – октябрь.

30

Угольщики, углежоги (исп.).

31

Привет (исп.).

32

Сюда (исп.).

33

Ублюдкам (исп.).

34

Мертвый город (исп.).

35

Как тебя зовут? Это твой шар? (исп.)

36

© Mary Robinette Kowal, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

37

© Madeline Ashby, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

38

Милая (исп.).

39

Ты человек (исп.).

40

Человеко-машинное взаимодействие.

41

© Tobias S. Buckell, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

42

© Ken Liu, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

43

© Oliver Morton, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

44

Одно из пяти т. н. «великих массовых вымираний», на границе мелового и палеогенового периода, около 65 миллионов лет назад. – Примеч. пер.

45

© Karl Schroeder, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

46

Ужасно (швед.).

47

© Brenda Cooper, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

48

© Liz Williams, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

49

© Ted Kosmatka, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

50

© Catherynne M. Valente, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

51

© Daryl Gregory, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

52

Телевизионный канал, транслирующий заседания парламента.

53

Американское издательство, специализирующееся на комиксах. – Примеч. пер.

54

© Alaya Dawn Johnson, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

55

Телевизор (яп.).

56

«Хауди-Дуди» – американская телепередача для детей, выходившая в 1947–1960 гг. Ее ведущим был Баффало Боб (Боб Смит), которому помогал марионеточный персонаж Хауди-Дуди.

57

© James Cambias, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

58

© Yoon Ha Lee, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

59

© Hannu Rajaniemi, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

60

5М – скорость на границе сверхзвуковой и гиперзвуковой (измеряется в числах Маха, которые представляют собой отношение скорости течения в данной точке газового потока к местной скорости распространения звука в движущейся среде).

61

Digg – популярный новостной сайт (www.digg.com), пользователи которого могут оценивать материалы, соответственно «выкапывая» (digging) или «закапывая» (burying) их.

62

Моравеки – роботы, названные в честь ученого и писателя Ханса Моравека (род. 1948), известного работами в области робототехники, искусственного интеллекта и футурологии.

63

© Kage Baker, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

64

© Peter Watts, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

65

А.е. – астрономические единицы; 1 а.е. приблизительно равна расстоянию от Земли до Солнца.

66

Феофитин – один из акцепторов электрона в фотосинтетическом реакционном центре растений и бактерий; эумеланин – разновидность темных пигментов, содержащихся в тканях животных, растений и грибов и поглощающих ультрафиолетовое излучение.

67

Суть закона Эшби (закона необходимого разнообразия), сформулированного У. Р. Эшби (1903–1972), заключается в том, что адекватное управление возможно лишь тогда, когда разнообразие средств управляющей системы превосходит разнообразие управляемой системы.

68

Сфера Дайсона – гипотетическая мегаструктура, представляющая собой тонкую сферическую оболочку со звездой в центре; впервые концепция была описана У. О. Стэплдоном (1886–1950) в романе «Создатель звезд» (1937) и позже популяризирована физиком-теоретиком Ф. Д. Дайсоном (р. 1923).

69

ВКД – внекорабельная деятельность, выход в открытый космос.

70

Большой провал – серия перекрывающихся темных облаков молекулярной пыли между Солнечной системой и рукавом Стрельца, одним из спиральных рукавов Млечного Пути.

71

Граница (критерий) Рэлея – критерий, который определяет границы углового разрешения для любого оптического инструмента.

72

© Jo Walton, 2013; © пер. А. Грузберга, 2016.

73

© Cory Doctorow, 2013; © пер. К. Егоровой, 2016.

74

Эллипсис (лингв.) – намеренный пропуск слов.

75

Летающий макаронный монстр – сверхъестественный Создатель в пастафарианстве, или Церкви летающего макаронного монстра, пародийной религии, основанной в 2005 г. в знак протеста против решения штата Канзас ввести в школьный курс концепцию «разумного замысла» в качестве альтернативы теории эволюции.

76

Кайпиринья – бразильский алкогольный коктейль из кашасы, лайма, льда и тростникового сахара; «Том Коллинз» – американский алкогольный коктейль из джина, лимонного сока, сахара и газированной воды.

77

Имеются в виду пять стадий принятия смерти, предложенные американским психологом Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004).

78

Вальдорфское образование – альтернативная педагогическая система, основанная на антропософии, религиозно-мистическом учении Рудольфа Штайнера (1861–1925).

79

Бант – игровая ситуация в бейсболе, когда бэттер вводит мяч в игру, удерживая биту в горизонтальном положении.

Content

Лучшая фантастика XXI века

Вандана Сингх

Бесконечности

Чарльз Стросс

Бродячая ферма

Паоло Бачигалупи

Игрок

Нил Эшер

Струд

Рэйчел Свирски

Эрос, Филия, Агапе

Джон Скальци

История «Злого»

Мэри Рикерт

Хлеб и бомбы

Тони Баллантайн

Воды Меривы

Дэвид Д. Левин

Тк’тк’тк

Женевьева Валентайн

Наиболее близкое

Иен Кризи

Эрозия

Марисса Линген

Вычислительная эпидемия

Пол Корнелл

Не хватает одного из наших ублюдков

Элизабет Бир

Линия прилива

Дэвид Моулз

Финистерра

1. Энкантада

2. Летающий архипелаг

3. Стальная птица

4. Территория убийства

5. Аэронавты

6. Город мертвых

7. Лицо в зеркале

8. Профессионалы

9. Финистерра

Мэри Робинетт Коваль

Злобный робот-шимпанзе

Мэдлин Эшби

Обучение младшего № 12

Тобиас С. Бакелл

Игрушечные самолетики

Кен Лю

Алгоритмы любви

Оливер Мортон

Послание Альбиан

Карл Шрёдер

Бежать из далекой Силении

Бренда Купер

Песни гениев

Лиз Уильямс

Икирио

Тэд Косматка

Пророк с острова Флорес

Кэтрин М. Валенте

Как стать повелителем Марса

Дэрил Грегори

Второе лицо, настоящее время

Алайя Дон Джонсон

Огни третьего дня

Джеймс Камбиас

Сведение баланса

Юн Ха Ли

Векторный алфавит межзвездных путешествий

Пожар

Алфавиты

Коды

Танцоры

Корыстные мотивы

Неизбежный эксперимент

Одна последняя константа

Ханну Райаниеми

Голос хозяина

Кейдж Бейкер

Наводчики и снайперы

Питер Уоттс

Остров

Джо Уолтон

Бегство в другие миры с помощью научной фантастики

В газетах (1)

Просто жизнь (1)

В газетах (2)

На передовой (1)

В газетах (3)

Просто жизнь (2)

В газетах (4)

На передовой (2)

В газетах (5)

Просто жизнь (3)

На передовой (3)

В газетах (6)

Кори Доктороу

Паникер

Сноски