Лора Флоранд

Француженки не заедают слезы шоколадом

Laura Florand

Chocolate Temptation

© Осипов А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

О, как же она ненавидит его!

А ему все нипочем – жонглирует ингредиентами будущего десерта! Просто взял их и подбрасывает, чтобы убить время, а они, будто дюжина мячиков, знай себе летают вокруг его тела, рисуя в воздухе бесчисленные восьмерки.

Патрик Шевалье.

Сара ненавидела его, когда тщательно выверенными движениями распределяла ореховую крошку по поверхности financier[1] точно так, как требовал шеф Леруа. И продолжала ненавидеть, когда вечером, в одиночестве своей крохотной квартирки недалеко от Монмартра, ощущала боль в каждой жилке и мышце, стоило лишь пошевелить пальцами. А сами знаете кто в это время снимал небось напряжение в руках так, как позволяли ему его фантазии…

Она ненавидела его, потому что у него-то, кажется, руки вообще не уставали. И после пятнадцати – а то и больше – часов каторжной работы в одной из самых беспощадно перфекционистских кондитерских кухонь он был расслаблен так, будто целый день нежился под солнцем на пляже и лишь изредка покидал его, чтобы поймать волну.

Она ненавидела его, потому что пять тысяч раз в день его тело слегка задевало ее, а рукой он ловил ее плечо или прикасался к спине, когда менялся с ней местами в постоянном танце – шестнадцать человек работали с умопомрачительной скоростью в помещении, слишком маленьком для такого количества людей.

Она ненавидела его, потому что каждый раз, когда его тело так легко управляло ее телом, она ощущала все его ловкие, подвижные мышцы от пальцев рук до пальцев ног и понимала, что каким бы ленивым Патрик ни казался, напряжение было хорошо знакомо его мышцам.

Она ненавидела его, потому что чаще всего он даже не замечал, что прикасается к ней. А когда замечал, его ярко-синие глаза смеялись, или он подмигивал так, будто Сара была аппетитной и восхитительной. Однако каждый раз он возвращался к своим делам, и тогда Саре казалось, что ее сердце было всего лишь бесформенной замороженной глыбой, которая попыталась броситься Патрику в объятия, но вместо этого упала ей на туфли, превратившись в липкий кисель. К счастью, черные кухонные туфли уже давно привыкли к тому, что за день на них падало много чего липкого и бесформенного.

– Sarabelle[2], – окликнул он со смехом.

Она ненавидела Патрика еще и за то, что ее обычное, серьезное американское имя в его устах становилось экзотическим и ласковым, с французским «р» и сладкозвучным «а», похожим на вздох шикарного шелка, прикоснувшегося к ее коже. И за то, что он добавляет «красавица» всякий раз, когда ему вздумается, словно это слово не может разбить чье-то сердце и заставить его поверить, будто такой мужчина, как он, и вправду считает ее прекрасной. Но потом всегда приходит понимание, что для него любая женщина – красавица. Да что уж там, он и свою собаку, должно быть, так называет, и свою четырехлетнюю племянницу, когда ерошит ей волосы.

И конечно, обе они смотрят на него, беспомощно тая…

Она ненавидела его, потому что знала – даже собаки у него нет из-за его распорядка дня. А представление Сары о том, каков на самом деле Патрик Шевалье, никак не может быть верным. Ведь он показал ей только то, что сам захотел.

Глава 2

– Ты вся в золотом пепле, Sarabelle. – Голос Патрика обвился вокруг нее, и ей ясно, будто наяву, показалось, что большая сильная рука обняла ее и притянула к твердой мужской груди. А эта хрипотца… Так на тропическом пляже шуршит и поскрипывает теплый песок, в который можно зарыться всем телом и обрести уют под сверкающими южными звездами. – Клево смотришься.

Она не подняла глаз. Ей не хотелось видеть синяки и ссадины у него на лице. Вчера он подрался со своим собственным шеф-поваром из-за того, что поцеловал Саммер Кори, красивую блондинку, получившую их отель в подарок. Бой был таким свирепым, что швейцарам пришлось лить на дерущихся ведра воды. Патрик остался очень доволен и все посмеивался. Видно, поцелуй был так хорош, что никакие удары кулаками не могли выбить воспоминания о нем.

То, что Патрик так повел себя с Саммер Кори, не должно иметь вообще никакого значения. Ведь он всегда целует женщин, стоит ему оказаться рядом с ними. В щеки. Два раза, четыре раза. Он же француз! И для него ничего не будет значить, если поцелуй – конечно, сам собой – сдвинется на пару сантиметров со щеки на губы. И станет дольше. Ну, просто ненамного задержится.

Сверкающая пыль легла на тарелку уродливой кучкой. Черт побери! Да еще и Патрик смотрит. Сара сосредоточилась – узор должен изображать пепел, который осыпался с крыльев феникса. Потом Патрик или даже сам шеф Леруа, а может быть, один из младших су-шефов поставит на тарелку с золотым пеплом десерт Phénix[3] с языками пламени из темного шоколада и алым сердцем из карамели со страстоцветом[4]. Когда же десерт подадут к столу, то подожгут коньяк, и феникс будет охвачен настоящим огнем.

Прошло пять из шести месяцев ее стажировки в легендарной кондитерской кухне роскошного Hôtel de Leucé. Сара уже научилась делать языки пламени из расплавленного шоколада. Ей позволяли наполнять горячим коньяком изящные стаканчики – и она очень редко обжигалась, – но еще не разрешали размещать на тарелке десерт целиком. Даже создание рисунка из золотого пепла было трудной задачей, требующей большого напряжения. Ведь если Сара не справится, то ее разжалуют, и придется опять заниматься горячим коньяком.

Сару же Патрик, конечно, никогда не целовал в щеки. Она была всего лишь скромной практиканткой. Целуют только равных себе, а не тех, кто ниже по положению. Не будет он целовать женщин, которые работают на него. Она опять почувствовала, будто огромный кулак сжимает ее живот и беспощадно держит внутренности, ни на секунду не отпуская.

– Что ты об этом думаешь? – Мозолистые пальцы Патрика пододвинули к ней красную тарелку. – Мы работаем над преддесертами[5] для Дня святого Валентина.

На широкой фарфоровой ложке лежал небольшой шар из жидкого шоколада в тончайшей оболочке. Мерцая, он выглядывал из-под полупрозрачного белого облачка. Наклонный круг из карамели, украшенный частыми спиралями, прикрывал шар. На первый взгляд у такого преддесерта не было вообще ничего общего с Днем святого Валентина, но, присмотревшись, Сара различила скрытое под орнаментом красное сердечко. Оно было меньше ее самого крохотного ноготка.

Намек на то, что влюбленные боятся открыть свое сердце?

Крошечное спрятанное сердечко, которое Патрик придвинул к ней, будто желая открыть тайну, заставило ее собственное сердце томиться смутным желанием… На долю секунды потеряв контроль над собой, Сара взглянула на Патрика.

От вида его разбитых губ и синяка на скуле ей стало худо, как от удара в живот. Она попыталась отвести глаза, но ее взгляд на мгновение задержался на его губах. Она часто так делала украдкой, чтобы он не заметил. И почему-то каждый раз она ожидала увидеть ленивый, расслабленный рот калифорнийского серфингиста, но нет… у него всегда оказывалась прекрасной формы нижняя губа, выражением которой он отлично управлял, и замечательный изгиб верхней губы. Еще бы, ведь он всю жизнь произносит донельзя напряженные гласные и точные согласные! У него губы поэта, рот аристократа, не соответствующий ни выгоревшим на солнце и спутанным волнами волосам, ни смеющимся синим глазам, ни худощавому лицу, которое однажды утром могло оказаться гладко выбритым, но потом много дней подряд зарастать густой щетиной.

Сара заставила себя прямо и твердо посмотреть Патрику в глаза, и он поморщился.

– Да знаю я, без этого чертова сердца было бы лучше, но ты же знаешь Люка. Любит он совать его куда надо и куда не надо.

На самом деле Сара не знала Люка Леруа, их всемирно известного chef pâtissier[6]. Он возглавлял кондитерскую кухню их ресторана с тремя звездами Мишлен[7] в знаменитом Hôtel de Leucé, который сверкал в роскошном квартале между Елисейскими Полями и Сеной, подобно алмазу Хоупа[8] в обрамлении драгоценных камней.

Когда их божество бросало работу Сары в мусорное ведро, она лишь говорила: «Oui, chef, и Merci, chef[9]». А озорник Патрик Шевалье легко и весело дразнил шефа. Это было выше ее понимания – как, впрочем, и то, каким образом Патрик с Люком тянули, выдували и формовали чертову горячую карамель, создавая восхитительные вещи.

Сара приехала в Париж, мечтая научиться делать миленькие карамельные розочки и бантики, чтобы украшать ими пирожные и торты. Но в первый же день увидела, как Патрик схватил глыбу расплавленной карамели и вытянул ее почти на два метра в высоту. Невозможно изящные изгибы и петли непостижимо переплетались с шоколадом, растягиваясь выше и выше, а вокруг них засверкали звезды и закружились планеты. Сара тогда стояла в толпе ошеломленных учеников, с благоговением наблюдающих соревнования Meilleur Ouvrier de France[10] через окно в двери. Раньше Саре и в голову не могло прийти, что мечта может быть так прекрасна.

Карамельная башня могла – нет, обязана была рухнуть. Но Патрик Шевалье перенес свою скульптуру в выставочный зал – и ничего плохого с ней не случилось.

Потом Сара узнала, что он придумал и сделал основание с амортизаторами. Такая маленькая хитрость.

Как же давно это было!

– Очень красивый преддесерт, – сказала Сара осторожно.

– Да, но как тебе ароматы, Sarabelle? И текстуры? Скажи мне, что ты думаешь. – Взгляд Патрика был чист и ясен, но глаза поддразнивали ее. – Ты же знаешь, меня всегда чарует твой природный, неиспорченный вкус.

Конечно, в его обязанности входило тренировать ее вкус, и он делал это на удивление прекрасно. Он вполне мог быть вторым среди лучших на планете. Ученики в парижской кондитерской школе, в которой училась Сара, падали бы ниц пред ним и целовали бы его ноги, умоляя взять к себе в стажеры. Но коль скоро он по ошибке выбрал Сару, то теперь ему придется сделать так, чтобы она дожила до конца стажировки. Точно так же ему пришлось бы опекать крошечного, неуклюжего, покинутого всеми щенка, которого надо перенести через неистовую реку. И Патрик делал оба дела сразу: во-первых, заботился о том, чтобы у Сары была еда и она выдержала переход через бурный поток, и во-вторых, обучал ее секретам профессии.

Ее сводила с ума мысль, что без него она не может поесть.

Она действительно не могла приготовить себе еду! Узлы у нее в животе никогда не расслаблялись, и она все время была без сил. Да взять хоть вчерашний день. Патрик улучил минутку, хотя других забот у него было сверх головы, поджарил два яйца и, даже не взглянув, подвинул тарелку к Саре. Масляные края таяли у нее во рту, а желудок разве что не плакал от благодарности. А через пару часов Патрик ввязался в драку из-за того, что поцеловал известную во всем мире прожигательницу жизни.

В другие дни бывало так же. В столовой для персонала Патрик лениво двигался мимо стола Сары, направляясь к девушке за стойкой, чтобы пофлиртовать, и как бы случайно ставил перед Сарой две картонные коробочки греческого йогурта[11] с большим содержанием протеина. И непременно с персиком, который она любила.

Он кормил ее. И дразнил, щедро наделяя беспечной лаской. Впрочем, так он вел себя со всеми. Как бы то ни было, но ему всегда удавалось уменьшать ее напряжение, чтобы она могла прожить день, выдержав огромное давление кухни.

Понемногу он стал всем, для чего она жила; всем, что удерживало ее в течение дня. И за это она тоже ненавидела его. Она сама должна удерживаться! Не должен этого делать мужчина, который думает о ней как о неуклюжем, симпатичном щенке среди множества таких же.

В конце концов, даже не похоже, что он вообще думает о ней. Каждый раз, когда она смотрела на него, он обязательно с кем-то флиртовал. Вчера вот взял да и поцеловал Саммер Кори, наследницу одного из самых больших состояний в мире, яркую, красивую и известную своей испорченностью, а потом из-за нее же подрался со своим собственным боссом.

Сара взглянула на Патрика снизу вверх, когда брала ложку с шоколадным шаром, и увидела, как его синие глаза изучают ее тарелки. Сам он мог подготовить полсотни тарелок так быстро, что за это время средний мужчина не успел бы бросить быстрый взгляд на грудь женщины, притворяясь, что смотрит ей в глаза.

Все в Culinaire[12] едва не спятили от ревности, когда узнали, что Сару будет учить Патрик Шевалье. Это было чудо, привилегия. Патрик сам предложил ей такой шанс после мастер-класса, который проводил в Culinaire. Сара до сих пор не может понять, какой потенциал он разглядел в ней, но теперь она, наверное, разочаровывает его по пять тысяч раз на дню – каждый раз, когда у нее что-то получается не так.

Она знала, что на самом деле Патрик не считает ее красивой. Тем более что он умирал от безответной любви то к девушкам, стоящим за стойкой регистрации, то к помощнице директора отеля, то к самому шефу Леруа – даже довольно часто клялся им всем в любви. Просто Патрик пытался заставить Сару чувствовать себя комфортно и делал это с теплом и легкостью. Надо признать, только он один умел помочь перенапрягшейся, сверхперфекционистской кухонной команде продержаться в течение всего каторжного дня. Сара так сильно ощущала его поддержку, что каждая мышца в ее теле хотела вскрикнуть от облегчения всякий раз, когда он появлялся в поле зрения. От его внимания ей становилось столь же приятно, как от погружения в джакузи. Как было хорошо! Поначалу. А потом Сара уже не могла не думать о Патрике. И через некоторое время поняла, что на самом деле важна для него не больше, чем самый обычный щенок. Эта мысль начала грызть ее. И теперь Сара ненавидела Патрика.

Да, ненавидела, но подняла ложку, поднесла к губам, и шар с облачком и карамелью очутились у нее во рту.

Карамель хрустнула, горькая и сладкая одновременно. Мягкое ласковое облачко оказалось ванильным. Эти ощущения на мгновение уступили место вкусу шоколада – он вырвался из шара, стоило лишь нажать языком – и потом смешались в нахлынувшем экстазе. Сердечку же очень хорошо удалось спрятаться за порывом первых ароматов. Можно было бы даже совсем забыть про него, если бы не слабый пикантный намек на нечто неуловимое и волшебное, да и тот через секунду исчез.

– Ну, как? – Патрик отодвинул три, четыре, пять тарелок. Пять? Пять из двадцати, которые Сара успела подготовить? Но чем отличаются те, которые не были достаточно хороши, от тех, которые он оставил? Почему она не видит этого? – Уже испытала оргазм? Или еще осталось желание чего-то большего? – Опять эта его плутовская улыбочка! – Не стесняйся, говори, если я не возбуждаю тебя безоговорочно, Sarabelle.

Она сжала губы, но им, конечно, действительно хотелось, чтобы каждый попавший в них кусочек доставлял наслаждение. Патрик всегда поддразнивал Сару, но и побуждал ее анализировать каждый нюанс текстуры и аромата, заставляя развивать такие же совершенные навыки, какими обладал сам, даже если ей они казались далеко за пределами ее возможностей.

– Сразу и не скажешь, – медленно проговорила она. – Чувствуется провокация, скрытая под теплотой. Будто затаившееся сердце сейчас встрепенется и захватит тебя, а ты такого вовсе не ожидаешь.

В последующую секунду произошло много событий. Брови Патрика взлетели, и он с некоторой враждебностью взглянул на преддесерт, будто тот каким-то образом предал его. Сара облизала губы, желая напоследок почувствовать вкус необычного, замечательного сочетания карамели с шоколадом. Притворно ленивые глаза Патрика остановились на ее губах, но через миг Патрик повернулся, поймал commis[13], идущего мимо него с подносом стаканов, прошедших предварительную подготовку, и постучал по нескольким из них, чтобы их подготовили заново.

– Мне нравится. – Сара запнулась. Она знала, что ей не полагается приставать к шеф-поварам с вопросами. Но Патрик всегда поощрял ее. Всегда ясно давал понять, что она может спрашивать его о чем угодно, и, даже если вопрос оказывался глупым, Патрик всегда отвечал нежно и легко, одобряя уже одно то, что Сара интересуется. – Но шоколад на преддесерт? Я думала, замысел в том, чтобы подать что-то абсолютно отличающееся от остальной части меню, а на десерт, наверное, тоже будет шоколад? Вдобавок, преддесерт так… сладок. Разве у него не должен быть более чистый, легкий аромат, чтобы мы подготовились к чему-то большему? Ну, м-м, к настоящему оргазму.

Выражение глаз Патрика на миг стало комичным, а может, и что-то другое промелькнуло в его взгляде – ведь ему наконец-то удалось заставить ее выговорить слово «оргазм». Она же смотрела на него непоколебимо серьезно, отметая малейший намек на сексуальный подтекст беседы. Она не сомневалась, что он легко сможет уговорить ее заняться сексом, если ему вдруг наскучат другие женщины или с ней ему покажется просто удобнее. Но она должна работать под его руководством, и уж ей-то ничего не будет легко и просто.

Опять озорная усмешка!

– Sarabelle, ты же знаешь, со мной ты не обязана испытать только один оргазм. Разве я не говорил? Мы можем начать с одного маленького и затем перейти к тому, что побольше. Один за другим, если захочешь. Если только ты готова позволить дать тебе несколько… – Он без колебания поместил ее ложку в свой рот, и взгляд его стал одновременно и пылким, и томным. Даже ленивым, полностью поглощенным вкусом, который он ощущал у себя во рту. – Разных разностей, которые можно пробовать на вкус, – после крошечной паузы добавил он, будто только что вспомнил. И глаза его засияли прозрачной, чистой невинностью!

Она же просто смотрела на него. Прямо и серьезно, упорствуя и не отступая.

Патрик подмигнул, сложил в стопку отбракованные тарелки и отодвинул их.

– Теперь дай покажу тебе фокус, Sarabelle. Увидишь, как просто и легко все получится с этими тарелками.

О нет. О, конечно же, да. Она каждый раз жаждала этого.

Патрик обошел вокруг рабочего стола с обычным непринужденным изяществом, ничем не напоминавшим о том, как быстро и точно он может двигаться. Возможно, он и сам уже этого не помнит. Он вырос в этой обстановке. Кто знает – возможно, для него все движения в мире кажутся замедленными и расслабленными.

Теплота окутала ее тело сзади.

– Вот так, Sarabelle. – Его голос, казалось, прошел поверх ее головы, ласково коснувшись волос. Длинная рука Патрика легла рядом с намного более короткой рукой Сары, и она почувствовала его мускулы через два слоя толстой ткани, из которой сшиты их поварские куртки. У него была сильная рука, как у фехтовальщика, но такого, кто фехтует без отдыха по шестнадцать часов ежедневно. Его щека устроилась рядом с ее щекой. Исполосованная золотом бронза его волос щекотала Саре висок, и прядь зацепилась за дальний край ее ресниц. И на секунду, пока он был так близко, его теплый мужской аромат проник сквозь благоухания лимона, сливок, ванили, корицы, шоколада, земляники и свежеизмельченного миндаля – сквозь настолько густые наслоения запахов, что даже человеческому поту редко удавалось перебить их. – Расслабься.

Он чуть-чуть сжал ее запястье.

И она, конечно же, расслабилась. Как ужасно, что она не может сопротивляться, и как замечательно чувствовать, что все ее мышцы поддаются ему.

Патрик засмеялся, нагнулся и подвел ее руку ближе к своим губам. Саре тоже пришлось изогнуться, и в этот миг его рука охватила обе ее руки. Сару накрыла волна удовольствия. Ощущение казалось таким… правильным. Она чувствовала, что теперь ничего не сможет сделать не так. Раз он направляет ее, все получится идеально. Его грудь была прижата к ее спине, и они оба изящно склонились над тарелкой. Сто тысяч раз Сара видела, как он это делает. Его дуновение было таким слабым, будто к ее обнаженному запястью прикасался солнечный свет, кружась вихрем у нее в ладони. Патрик чуть изменил угол, воздух скользнул по ее пальцу, и золотая пыль закружилась в воздухе. Патрик ловко вел тарелку под падающим золотом, вертел ею, чтобы узор упавшего «пепла» был доведен до совершенства.

– Вот так, – повторил Патрик с той странной улыбкой, от которой Саре начинало казаться, будто она, обнаженная, стоит над бирюзовым морем на самом краю утеса и собирается упасть Патрику в руки, а потом они опрокинутся на песок и покатятся по залитому солнцем пляжу. – Понятно?

Подмигнув, он ушел.

Сара попыталась взять себя в руки и удержаться на воображаемом утесе, но зацепилась пальцем ноги за выступ на краю, волны откатились, и она плашмя шлепнулась на зазубренные камни.

Пальцы ног сильно, до боли, скрючились в туфлях. Сара не могла понять, чем его тарелка отличается от ее. Никак не могла. Шесть месяцев трудных и дорогих курсов в Culinaire. Почти пять месяцев стажировки. Огромные долги, из которых она пыталась вывернуться, получая стипендию стажера – четыреста евро в месяц. А она так до сих пор и не смогла увидеть, чем же отличаются тарелки. Иногда ей казалось, что еще чуть-чуть – и она поймет, в чем дело. Неужели в том, что его дыхание щекотало ее кожу?

Она сжала пальцы, закрывая ладонь, пытаясь удержать мимолетное дуновение. И ненавидела его за это дуновение. Она ненавидела Патрика так сильно, как только могла.

Глава 3

– А она хороша, – отметил Люк.

Патрик сворачивал лист горячей мягкой карамели из смеси сахара с изомальтом[14] и не стал отвлекаться, чтобы проследить за взглядом шефа. В кондитерской кухне была только одна «она» – маленькая черноволосая практикантка. И сейчас брови ее почти наверняка были сдвинуты в упрямой сосредоточенности, как всегда бывает, когда она изо всех сил старается делать все точно так, как надо.

– Нам повезло, что ты заметил ее, когда вел занятия, – продолжил Люк. – Вот мне бы, например, и в голову не пришло, что девушка ее возраста, да с ее образованием, может заниматься таким делом, как наше.

В резюме американки Сары Лин было указано, что она получила диплом инженера в Калифорнийском технологическом институте. Сейчас ей двадцать четыре года, то есть она на девять лет старше типичного французского ученика, начинающего осваивать азы мастерства. Да любой шеф-повар, а не только Люк, не стал бы тратить свое время на приезжего, пожелавшего быстренько стать кондитером, а потом вернуться домой.

Патрик был полностью поглощен работой. Он осторожно добавлял в карамель красители bleu, blanc, rouge[15], преодолевая сопротивление горячей массы, и не видел, чем занята Сара. А она несла полную дежу[16], содержимое которой весило, вероятно, больше двадцати килограммов – девушка могла с ней управляться, ведь, обучая Сару, Патрик должен был делать ее сильнее, а не слабее.

Ей осталось тридцать шесть дней практики. Патрик вытягивал карамель в тонкую-тонкую ленту и, чтобы не разорвать ее, непрерывно перемещал из жара в холод и обратно, подставляя то под инфракрасную лампу, то под фен, подающий холодный воздух.

– Ты мог бы иногда говорить это ей. – Патрик всегда позволял себе давать советы своему шеф-повару, потому что они давно, еще в ранней юности, вместе росли приемышами в одной семье. – Ну, что она делает успехи.

Черные брови Люка немного поползли вверх, и это было его единственной реакцией. В остальном он оставался хладнокровен и невозмутим, как обычно. Однако ссадины и синяки у него на лице служили доказательством того, что хотя бы раз Патрик смог разбить самообладание Люка.

Чертов лицемер. Будто Патрик не знал, как у Люка вспыхивали бурные чувства, которые он подавлял нечеловеческим контролем.

– Я не уволил ее, – ответил Люк. – Разве этого мало? Так я еще должен хвалить ее за успехи? – Патрик поднял глаза к небесам. Этот шеф Леруа ниспослан ему как испытание. А Люк продолжал: – Дай-ка гляну… Хорошая работа.

Он подправил и подвернул край сине-бело-красной карамельной ленты. Она будет изображать фейерверк, сверкающий позади двухметровой шоколадной Эйфелевой башни, искрящейся вкраплениями сусального золота. Башня стояла на основании, покрытом съедобным зеркальным слоем. Патрик сам придумал, как создать такую поверхность – и это было его триумфом! – когда узнал о диэлектрических зеркалах[17], разработанных в Массачусетском технологическом институте. Все парижские повара чертовски завидовали Патрику, но ни одному из них до сих пор не удалось раскрыть его секрет.

– Ладно тебе, всего-то пара слов. «Хорошо сделано». Едва губами шевельнешь.

Люк посмотрел на Патрика, будто говоря: «Чего-о-о?! А ну-ка, повтори!» Из-за таких взглядов Патрику хотелось убить Люка приблизительно пять миллионов раз за прошлые двенадцать лет.

– Она должна научиться самостоятельно судить, хорошо ли сделана ее работа. Если она будет зависеть от чужого мнения, то далеко не продвинется.

И это говорит человек, живущий ожиданием упоминания его имени в трехзвездочных обзорах! Из-за него и Патрик тоже жил ради трехзвездочных обзоров, хотя и считал, что ресторанные критики могут засунуть их себе в задницу.

– Она слишком строга к себе, Люк.

Тот пожал плечами и заметил:

– Ну и прекрасно.

Иногда Патрику было невыносимо трудно удержаться, чтобы не схватить Люка за волосы и не начать бить собственной головой по его голове. Но так как Патрик не любил показывать, что Люк доводит его до белого каления, то был придуман коварный план: дать Люку увидеть, как он, Патрик, опять флиртует с Саммер Кори. Ведь драка с Люком оказалась изумительным развлечением!

– И не спорь, тут я прав. – Голос Люка стал елейным, но так как он был выкован во вселенском огне с единственной целью принести совершенство в хаос, то даже его самый кроткий тон разрушал воздушные замки… – Никому не идет на пользу быть избалованным. – Его голос стал жестче. – И ты, Патрик, прекрасно это знаешь.

Черт побери, неужели Люк видит его насквозь? Да и голос у него какой-то не такой. Он догадался? Неужели маска невозмутимости на лице Патрика начала чертовски очевидно трескаться? Да так, что это стало заметно Люку даже сквозь туман его одержимости новой хозяйкой – Саммер Кори? Неужели та маска стала похожа на неудавшуюся карамельную скульптуру, прекрасная блестящая поверхность которой уже пронизана тончайшими трещинами, предвестницами ее скорого превращения в неприглядную груду обломков?

И если Люк действительно догадывается, то сколько времени осталось до того момента, когда он начнет принимать меры, чтобы держать Патрика подальше от практикантки? В Патрике вспыхнул гнев при мысли о том, что Люк – Люк! – пытается не дать ему – Патрику – то, чего он хочет. Кончики его пальцев слишком сильно углубились в горячую карамель и обожглись. «Не показывай, что ты чего-то хочешь. И тем более никогда не показывай, как сильно ты этого хочешь. Если Люк сможет помешать тебе, то и кто угодно сможет».

Одновременно прозвучал раздосадованный от бессилия голос разума: «Черт побери, да повзрослей же наконец!»

– Заботиться о том, чтобы бедная практикантка не плакала в подушку ночи напролет, не значит баловать ее, Люк.

Люк задумчиво взглянул на Сару через плечо Патрика.

– Что-то я никогда не видел ни единого признака слез.

Ну Патрик тоже не видел, но… черт возьми, она же сильная! Или нет? Патрик сворачивал и тянул, сворачивал и тянул горячую карамельную массу, только чтобы не оглядываться и не смотреть, какая Сара сильная. Податливая, как горячая карамель, и такая же упрямая. Эта маленькая девушка мечтает – и полна решимости – достичь совершенства. Патрик знал все внешние проявления ее сосредоточенности. У нее появлялась небольшая складочка между бровями, немного раскосые темно-карие глаза обращены на то, что она делает, и при этом она игнорирует Патрика. Он видел ее затылок, собранные в пучок красивые волосы, выбившиеся беззащитные пряди. Он чувствовал напряжение в ее плечах и руках, решительность и усталость до истощения в конце дня.

Патрик напустил на себя скорбный вид.

– Ты и меня в слезах ни разу не видел. Я не заплакал даже тогда, когда ты пытался заставить меня впихнуть сердце в Эйфелеву башню, которая без него была бы прекрасной скульптурой. Но зато каждую ночь…

Люк, конечно же, не позволил себе открыто рассмеяться, но в его глазах Патрик заметил мерцание веселья и самодовольно ухмыльнулся. Когда-то Люк фактически спас его, взяв из приемной семьи к себе на работу, и Патрик был рад любой возможности отплатить добром за добро. Каждый раз, когда ему удавалось заставить своего сдержанного, скованного шефа засмеяться – или хотя бы улыбнуться, – Патрик чувствовал, будто действительно заработал очко в игре против, ну, всего мира. И уж точно – против их прошлого.

– Это же свадьба президентской дочки, – напомнил Люк. – Да и предложение парень ей сделал на самой верхушке Эйфелевой башни.

Merde[18], какое клише! Патрик вздохнул и закатил глаза.

– И что мне оставалось делать? – потешно продолжил Люк. – Сказать «нет»?

– Я за него не голосовал. – Патрик не отводил глаз от массы розовой изомальт-сахарной смеси на подогревателе. Ему вдруг показалось, что он никогда не перестанет делать карамельные сердечки. Он вздохнул, на этот раз особенно тяжко, чтобы Люк не смог не заметить, и вытянул горячую карамель, прилепляя ее к трубке воздушного насоса. – Знаешь, Люк, ты мог бы дать Саре поблажку.

Губы Люка напряженно изогнулись – то ли опять скрывая улыбку, то ли дело было в чем-то другом. Двенадцать лет Патрик с Люком работали бок о бок в невозможной тесноте, но до сих пор каждый из них не всегда мог понять, что у другого на уме. Правда, от этого было не легче.

– У нее есть ты, Патрик, и один только ты отвечаешь за нее. Думаю, я дал ей кое-что лучше любой поблажки.

Вот черт. Патрик еще не осознал, сколь грандиозен такой комплимент, а сердце уже начало раздуваться от удовольствия и гордости. Патрику страшно не нравилось, когда Люк так поступал с ним. К счастью, это случалось крайне редко. Однако каждый раз Патрик становился сентиментально счастливым из-за того, что Люк хорошо думал о нем, и чувствовал себя пятнадцатилетним.

– Не ты дал ей меня, – возразил Патрик. Он сжимал насос, и в его руках расплавленная розовая масса раздувалась и раздувалась, что почему-то до чертиков раздражало его. – Это я дал ее себе.

– А, – просто сказал Люк, и его внимательные черные глаза заставили Патрика усомниться в только что сказанном.

Bordel de merde[19], когда-нибудь он точно убьет Люка!

– Ты можешь уразуметь, что она еще и застенчива? – спросил Патрик сквозь зубы, прижимая лезвие ножа тупой стороной к раздувающейся розовой карамели, чтобы придать ей форму сердечка.

– Сара Лин? – безучастно переспросил Люк, будто подразумевая: «А мне-то что до переживаний какой-то практикантки?»

– Да нет. – «Ты точно идиот». Хотя Сара тоже, конечно, застенчива. Так очаровательно, восхитительно застенчива. Патрик отрезал сердечко от трубки насоса и мягко затер оставшееся отверстие, ласковыми движениями придав маленькому сердечку безупречно правильную форму. – Я о нашей владелице отеля. Ты ее знаешь, это та великолепная блондинка, которая приходит сюда восхищаться тобой, пока ты игнорируешь ее.

– А, Саммер Кори? Да ей просто скучно, – ответил Люк, но под его самоконтролем ощущалась беспокойная напряженность, возникшая сразу, лишь только Патрик упомянул Саммер. – И она едва ли застенчива. Она же встречалась с половиной миллиардеров, живущих на земном шаре.

– Ну, вероятно, они сами домогались ее, – очень сухо сказал Патрик. – И надо учесть, что она, знаешь ли, великолепна и до неприличия богата, а как это ни странно, миллиардеры, добившиеся успеха собственными силами, обычно добиваются всего, чего хотят. Какого черта с тобой происходит?

Ух ты, сколько ярости в черных глазах Люка!

Но тот ничего не ответил, и Патрик с отвращением покачал головой.

– Знаешь, я никогда в жизни не видел мужчину, так сильно очарованного женщиной и так боящегося ухаживать за ней. – Он впихнул сердечко на верхний этаж Эйфелевой башни и увидел свое отражение в зеркальном основании.

Чертово зеркало.

– Вот, держи. – Он сунул насос и шланг Люку в руки. – Теперь твоя очередь работать над сердцами. А мне мое нравится таким, каково оно есть.

Глава 4

– Service![20] – крикнул серьезный худощавый Ной, второй су-шеф. Он обладал выдержкой и рассудительностью, чем и отличался от некоторых поваров, обладавших преувеличенным самомнением, но его взрывной темперамент начинал становиться достопримечательностью кондитерской кухни. – Service, service, service!

Сара, покрытая очередным слоем золотого пепла, полностью сосредоточилась на своих тарелках, но крики действовали ей на нервы, хотя она слышала их уже почти пять месяцев. В тесных кухнях никогда не было ни свободного пространства, ни мгновения тишины, разве что прийти очень рано или выпадет удача работать с расплавленной карамелью среди инфракрасных ламп и фенов, и тогда все держатся подальше от тебя.

Был час десерта, к тому же отель устроил сегодня большой торжественный прием. Летали руки, тела, тарелки. Вспыхивал гнев, когда смертные бунтовали против неумолимого требования делать все божественно совершенно, хотя вся их жизнь и была посвящена только этому.

– Service!

Теперь на официантов орал chef de partie[21] Эрве. Когда надо подать на стол тарелку, на которой нечто расплавленное лежит внутри замороженного или замороженное – внутри расплавленного, то промедление на долю секунды может загубить прекрасный десерт.

– Быстрей не можем, merde! – хватая тарелки, завопил в ответ Томас, новенький и самый молодой из официантов.

Эрве дернулся, будто хотел броситься через проход. Ему всего двадцать один, но опыта у него на шесть лет больше, чем у Сары. Чтобы выглядеть крутым, он бреет голову, хотя постоянно забывает это делать, и, когда отрастает щетина, он становится похож на ежа, одетого в белую поварскую куртку.

– Вы, парни, девчонкам вчера тоже так говорили? А, Томас? – спросил Патрик.

Он опустил мусс из страстоцвета в жидкий азот и, когда пар ореолом окружил его, стал казаться златовласым героем из тех, кто совершал подвиги в только что возникшем из хаоса мире.

Желание Эрве придушить официанта исчезло при взрыве хохота, и даже Томас закатил глаза и рассмеялся. Правда, подружки у Томаса не было, и Патрик, конечно же, об этом знал.

Сара вздохнула. Кухонной команде нравился грубый юмор, и иногда Саре даже казалось, что только о сексе они и могут думать.

Никто из поваров не сбился с быстрого, сверхъестественного ритма. Прекрасные десерты по-прежнему взлетали из-под пальцев, будто из-под мелькающих волшебных палочек.

Патрик встал в проходе, где мог и сам создавать шедевры, и проверять совершенство каждого блюда, которое проносили мимо него. Сару же он поставил слева от себя, чтобы она подавала ему подготовленные тарелки.

Почти при каждом движении его тело касалось ее, но Патрик по-прежнему не обращал на это никакого внимания – ведь он вырос в лучших кухнях, где люди работали с безумной скоростью в ограниченном пространстве. Но Сара замечала каждое легчайшее прикосновение его протянутой руки к ее руке, его тела к ее спине, его бицепса к ее плечу.

Она попыталась сосредоточиться на своем задании – распылять на каждую тарелку золотой пепел, из которого возрождается Феникс. Патрик делал все остальное. Он готовил компоненты этого безумно красивого и сложного десерта в два раза быстрее, чем она размещала пепел на тарелке.

И каждый раз, когда она склонялась, как он показал ей, и дула на свой палец, то ощущала тело Патрика, и ей казалось, будто его дыхание опять неуловимо щекочет ей ладонь.

Она чувствовала себя dans le jus – то есть в запарке, как говорят повара в Штатах, когда не хватает времени, – и начала отчаиваться. А Патрик, не говоря ни слова, время от времени уделял Саре секунду – как бы невзначай быстро протягивал руки вдоль ее рук, поправляя их движения.

– Chaud![22] – крикнул повар с большой кастрюлей в руках. Запах шлейфом тянулся за ним. – Горячо! Chaud derrière![23] Горячо сзади!

Патрик положил руку Саре на талию, прижал девушку к прилавку и сам прижался к ней, освобождая проход. Волна беспомощной тоски пробежала по Саре от прикосновения Патрика. Она сохранила серьезное и непроницаемое выражение, а он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз.

– Они всегда так обо мне говорят. А ты тоже считаешь, что сзади я выгляжу горячим парнем, Sarabelle?

Она не могла не думать о том, какое у него сзади крепкое, красивое тело под белой поварской курткой, и как он смотрится в обтягивающих джинсах, когда поздно вечером покидает отель, направляясь домой, чтобы быть подальше от нее. И как хорошо ощущать его твердую руку, завладевшую ею и прижимающую ее к рабочему столу.

Впрочем, его рука уже отправилась заниматься другими делами. Ему не требовалось времени, чтобы прийти в себя после контакта с Сарой.

Она в задумчивости повернулась, чтобы достать из шкафа еще одну упаковку золотой пыли, и чуть не наткнулась на кастрюлю, от которой Патрик только что отодвинул ее. Горячий металл находился точно на уровне лица Сары. Ароматы страстоцвета и карамели ударили ей в нос.

Рука опять охватила ее и притянула к сильному телу. Кастрюля миновала их. Вместо лютого ожога металлом или разрушительной волны расплавленной карамели ее лицо встретило жесткую ткань поварской куртки и твердую грудь.

Весь инцидент, включая его благополучное завершение, занял меньше секунды. Патрик отпустил Сару, потом взял ее за подбородок сильными мозолистыми пальцами.

– Сара. – Он наклонился и внимательно посмотрел ей в глаза. – Черт возьми, обращай внимание и на других людей. Сколько раз я должен повторять это тебе? – Он грубо выругался, схватил золотую пыль, поставил ее на рабочее место Сары и подтолкнул ее туда так быстро, что она ничего не успела сообразить.

В этот час дня ни у кого не хватало времени на раздумья – все были заняты банкетным залом на пятьсот человек и полным обслуживанием ресторана. Практикантам вообще не полагалось находиться здесь, но у Сары не было другого способа подтвердить свою ценность, кроме как работать в две смены точно так, как работают настоящие повара.

Патрик повысил голос, заглушая все остальные звуки:

– Еще раз увижу, что кто-то несет горячую карамель на уровне лица, уволю на хрен!

Все в кухне взглянули на него и затем на Сару, не нарушая ритма работы.

– Лицо Сары здесь. – Патрик рубанул рукой в свою грудь, и лицо Сары запылало. Да, одно только ее присутствие требовало от них изменить свои привычки, приобретенные годами интенсивной работы. Она была единственной женщиной в команде, некомпетентным молодым специалистом маленького роста. Она еще не научилась держаться в стороне от горячих кастрюль с карамелью даже после предупреждения, даже после того, как ее физически переместили в безопасное место. – Кастрюли должны быть не выше этого уровня. – Рука Патрика метнулась к его поясу. «Черт тебя побери, Патрик, я не такая маленькая». – Всем ясно?

Он коротко коснулся ее плеча быстрым, автоматическим движением, которое вселило в практикантку уверенность, что больше не будет ни одного повода для истерики. И вернулся к работе. А частью его работы была забота о том, чтобы щенок остался жив.

Она изо всех сил сосредоточилась на золотой пыли, чтобы не думать, каким глубоким – до кости – был бы ожог, если бы карамель вылилась ей на лицо. О боже…

«Он просто спас меня. Опять.

Ночь за ночью, день за днем, час за часом, он спасает меня.

От себя самой».

Он мог поднять ее всю целиком, рассеянно похлопать по плечу, засунуть в свой теплый, безопасный карман, при этом не обратив на нее ни капли внимания.

«Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя.

Я ненавижу тебя».

Лишь через несколько часов, когда работа закончилась, Сара смогла сбежать в коридор, соединяющий кухни с другими внутренними помещениями отеля. Она опустилась на пол и прислонилась к стене, глубоко дыша и радуясь, что у нее осталось лицо. Она была невнимательна всего лишь одну дурацкую секунду. Но во время работы в кухне такие секунды случались у Сары три тысячи шестьсот раз в час.

Боже! О чем она только думала, отказываясь от карьеры инженера ради этого? В какой сказке она вообразила себя? Уж точно не в этой. Как она могла быть настолько глупа, чтобы последовать за Патриком сюда, – видно, перегрелась на солнце, – вместо того чтобы найти место для стажировки в каком-нибудь небольшом магазинчике, где она была бы в состоянии справляться с делами?

Теперь он, должно быть, жалеет, что пригласил Сару. Да что уж там, все в кухне жалеют об этом. Черт бы его побрал, этого Патрика!

– У тебя все в порядке, Сара?

Будто из ниоткуда Патрик появился в коридоре и наклонился к ней, опершись рукой о стену над ее головой. Ей захотелось навсегда укрыться под его рукой. Вряд ли он стал бы возражать. Наверное, со слезливыми практикантками он общался со спокойным терпением уже тысячу раз. Шутил над ними. Приподнимал подбородок или сжимал плечо, легонько встряхивая, и подмигивал, будто желая сказать: «Не падай духом, все будет хорошо!»

– Да. – Она отвернулась.

«Еще тридцать шесть дней. Я не могу сдаться только из-за того, что мне тяжело. Я ведь этого хотела. Я думала, что поступаю правильно».

Вздох Патрика пробежал по ее волосам, и она открыла глаза. Он внимательно смотрел на нее сверху вниз.

– Сара. Я совершил ужасную ошибку, когда рекомендовал тебя для этой работы.

Ей показалось, что он окатил ее жидким азотом с головы до ног. Она вывернулась из-под его руки и бросилась в женский туалет так быстро, что он не успел отреагировать. Она чувствовала себя замороженной от кончиков пальцев на ногах до потрескивавших, затвердевших корней волос. Если бы сейчас она начала их расчесывать, они бы сломались.

Она вошла в кабинку и рухнула на унитаз. Во всем чертовом отеле только здесь она могла сидеть. Просто сидеть. Одна. Она оперлась локтями о колени и уставилась на руки.

Они были тонкими и красивыми – когда-то давно. Ожоги тут и там и шрамы от них останутся на всю жизнь. Мозолистые, как у крестьянки, ладони. Сара закрыла глаза. Перед ее мысленным взглядом возник образ искалеченных, покрытых рубцами рук матери, нежно накрывающих ее руки. Она не могла отделаться от этого видения. «Неправильно, Сара, надо вот так». Когда Саре было три годика, она попыталась скопировать буквы такими, какими они были в ее книгах. Ее мама, кореянка, изо всех сил пыталась стать грамотной и верила, что если ее дочери будут достаточно дисциплинированны и приложат усилия, то смогут достичь совершенства в написании американских букв. Да и сами будут совершенны во всем.

Но какой бы голодной Сара ни была, как бы много ни работала в каторжных кухнях, не успевая поесть, какой бы изможденной она ни стала за месяцы изнурительного труда, как бы ей ни было больно, когда она обжигалась или получала порезы – ее матери пришлось гораздо тяжелее.

Сара вытянула тонкие, красивые, ни разу не искалеченные руки. «Я все сделаю правильно ради тебя, мама. Я сделаю все прекрасно. Даже голод превращу в легкое дуновение красоты, и тогда у меня будет оправдание за то, что я отправилась в сказку.

Вот увидишь».

Теперь возникло видение искалеченных рук матери, в ужасе прижатых к губам, когда Сара объявила, что отказалась от работы инженера и отправляется в Париж, чтобы стать шеф-кондитером. В ушах Сары прозвучал жалобный шепот Изи-На Лин: «Но у тебя же все идет хорошо!»

«Мама, не волнуйся. Это будет прекрасно. Вот увидишь. Обещаю тебе, что неудачи не будет».

Теперь же, в Париже, она даже в зеркало не может смотреть с тех пор, как решила больше не давать никаких обещаний. Она немыслимо устала от того, что каждый чертов день нарушает обещание, данное матери.

А виноват Патрик Шевалье. Как же ему удалось, весело и шумно ворвавшись в ее жизнь, подмигиванием и отблеском света в волосах завлечь ее в мечту, которая для Сары оказалась непосильной?

Глава 5

Бар находился в укромном месте как раз на таком удалении от Елисейских Полей, что члены кухонной команды могли позволить себе купить больше чем по одному пиву. Помещение было украшено тяжеловесными, вырезанными из темного дерева подделками под искусство коренных австралийцев, и Сара всегда чувствовала здесь себя такой маленькой, будто могла потеряться в полутьме помещения. И если бы она вдруг упала в обморок от истощения, то ее коллеги, не заметив этого, вполне могли уйти без нее. Впрочем, иногда ей хотелось лишь одного: спрятаться за столом, свернуться на диване калачиком, позволив пиву снять напряжение во всем теле, дать дню уйти и проспать до утра.

Когда в первый день своей стажировки она вошла в кухни Leucé и поняла, что здесь она единственная женщина, то испытала шок. На прежней работе она занималась техническими исследованиями и, конечно, привыкла к тому, что ее окружали почти одни мужчины, но теперь ни о каком «почти» не было и речи. Что же произошло со всеми целеустремленными женщинами в Culinaire, которые приехали со всех уголков мира, потому что мечтали о Париже, о кондитерских изделиях и желали стать лучшими в мире? Да, кстати, а куда подевались женщины, которые раньше участвовали в этих программах? Где они? Нигде? Отправились назад домой?

Сара начала ходить с командой в бар после полуночи вовсе не потому, что была идиоткой. Просто ей совсем не хотелось, чтобы у нее за спиной, наливаясь пивом, ей перемывали косточки эти сильные, полные адреналина парни с их грубым вкусом к грязным сексуальным шуткам.

Сначала это было ужасно – заставить себя пойти с ними, вместо того чтобы из последних сил добраться до метро и позволить ему отвезти себя домой. Но потом она привыкла и к ним, и к тому, как они расслаблялись, снимали напряжение, обсуждая прошедший рабочий день и готовясь к новому.

Она перестала обижаться, научилась превращать нападки в шутку, а общие переживания разных кухонных бедствий крепче связывали их, вместо того чтобы разъединять.

– Сара, какого хрена ты не можешь стать выше? – заявил Эрве. – Меня ж уволят из-за того, что ты коротышка!

– Знаешь, Эрве, на самом деле я бы очень хотела работать на десятисантиметровых каблуках, но шеф Леруа не позволит, – парировала Сара. – Так что вини его.

Эрве фыркнул:

– И как тебе помогут десять сантиметров? Сможешь достать мне до груди?

Не такого уж она маленького роста, черт побери. Глотнув пива, Сара грозно взглянула на Эрве. Она научилась ценить пиво еще во время учебы в институте, когда выпивала один или два стакана на тусовках с парнями. В те времена оно ей не было так нужно, как теперь, когда помогало ослабить напряжение от постоянного ожидания приближающегося провала.

– Я же сказал тебе chaud derrière. А ты что? Была слишком занята мечтами о шефе Леруа?

Ее сердце на миг замерло после слов «занята мечтами о шефе», но снова ровно забилось после слова «Леруа», и Сара спокойно взглянула на Эрве.

– Да нет, просто хотела быть прижата к груди Патрика, – сказал девятнадцатилетний мальчишка Мартин, чьи каштановые волосы торчали во все стороны, как сосновая хвоя. Сара почувствовала, будто летит в самолете, попавшем в воздушную яму. А Мартин продолжал фальцетом: – Ох, Патрик! Спаси меня! – И своим обычным голосом обратился к Эрве: – Признайся, ты просто ревнуешь.

– Да уж, когда приходится спасать Эрве, Патрик просто со всей силы дает ему пинка, – покачал головой Грегори. – Наверное, это ранит твои чувства, Эрве?

– Да иди ты на хрен, – спокойно ответил тот, но через секунду с сожалением добавил: – Но, надо признать, он все же довольно милый.

Сара моргнула. Ей до сих пор и в голову не приходило, что когда шестнадцать человек работают в близком физическом контакте целый рабочий день, то проблемы сексуального влечения или безразличия могут проявляться по-разному, и при этом их центром может быть не она.

– И еще он побил шефа Леруа, – задумчиво добавил Эрве. – Что делает Патрика вроде как моим героем. Сколько раз я сам хотел сделать это!

– Вот пойди, поцелуй Саммер Кори и будешь кулаками отбиваться от шефа, – сухо предложил Ной.

Сара разглядывала ветвь хмеля на этикетке своего пива. Она представила, как склоняется голова Патрика, как спадают его волосы солнечного цвета с тонкими прожилками из темных прядей и аристократический рот смыкается на губах роскошной белокурой жительницы тихоокеанских островов. Так, будто король прибоя нашел свой настоящий дом. Будто наяву Сара увидела, что лицо Саммер Кори засияло за миг до того, как голова Патрика скрыла его при поцелуе. Сара сжала в руках пиво и в порыве жажды выпила половину. «Я ненавижу тебя».

– Вот, наверное, почему он это сделал, – добавил Ной.

– Почему Люк ударил Патрика? – уточнил Грегори.

– Нет, почему Патрик подошел к ней и поцеловал так, чтобы Люк увидел. Чтобы вывести его из себя, расколоть самоконтроль.

Минуту все молчали, представляя, как трещит самообладание Люка Леруа, и испытывая такое же трепетное, томящее наслаждение, с каким смотрели бы запись легендарного гола на Кубке мира, трансляцию которого пропустили из-за работы.

– Да, но если бы это сделал я, – возразил Эрве, – то тут же был бы уволен.

Ной потер большим пальцем костяшки другой руки, и Сара поняла, что не у нее одной накапливается напряжение в течение каторжного дня.

– Патрика никогда не уволят. Разлучить их с Люком просто невозможно.

Мгновение все молчали, сочувствуя Ною. Он не мог стать вторым в кухонной иерархии, пока работает Патрик.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы перейти на должность су-шефа в другую кухню, у которой уже есть звезды? – однажды спросил Патрика Мартин. Он был так молод, что подобные бестактные вопросы всегда сходили ему с рук. Грегори, например, не должен был спрашивать Ноя о его карьерных планах, так как мог занять место Ноя, если бы тот уволился. – Или, может быть, возглавить кондитерскую кухню и самому добиться звезд?

Ной продолжал изучать свои руки, потирая их. Сара вдруг вспомнила, что у Ноя есть бывшая жена и ребенок, которого он помогал содержать. Работая вторым су-шефом под началом Люка Леруа в лучшем отеле, он, вероятно, был надежно обеспечен работой и смог достичь намного большего, чем за то же самое время где-нибудь еще – например, в ресторане, который еще только хочет получить звезду. Шеф Леруа добивался от руководства отеля всего, что хотел, включая высокую зарплату для тех, кто работал в его кухнях. Вот каким знаменитым был Люк Леруа! А когда примерно неделю назад Саммер Кори, донельзя избалованная дочь богача, попыталась уволить шеф-кондитера Люка Леруа в порыве ярости, привычной для испорченной девчонки, то директор отеля и chef de cuisine[24], легендарный Хьюго Фор, буквально выволокли ее из кухни под руки, готовые скорее рискнуть собственным положением из-за прихоти невежественной светской львицы, чем потерять Люка Леруа.

Честно говоря, Сара не знала, будет ли Ной хорошим шеф-кондитером где-то в другом месте. Он дисциплинирован, неутомим и терпелив, стремится к совершенству, работает быстро, но никогда не проявляет того блеска, который исходит от мрачноватого, неистово великолепного Люка Леруа или златовласого Патрика. Но, с другой стороны, была ли у него возможность проявить себя здесь? Разве может такой повар, как он, получить шанс засиять, находясь все время в тени этих двух мужчин и будучи ниже их по должности?

– Я этого не понимаю, – продолжал Мартин. – Патрику надо уйти из ресторана отеля. Ему нет смысла оставаться здесь. Он же получил воротник, merde. – В голосе звучало кроткое благоговение. Мартин имел в виду воротник с полосами bleu, blanc, rouge, который присуждали той элитной, редкой породе Meilleurs Ouvriers de France[25], победивших на конкурсах поваров, по накалу страстей не уступавшим Олимпийским играм. Повара интенсивно готовились к этим соревнованиям в течение всей своей жизни, а Патрик выиграл, казалось, едва пошевелив пальцем, и сравнялся с Люком Леруа. Со стороны же казалось, будто ему это совершенно безразлично.

К тому же он остался там, где был, то есть вторым. Другой повар с таким воротником мог бы делать все, что угодно, – например, управлять любой кондитерской кухней или потребовать себе заоблачную зарплату.

Вероятно, он уже получал здесь такую зарплату, но… почему он не хочет начать собственный бизнес?

– Может, он поэтому и начал драться с Люком? – предположил Грегори.

Все посмотрели на него. Худощавый, темноволосый молодой человек, который совсем недавно выпрыгнул из юности и сразу повзрослел в напряженной работе, пожал плечами.

– Ну, я знаю, что он флиртует со всеми, у кого есть пульс, но целовать женщину, по которой Люк Леруа сходит с ума? Да еще прямо у него под носом? Может, хочет, чтобы Люк сам уволил его? Может, он думает, что это единственный способ вырваться на свободу?

Сара на секунду задумалась – когда Патрик поцеловал Саммер Кори, посчитала ли та себя особенной? Или неприлично богатая, великолепная светская львица Саммер и вправду была особенной?

Даже для Патрика.

«Я ненавижу тебя».

Сара отодвинула от себя пустую бутылку.

– Хотите пари, что он уйдет до конца года? – внезапно спросил Эрве, а тело Сары покрылось испариной, когда новое пиво скользнуло на стол перед нею в сильной, квадратной руке с темно-золотыми волосами, рассеянными по тыльной стороне.

– Сколько ставим? – спросил Патрик, плюхаясь на стул возле Сары так, будто в его теле не было костей. Лениво прикрывая зевок одной рукой, он взмахнул другой, и официантка начала раздавать пиво всем за столом. Патрик всегда покупал для всех. Обычно два раза. Пока мужчины принимали пиво с небрежным «спасибо», он рассеянно наполнил Саре холодный стакан. Она приняла это как незначительный знак вежливости, ведь Патрик был настоящим французом. Может, он даже не осознавал, что делает.

И конечно, понятия не имел, какие смутные желания и сожаления возникли у нее. И как она разгневана.

«Я ненавижу тебя. Иди, делай вид, что ты заботишься о других, соблазняй их этими своими глупыми, бессмысленными знаками внимания. А меня оставь в покое».

– Я думал, что ты из отеля пошел прямо домой, – сознался Эрве. – Какого хрена, Патрик! И как же нам обсуждать тебя, коли ты сидишь здесь?

– Не обращайте на меня внимания. Я буду пить пиво и мечтать о горячих женщинах. – Патрик лениво взмахнул рукой.

Саре почудилось, что если бы она подняла его запястье, а потом отпустила, то рука шлепнулась бы, как вареные спагетти. Картина предстала столь ярко, что Саре захотелось обвить пальцами его жилистое предплечье и ощутить сильные мышцы и крепкие кости, хотя ее пальцы даже не смогли бы сомкнуться вокруг его руки.

Что бы она ощутила, если бы всем телом легла на его расслабленное тело, погрузилась в него, почувствовала каждый мускул и его силу…

– О таких, как Саммер Кори? – с усмешкой спросил Эрве. – В самом деле поцелуй того стоил?

Патрик выдал сверкающую улыбку и, нежно прикоснувшись пальцами к своим губам, вздохнул с преувеличенным выражением блаженства. У него на лице еще были видны полученные в драке синяки, не столь заметные в полумраке бара, нежели в безжалостно ярком свете кухонь.

Сара пару секунд рассматривала пиво, потом опустила левую руку и нащупала свой маленький рюкзачок на полу возле стула.

– Но я не совсем уверен, что хорошо смотрюсь рядом с блондинкой, – сказал Патрик справа от нее. Она так старалась не слушать, что у нее гудело в ушах. Один из его длинных сильных пальцев задел ее голову, и внезапно у Патрика в руке оказалась прядь ее черных волос. Он приблизил ее к своим волосам цвета утреннего солнца, наклонившись к Саре так близко, что у нее мурашки побежали от корней волос к пальцам ног. – Даже не знаю. Что скажешь? Тебе не кажется, что меня лучше оттеняет черный цвет?

«Я ненавижу тебя. Ты просто ублюдок».

Поворотом головы Сара высвободила волосы и втянула рюкзачок к себе на колени.

– Я же просто подразнил Люка, – заявил Патрик непонятно почему, ведь он никогда не оправдывался. Даже когда парни обвинили его в том, что он переспал с монахиней, он ответил, что переспал со всеми в женском монастыре, включая священника.

Сильное, сверхъестественно гибкое запястье Патрика согнулось, когда он отодвигал свое пиво, и Сара перевела взгляд с его руки на лицо, но он не смотрел на нее.

– Я знаю, вам нелегко понять, но Саммер Кори действительно женщина не моего типа.

Все мужчины уставились на него, приоткрыв рты. Эрве вдруг заржал.

– Надо же. Это потому, что ты мечтаешь о серьезных, преданных отношениях, ведь так?

Все рассмеялись. Даже Ной усмехнулся.

Сара расстегнула молнию на рюкзачке.

Патрик посмотрел на удивленные лица парней, сидящих за столом, развалился на стуле, расслабляясь еще больше, и при этом коленом наткнулся на ногу Сары.

– Нет, главным образом потому, что я мечтаю о близняшках.

Мужчины засмеялись снова. Ной слегка покачал головой, продолжая ухмыляться.

Сара нашла свой бумажник на самом дне рюкзачка, но рука Патрика скользнула со стола и обвила ее запястье. Его голубые глаза были обращены в ее сторону так долго, что Саре показалось, будто он собирается дружески подмигнуть ей как своему лучшему тайному другу, единственному в мире, кто понимает его.

– Моя очередь платить, – сказал он ей без звука, одними только губами.

Он всегда так делал. Являлся, когда все уже начинали расслабляться, успев всерьез обсудить его или Люка Леруа, оплачивал счет за всех и позволял дразнить себя. Тяжелый трудовой день получал золотое, легкое завершение, и делал это Патрик так же легко и просто, как оформлял десерты.

Сара выдернула запястье из его руки, и ее удивило, что он позволил ей это. Лишь его брови немного приподнялись.

– За свое пиво я могу заплатить сама.

Проблема, черт побери, была в том, что она не могла позволить себе платить за всех. Она получала четыреста евро в месяц, которые даже не покрывали аренду крошечной квартирки в Девятом округе[26]. Сара смогла протянуть до сих пор лишь благодаря сбережениям, которые скопила за два года на своей первой работе после окончания колледжа.

Во Франции считается вежливым по очереди платить за пиво для всех. У Сары же, как ни крути, такой возможности не было, и ей надо было сделать так, чтобы Патрик не платил за ее напитки. Она нашла лишь один способ – выглядеть жадной, одержимой деньгами американкой, у которой нет достаточного savoir-vivre[27], чтобы легко соглашаться с тем, что кто-то платит за нее, и также легко платить за пиво для всех.

И этот способ был не так уж хорош. Патрик был вторым по положению после Люка, а значит, был боссом. А когда босс покупает пиво для всех, то скромный подчиненный, пытающийся платить за себя, может доказать только то, что он смешон.

Или что по какой-то причине считает себя на равных со своим боссом. Или состоит с ним в романтических отношениях.

Сара и Патрик не были на равных. Все мужчины за столом считали, что это нормально, когда он покупает им напитки, поскольку положение обязывает его делать это. И в кухнях все они были на несколько уровней выше ее.

А с Патриком Сара уж точно не в романтических отношениях.

Если бы было так, то они давно уже оказались бы в постели. Пары раз ему бы хватило для разнообразия, просто чтобы не развлекать себя самому. А потом он нашел бы симпатичных близняшек.

– А у тебя, Сара, какие планы? – спросил Ной. – Сколько тебе здесь осталось? Месяц с небольшим? Потом будешь работать с нами?

С его стороны было любезно предполагать, что ей предложат здесь настоящую работу. Сара невольно взглянула на Патрика, который мог бы прямо сейчас подтвердить, что они будут рады нанять ее.

Патрик ничего не сказал, но его лицо застыло. Ной поставил его в неудобное положение.

И Сара решила, что Патрик не хочет предлагать ей работу. Она была недостаточно хороша. Боже, вероятно, он считает дни до того момента, когда сможет сбагрить с рук чертова щенка.

Испытывая страшную боль в руке из-за того, что неудачно застегнула молнию на своем рюкзачке, она встала.

– Я вернусь в Калифорнию, – сказала она, и Патрик резко поднял голову.

Все сидевшие за столом мужчины потрясенно уставились на нее.

– Какого черта тебе это надо? – наконец спросил Эрве. – То есть я могу понять, почему ты не хотела бы работать с этим типом, – оттопыренным большим пальцем он ткнул в сторону Патрика, – но мы можем подыскать тебе другое место. Позволь мне поспрашивать у других поваров.

Пальцы ее ног, которые всегда сильно болели в конце тяжелого дня, мучительно скрючились в туфлях, узел в желудке стянулся сильнее, а живот и руки свело. «Я не справлюсь с работой в лучших ресторанах. Мне нужно что-то более тихое, спокойное. Нет, не справлюсь». Но Сара не могла сказать этого коллегам. Ей еще больше месяца работать с ними, а они, наверное, и так уже смотрят на нее свысока. Зачем же давать им еще один повод?

– Ты должна еще поднабраться опыта здесь, – сказал Мартин. Он намного моложе Сары, а знает о кулинарном мире в сто раз больше, чем она, и справляется со всем в пятьдесят раз лучше. – Поработаешь еще пару лет под началом такого мастера, как Люк, и вся Калифорния будет умолять тебя вернуться. Кстати, – его глаза загорелись, – почему бы тебе не выйти за меня? Тогда я получу визу. А через два года у нас с тобой будет достаточно опыта, и мы откроем свой ресторан в Калифорнии или Лас-Вегасе. Я слышал, в Лас-Вегасе ценят французских поваров, и мы с тобой…

– Пара ни в коем случае не должна управлять рестораном, – твердо прервал Эрве. – Всем известно почему. Иногда доходит до поножовщины.

– Серьезно, Сара, останься в Париже еще на какое-то время, – сказал Грегори. – Получишь шанс стать хорошим кондитером.

Лицо Патрика было совершенно безучастно, что довольно странно. Да, ему было бы неприятно сказать ей перед всеми парнями, что у Leucé нет никакой чертовой возможности нанять ее после окончания стажировки.

– Я хочу открыть маленькую кондитерскую, – с вызовом сказала Сара. Лица сидящих за столом выразили понимание и в то же время снисходительность, – и делать торты. У меня будет собственный бизнес.

Несколько человек обменялись взглядами и пожали плечами. У них было такое выражение, с каким громадные, потрепанные в схватках футболисты общаются с женщиной, которая рыдает, потому что сломала ноготь.

Эрве развел руками.

– Видите? – Он посмотрел на всех, а потом спросил Сару: – Мы хоть раз обращались с тобой как чертовы женоненавистники?

– Нет.

Парни бывали довольно грубыми и неотесанными, подшучивали над ней, но не больше, чем над другими членами команды. Она думала – чего уж там, надо признать, надеялась, – что в один прекрасный момент Патрик будет пытаться соблазнить ее, но это так и осталось лишь несбыточной мечтой. Он вел себя со всеми одинаково. Он донимал даже шефа, просто чтобы заставить улыбнуться невозмутимого Люка Леруа. И если Патрик был чуть нежнее с Сарой, защищал ее и позволял себе пофлиртовать, то только потому, что она была маленькой и к тому же женского пола, а он был французом и ничего не мог с собой поделать. Просто такова была его природа. Никаких задних мыслей у него не было.

– Видишь? – Эрве постучал костяшками пальцев по столу. – Ты сама решила не держаться до конца. А потом президент выступит с какой-нибудь чертовой речью о первой женщине, ставшей Meilleur Ouvrier de France, и о том, что мы должны открыть для женщин рабочие места, а в газетах и по телевизору поднимется шумиха, что мы, мужчины, занимаем в лучших кухнях все высокие посты и не даем ходу вам, женщинам.

Сара стиснула зубы и впилась в него взглядом.

– У меня есть право на собственное желание. Я не собираюсь становиться кем-то другим только для того, чтобы быть гордой представительницей всего женского пола.

Она устала становиться кем-то, чтобы гордо представлять семью, мать, иммигрантов… Крутой поворот в карьере и переезд в Париж были предприняты ею для того, чтобы следовать за своей мечтой.

Чтобы быть собой.

Черт, сейчас она почувствовала себя мерзко из-за того, что была собой. Ей захотелось нырнуть под стол, опустить голову на колени Патрика и не вставать долго-долго.

Она поднялась. Мужчины, нахмурившись, глядели на нее – все, кроме Патрика, который по-прежнему безучастно разглядывал свое пиво, будто его разум не допустил к себе весь предыдущий разговор, а позволил размышлять о более важных вещах.

– Калифорния, – с отвращением пробормотал Эрве, а Грегори и Ной покачали головами. Мартин выглядел лучше, будто мечтал о калифорнийских девочках на пляже. – Ты можешь добиться большего.

Правда? Неужели они действительно так считают?

Горячее зернышко веры, о которой Сара и не подозревала, зародилось в ней. Будто она проглотила что-то, но оно застряло в горле. Боясь, что оно успеет раствориться при следующих словах, она помахала рукой и направилась к выходу, надевая пальто, и ссутулилась, когда вышла на холод.

Дверь открылась у нее за спиной прежде, чем она успела сделать три шага по тротуару в предрассветной тишине. Когда Сара приехала в Париж, ее пугало возвращение домой в такой час, но постепенно она привыкла. Исключением были моменты, когда на пустой улице надо было разминуться с мужчиной подозрительного вида. В остальном же ей нравились ночные прогулки. Они приносили облегчение после трудного дня.

– Давай не будем рисковать, Сара. Ты можешь не успеть на последнюю электричку в метро. – Патрик догнал девушку и завладел ее рукой, не задумываясь, ведь за пять месяцев он приобрел на это право, командуя в кухнях. – Мы поймаем тебе такси.

– Обычно я хожу пешком.

– В самом деле? – Сара увидела, как на мгновение его губы сжались. Это было удивительно и невероятно. Наверное, ей просто показалось. – Одна в час ночи?

Она скрестила руки.

– Такси дорого для меня.

«Ты забыл, что я скромная практикантка? Даже плата за квартиру, такую крошечную, что можно обойти за пару шагов, слишком велика для меня».

– У меня есть деньги. – Он остановился на углу, не отпуская Сару, и поднял руку.

– Сама справлюсь, – сказала она с раздражением, когда подъехала машина. «Черт побери, я не щенок. Я могу позаботиться о себе. Хоть это я могу. Я окончила Калифорнийский технологический, знаешь ли».

Но что значили здесь ее институтские достижения? Ничего. Ведь она приняла решение идти по совершенно новому пути.

Патрик распахнул заднюю дверь и через спинку сиденья передал водителю купюру, будто Сара ничего не говорила. Затем взял ее за талию и втолкнул в машину в точности так, как оттолкнул от кастрюли с горячей карамелью. Сара свирепо взглянула на Патрика, а он смотрел на нее сверху вниз, придерживая дверь.

– Но зачем тебе маленькая кондитерская, Сара?

Она обхватила себя руками.

– Она будет моей, и только я буду решать, хороши ли мои торты и пирожные.

«Поверь, мои требования к совершенству беспощадны. По крайней мере, я всегда так думала».

– Что ты хочешь там делать?

Она моргнула, и на секунду промелькнула мечта, ослепляя ее.

– Работать с карамелью, – выдохнула она, и напряжение покинуло ее. – Торты, пирожные и все самое прекрасное. Из нее я буду делать необычайные украшения. Малыши будут получать их на дни рождения, женщины – наслаждаться ими на своих свадьбах. И взрослым, и детям будет казаться, что из этого мира они перенеслись прямо в сказку.

Он уставился на нее так, как если бы она упала с Луны, и Сара вспыхнула. Должно быть, он не мог поверить, что такая неуклюжая американка может работать с расплавленной массой, и с трудом удерживался, чтобы не поморщиться.

– С карамелью? – переспросил он. – Но… это же больно.

– И тебе бывает больно, – возразила она, поднимая подбородок и выдерживая взгляд Патрика. – Но ты же не перестаешь работать.

Он открыл рот… и закрыл. Подняв голую руку, он перевел взгляд со своей широкой, мозолистой ладони на ее руку в тонкой перчатке, на мгновение задумался и быстро опустил руку на дверь, будто вовсе не собирался говорить. В чем же дело? Он не может представить себе, что Сара трудится так же интенсивно, как и он? Чертов мачо французской кухни!

Но самое плохое заключалось в том, что она, кажется, до сих пор не научилась справляться с работой. И не могла возложить ответственность за это ни на кого, кроме себя.

– А зачем тебе ехать в Калифорнию?

Сара охватила руки пальцами и до боли сжала их.

– Там моя семья.

Сказав это вслух, она почувствовала тоску по дому, к которой примешивалось какое-то неясное беспокойство. Она боялась лишиться той точки опоры, которую обрела, когда наконец-то получила право делать что-то настоящее в кухнях – и поняла это. И еще боялась потерять ту уверенность в себе, которая помогала ей добираться до дома пешком по ночным парижским улицам.

– У тебя крепкие связи с ними?

Он, кажется, озадачен? Но почему? Он сам крепко связан со своим шефом и командой. Ему так и не удалось расстаться с ними, даже после победы в конкурсе Meilleurs Ouvriers de France.

Сара кивнула. Иногда она слишком привязана к семье, настолько, что не может двигаться или быть собой. Когда она во второй раз сошла с самолета в Париже и отправилась в Culinaire, то чувствовала себя такой гордой, что перехватывало дыхание. Пришлось прилагать усилия и дышать глубоко. Она даже удивлялась, как можно делать такие огромные вдохи.

Патрик нахмурился и немного наклонился вперед. На одну фантастическую секунду Саре подумалось, что он собирается проскользнуть в такси следом за ней, и ее сердце замерло. Впрочем, все ее тело замерло, сжались даже пальцы ног и мышцы между бедер. Он не мог сесть с нею в такси. Иначе все говорили бы об этом в баре, знали бы, что произошло, и если бы Патрик был в настроении для пустякового секса с ней, чтобы отдохнуть вечерком, то оказались бы правы.

Даже если она ненавидит его. Даже если он только что подрался из-за другой женщины.

Но Патрик обернулся, взглянул на бар и отступил со своей легкой ухмылкой.

– Bonne nuit[28], Sarabelle. – Он подмигнул. – Не волнуйся, если проснешься поздно из-за снов обо мне. Я тебя прикрою.

Он закрыл дверь такси и направился к бару.

Само собой разумеется, Патрик ей приснился, но потребность ненавидеть его разбудила ее рано утром и выгнала из кровати.

Глава 6

– Как, ты еще здесь? – следующим утром спросил Патрик Люка, когда остановился перед доской объявлений в кухнях. Семь тридцать, черт. Если они продолжат в том же духе, то будут начинать работу раньше булочников.

«Прекрасное – результат самоконтроля» – этот лозунг главенствовал на доске объявлений. Еще бы, любимое высказывание Люка. Насвистывая себе под нос, Патрик вытащил распечатку найденной в Интернете фотографии и прикрепил ее рядом с другими, висевшими на доске объявлений. Все они представляли собой встречи Люка и Саммер, на которых делали свои состояния папарацци. На новой фотографии была снята драка Люка и Патрика. Ухмыляющийся Патрик и свирепый дикарь Люк, а позади них – благодаря фотошопу – смутным очертанием виднелось великолепное лицо Саммер Кори.

Из-за того, что Патрик чересчур побаловал себя пивом после того, как Сара покинула бар вчера вечером, он сам не понял, как сделал большую ставку на то, сколько времени ему понадобится, чтобы вывести из себя Люка и заставить его содрать с доски растущую коллекцию фотографий Люк – Саммер.

– Поговорю-ка я с Саммер, – покачал головой Патрик. – Нельзя же вселить в человека надежду, уволив тебя, а затем запросто все отменить. Ведь у меня уже давно готово собственное меню для этого ресторана, разработанное до мельчайших подробностей.

– Ты мог бы просто отравить меня, – сухо сказал Люк. – Упрости ситуацию.

Патрик сделал вид, что серьезно обдумывает это предложение, и покачал головой.

– Нет, намного веселее попасть на вершину, ничего не делая, – заключил он твердо. – Да, кстати, ты смотрел на нашу владелицу отеля в последнее время? Или ты на самом деле слишком высокомерен, чтобы хоть немного повернуть голову?

После таких слов Люк, конечно же, повернул голову и посмотрел на Патрика так, что Сара невольно дотронулась до своей шеи, будто должна была удостовериться, что ее голова все еще на плечах. Да уж, лучше пусть он так смотрит на шею Патрика, чем на ее. Шея же Патрика выдерживала режущий взгляд Люка столько раз, что Патрик лишь рассмеялся, не отводя своего взгляда от доски.

Но уголком глаза он заметил движение и понял, кто это, даже прежде, чем повернул голову. Значит, вчерашняя рекомендация увидеть его во сне не сработала. В очередной раз.

– Sarabelle! – воскликнул он радостно. – Ты не смогла уснуть, потому что опять скучала по мне? Ты же знаешь, что не должна быть здесь еще час.

Она прошла мимо него и подошла к доске со списком заданий на сегодня, игнорируя Патрика так решительно, как только могла, и это начинало его доставать. Почему она это делает, черт побери? Раньше она реагировала на каждое его слово. Иногда слегка краснела. И этим причиняла ему страдание. Но то, что она игнорировала его, мучило Патрика еще больше.

Тридцать пять дней. Кто угодно сможет выдержать еще тридцать пять дней, ведь верно?

– Полагаю, ты все же хорошо позавтракала, – сказал Патрик ее спине, добавив в голос твердости, и с удовлетворением увидел, как от его слов поднялись волосы у нее на затылке.

Значит, это еще срабатывает.

Она не ответила – а зачем отвечать?

– Сара. – Он понизил голос и увидел, как по ней пробежала почти незаметная дрожь. Это заставило его подумать, что, если бы он сказал Саре тем же самым командным голосом: «Сара, раздвинь ноги», – то она просто легла бы на спину на ближайшем мраморном столе и сделала это.

Он выдохнул сквозь зубы.

– Займись гранатами, Сара, – приказал он и направился к рабочему месту Люка.

Где – о боже мой! – тот колдовал над еще одним вариантом сердца. Своего чертова сердца! В этот раз нечто золотое и размягченное находилось в хрупкой клетке, сделанной из шоколада, и все могли видеть его. И этого человека считают образцом для подражания? Что за хрень?

Неужели для него десерты Phénix, с их темным пламенем и страстными, пылающими угольками, не были достаточно хороши? Очевидно, Люку казалось, что когда он сделал Phénix, то не слишком сильно поразил людей тем, насколько уязвим и страстен был он внутри, под своей невозмутимой, железной внешностью. И поэтому на сей раз он как бы погрузил в себя руки еще глубже и вырвал свое настоящее сердце, а потом превратил его в волшебный, нежный, покрытый золотом тающий мусс и выставил на всеобщее обозрение.

Чтобы люди съедали его вилкой. И что удивительно, Люку почему-то казалось, что выдержать такое будет проще, легче и безопаснее, чем пофлиртовать с женщиной, которую любит.

Патрик любил Люка, но иногда чувствовал холодную дрожь, будто любил старшего брата, который опять и опять прыгает из самолета – только без парашюта!

Но, если любишь того, кому нравится совершать самоубийство, это не значит, что и сам ты должен делать это, твердо напомнил себе Патрик. Он не заключал с Люком никаких дурацких договоров. И как обычно бывает, когда в детстве нет ни одного нормального образца для подражания, Патрику пришлось самому строить свою жизнь.

Он приготовил блюдо из перемежающихся слоев мягкого сладкого сыра и персиков, продолжая искоса наблюдать за экспериментами Люка – на самом-то деле Патрику надо было просто разогреть руки, а кроме того, кто-то должен следить, чтобы практикантка была жива и накормлена. Ну не заковывать же ее в цепи и кормить насильно? Такое могло бы прийти в голову только полному идиоту.

Он тонко нарезал листья мяты, поместил их между кусочками персиков, сбрызнул все темной струйкой выпаренного соуса из бальзамического уксуса[29], затем украсил персиковым coulis[30] и наконец по красивой дуге расположил мяту – именно там, где надо. Теперь было достигнуто совершенство. Белки и витамины в одной привлекательной упаковке. Достаточно ли соблазнительно? Патрик взглянул на поднос с карамельными дугами и завитками, которые Сара сделала накануне. Он не любил, когда она работала с карамелью, и боялся за нее – расплавленный сахар причиняет боль, – но раз Люк поручил эту операцию ей, Сара должна была справляться сама. Впрочем, в их чертовой жизни всегда присутствует боль. Они ведь повара. Поэтому Патрик не стал ограждать Сару от сложностей профессии и едва успел остановить себя.

А вчера он узнал, что это и было ее любимым занятием. Работа с карамелью, с благоговением сказала она, и лицо ее засветилось. Сказка.

Патрик добавил дугу из золотистой карамели, и маленький завтрак стал веселым, жизнерадостным, многообещающим. С отсутствующим видом Патрик подтолкнул его к Саре, и тарелка оказалась прямо перед ней, когда она разрезала гранат.

– Пришлось поработать. – Патрик зевнул. – Но что ты думаешь об ароматах? Надо было взять базилик вместо мяты? Или и то и другое? Мне нужно услышать замечания и предложения.

Пальцы Сары были пурпурными, а брызги сока на лице – будто кроваво-красные веснушки. И что теперь Патрику делать – представить, будто она просто соседская девушка с капельками-веснушками на щеках, или же поцелуями собрать их?

Она кинула на него прямой непостижимый взгляд черных, немного раскосых глаз и провела рукой под одним из них, оставив на изящной скуле окрашенную соком граната полосу, похожую на боевую раскраску. «Не вздумай стирать сок с ее лица, ублюдок. Не переходи границ дозволенного. Она сама умеет вытирать свои чертовы щеки, и нечего тебе учить ее, как это делать».

Так и не сказав ни слова, Сара положила гранат, взяла маленькую серебряную ложку, которую Патрик протянул ей, и зачерпнула кусочек десерта. Патрик прислонился к соседнему столу и сжал ладонями его край, когда ложка проскользнула в ее рот. Патрик коснулся языком задней стороны зубов и двигал им, пока она жевала. Проглотив, Сара наклонила голову, оценивая ароматы, и выражение ее лица стало мягче, будто десерт ей понравился. Патрик же продолжал ворочать языком, прижимая пальцы к нижней стороне мраморного прилавка, пока волна возбуждения не прошла. Он снова мог дышать.

– Мне понравилось, – сказала она… нехотя, и Патрик почувствовал отчаяние. Почему она говорит с ним все неохотнее? Она же никогда не сопротивлялась ему – всегда делала то, что он говорил, и, о боже, какие фантазии возникали у него из-за этого! Но теперь она отгораживалась. Все больше, и больше, и больше.

Она не провожала его взглядом, когда в столовой он ставил йогурт ей на поднос, а ее лицо не меняло выражения от его поддразниваний. Он шутил с официантами или другими поварами, которые громко смеялись над его остротами, но не видел, чтобы ее взгляд искрился и сиял, потому что она старалась не отвлекаться от своей работы. Сразу после той чертовой драки с Люком все стало очень плохо – Сара настолько перестала замечать Патрика, что он даже начал сомневаться в собственном существовании. Будто стал призраком, пытающимся привлечь внимание живых.

Возможно, он погубил себя в ее глазах, когда ввязался в драку с ее супергероем Люком, который получил массу удовольствия. Да и Патрик тоже, черт возьми, наслаждался битвой, но теперь начинал спрашивать себя, не сделал ли он очень большую ошибку.

Вчера вечером Сара даже не прикоснулась к купленному им пиву, черт побери. У Патрика появилось неприятное ощущение в животе, ставшее еще одним поводом выпить после того, как она уехала (а их у него и без того было слишком много). Да еще когда он проводил Сару и вернулся в бар, то его ждало не выпитое ею холодное пиво, и его пришлось выпить, иначе оно бы согрелось…

– Но не так, как оргазм? – решил пошутить Патрик.

Люк поднял голову и, прищурившись, угрожающе посмотрел на него.

«Да мне просто нравится заставлять ее произносить слово «оргазм» – понятно? Мне нравится, когда она так говорит, особое чувство расползается по всей моей коже и на оставшуюся часть дня лишает меня чертова рассудка. Иди на хрен, Люк. Не похоже, что ты и сам в здравом уме.

И на самом деле я не домогаюсь ее. Если бы она попросила меня остановиться, то я бы сразу… я бы стал действовать иначе».

– Десерт… вкусный и осязаемый, в противоположность оргазму, – медленно и совершенно серьезно проговорила она, будто твердой рукой спокойно отвела от себя его фривольность и пресекла ее в один момент. Конечно, если бы он стал действовать иначе, – накормил бы ее, взял за руку и повел, – то она уступила бы и сделала все, что ему угодно.

И все же она каким-то образом никогда не позволяла ему выходить сухим из воды. Ему это было чрезвычайно неприятно – ведь власть была у него, и он всегда рассчитывал, что ему все сойдет с рук. «Патрик, ты гребаный ублюдок. Putain d’enculé, va»[31].

– Мне понравилось, – повторила Сара.

– Хм. – Патрик смотрел на маленький завтрак, не зная, что и думать. Наверное, нет нужды в том, чтобы в каждом ее завтраке был спрятан оргазм. Как, скажем, нет необходимости каждое утро пить шампанское. Но все же…

– Вы с Люком с чем-то экспериментируете?

Патрик лишь пожал плечами. Он не собирался признаваться, что сделал этот завтрак специально для нее.

Не хотел, чтобы она неправильно расценила его поведение.

Например, что он подкатывает к практикантке, мечта которой зависит от работы здесь.

Она уже говорила, что, как только он обучит ее основам, необходимым для исполнения ее мечты, она уедет обратно в Калифорнию. Даже если не успеет научиться работать должным образом.

– Если да, то я сделала бы сыр более мягким и легким, – сказала она и мгновенно вспыхнула так, как не краснела даже при упоминании оргазма, и опустила глаза.

Потому что была всего лишь скромной практиканткой. А он был вторым по рангу в одной из самых известных кондитерских кухонь на планете. Ей полагалось доставать зернышки из граната, как можно старательнее учиться и не сметь даже предполагать, что ее идеи могут быть лучше, чем его.

– Доешь, Сара, – сказал Патрик и протянул руку, чтобы разгладить большим пальцем морщинку между ее бровей.

Ее взгляд взлетел вверх.

– Pardon. – Он показал ей красную каплю на своем пальце. – Это чуть не попало тебе в глаз.

– Патрик! – произнес Люк, не сходя со своего места, и Патрик стиснул зубы, когда встретился взглядом с черными глазами Люка. Тот смотрел уверенно и холодно, будто в открытую предупреждая, что ожидает от Патрика, что тот будет вести себя лучше, чем сейчас.

«Это ведь чуть не попало ей в глаз. Я просто хотел помочь, черт побери».

Люк не отводил взгляд.

«Le salaud»[32].

Вот ведь ирония жизни. Первые пятнадцать лет люди намеренно разрушали все устремления Патрика, лишь только он их выказывал. Потом он попал в приемную семью и привязался к такому же, как он сам, приемышу Люку Леруа. У того были высокие требования и к себе, и к другим. Люк не просто думал, что Патрик должен стремиться к совершенству, но считал это само собой разумеющимся. Патрику пришлось усердно работать, чтобы научиться быть самостоятельным и не походить на голодного младенца, схватившегося за ближайший к нему палец взрослого.

Патрик взял ложку, наполнил ее, протолкнул между губ Сары, одновременно взял ее руку, согнул ее пальцы вокруг ручки ложки и отвернулся, чтобы начать следующую работу.

– Съешь это, Сара, – спокойно скомандовал он через плечо, а команды она, естественно, выполняла всегда. – А затем подойди сюда.

Глава 7

От аромата карамели Сара чувствовала в себе такую легкость, что могла бы взлететь над всем миром, будто наполненный гелием шар, но одновременно испытывала такое большое радостное давление, что побаивалась, как бы не лопнуть.

Когда Сара училась в Culinaire, то полюбила работать с сахаром и даже стала звездой в своем классе, но в Leucé она была низведена до изготовления ажурных завитков и дуг, которые требовались тысячами. Такая работа – это вам не кот начихал. В ней требовались точность движений и достижение совершенства. Именно это и нравилось Саре, и из-под ее рук выходили необыкновенно изящные украшения. В то же время она украдкой поглядывала, как Патрик создает еще одну невероятную шоколадную скульптуру или делает из карамели что-то очень сложное, и его лицо временами превращается в сгусток сосредоточенности – рот аристократа сурово сжат, подбородок с продольной ямочкой напряжен, ни одной морщинки в уголках глаз.

Если же он случайно поднимал голову и замечал, что Сара за ним наблюдает, то обычно подмигивал ей и тут же делал что-нибудь глупое и убийственно жестокое, например, протягивал ей на ладони одно из только что изготовленных им прозрачных, сверкающих, как бы хрустальных сердечек.

Но сегодня она получила новое задание – пусть оно не было столь же сложным, как уникальные скульптуры Патрика, предназначенные для больших событий, но все же было непростым. Сара втянула нижнюю губу между зубами, пытаясь контролировать давление гелия, возникшее от возбуждения. Патрик мельком взглянул ей в лицо, и у него появилось самодовольное выражение.

– Ну, начнем. – Он подмигнул ей. – Вот именно в этой части работы мы не обращаем внимания на боль. – Его пальцы в перчатках начали летать по краям чаши со сверкающим прозрачным расплавом смеси сахара с изомальтом. Очень, очень быстро он подтягивал по полсантиметра по всей окружности чаши, и на стенке расплав становился достаточно прохладным, чтобы можно было начать формовать его. И хотя карамель не становилась настолько прохладной, чтобы можно было безболезненно прикасаться к ней, Патрик все равно формовал ее.

Его пальцы мелькали над обжигающей массой быстро, словно крылья колибри, сворачивая внутрь те края, которые успевали хоть немного остыть. Работа с сахаром – одна из тех редких работ в кухне, при которой используют перчатки, и то только для того, чтобы защитить карамель. От жира и влаги рук она кристаллизуется, и отпечатки пальцев разрушают изумительный блеск карамели. Но перчатки не защищают руки от высокой температуры.

Конечно, в Culinaire студентов учили работать в перчатках всегда, а не только с сахаром. В целях гигиены. Но в настоящих трехзвездочных кухнях, как Сара обнаружила в свой самый первый день, повара презирают перчатки – они мешают делать мелкие детали. Исключение допускали только при работе с горячей карамелью.

Кроме того, ощущения и текстуры были частью той радости прикосновения, которую испытывали повара и которая делала их настолько великими, что они не могли позволить ничему притупить эту страсть. Когда Сара поняла это, то подумала о другом – наверное, эти же самые парни надевают презервативы как ни в чем не бывало и даже не задумываются, что тем самым могут уменьшить наслаждение. Тогда она от смеха едва не фыркнула на всю кухню, но вовремя прикусила губу. Что тут скажешь, для поваров, видно, ощущения в пальцах важнее.

А сейчас, когда она это вспомнила, у нее в голове появилось видение того, как Патрик надевает презерватив. И почти сразу возникло второе – женщина, с которой он это делает, великолепная блондинка, очень похожая на Саммер Кори. Первое видение разлетелось вдребезги, и Сара сосредоточилась на сворачивании карамели, ощущая жар тела Патрика даже через две белые куртки из толстой ткани, которые должны защищать поваров от всего горячего.

От каждого прикосновения боль пронзала пальцы. Карамель жгла сквозь перчатки. У нее будут пузыри на кончиках пальцев и ладонях. Ей захотелось отступить, но нельзя. Она должна заставить себя перенести это.

И карамель вознаградила ее. Она подчинялась ее рукам, и красивая мечта становилась явью. Когда Сара сформовала шар, который обжигал ладони, потребовалась сила всех мышц кистей и рук. Патрик ловко расправлялся со своим сопротивляющимся шаром. Сильные руки растягивали, складывали и сворачивали карамель так, будто вязкая, упорствующая масса была бесплотной. Сара же, к своему удивлению, осознала, насколько легче ей было сейчас, чем несколько месяцев назад. Она может делать из карамели все, что захочет!

– А теперь мы его раздуем, – сказал Патрик. – Подогрей немного трубку.

Процесс был ей уже известен. Она знала, как надевать карамельный шар на трубку насоса, как нагнетать воздух в шар, особенно тугой. Умела охлаждать ту сторону, которая начинала выпирать слишком быстро, и нагревать ту, которая раздувалась слишком медленно. Патрик растягивал свой шар одной рукой, накачивая в него воздух другой. Его руки двигались взад и вперед с изяществом автоматизма. Карамельный пузырь в его руке удлинился и изогнулся.

Ее карамель вела себя так же. Сара начала улыбаться. Ее тревожное сердце больше не было гелиевым шаром, а само превратилось в карамель, и Сара ощущала в себе достаточно силы и настойчивости, чтобы растянуть его, наполнить и заставить сверкать.

– Теперь хитрая вещь. – Патрик нагрел карамель, чтобы сделать надрез и удалить трубку вместе с прилипшей массой, не успевшей затвердеть. – Мы должны срезать верхушку чисто и гладко, точно по нужному контуру. Масса должна быть достаточно горячей, чтобы мы могли сделать это аккуратно, ведь мы же не хотим испортить форму. Действуем очень осторожно. – Но, хоть он и сказал «осторожно», его руки делали все так же легко, как ласкали бы щенка: погладили здесь, прикоснулись там. – Voilà[33]. – Он протянул ладонь, на которой стояла туфелька из прозрачной карамели.

О, как все просто, если смотреть со стороны! Сара глубоко вздохнула и сконцентрировалась. Ей очень нравились хрустальные туфельки из прозрачной карамели: тонкие, изящные, элегантные и сверкающие, как алмазы. Когда их подадут на стол, то наполнят шампанским, чтобы романтически настроенные кавалеры могли произвести незабываемое впечатление на своих дам. Саре всегда хотелось подкрасться к двери ресторана и тайком взглянуть в щелочку, и увидеть лица женщин в тот момент, когда подадут туфельки.

У Сары все расцвело внутри от мысли, что одну она уже сделала сама. Она ее сделала! И отрезала правильно! Или нет? Она бросила осторожный взгляд на Патрика, но он только одобрительно кивнул, продолжая работать с расплавленной массой. Он сделал высокий тонкий каблук и прикрепил его к туфельке.

– Et voilà![34] – смеясь, Патрик поставил на свою большую ладонь в перчатке законченную туфельку, волшебную, ясную и сверкающую, как хрусталь. И притворился, что сравнивает ее с неуклюжими черными кухонными туфлями Сары. – Как ты думаешь, тебе будет впору?

Нет. Нет, ей впору уродливая, гадкая кухонная обувь. И в ней гораздо удобнее работать по шестнадцать часов, заполненных падающими ножами, пролитой карамелью и авариями с жидким азотом.

Сара осторожно поставила свою карамельную туфельку на мраморную столешницу и снова скопировала движения Патрика, вытягивая следующую порцию расплава и делая невозможно изящный каблучок. Потом подогрела его и прикрепила к туфельке. Ну, кажется, получилось идеально? Точно так, как надо?

Ее сердце забилось очень сильно, когда она поставила туфельку себе на ладонь. Ту, что сделала сама. Все получилось правильно? Сара посмотрела на Патрика, и ее сердце сжалось.

– Parfait[35], – сказал он, улыбаясь. – Теперь, Сара, сделай еще сотню таких же, чтобы мы были готовы к сегодняшнему вечеру. Но только скажи мне, когда твои руки начнут болеть слишком сильно, и мы кого-нибудь поставим вместо тебя.

Неужели это правда, и она будет делать хрустальные туфельки? Здесь, в углу с инфракрасной лампой и феном, в стороне от остальных поваров? Наконец-то!

Патрик быстрыми точными движениями вычистил оборудование и начал убирать его в шкаф, готовясь перейти на другое рабочее место.

Сара вдохнула аромат карамели, выдохнула и подумала, что, может быть – может быть! – месяцы ее стажировки того стоили.

В этот момент открылась дверь и вошла Саммер Кори. Патрик отлетел от шкафа с такой скоростью, будто его ударило током, хитро взглянул на Люка и залихватски свистнул, как это принято у мужчин при виде красивой девушки.

На прекрасном лице Саммер появилось радостное удивление, она взглянула на Патрика, и взгляд ее потеплел.

Карамельная хрустальная туфелька на ладони Сары уже была холодной и совсем твердой.

– О, Солнышко! – Голос Патрика прозвучал эротично, а сам он направился через кухню к великолепной блондинке и согнул в поклоне свою золотую голову. – Мне так нужно, чтобы кто-нибудь поцеловал вот сюда, а то мне очень больно. – Он прикоснулся пальцем к почти уже исчезнувшему синяку на щеке и с надеждой поднял брови, глядя Саммер в глаза.

Хрустальная туфелька разлетелась вдребезги. Сара посмотрела на карамельное крошево, не понимая, когда успела сжать руку.

И услышала холодный голос Люка:

– Сара, думаю, тебе надо пойти поработать с грейпфрутом.

Хуже этой работенки в кухне только мытье полов. Но неужели кого-то беспокоит, как ужасно кислота будет разъедать ожоги на руках? Да и не должно беспокоить. Настоящий шеф не допустит, чтобы небольшая боль в руках остановила его.

Сара сняла перчатки, ощущая комок в горле. Так. Кончик одного пальца перчатки прожжен, а она даже не заметила. Значит, оставила дурацкий отпечаток пальца на дурацкой туфельке, из-за чего Люк все равно отстранил бы ее от работы. Комок в горле стал больше, но она не будет плакать из-за всяких пустяков.

– Патрик, – сказал Люк. – Можешь показать ей, что надо делать?

Патрик будет учить ее резать грейпфрут? После почти пяти месяцев практики? Челюсть Сары напряглась, но в глазах Патрика танцевало восхищение. Он пытался удержать губы от улыбки, но предательские ямочки выдавали его.

– Кажется, вам придется одной выдерживать его, – горестно сказал он Саммер и присоединился к Саре на противоположной стороне кухни, где новый ученик под руководством одного из commis постигал азы работы с цитрусовыми.

– Как твои руки? – Патрик схватил их, повернул ладонями вверх, прикоснулся к надувающемуся пузырю. Его подвижный рот аристократа исказила гримаса, и Патрик слегка сжал руки Сары, чтобы подбодрить ее. – С тобой все будет хорошо, – уверенно сказал он ей.

Конечно будет. Да, будет. Эта идиотская боль не остановит ее.

– Послушай. – Патрик немного встряхнул ее руки. – Он же просто искал предлог, чтобы отогнать меня от Саммер. – В глазах Патрика опять заплясали чертики. – И не успел найти ничего лучшего. Ему даже не хватило времени понять, каким ублюдком надо быть, чтобы не дать тебе делать туфельки.

Сара вспомнила, как ее уверенность в себе разлеталась вдребезги, когда мужчины относились к ней так же безразлично, как к картонной подставке под пивной стакан, и потребовалось собрать все силы, чтобы победить комок в горле.

– Я верну тебя на туфельки сразу после того, как она уйдет, – пообещал Патрик. – Но сейчас я не хочу заставлять его терять перед ней лицо и спорить с ним. Понимаешь? – Он уронил ее руки, повернулся и поймал за плечо commis, который чуть не опрокинул на Сару тесто для financier.

Еще бы не понять. Саммер – важная персона. Ее мнение о людях имеет значение. Сара воткнула нож в кожицу грейпфрута. Фрукт, слишком большой для ее рук, выскользнул, а нож ударил прямо в основание большого пальца.

Брызнула кровь. Красные капли попали на стол, на ее куртку и даже в тесто для financier. О черт. А больно-то как!

– Тимоти, начни готовить новое тесто для financier, – распорядился невозмутимый Люк, ни на миг не прерывая свою работу. Он даже не обратил внимания на то, что красавица Саммер Кори двигалась в его сторону. – А ты, Сара, перевяжи руку и надень перчатку. Мне нужны грейпфруты. И немедленно.

Сара ощутила, как теплая рука накрыла ее руку и повлекла к ближайшей раковине. Холодная вода смыла кислоту.

– Ну вот, дорогуша. – Патрик обратил к ней свою обычную ленивую ухмылку, от которой ее сердце каждый раз едва не выскакивало из груди. Можно подумать, он и вправду заботится о ней! Да каждая собака в парке думает так всякий раз, когда он чешет ее висячие уши! – И не чувствуй себя виноватой. Женщины так и норовят заколоть себя кинжалом или, за неимением его, ножом, стоит мне оказаться поблизости. Знаю, я не должен был так улыбаться тебе, но, видно, просто не оцениваю собственную силу.

Да. Действительно, не оценивает. Сара сжала пальцами рукоятку своего ножа.

– Я ненавижу тебя!

Патрик моргнул. Золотисто-коричневые брови поднялись над великолепными, внезапно заинтригованными синими глазами.

– Ненавидишь? – Он придвинулся к ней. Но в этот раз прикосновение было решительным, а не обычным ненамеренным. Ямочка на его подбородке была так близка, что Сара могла укусить ее. Теплая рука продвинулась по ее правому запястью и руке. – И сильно? – спросил он мягко.

– Ужасно сильно. – Сара отдернула руки, не заботясь ни о крови на куртке, ни о том, что ссорится с человеком, занимающим второе по рангу положение в их кухне.

– Правда, что ли? – Зрачки Патрика расширились. На секунду Саре показалось, что он собирается прижать ее спиной к раковине и поцеловать.

– Патрик, – раздался холодный командный голос, и они оба моргнули. Патрик отодвинулся от нее и оглянулся на Люка, чей черный взгляд лишь на миг коснулся их и сразу же сосредоточился на том, что было действительно важно – на десертах, которые он заканчивал и за которые они все отвечали. Хотя, кто знает, может быть, по-настоящему важной для него была Саммер, ради которой он и устроил целое представление.

– Прости, – пробормотал Патрик Саре и положил что-то в раковину. Потом ушел так же вальяжно и непринужденно, как серфингист ловит волну, и в следующие шесть секунд шесть чудес невозможного совершенства и красоты непостижимым образом расцвели под его руками и были выдвинуты через проход, чтобы накормить алчущих гостей.

В раковине был нож, который она держала, когда сказала Патрику, что ненавидит его. Он вынул нож из ее руки так легко, что она даже не заметила. А все потому, что по своей глупости подумала, что он вот-вот поцелует ее.

Он и к риску получить удар ножом отнесется с такой же ленивой самоуверенностью, как и ко всему остальному.

И даже не поймет, какую рану может его поцелуй оставить кое у кого в душе.

Он ведь ничего не принимает близко к сердцу, не так ли? Или никого.

Она ненавидела его, потому что не могла делать то же самое.

Глава 8

Патрик стоял напротив кухонной двери, прислонясь к стене. Сердце билось так сильно, будто хотело вырваться из груди. В животе было странное щекотание, словно в него набились бабочки, и нечем было оторвать их чертовы крылья. Патрик закрыл глаза и откинул голову. Он был возбужден и встревожен, как моряк, пробивающийся сквозь дождь и ветер к спокойствию, ожидающему его в глаз бури[36].

Дверь открылась. Патрик поднял ресницы и усмехнулся. Адреналин ударил его мгновенно. Кожа натянулась так, что могла лопнуть в любой миг. Вся энергия напряженных нервов сконцентрировалась на добыче.

«Не показывай, что чего-то хочешь. Никогда не показывай, насколько ты этого хочешь».

Сара, укутанная в зимнее пальто и шарф, враждебно взглянула на него, и ее глаза сразу стали холодными и пустыми. Она не хотела подпускать его к себе.

Но так будет недолго. Весь его беспощадный, напористый охотничий инстинкт уже сконцентрировался на манящей цели.

Он не должен этого делать. Знает ведь, что не должен. Вся ее жизнь и мечты были втиснуты в стремление стать кондитером. Она, как и Люк, относилась к своей работе так, будто это было единственным способом остаться самой собой, хотя бы весь долбаный мир ополчился против нее. А одним из самых влиятельных людей в кухнях был Патрик. Он не должен назойливо преследовать ее. Ставить в неловкое положение. И благоволить к ней тоже не должен. Иначе у других возникнет негодование при виде несправедливой победы сексуальной привлекательности над тяжелым трудом.

Такие дела.

Отойдя от стены, он вторгся в ее личное пространство. Глаза Сары расширились, а подбородок гордо приподнялся – они больше не были коллегами по работе, но стали хищником и добычей.

И хищник, который только что грелся на солнышке, растянувшись на скале, проснулся, потянулся и приготовился издать долгий ленивый рев, который заставит вот именно эту зебру смотреть на него глазами, полными отчаяния.

– Так, – пробормотал он и, незаметно переместившись глубже в ее личное пространство, заставил ее обратить все внимание на себя. И сразу же все его тело вздрогнуло, будто от электрического разряда. – Значит, ненавидишь? Сильно сказано.

Так сильно, что его бросило в жар, а по всему телу побежали мурашки.

Он и понятия не имел, каким образом ему удалось вызвать у нее такое чувство.

Он усмехнулся, но она шла молча, крепко сжимая в руке кожаный рюкзачок.

Она двигалась быстро, но его ноги были намного длиннее. Впрочем, он привык к кухням, а там слово «быстро» имело совершенно особое значение. И ему было легко идти в ногу с ней.

– Прости, если я делал твою жизнь невыносимой, – попросил он. – Позволь мне повести тебя выпить. – «Не отвергай меня, не отвергай меня». – А знаешь, я ведь прокладывал себе путь наверх точно так же, как это делаешь сейчас ты. Поэтому могу тебе подсказать, как справляться с давлением.

Почти всю жизнь он скрывал свою суровую сущность под блеском непринужденного дружелюбия, но даже теперь иногда удивлялся, как легко ему это удавалось.

– Уже полночь, – отрезала Сара, и ее темные, немного раскосые глаза обратились к нему. – Поздновато для выпивки, тебе не кажется?

Как будто она не ходила с парнями в бар по крайней мере два раза в неделю!

– И что? Ты сможешь заснуть, если пойдешь домой прямо сейчас? Выпивка и часок отдыха в баре пойдут тебе на пользу, вот увидишь. И ты сможешь облегчить душу, ну, то есть расскажешь, почему ненавидишь меня и все такое. Мы не на работе, и завтра не будет никаких последствий, я обещаю. – «Никаких последствий завтра? Ну ты и ублюдок!» – Просто разрядим атмосферу.

«Не отвергай меня, не отвергай меня, не…»

– Я уже договорилась пойти выпить с парнями, – сказала Сара, когда дверь открылась опять и вышли Эрве и Ной. – Извини.

Невидимая рука легла на сердце и сильно сжала его. Патрик выпрямился и отстранился, усмехнувшись.

– Ладно. Значит, тебя уже пригласили. Идем к австралийцам?

* * *

– Кое-кто никак не научится прилично вести себя, – усмехнулся Эрве, когда Патрик опустился на стул между ним и Сарой. – Ты что, не можешь не флиртовать с каждой женщиной, которая входит в кухни? Или пытаешься опять заставить Люка поколотить тебя?

– Да, видно, я попал в порочный круг, – мрачно согласился Патрик, наливая пиво в стакан Сары и в то же время пытаясь вспомнить, когда это он флиртовал. Он не мог заставить свой ум заглянуть в прошлое дальше того момента, когда Сара сказала: «Я ненавижу тебя». Эти слова, выражение ее глаз, напряжение в ее теле крутились в его голове снова и снова.

Эрве фыркнул:

– Ты даже не можешь вспомнить? Флирт происходит сам собой?

Ну, да. Как еще он мог бы вводить людей в заблуждение относительно своих истинных желаний, если бы не флиртовал без разбора? Вдобавок кто-то же просто обязан оторвать их шеф-повара от поглотившей его работы и убедиться, что Люк не потеряет женщину, по которой сходит с ума, только потому, что идиот.

– Я стараюсь отдавать себя людям, – скромно сказал Патрик, поглаживая собственную руку, будто драгоценность. – Делиться сокровищем.

Парни засмеялись. Сара покрутила в руках свое пиво и слегка оттолкнула его от себя.

Черт возьми, он и этот жест понял превратно.

– Кроме того, Люк меня уже достал, – сказал он небрежно. – Уж извините.

Патрик искоса взглянул на Сару. Она ни орешков не ела, ни пива не пила. И не смотрела на него.

Потому что ненавидела его, oui[37].

Патрику захотелось взять ее ненависть, как огненно-горячую карамельную массу, и руками преодолеть ее упрямое сопротивление. Ему было бы совершенно наплевать на пузыри от ожогов на руках; он превратит эту ненависть во что захочет. Превратит. Во что захочет.

– Ты пытаешься заставить его уволить тебя? – догадался Эрве. – Чтобы не принимать решение самому?

– Точно. – Патрик уверенно постучал пальцем по столу. – И совсем хорошо, если у меня это получится до Дня святого Валентина. Учитывая то, как быстро Люк теряет остатки рассудка, мне придется ругаться и отстаивать собственное меню, в котором уж точно не будет этих его дерьмовых сердечек.

Грегори усмехнулся:

– Конечно, сделай из шоколада свои, собери в гигантский букет и раздавай по одному каждой женщине, которая пройдет мимо. Это будет уж точно в твоем духе.

Патрик на миг задумался и решил, что чертовски опасно делать подобное с его сердцем – отдавать его каждой женщине, которая захочет поиграть с ним. Надо осторожнее выбирать, в чьи руки вкладываешь то, что важно для тебя. Женщина не должна знать, что именно важно для тебя.

Чтобы она не использовала это во вред тебе.

Вот черт, а если она, например, была бы честной, серьезной, внимательной, и ты мог бы доверить ей то, что важно для тебя, но при этом должен был дать ей это понять, чтобы заслужить ее заботу? А как же иначе? Вряд ли она будет ценить то, к чему ты сам относишься легкомысленно.

Почему его игры, справляться с которыми он привык непринужденно, вдруг стали такими трудными и сложными?

– Ты мог бы сделать что-нибудь небывалое, иллюзорное, – пробормотала Сара, обращаясь к столу, и провела рукой по изодранному дереву, будто ее пальцы ощущали текстуру тех иллюзий. – Скажем, сердце из полупрозрачной карамели. Оно бы завораживало людей, манило бы их, уводя от настоящего сердца, скрытого где-то в другом месте. – Сара вытащила маленький бирюзовый блокнотик, украшенный серебром, и начала делать в нем пометки, прикрывая рукой так, чтобы Патрик не мог видеть.

Патрик не отводил от нее глаз.

«Черт побери, перестань запускать свои хорошенькие ноготки мне в душу и вытаскивать то, что нашла там, чтобы рассмотреть получше!

О боже, нет, не останавливайся!»

Сара взглянула на Патрика снизу вверх, вспыхнула, резко захлопнула блокнотик и сунула в рюкзачок. Посидев пару минут, не глядя на него, она посмотрела на часы, извинилась и направилась в туалет. И прихватила рюкзачок! Значит, нечего и желать тайком прочитать ее записи.

Он тоже посмотрел на часы.

– Вы, парни, опять опоздаете на последний поезд, если не поспешите.

Мартин проверил свой телефон и проворчал:

– А вчера ночью ты сам продержал нас до трех.

Стоит ли опять сидеть полночи и опоздать на метро, а потом идти пешком или ловить такси? Эрве поспешно сделал последний глоток.

– Да-а, была ночка…

– Я тоже иду, – сказал Мартин. Ему надо было на ту же линию метро, что и Эрве.

– Надо подождать Сару.

Ной поглядел на часы и поморщился. Так можно и не успеть на метро. Одно дело, ловить такси после долгой, веселой вечеринки, но совсем другое – платить за такси из-за минутной задержки в баре. У тех, кто работал в кухнях Leucé, зарплата была выше средней, но богачами они не были.

– Я должен убедиться, что она добралась до дома, – сказал Патрик. Ной посмотрел ему в глаза, и Патрик нахмурился. – Я поймаю ей такси.

Ной еще секунду не отводил глаз, потом поверил, – почему бы и нет? – кивнул и надел пальто.

А Патрик подумал, что люди становятся удивительно подвержены внушению, если в течение многих лет приучать их беспрекословно выполнять команды.

Это давало Патрику хорошую и вполне безопасную возможность получать то, что он хотел.

Глава 9

Когда Сара вернулась, за столом уже никого не было. У стойки бара Патрик убирал в карман свой бумажник.

– Все решили закруглиться.

Он лениво усмехнулся, глядя на ее пальто, перекинутое через руку, и на рюкзачок, но не двинулся с места. Как видно, не собирается помочь ей одеться. Сара испытала нечто вроде разочарования. Черт побери, ну почему ей иногда хочется казаться беспомощной?

– Я должна заплатить.

Она знала, что он ответит, но упрямо копалась в рюкзачке в поисках кошелька, неловко прижимая пальто локтем.

– Об этом не волнуйся. – Патрик успел поймать падающее пальто, взял Сару за запястье так уверенно, будто вся ее рука принадлежала ему, и пропихнул ее в рукав. Потом вынул ее другую руку из рюкзачка, застегнул его и просунул эту руку в другой рукав. Он обращался с Сарой так, будто они еще находились в кухнях, где он имел право направлять ее тело так, как хотел. Его действия показались Саре в десять раз более интимными, чем если бы он просто держал ее пальто, чтобы она сама продела руки в рукава. – Считай это моим маленьким извинением за то, что заставил тебя так сильно ненавидеть меня. Где ты живешь, Sarabelle?

Он до сих пор не знает? Видно, даже не удосужился просмотреть ее резюме.

Между ее бровей опять появилась морщинка, из-за которой, бывало, ночью болел весь лоб. Лежа в постели, Сара массировала его так же, как и руки, и жалела, что не умеет расслабляться.

– В Девятом округе.

– Ну, это удобно, – заметил Патрик, но не стал объяснять почему. – Хочешь пойти пешком или мне поймать такси для нас?

Будто это само собой разумеется! Губы Сары приоткрылись – предложение повергло ее в такое изумление, будто он просунул ей руку между бедер и поднял ее в воздух. А Патрик вопросительно поднял брови и ловко застегнул пуговицы у нее на груди.

– Я… я обычно хожу пешком, – сказала она, – когда опаздываю на метро.

– Да, вчера вечером ты упомянула такую привычку. – Что-то произошло с его ртом, удивительное и невероятное, но исчезло так быстро, что ей, должно быть, просто показалось. – Не то чтобы я хочу критиковать твое стремление гулять одной по ночным улицам, Сара, но почему бы сегодня мне не пройтись с тобой? – Он выловил перчатки из кармана ее пальто, поднял ее левую руку и натянул перчатку.

Она заставила себя собраться, вырвала правую перчатку из его руки и надела сама.

– Мы не в кухнях, – сухо заметила она.

– Я знаю. – Он радостно открыл перед Сарой дверь. В холодной ночи отражения уличных фонарей блестели на мокрой темной поверхности тротуара. – Какой свежий воздух!

Она ненавидела его чертовски сильно. Не потому ли, что каждую секунду, которую она проводила около него, ей мерещилось, будто его ловкие пальцы играют внизу ее живота, легонько щекоча? А сейчас его улыбка и предстоящая прогулка с ним вдвоем по ночному Парижу заставили ее грудь преисполниться страстным томлением, даже соски напряглись до боли.

– Насчет такси для нас… – решительно начала она.

– О, давай пройдемся! – Он опять усмехнулся. – Дождь кончился. Да и температура выше нуля. – Когда они вышли на Елисейские Поля, Патрик развел руки в стороны, как бы желая обнять всю огромную, широкую улицу от сверкающей великолепной Arc de Triomphe[38] до Obélisque[39] на Place de la Concorde[40]. – Ночь наша.

– В квартиру я тебя не приглашу, – холодно и непреклонно сказала Сара.

Свет автомобильных фар двигался по мостовой золотыми лентами, отражение которых сверкало в его глазах.

– Sarabelle, – укоризненно произнес Патрик. – Тебе не приходило в голову, что я и сам могу жить в Девятом округе?

Ее сердце резко упало, стыд зашипел в ней, опаляя кожу. Надо же было так опростоволоситься! Вспыхнула ярость – на него, на себя. Сара чувствовала себя так, будто нечто правильное и совершенное было совсем рядом – стоило лишь руку протянуть, и она могла бы получить это, если бы знала как. И если бы только он не отдалял это от нее, словно уволакивал ленточку от кошки, играя с ней.

Патрик опять усмехнулся:

– А поскольку мне хочется выглядеть галантным в твоих глазах, то вряд ли я вынудил бы тебя произнести неуклюжее и прямолинейное приглашение.

Она приподняла подбородок и нахмурилась.

Он засмеялся:

– Sarabelle. Не волнуйся ты так. Я хоть раз дал повод предположить, что могу причинить тебе боль?

Ну, так… примерно восемь раз – каждый чертов шестнадцатичасовой рабочий день.

– Sarabelle, – опять засмеялся Патрик, протянул руку и быстрым прикосновением разгладил складочку между ее бровей. – Не волнуйся. Со мной ты в безопасности.

* * *

Хотя все зависит от того, как понимать безопасность, думал Патрик, держа руки в карманах. Ему так хотелось обнять Сару за плечи, что мышцы рук сводило от напряжения. Но была в его теле часть, с которой совладать было не так просто – внизу живота ему было чертовски больно.

Если безопасность означала такое радостное обладание друг другом, что при одном лишь взгляде на него ее трусики будут становиться влажными, – то да, она в безопасности.

Если безопасность означала, что она будет каторжно работать по шестнадцать часов, зная, что человек, который ею руководит, будет касаться каждого сантиметра ее лунно-бледной кожи; что его руки, направляющие ее руки, когда надо правильно уложить карамельную спираль, скользнут глубоко в нее и принесут ей наслаждение, а она, глубоко дыша, будет вскрикивать и обнимать его, – то да, она в безопасности.

Если безопасность означала, что он подойдет к ней сзади, чтобы достать что-то из шкафа, а по ее спине побегут мурашки воспоминаний о его поцелуях, и она превратится в горячую расплавленную массу желания, – то да, она в безопасности.

Если безопасность означала, что он раздвинет ее бедра на кровати и будет держать их, в то же время наслаждаясь ее вкусом, и что она, почти рыдая, будет повторять и повторять его имя, запустив пальцы ему в волосы, – то да, она в безопасности.

И если безопасность означала, что ему даже удастся сделать так, что она узнает, каков он на вкус, – то да, она в безопасности.

Да какой же он гребаный придурок! С трудом верится, что он может быть таким enfoiré[41]. Но от мысли, что его плотские желания не осуществятся, что ночь не завершится наслаждением, ему захотелось разорвать свою кожу в клочья. Он больше не выдержит безостановочного, невыносимого, сводящего с ума желания обладать Сарой. Фантазии бегали по всей его коже, царапая ее своими чертовыми крысиными когтями, и ему хотелось колотить по своему телу, чтобы сбить их с себя.

* * *

– Значит, ненавидишь?

При слове ненавидишь его внезапно охватил нетерпеливый эротический жар, и это было ужасно. Боже, до чего он дошел?

Сара отвернулась. Опять. И конечно, он не мог отвести глаз от изящной линии ее шеи и подбородка.

– Тогда был просто напряженный момент. Я приношу извинения.

Ему не понравились ее слова. «Не отрицай тот момент. Прими его. Подари его мне».

– Не надо извинений, Sarabelle. Я уверен, что заслужил это.

Merde, еще бы! Конечно, заслужил – своими фантазиями и тем, что придумывал поводы наклониться к ней поближе.

– Я спрашивал себя, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы… стало лучше, – сказал он. – Чтобы облегчить тебе жизнь.

Он и вправду спрашивал себя. Действительно хотел понять. Днем он каждую минуту пытался помочь всем выжить в кухнях, но особенно старался ради нее. А теперь, когда он разобрался в своем отношении к Саре, ему будет намного тяжелее.

«Но я больше не могу выдерживать это. Не могу. Не могу».

– Не придавай этому слишком большого значения, – сказала она так, будто не хотела больше говорить на эту тему.

«Ты это серьезно? Я ведь хочу превратить ненависть во что-то настолько эротическое и великолепное, что ты будешь мечтать о таком каждую ночь. Ты будешь описывать это в своем блокнотике вместо пирогов или рецептов, или того, о чем ты там пишешь, не давая мне подсмотреть».

– Просто такая работа, – сказала она решительно, пытаясь завершить разговор, – только более напряженная, чем я ожидала.

Да, это он уже понял. Он так привык к интенсивности своей работы, что не мог оценить ее воздействие на замкнутую, тихую и спокойную девушку, пока не увидел, как худеет ее и без того стройное тело, а круги под глазами становятся все больше.

– Так как же ты оказалась в pâtisserie?[42] – спросил он, потому что во время разговора мог удержаться и не соединить свои руки с ее руками, не обнять ее за шею, не обхватить ее плечи, хотя такой темной и сверкающей ночью ему очень хотелось сделать все это. Но она наверняка сказала бы нет таким открыто романтичным посягательствам на ее тело. – Ты ведь училась на инженера?

– Училась. – Сара нахмурилась и вздохнула, глядя на зимние голые деревья.

Что-то ему не помогает способность очаровывать людей. Патрик ощутил себя пятнадцатилетним мальчишкой, отчаявшимся от невозможности получить желаемое.

Если бы только он мог обвить рукой ее плечи и притянуть к себе! Он был уверен, что ему стало бы легче. Такое неистовое желание дотронуться до Сары можно было преодолеть, только сжав кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони.

Они прошли мимо ночного клуба, и двое мужчин в кожаных штанах восторженно засвистели ей вслед. Возможно, этого бы не произошло, если бы Патрик мог обнять ее, показывая всем, что она – его девушка. Нахмурившись, он взглянул на Сару так, будто в этом была ее вина, хотя знал, что виноват только он один.

В конце концов, он мог бы и поговорить с ней, открыть ей свое сердце. Мог бы сказать: «Сара, я знаю, что я твой босс, но меня и вправду влечет к тебе. Что ты посоветуешь мне делать с этим?»

И она, наверное, ответила бы: «Ничего».

Свист, а потом и замечания, которые отпускали стоящие в очереди парни, заставили ее поднять взгляд, и смех в глазах Сары удивил Патрика. Он так редко видел его, что почувствовал себя будто в свободном падении. Его кулаки обессилев разжались.

– Я мог бы, наверное, провести тебя внутрь, если тебе до смерти хочется этого. Только ты будешь мне должна за то, что я буду изводиться, пока ты танцуешь.

Она будет должна… о, по крайней мере, дать ему еще хоть разок увидеть, как она смеется.

Черт возьми, он так хотел ее, что, возможно, заслужил с ней ночь в этом клубе, чтобы на своей шкуре испытать то, что заставлял испытывать других. «Я чертовски тактичнее, чем они, – попытался он оправдаться перед собой. – Она не знает, что я домогаюсь ее. По крайней мере, надеюсь, что не знает. С другой стороны, хоть их домогательства грубые и тупые, у них нет власти над моими мечтами, и если я им скажу «отвалите на хрен», никто не сможет ни уволить меня, ни разрушить единственный в жизни шанс осуществить мою страсть».

Да он и вправду putain d’enculé. Настоящий ублюдок.

– А ты и правда можешь? – Заинтригованная, она оглядела длинную очередь перед известным клубом.

– А ты действительно хочешь? – Он поморщился. – Там тесно, шумно и очень, очень разнузданно.

Да еще ему нужно будет окружить себя по крайней мере шестью или семью другими женщинами, чтобы его не лапали за задницу. Нечего и говорить, что люди там набились как сельди в бочке, и если полдюжины человек будут прижаты к его телу, то – можете считать его старомодным – он бы хотел, чтобы это все-таки были горячие женщины. По крайней мере, фантазия неплохая. Зачем вообще, черт возьми, он заговорил об этом клубе? Он бы предпочел, чтобы только она прижалась к нему и чтобы никто другой их не видел.

– Было бы интересно заглянуть, – решила Сара. – Но в другой раз. Сегодня я не одета для этого.

На самом деле не имело никакого значения, как она одета, чтобы пойти именно в этот клуб. Если бы на Саре был сексуальный лифчик, то Патрик мог бы просто разорвать, не снимая, ее футболку, и – о да! Да… Он мог бы разорвать футболку пополам и увидеть то, что под ней. Сделать что-нибудь с тем, что увидит. Но нет, ему, видите ли, для этого нужно уединение. Он сглотнул и попытался сосредоточиться. Его целью была романтическая прогулка по мокрым зимним улицам Парижа, а вовсе не безумная, вызывающая раздражение ночь в клубе, вот.

Пора закругляться. Он посмотрел сверху вниз на ее черные волосы. Если бы он мог просто обнять ее за плечи, это был бы чертовски хороший способ подвести черту.

На самом деле чертовски хорошо было бы не подводить черту, а двигаться дальше.

– Мы наметим день, – сказал он. Дождаться будет трудно, но ведь будет настоящее свидание. А она, может, и не догадается. – Скажем, в субботу. Воскресенье у тебя выходной.

Морщинка опять возникла у нее между бровями, когда она посмотрела на него.

Если бы она хоть чуть-чуть понимала, что делает с ним ее морщинка, то, наверное, сбежала бы от него и спряталась за толпой мужчин, стоящих в ожидании перед клубом.

– Так тебе расхотелось быть инженером? – сказал он, чтобы отвлечь ее. – А чем ты занималась?

– Моей специализацией было материаловедение.

Ночь стала волшебной, будто их окружили пикси[43] и начали играть с ними светом. Сара и Патрик то входили в яркий круг под фонарем, то выходили из него; автомобильные фары на несколько мгновений освещали их; мокрые мостовые и тротуары искрились; тут и там вспыхивали оранжевыми точками сигареты.

Сара вдруг сказала:

– Ты использовал диэлектрические зеркала, чтобы сделать съедобные отражающие поверхности. Это же… То есть я знаю, что ты невероятен, но все равно, это поразительно.

Она считает его невероятным? Патрик моргнул. Он почувствовал себя почти так же, как в те моменты, когда Люк хорошо отзывался о нем, и его дурацкое розовое карамельное сердце раздувалось от гордости и радости. А сейчас ему было приятно, что она ценит его мозги. Люди обычно забывали, что у поваров они есть. Что повара не были глупцами, которых в школе вышибли из числа умных. Правда, иногда это делали другие силы, не имевшие к мозгам никакого отношения, подумал он с горечью.

Сара и Патрик пересекли парки с обнаженными деревьями, тянущиеся вдоль Елисейских Полей, и направились на север, к Девятому округу, мимо величественных зданий, со стен которых смотрели резные лица с буйными волосами, как будто архитектору просто необходимо было позволить чему-то дикому угрожать людям. «Да, и тебе и мне».

– Так тебе нравилось, – спросил он снова, – материаловедение?

– Да, только… – Опять у нее возникла морщинка! Его большой палец зудел, так хотелось ее разгладить. – Знаешь, мне всегда нравилось печь пироги и все такое. Лицо моей сестры загоралось радостью. А как мама смотрела на меня! Я пыталась делать тщательно продуманные, сложные вещи. Но это не было серьезно, понимаешь? Это не могло быть причиной гордости мамы и отчима, не могло убедить маму, что у меня всегда все будет хорошо. Поэтому она сделала за меня правильный выбор.

Значит, ее родители тоже напортачили. Похоже, ни у кого из его знакомых в детстве или юности не было счастливой семьи. А может быть, лучшие в мире кухни привлекают людей с пострадавшей психикой? Если да, то это многое объясняет.

– Но, когда я училась в Калифорнийском технологическом институте, я по обмену провела год здесь, в École Polytechnique…[44]

Merde, Калифорнийский технологический и Политехническая школа? Если бы она еще сказала, что приняла предложение поступить в аспирантуру Массачусетского технологического института, то будто осуществила бы все его мечты. Те, которые его мать безжалостно изничтожила, несмотря на его дикий гнев и отчаяние.

– …и знаешь, честно говоря, я потому выучила французский язык и выбрала по обмену Политехническую школу, что мечтала о французской кулинарии, и это было самым близким путем добраться до моей цели. Но в тот год, когда я была здесь, я могла просто входить во все эти небольшие магазинчики, видеть и пробовать на вкус то, что они делали, видеть лица людей, когда они откусывали первый кусочек великолепного десерта, и… Не могу объяснить, что тогда со мной произошло. Думаю, я так и не пришла в себя. И с тех пор не могла прекратить мечтать об этом. Как о чем-то серьезном. Как о том, что я могла бы научиться делать, если бы проявила достаточно храбрости.

Кажется, это был их самый долгий разговор с первого месяца ее стажировки. А ведь сколько у него было возможностей, болтаясь вместе со всеми в баре, разговорить ее во время общей беседы! Он упустил свой шанс. Она же отдалялась от него, окружая себя все более мощным силовым полем, чтобы не подпускать к себе.

– У меня была мечта. – Она снова вздохнула. Ее морщинка на лбу отнимала у него все силы. – Возможно, она была похожа на мечту маленькой девочки, желающей стать принцессой, и я представляла себя в сказке, вместо того чтобы жить в реальности, но в то время я этого не понимала. Я просто хотела найти себя.

Какой захватывающе интересный подход! И она только что открыто заявила о нем? Сообщила людям, чего она хочет, прежде чем это оказалось у нее в руках? Merde, ей точно нужен мужчина, который будет заботиться о ней.

Патрик улыбнулся, но получилось как-то криво.

– А разве мы с тобой не персонажи твоей сказки, Sarabelle? – Он принял высокомерную позу, подняв подбородок. – Ну чем я не принц?

Ее взгляд был прямым, темным, непостижимым, и Патрик будто наяву ощутил, как ее руки с симпатичными ноготками погружаются в его грудь, берут большую горсть того, что там можно найти, и вытягивают наружу, чтобы хорошенько рассмотреть. Он ненавидел это чувство. Но одновременно так чертовски сильно любил его, что чуть не запыхтел, как собака, желая опять и опять испытывать его. «Да, пожалуйста, вырви мое сердце еще немного. И еще, и еще, и еще. Видно, я и вправду неутомимый мазохист».

Но, конечно, не нужно, чтобы она это поняла. Он улыбнулся:

– Когда я мечтал стать инженером, то хотел заниматься воздухоплаванием и космонавтикой.

Ошеломленное выражение ее лица показалось ему удивительно привлекательным. Сколько всего он мог бы сделать с ее полураскрывшимися губами!

– Что же заставило тебя изменить своей мечте?

Он сделал ошибку, когда открылся собственной матери. Которая и отняла у него эту мечту, как делала всякий раз, когда обращала на сына свое непредсказуемое внимание и впадала в ярость из-за его непослушания. В наказание она забирала у него самое желанное и любимое.

– Мне было тогда лет двенадцать.

Сара напряженно улыбнулась:

– Кажется, в этом возрасте проще сменить карьеру, чем в двадцать три.

Столько ей было, когда она начала учиться в Culinaire. Она рассталась со специальностью инженера чертовски быстро. И к черту Политехническую школу.

– А в двадцать семь? – внешне спокойно спросил он, делая вид, что его очень интересуют большие греческие колонны église de la Madeleine[45].

Сара резко повернулась к нему.

– О чем ты говоришь?

– Да так, ни о чем, – безразлично ответил он.

– Тебе столько лет?

Он пожал плечами и вытянул перед ней руку, чтобы она не попала под проезжающий автомобиль.

– Ты хочешь сменить работу? – Сара даже задохнулась от волнения.

Патрик поднял бровь:

– А разве похоже, что я хочу сменить работу?

– Ты же MOF[46], – не могла поверить Сара. – Ты не можешь.

– К тому же Люку я почти что брат, ведь мы с ним были в одной приемной семье, – согласился Патрик. – Так что, сама понимаешь…

«Я действительно не могу. Я нужен ему. И он всегда был рядом, когда был нужен мне».

– Его брат? – От удивления Сара приоткрыла рот и уставилась на Патрика. – Погоди, ты… был в приемной семье?

– Да. Так вышло. – Он пожал плечами, прерывая разговор. Значит, не надо продолжать эту тему. Ему-то точно не надо. Все равно, спасибо Люку. – Никто не понимает наших с ним отношений. Люк уже ушел от них, а я пробыл в той приемной семье всего несколько месяцев до того дня, когда он позволил мне стать его учеником и переехать в крошечную квартирку рядом со своей. Вот и получается, что у нас отношения братские, хотя мы и не братья.

Она наморщила лоб, и ему захотелось наклониться и осторожно, едва прикасаясь, разгладить его губами. Он мог бы поспорить, что в один миг снимет все напряжение. Пусть даже оно уйдет в оплеуху, которую она отвесит ему.

– А сколько тебе было лет, когда ты начал учиться у Люка?

– Пятнадцать. Как обычно.

– Так он вроде как закончил твое воспитание?

– Смотри, – радостно воскликнул Патрик. – Ladurée[47]. – Он положил руку Саре на спину, чтобы повернуть ее к витринам, и посмотрел на ее лицо. Прославленный salon de thé[48] был символом Парижа и macarons[49] для половины мира. Элегантные стопки зеленых, цвета мяты, и розовых коробок, а также pièces montée[50], сделанные из macarons, заполняли окна под навесами из темно-зеленой ткани. Патрик даже во сне мог бы сделать macarons получше, ну да ладно. Лицо Сары заполнилось вожделением, и она забыла о Патрике. И, что еще важнее, об их беседе. Он почувствовал это и решил, что так даже лучше. И зачем только он упомянул чертовы слова «приемная семья»!

– Ты этого хочешь? – спросил он. – Чтобы у тебя была собственная кондитерская вроде Ladurée?

– Моя не будет столь же знаменитой, это очевидно, – смутилась Сара.

Он поднял брови, поскольку не понимал, что тут очевидного. Ведь все, к чему он сам имеет какое-либо отношение, может быть только легендарным.

Такой взгляд уже вошел в привычку.

И он учит ее. Неужели она не понимает, как много это значит?

– Думаю, что хочу что-нибудь похожее на то, что сделала жена Филиппа Лионне. Ты же видел ее заведение?

Он не мог вспомнить даже имя жены Филиппа, зато помнил, как выглядят ее ноги в туфлях на действительно высоких каблуках. Да будет ему даровано прощение за такие воспоминания.

– Тебе придется показать его мне.

Глаза Сары засияли, и этого было достаточно, чтобы он был готов идти с нею куда ей угодно.

Она быстро взглянула на него, ожидая, что, застав его врасплох, увидит его настоящего. А он взял да и подмигнул ей. Нелегко проникнуть сквозь его невидимую защиту.

– Там будто в волшебной лавке, – сказала Сара. – Колдовской магазинчик. Мне хочется устроить что-то подобное, только не такое чародейское. И не такое большое и известное, как это. – Она жестом показала на Ladurée. – Что-то более интимное, более укромное.

– Твоя собственная сокровищница. – Она посмотрела на него удивленно, и подумала, что он учил ее почти пять месяцев, но на самом деле никогда не видел ее. – В Калифорнии. – При этом слове он почувствовал мурашки на шее и пожал плечами, чтобы избавиться от них.

Сара заметила его движение. Ее лицо снова стало напряженным, отстраненным, и она начала с усилием массировать обнаженную руку другой, которая была в перчатке.

А ему становилось все хуже. Он чертовски устал из-за того, что не держал Сару за руку.

Но об этом никто не мог догадаться, потому что Патрик никогда не позволял людям понять своих целей, не делал такой ошибки, но всегда получал то, что хотел.

Глава 10

Сара никогда не могла устоять перед красотой ночных парижских улиц. В поздний час, да еще в дождь и холод, они пустели. Витрины магазинов были темными. Свет лился только от старинных уличных фонарей, казавшихся пришельцами из другой эпохи. Автомобили проезжали то реже, то чаще – в зависимости от дня недели, а на узких улицах машин почти никогда не было. Улицы были наполнены предвестием следующего дня. Прекрасный образ ночного города можно было взять с собой в кровать, свернуться с ним калачиком, глядя в окно на свет и тьму, поуютнее устроиться, закрыть глаза и до утра видеть его во сне.

Саре со временем перестало нравиться ездить в пустом метро с его металлическим лязгом и грохотом, делить сиденья с ночными незнакомцами. От этого она становилась мрачной и еще более напряженной. Иногда ей даже хотелось все бросить. Пешком до дома было всего полчаса, и эти прогулки стали ритуалом. Они расслабляли и утешали Сару, хотя и наделяли ее чувством душераздирающего одиночества, но вместе с тем решимостью, и надеждой. «Да, я могу сделать это. Да, именно здесь я и мечтала оказаться. Я не брошу учиться, пока все это не станет моим, пока я не проникнусь всем этим настолько, что смогу взять с собой, когда отправлюсь домой».

Пока она не сможет вечно обладать Парижем.

Пока не научится передавать его красоту тем, кому она нужна.

Когда Сара останавливалась перед Ladurée, то, чтобы ненароком не прижаться руками к окну, обычно отводила их за спину и одной рукой брала другую за запястье. Сара полюбила изысканную, обманчивую простоту этого кондитерского дома. Она была видна во всем – в знаменитых коробках розового и мятного цветов; в зеленой двери, которая, казалось, была весьма почтенного возраста; в завитках орнамента на упаковках; в уложенных конусами всемирно известных macarons. В сочельник Сара стояла перед этим окном, украшенным к празднику блестящими звездчатыми огнями, – совсем одинокая, с сухими глазами.

Она потерла большим пальцем суставы, заботясь о напряжении в них точно так же, как заботилась обо всех других вещах, которые сильно хотела получить, но пока еще не могла.

– Больно?

Большая, твердая рука Патрика сомкнулась вокруг ее запястья. Этот охват был ей так знаком по работе в кухнях, когда он подкрадывался к ней, желая удостовериться, что все в порядке. Быстрые, ловкие пальцы сняли перчатку прежде, чем Сара это осознала. Почему-то у нее осталось впечатление, что он только недавно бездельничал в гамаке, заложив руки за голову. Она не успела высвободиться, его большой палец уже прижался к ее ладони и изящным замедленным движением описывал по ней круги так, что Сара потеряла голову.

О, как… прекрасно! Каждую ночь она растирала себе руки, как малый ребенок, который пытается сам себя укачать, чтобы заснуть. А теперь его тепло окружило ее, она почувствовала изумительное, безупречное давление. Он точно знал, где прячется напряжение и как его снять. Ее глаза закрывались сами собой. Он же, поддерживая ее, продолжал идти, и она целиком сосредоточилась на ощущениях.

Патрик засмеялся низким голосом доброжелательного наставника. Его пальцы двигались вокруг повязки на сегодняшней ране, а потом опять приближались к центру ладони, где он надавливал сильнее.

– Как ощущения? Помогает расслабиться? Помню, как в свой первый год работы я несчетное число раз был готов продать собственное тело за хороший массаж умелыми руками.

– Похоже на честную взаимовыгодную сделку, – соглашаясь, пробормотала Сара. Она не была способна думать ни о чем другом, кроме удовольствия и облегчения. Он приносил их ее уставшей руке, и с нее они распространялись на все ее тело. О боже, что же ожидает ее, когда его ловкие руки прикоснутся к каждой точке ее тела, снимая напряжение повсюду…

Черт бы его побрал! Будь он проклят за то, что как бы между прочим заставляет ее страстно желать этого!

Смех Патрика прозвучал сонно, но, впрочем, уже далеко за полночь, и силы его уже на исходе.

Но он же Патрик! Его руки всегда двигались решительно и не теряли своего мастерства, независимо от того, насколько сонным он казался или был.

Она посмотрела на него, и в течение секунды в ярко-розовом отблеске Fauchon[51] что-то очень странное произошло с выражением его лица – оно преобразилось во что-то безжалостное, плотоядное. Они ушли с площади, и мгновение странного освещения исчезло. На лице Патрика опять лежало золото фонарей, оттененное чернотой ночи, и блуждала легкая, дружелюбная улыбка.

Легкая. Дружелюбная. От нее Сара ощущала лишь страстное желание, охватившее ее на краю его золотой ауры. Ауры, такой непомерно огромной и всеобъемлющей, что в нее попадали все, кто приближался к нему. Они окунались в нее. Сара иногда чувствовала, что тоже может это сделать.

Уголки ее рта дернулись, когда она попыталась посмеяться над собой.

– Расскажи, над чем ты смеешься?

Патрик медленно повернул и сдвинул руку. Теперь он держал Сару за палец. От удовольствия ее смех разлетелся звонкими осколками. Ее рука чувствовала себя совершенно безопасно в его руках, которым приходилось работать с огромным количеством тонких и хрупких вещей и с таким же количеством вещей, не желавших поддаваться, – и ни те ни другие никогда не ломались, и он никогда ничего не портил. Даже бесконечно хрупкое он превращал в нечто немыслимо прекрасное.

Было что-то ужасное в том, как он красив – золотой, соблазнительный. Гораздо лучше любого из тех фантастических, сверкающих десертов, которыми она всего лишь любовалась через окно парижской кондитерской, пока не отказалась от прежней жизни ради права обладать ими.

– Это не важно.

Она была чертовски уверена, что прямо сейчас не пойдет за очередной несбыточной мечтой, которая сразу же закончится неудачей. Десертам-то безразлично, насколько она застенчива или привержена условностям. Десертам нравится, что вы всегда одержимы желанием делать все идеально, пока у вас лоб не заболит от непреходящих, бьющих по голове неудач.

Он сверкнул улыбкой.

– Но я думаю, что все, связанное с тобой, важно, Sarabelle, – проникновенно сказал он, протянул свои широкие пальцы между ее пальцев, раздвигая их, и медленно оттянул свою руку так, что кончики их пальцев совпали. Потом его пальцы согнулись, и ее рука оказалась в его руке.

Голова Сары низко склонилась, и она почувствовала, как на затылок дует холодный воздух, поскольку от удовольствия все ее волосы там поднялись.

Она должна сказать ему «нет».

Но она никак не могла сказать ему «нет», как не смогла бы сказать это солнечному свету после многолетнего затмения. Как бутон, ее напряженное тело расцвело, раскрылось, купаясь в его щедрости и великодушии.

«Разве он этого не знает? – прозвучал шепот в каком-то уголке ее рассудка, привыкшего больше к научным занятиям, чем к общению с людьми. – Разве он сам не сказал, что был готов продать собственное тело за хороший массаж умелыми руками? Как же он может не обращать внимания на то, что делает сейчас со мной?»

Поскольку на самом деле ему, пожалуй, все равно? Сара не была в этом уверена. Она действительно не знала, как себя ведут такие парни, как он, – открытые, щедрые, самонадеянные. Они кажутся расслабленными, небрежно уверенными в том, что все вокруг для них сложится идеально. Но ни один из этих самоуверенных парней даже и близко не мог сравниться с Патриком: супергероем, двадцатисемилетним победителем MOF, который втайне ото всех был великолепным крутым серфером и к тому же красавцем.

Поэтому она ненавидела его.

Ненавидела за то, что он так чудесно надавливал пальцами, расслабляя очередную ее мышцу. За то, что при этом удовольствие захлестывало ее, проходило по всей длине позвоночника. За то, что это повторялось снова, и снова, и снова, и она переставала замечать парижские улицы.

Он придал совершенно новое значение словам играть с кем-то. То, как он массировал ее руку, походило на то, как кот наслаждается игрой с мышкой, не понимая, что бедняжка живая и в груди у нее очень-очень быстро бьется сердечко.

Патрик рассеянно смотрел на город, вряд ли отдавая себе отчет в своих действиях, и лишь изредка поглядывал на Сару сверху вниз с легкой, дразнящей улыбкой. Боже, она на самом деле для него лишь некая платоническая фигура, и он понятия не имеет, что сейчас она тает от сексуального возбуждения?

С самого начала практики ее сердце так много-много раз останавливалось при мысли, что он флиртует с ней! Он, невероятный, страстный, разбивающий женские сердца золотой бог, флиртует с ней, маленькой, темноволосой, неуклюжей девушкой, которая будто бьется головой о стену того мира, который он так легко подчиняет себе.

С той девушкой, которая, даже покинув кухни, где у нее с Патриком столь разное положение, и надев свое самое прекрасное, изящное платье, серьезно наблюдала бы за ним из тени без малейшего представления о том, как проложить себе путь в ауру его золотой теплоты, которой он так легко очаровывал всех, кто приближался к нему.

И он никогда не флиртовал с ней! Никогда. Общался так же, как и со всеми остальными. И разбил ей сердце, потому что ему никогда даже не приходило в голову, что оно у нее хрупкое.

И вот они перед Opéra Garnier[52], один вид которой заставлял ее сердце биться от радости. Светящийся в ночи фасад времен Второй империи[53] с роскошными колоннами обещал невероятное великолепие тем, кто входил в его двери. Ночь затемнила медный купол. Взгляд завораживала удивительная игра теней и пылающего золота на статуях Пегасов и скульптурах, которые смотрели на прохожих с высоты крыши.

Патрик остановился рядом с Сарой и тоже стал смотреть на изумительное здание, продолжая мастерски массировать ее руку – по-прежнему с дьявольским безразличием. На одну только секунду огни Café de la Paix[54] странным образом осветили лицо Патрика. Оно показалось Саре настолько безжалостным и беспощадным, что по ней прокатилась волна шока, вызывая острые первобытные ощущения.

– Ты когда-нибудь была внутри? – неожиданно спросил он.

Внезапно его руки нежным движением скользнули по ее предплечьям, и от наслаждения она почувствовала себя так, будто ее тело вывернулось наизнанку.

Сара едва удержалась, чтобы не застонать. Как ей выдержать, если он говорит с ней, практиканткой, будто дружелюбный наставник?

– Один раз, на экскурсии, – сказала она задумчиво. Перед ее глазами возникло видение – она в изысканном платье медленно движется среди золота и мрамора под руку с привлекательным мужчиной, и в этот раз она не восторженная, изумленная туристка, она часть этой красоты. И ее место здесь, среди этого великолепия. – Я обязательно пойду туда до того, как покину Париж.

Патрик надел на Сару перчатку и бережно вернул ее руку обратно в карман, а потом перешел на другую сторону и взял другую ее руку. Дрожь пробежала вверх и вниз по позвоночнику Сары, и голова опять склонилась.

Патрик мягко, но властно повел ее по улице, и прекрасно знал, что теперь она полностью в его власти.

– Что ты больше любишь, балет или оперу?

Ей было стыдно признаться парижанину, что она толком не знакома ни с тем, ни с другим. Но ей не пришло в голову солгать. Впрочем, она вообще очень редко лгала.

– Я даже не знаю, – призналась она, отводя взгляд, чтобы не увидеть его реакцию на отсутствие у нее утонченности. – Я не… Просто я была слишком занята. Учеба в средней школе, Калифорнийском технологическом институте. Потом кулинарная школа. Потом… ты.

Он как-то странно улыбнулся.

– Ты хочешь сказать… Leucé?

– Я… Ты прав. Да.

– Тебе нравится бросать вызов самой себе?

– Мне нравится? – Она наморщила лоб. Как обычно.

– М-м…

Мимо неожиданно промчался автомобиль, и Патрик потянул Сару к себе, скорее всего, автоматически. Автомобиль не представлял опасности для нее, поскольку был далеко от черных столбиков[55]. В течение одной восхитительной секунды она чувствовала благодать во всех своих мышцах. Куртка на нем была расстегнута, и, чтобы прикоснуться к его груди, достаточно было поднять руку. Тонкая хлопчатобумажная рубашка и футболка – и, наверное, под ними у него не было никакой другой защиты от зимнего холода – заставили ее ладони зудеть, так хотелось закрыть ему грудь руками. Застегнуть его куртку, чтобы было тепло. Но разве Сара могла сделать это? Он-то мог небрежно потянуть ее к себе, но она не смела даже дотронуться до него.

Большой палец Патрика прижался к морщинке между ее бровями. Сара попыталась взглянуть на своего босса, но могла видеть только его руку. Большой палец погладил ее переносицу – будто пронесся роскошный мозолистый вихрь, – и все натянутые, как резинка, мышцы ее лица так же быстро расслабились. Сара провела рукой по своей щеке и удивилась ощущению покоя.

– Да не напрягайся ты так, Сара. – Патрик провел рукой рядом с ее виском, чтобы убрать выбившиеся пряди. – Я понимаю тебя. – И как раз когда ее сердце подпрыгнуло от этих слов – в той странной, волнующей надежде, от которой она никак не могла избавиться, сколько бы раз он ни флиртовал с нею, – он нежно улыбнулся и уронил свою руку.

«Я ненавижу тебя», – подумала она безнадежно.

Он остановился на перекрестке и склонился к ней. Он был таким высоким, что ей показалось, будто он укрывает ее от мелкой измороси, начавшей падать с небес.

– Не хочешь сказать, где ты живешь? Я бы проводил тебя до дома. – У него был веселый, тихий, теплый голос. – Ты, должно быть, устала.

Сара вспыхнула, моргнула и огляделась вокруг.

– Сюда.

Мелкий зимний дождик освежал ее лицо после долгих часов, проведенных в кухнях. Будто она плеснула в него холодной водой после того, как провела слишком много времени на солнце. У следующего светофора Сара подняла голову, закрыв глаза, чтобы не встретиться взглядом с Патриком. Его большой палец по-прежнему долго и медленно тер ее ладонь. Сара поежилась, когда мелкие капельки дождя попали ей на веки.

Его пальцы стали очень-очень нежными. И легчайшее ощущение тепла на ее руке контрастировало со слабой нежностью холода на лице.

Улицы стали более узкими, тихими и темными, когда они начали подниматься в гору к Монмартру. Они почти дошли до ее дома. Сара не хотела признаться себе, как хорошо, что такой большой и уверенный мужчина, как Патрик, идет рядом с ней в этот ночной час. Адреналин начал подниматься, когда окружающее пространство стало интимнее и пределы видимости стали меньше. Но сегодня все было не так, как обычно, – рядом с ней был Патрик. Ее не пугала возможная опасность. Его умные руки не прекращали массаж, даже когда она оступалась. В ней нарастало желание стать покорной.

– Здесь, – прошептала она перед синей дверью подъезда.

Большой палец Патрика лег ей на локоть и медленно двинулся вниз по внутренней стороне предплечья. Грудь Сары, низ ее живота наполнились необычными, удивительными ощущениями. Она почувствовала, будто открывается Патрику навстречу.

– У тебя нет зонтика, который я мог бы позаимствовать? – пробормотал он.

Изморось начинала сменяться дождем. Защищая от него Сару, пока она вводит код, Патрик наклонился над ней. Ее сердце беспомощно заколотилось от близости его тела. Из ниоткуда появились мысли о друге, о мужчине, который намеревается провести с ней ночь.

Ах да, зонтик. Чтобы он мог продолжить свой путь домой. Она сглотнула и посмотрела в рюкзачке. Странно. Она всегда носила с собой компактный зонтик, гарантировавший ей защиту от зимних капризов Парижа.

– Должно быть, я забыла его дома.

– Я заскочу вместе с тобой, чтобы взять его, – как ни в чем не бывало заявил Патрик. – И тебе не придется спускаться.

Сара вспыхнула от мысли, что он окажется в ее крошечной квартире. Но что ей оставалось делать? Сказать «нет»?

* * *

Патрик шел вверх по лестнице двумя ступеньками позади Сары, и его глаза были на уровне ее шеи. Воротник пальто закрывал затылок. А она симпатичная, надо признать. Похожа на принцессу, которая прячется за паутиной от дракона, несущего погибель.

На узкой лестнице с изношенными ступенями был установлен таймер, и на каждом этаже надо было нажимать кнопку, чтобы опять загорелся свет – Сара и Патрик будто посылали сигналы контрабандистам в море.

Она жила под крышей, в крошечной квартирке с видом на серые шиферные крыши с дымовыми трубами. Такой же вид был из окна его квартиры, когда ему было пятнадцать. Он жил на одной площадке с Люком, и они с трудом наскребали средства к существованию, поддерживая друг друга. Независимость в бедности они предпочли жизни в приемной семье.

Наклонные стены и кровать не оставляли много свободного места. Крошечный стол приткнулся к окну. В небольшой кухоньке была только варочная панель. Духовки не было. В холодильнике вряд ли одновременно поместились бы продукты для двух блюд.

Патрик протянул руку, чтобы помочь Саре снять пальто, как будто он был хорошо воспитан. Это было забавно, если принять во внимание то, в каких условиях он вырос, но ему нравилось вежливо вести себя с ней. Удивительно, как «джентльменские манеры» на самом деле стали символами обладания. «Я оплачу счет в ресторане и налью тебе вина, чтобы ты понимала – все, что ты ешь, и все, что пьешь, приходит от меня. Я буду следовать за тобой вверх по лестнице, чтобы ты понимала – ты не можешь идти без меня. Я сниму с тебя пальто – ты моя, я буду тебя одевать и раздевать».

Он поднял руку и потрогал одну из балок на потолке – хотел удостовериться, что не стукнется о нее головой. О, какое у Сары серьезное, нежное лицо! А как она посмотрела на его тело, на руку, достающую до балки! «Кого ты только что впустила в свою квартиру? Sarabelle, ты должна быть осторожнее. Ты же меня вообще не знаешь».

Он усмехнулся:

– Когда я начинал, моя квартирка была точно такая же, как эта.

Она оторвала от него взгляд и огляделась вокруг. А он уже и забыл, что она ищет.

– Не могу его найти, – пробормотала Сара.

Зонтик? Ну да, конечно. Он ведь притаился в кармане его куртки. Хороший компактный зонтик, который спокойно лежал у нее в рюкзачке и как-то легко выскользнул оттуда, когда они смотрели на Opéra Garnier. Разумеется, утром Патрик оставил бы его у Сары, чтобы дождь не застал ее врасплох.

Огромное желание поразило его, когда он признался себе в своих намерениях. Гигантское, безумное желание. И еще страх. Та пропасть, которую он собирался преодолеть, была так чертовски глубока! Выдержит ли он падение, если его постигнет неудача?

Он вздохнул. Надо вести себя прилично, сосредоточиться на том, что квартира может рассказать о своей хозяйке.

– А в Штатах у тебя жилье побольше?

– Конечно, – озадаченно ответила она. – Но здесь-то Париж. Я зарабатывала там в двадцать раз больше. – Ее губы изогнулись в улыбке, и она вызывающе добавила: – Я зарабатывала, наверное, почти столько же, сколько ты сейчас. А может, и больше.

«Я должен уйти, – услышал он шепот у себя в голове. – Она все бросила ради своей мечты. Не вздумай разрушить ее».

Но уходить он не собирался. Его мечта уже стала наваждением.

Патрик сел на кровать – больше некуда! – посередине, раздвинув ноги. «Кровать теперь тоже моя».

И опять тревожная морщинка появилась у Сары между бровями, она не знала, что с ним делать. «Я покажу тебе, chérie[56]. Я покажу тебе, что надо делать со мной. И, о боже, я собираюсь кое-что делать с тобой».

Движением плеч она сняла пальто, все еще глядя на Патрика. Ему понравилось, как она машинально раздевается, сосредоточив на нем все свое внимание. Он мог бы привыкнуть к тому, что каждый вечер они будут вместе возвращаться домой, и она будет так же машинально раздеваться… пока не снимет с себя все, думая о нем и о том, что именно он мог бы делать с ней, а она с ним…

Сара повесила пальто в стенной шкафчик и, нахмурившись, поглядела на пустые сетчатые карманы на его дверце. Наверное, иногда она клала зонтик туда. Закрыв шкаф, она увидела себя в зеркале и коснулась рукой своих растрепанных волос в отчаянном чувстве неловкости.

Патрику было сейчас трудно выложить правду о себе, ведь сегодня вечером он сделал так много ужасного. Но возможно, он должен вынудить себя ради нее.

– Ты знаешь, что ты одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видел? – спросил он намного спокойнее и честнее, чем обычно позволял себе.

Сара резко повернулась и ошеломленно уставилась на него. Ее губы приоткрылись.

Он комично пожал плечами, пытаясь свести свое признание к шутке, и добавил:

– Меня это вполне устраивает.

– Патрик, – Сара прислонилась спиной к дверце, и голос ее зазвучал недоверчиво, – ты же полез в драку из-за Саммер Кори.

– Это Люк полез в драку из-за Саммер. А я дрался, потому что уже давно хотел подраться. Он, вне всякого сомнения, лучший кандидат. – «Не исчерпана ли месячная норма честности?» – Зонтик может быть под кроватью? – Он мельком взглянул вниз, не поднимая свисающего края одеяла, потому что ему хотелось, чтобы Сара сама подошла ближе и наклонилась.

– Нет.

Уверенный ответ. Значит, она организованная женщина. Но Патрик и так уже знал это. Как и многое другое. «Sarabelle, позволь мне узнать все остальное». Боже, его кожа может лопнуть от желания.

– Не будешь возражать, если я подожду пару минут и посмотрю, не кончится ли дождь? – спросил он и пошевелил плечами, снимая куртку очень осторожно, чтобы ее зонтик не выпал из кармана.

Сара ничего не ответила. Наморщив лоб, она направилась к своей крошечной плите. Наполнив чайник водой и поставив его на горелку, Сара открыла жестянку с измельченными листьями. Аромат мяты поплыл по комнате.

Она, должно быть, делает это каждый вечер, подумал Патрик. Маленький ритуал, который из-за него сегодня нарушен. Каждый вечер она снимает пальто, заваривает травяной чай. Сбрасывает обувь, сворачивается калачиком в этой кровати. Он мог бы на что угодно поспорить, что из-за его присутствия она до сих пор в обуви. Его пальцы ног свело от желания видеть, как она босиком направляется к нему. «О, милая, ты свернешься калачиком в этой постели вместе со мной. Да, так и будет».

Он смотрел на ее ноги, мечтая снять с них кроссовки. Потом поднял глаза и увидел, что она пытается не наблюдать за ним. Ему показалось, что в ее серьезных, немного раскосых глазах он увидел желание пробежать мизинцами по всему его телу, нещадно его щекоча.

Может быть, встать и прижаться к ней? Распахнутся ли ее глаза навстречу ему? А если он протянет руку и притянет ее к себе так, что она окажется между его ногами?

Он откинулся на кровати с таким облегчением, которое испытывают после очень долгого дня.

– М-м.

Он улыбнулся Саре. Глаза его были прикрыты, но он следил за каждым ее движением. Глаза Сары и вправду распахнулись, она вздохнула, прикусила губу и стала смотреть на заварку, которую доставала ложкой. Если он «заснет» на этой кровати, растолкает ли она его и укажет ли на дверь? Или позволит ему сонно улыбнуться ей, притянуть к себе и поцеловать? Или даст ему поспать и в конце концов просто заберется в кровать и примостится с краю? Она слишком устала, чтобы сопротивляться сну. А утром ему придется будить ее? Конечно же, он знает, что она очень устала и жаждет забраться в эту постель. А еще знает, что может заставить ее делать что-нибудь просто потому, что она привыкла точно выполнять его распоряжения и, значит, разрешит ему взять ее тело и сделает все точно так, как хочет он.

«Ну ты и придумал, Патрик! Какой же ты гребаный ублюдок! Un vrai enculé[57]. Но, боже, я хочу ее, хочу ее, хочу. Больше я не смогу выдерживать это. Не смогу».

Эта страсть, наверное, скоро поглотит его целиком.

Патрик улыбнулся ей, не поднимая ресниц.

– Сделай и мне немного.

Он послал ей медленный воздушный поцелуй – и заснул.

* * *

Ему-то все легко и просто, в отчаянии думала Сара, уставившись на заварку. Надо заняться чаем, чтобы отвлечься от мыслей. Но приготовление чая не помогло, еще и зонтик пропал, и она ждет не дождется, когда сможет сбросить кроссовки и просто махнуть на все рукой.

Если ему достаточно попасть в квартиру женщины, чтобы сексуально возбудиться, то ему остается только поманить ее мизинцем. И дело будет сделано.

Легкий, автоматический секс по мановению пальца. Наверное, у него всегда так. Он, вероятно, даже не знает, что значит «нелегко».

«Нет, Сара, это не может быть правдой, – напомнила она себе, причем не впервые. – Он в миллион раз лучше тебя делает ту же самую работу, что и ты. Он должен знать, что значит «нелегко». Просто он никогда не показывает, как ему трудно».

Но все равно… нелегко с женщинами? Но какая женщина сможет сопротивляться его коварной усмешке? Если такая и найдется, он, наверное, просто зевнет и, не задумываясь, направится к той, которая не будет возражать.

Чайник ожил. Не дав ему засвистеть, она выключила его и залила листья мяты кипятком, испытывая странную теплоту из-за того, что заваривала чай для двоих – а не для одной, как обычно.

Разве жизнь не была бы замечательна, если бы Патрик и вправду считал Сару столь же особенной, какой она чувствовала себя, когда он подмигивал ей? Или если бы она каждый вечер делала чай для него, пока он посылает ей воздушные поцелуи? Ей даже захотелось разделить с Патриком крохотное пространство ее квартирки…

Некому было согреть ее в холодные вечера, и она всегда охватывала пальцами свою чашку. Но сегодня она не одна.

– Патрик, – окликнула она, но он не проснулся. – Патрик!

Ни малейшего движения. Рыжевато-коричневые ресницы лежат так невинно. Он мог бы походить на усталого ребенка, но нет. Он похож на усталого мужчину.

Она принесла чашку и коснулась его бедра.

– Патрик.

Он не двигался. Несомненно, у него не осталось сил. Она была утомлена, а он делал в десять раз больше ее. Его прекрасный, чувственный рот аристократа спокоен, продольная ямочка на сильном подбородке похожа на пробоину в его броне.

– Патрик.

Саре пришлось вползти на кровать, чтобы дотянуться до его плеча. Кроссовки она наконец-то сбросила, потому что не любила ходить дома в уличной обуви – к этому ее приучила мама, – а уж коснуться ими постели было для нее вообще немыслимо. Носки, как всегда, автоматически последовали за кроссовками. Вот об этом Сара сразу же пожалела, потому что ее ноги стали столь же беззащитными, как и она сама.

– Патрик, просыпайся. – Она слегка потрясла его за плечо.

А если он не проснется, то и она свернется калачиком, прижмется к его плечу и тоже заснет. Она так устала! Ее напряженное тело влекло к нему, как железные опилки к магниту. Ей казалось, что он может вылить из нее стресс и превратить во что-то… – в нечто золотое, теплое, легкое и приятное.

– Sarabelle, – пробормотал он, и, как всегда, это имя низверглось по ней водопадом, заставляя ее чувствовать себя особенной. – Ты же мой любимый сон.

Что?

Великолепные синие глаза открылись. Он смотрел на нее лениво и нежно.

– Ты знала, что снишься мне каждую ночь?

Как он смеет говорить ей такое? Впрочем, откуда ему знать, какую боль причиняют эти его слова? Разве он может понять такую девушку, как она? Для нее слова имеют значение.

– А потом почти весь день, – непринужденно добавил он голосом низким, немного хриплым, будто песок поцарапал его горло, пока он сидел с ней на пляже под пальмой, ожидая, когда же придут хорошие, большие волны.

Он всегда чертовски небрежно играл с ее сердцем. Будто его собственное было настолько непроницаемо, что он не понимал, каким образом чье-то сердце можно ранить. Причинить ему боль.

– А ты знаешь, что начинается всегда с одного и того же? – вдруг спросил он, и Сара даже не сразу поняла, что он имеет в виду. – С того, что на тебе слишком много одежды.

Ее сердце заколотилось, а грудь невыносимо напряглась. Он перекатился на локоть, и его взгляд быстро пробежал по ее телу, а она стояла на коленях, держа чай в одной руке. Его алчные, ненасытные глаза, казалось, вобрали ее всю, а затем остановились на босых ногах.

– Sarabelle.

В его низком голосе стало еще больше песка. Патрик протянул руку, будто имел право управлять ее телом, как своим. Охватил пальцами ее лодыжку, вытянул ногу Сары и поднес к своим губам.

Она не была достаточно гибкой, поэтому свалилась назад и на бок. Он же успел выхватить чашку из ее руки, не пролив ни капли – так же легко и быстро, как в кухнях вынимал десерты из ее рук за миг перед тем, как она могла разрушить их, – и поцеловал ее ногу. Точно под подъемом, держа ее стопу перед своим лицом, будто это была ладонь ее руки. От покалывания его щетины дрожь пробежала с подошвы по всему телу, прекратившись, только когда пальцы ее ног свела судорога, а соски пронзила отчаянная острая боль. Саре показалось, что она теряет рассудок.

– Sarabelle, – сказал он песчаным голосом. – Sarabelle, какие у тебя пальчики. – Большим пальцем он провел по округленным кончикам ногтей с идеальным красным лаком, который она подправляла по вечерам, и уж это-то она всегда делала точно так, как надо. – Я люблю их. – В его хриплом голосе прозвучало торжество, будто он действительно их любил. – Можно, я буду обладать ими?

– Я… я не…

Что говорить дальше, она не знала. Она ухватилась за одеяло, будто оно могло дать ей точку опоры, а Патрик Шевалье целовал ее ступню, прижимая к себе, как драгоценность. О боже, о боже. Его большой палец скользнул под ее пальцы и двигался по нижней стороне к подъему стопы, и Сара, задыхаясь, застонала, а ее тело таяло.

– Сара, они достойны обожания, – тихо, будто у него не осталось сил, сказал он, беря зубами большой палец ее ноги и очень нежно кусая его.

– О… мой… бог. – Ее тело выгнулось. Она искала, за что можно ухватиться, чтобы не упасть. Желание раскрылось, как волшебный цветок.

Его взгляд, будто синяя вспышка, пробежал по ее телу, но Патрик, как всегда, успел увидеть все. Его колючий подбородок коснулся подошвы ее ноги. Удовольствие зажурчало в ее теле, сменяясь неотвратимыми волнами наслаждения, которые уже были готовы смыть остатки крепостных стен, за которыми она пыталась укрыться. И затем – о боже, боже, – его горячий язык начал описывать круги по самой чувствительной коже свода стопы.

У нее бывали фантазии, и она с ними боролась, – честно говоря, почти всегда безуспешно, – но ни в одной из них Патрик Шевалье не целовал ее ступню. Как, впрочем, и никто другой. Саре вообще не могло прийти в голову, что кто-то может касаться ее ноги. Это же ее нога!

У Сары закружилась голова. От наслаждения. От возбуждения, счастья и полного смятения.

– Сара. – Его зубы слегка прикасались к внутренней стороне лодыжки, и Сара выгибалась в беспощадном, ошеломляющем удовольствии. О существовании этой эрогенной зоны она даже не подозревала. – Сара.

Другая рука Патрика, сильная и уверенная, двинулась вверх по голени, согревая ее через джинсы и расслабляя мышцы, которые не знали, что им делать теперь, когда напряжение исчезло.

Его рука задержалась, лаская под коленом, заставляя вздрагивать от щекотки. Он опять нежно провел колючим подбородком по ступне, улыбнулся и позволил своей руке продвинуться вверх по внутренней поверхности бедра. И это прикосновение уже не было щекочущим!

Сара лежала на спине, сжимая руками одеяло в тщетной попытке найти опору, пытаясь сопротивляться цунами, которое захлестнуло ее здесь, посреди Парижа, вдали от океана. Патрик сидел рядом с ней – и когда только успел? Он же был так занят стремительным овладением ее ступней и ногой! – и смотрел сверху вниз на раскинувшуюся Сару. Опять на мгновение вспыхнула синева его глаз. Сара могла видеть только их и ничего больше. Взгляд был пылким. В нем светилось торжество желания.

– Сара, – выдохнул Патрик в ее ступню, и Сара опять задрожала. – Так много фантазий у меня было про то, каким будет наш первый раз, что мои мозги запутались. Я не могу решить, какую из них мы осуществим.

Ее разум разлетелся на атомы, будто ее втянуло в самую середину солнца. Она не могла представить, что у него может быть столько фантазий о ней, что его ум путается.

– Какую бы ты хотела больше всего? – Опять в его голосе солнечный песок. – Эту?

Сара оказалась на животе, Патрик не перевернул ее, но каким-то образом… так получилось. Очень нежно. Целую секунду ее спина и ягодицы, казалось, сгорали от одного только воображаемого взгляда, а затем его рука изогнулась на ее ягодицах, лаская их вдоль и поперек, принося блаженство. Это было требование обладания. Потом его пальцы скользнули под кромку ее рубашки и погладили позвоночник.

О, как это было хорошо! Замечательно – его мозолистая рука у нее на позвоночнике, на напряженной спине. Сара выгнулась к нему.

– М-м.

Опять его рука изогнулась на ее ягодицах, медленно двигаясь вдоль и поперек, и Патрик повернул Сару, притянув ее к своим бедрам.

– Или эту? – пробормотал он очень тихо, нависая над ней.

Она смотрела на него снизу вверх, и ее глаза были огромными, а губы жаждущими.

– Или эту?

Теперь они лежали рядом на боку, его рука двигалась по ее ребрам. Его глаза были совсем близко. Интимность доставляла Саре невыносимое наслаждение.

– Патрик.

Она должна сказать ему, что не сможет справиться со всем этим, что в конце концов ей станет больно. Но тогда он остановится. Он ведь хороший парень. Много раз он бросался, чтобы спасти ее, и делал это легко, даже не обращая особого внимания. Будто он непринужденный, галантный Галахад[58], а она – неуклюжая крестьянка-недотепа.

– Merde, qu’est-ce que tu es jolie[59]. – Он поцеловал ее. – Очень-очень-очень красива. – Он горячо дышал в ее рот, и его рука медленно поднималась по спине, пока не дошла до заколки, раз, и волосы упали ей на лицо. – О боже. – Он отвел их от губ и зажимал в кулаке, пока целовал ее.

Она была полностью ошеломлена. Не могла ничего делать, разве что открыть рот и позволить своим губам умолять Патрика о поцелуе. Прижавшись к нему бедрами – это получилось как-то само собой, – она ощутила, как он возбужден. Действительно возбужден. В ответ его бедра прижались к ней, и его рука скользнула ей на ягодицу. Он сильнее прижал Сару к себе.

Очень редко – это было давно, когда она еще не поняла, что должна ненавидеть его, – она воображала, как целует Патрика. Несмотря на смущающие мечты, приходившие к ней по ночам в постели и тщательно оберегаемые ею, Саре всегда казалось, что если в действительности ей когда-нибудь выпадет шанс, то их поцелуй будет похож на мечту о красивых десертах – таких прекрасных в ее воображении, но неловко искореженных ею при попытке осуществить мечту.

И вот этот шанс выпал, но опасения оказались напрасными. Поцелуй был потрясающим, жаждущим, прекрасным, а губы Патрика – голодными и горячими. Было совсем не важно, что ее рот не умеет делать совершенные вещи. Все чувства сплавились в нечто прекрасное. Его рот был еще в ссадинах, оставшихся после драки из-за другой женщины. Должно быть, ему больно. И все же он придвинул свои губы к ее губам и прижался к ним, будто не мог чувствовать ничего, кроме наслаждения.

– Или эту.

Он перекатился на спину, поднимая ее над собой, и она немного поежилась, пока ее тело не устроилось на его возбужденной плоти, и от испуга прикусила губу. О нет, она не может за это отвечать. Не может. Это же все равно что отвечать за магнитную бурю. Или за кухни – в разгар обслуживания банкета на тысячу персон. Он бы смог. А она бы растерялась.

Не отводя взгляда от ее сдвинутых бровей, Патрик напрягся и закрыл лицо локтем.

– Хотя… может быть, не сейчас, – напряженно сказал он.

– Мне нужно в душ, – сказала она, страдая. – Я не могу, я…

С Патриком? Но у нее потное, пропахшее кухней тело. А хочется быть привлекательной.

«Si, si, si, si jolie[60]. Ты знаешь, что ты одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видел?»

– Душ. – Он внезапно поставил их на ноги с той силой и проворством, которыми владел обманчиво легко, и охватил ее руками за ягодицы, чтобы ее бедра остались вокруг его талии. – Конечно, ты хотела бы принять душ. Я мог бы побиться об заклад, что ты любишь потоки горячей воды на своем теле. – Он без проблем нашел единственную дверь в ее крошечной квартирке и отнес Сару в душ. Потом протянул руку и открыл кран. – После долгого дня? Перед долгим днем? И то и другое. Чтобы расслабить все мышцы.

Откуда он знает, что ей нужно расслабить мышцы? Как он может знать ее желания? Он ведь никогда не обращал на нее внимания, но, надо признать, всегда знал, когда она голодна, или ей нужна помощь, или у нее болят руки, или ей хочется сломаться и поплакать.

– Дорогая, я тебе обещаю. – Его горячие и настойчивые губы переместились вниз по мочке уха и спрятались на горле. Сара беспомощно склонилась к нему. Ни разу ни в одной из ее фантазий у нее не было представления о том, как его небритый подбородок будет покалывать ее горло, превращая ее саму в сгусток наслаждения. Ей стало казаться, что она принадлежит ему вся целиком. – К тому времени, как мы закончим, ты не будешь ощущать в теле ни единой кости. – Сдвинув ее футболку, мешавшую ему, он облизал выступающую ключицу и двинулся к углублению ее шеи, где его язык начал играть, как кошка.

Она застонала, не в силах ни думать, ни видеть. Раздался звук рвущейся ткани, и по коже потек воздух.

– Я куплю тебе другую, – пообещал он Саре в шею, перемещаясь после ключицы к другому плечу.

Боже, он только что разорвал пополам ее блузку!

Ее рассудок был в смятении. Как же так, с одной стороны, беспечный, всегда улыбающийся серфингист Патрик, а с другой – порванная блузка, сдернутая с плеч, его быстрые, умелые руки на застежке ее лифчика, освобождение ее грудей после долгого дня. Он пальцами провел по линии, оставленной лифчиком на ее коже, от позвоночника вокруг ее тела, и ее груди полностью скрылись под его ладонями.

– Сара. – Патрик поднял ее повыше между собой и стеной, наслаждаясь красотой ее груди. – Сара. – Его взгляд переместился на ее лицо. Взор его был горящим, и Сара вспыхнула. – Sarabelle. – Он протянул руку под душ, не обращая внимания, что его рукав намок, и отрегулировал температуру. – Так тебе будет хорошо, bébé?[61] – Он отнял ее руку от своего тела и подержал ее под водой.

Она поежилась, ощутив теплую воду на своей коже.

– А, oui[62], тебе нравится, – выдохнул он, руками сдвигая с нее джинсы. – Боже, Сара. – Мозолистая рука прошла по узкому розовому кружеву и легла на него, и Сара снова застонала и попыталась взобраться по стене. – Я больше никогда не смогу работать.

Ее трусики состояли из тесемочек и кусочка кружева, потому что были ее единственной сексуальной вещью. Одеваясь утром, она думала о Патрике, о том, как она его ненавидит и насколько сильнее будет ненавидеть, если он когда-нибудь увидит ее простые и скучные трусики, которые ей, как назло, именно в тот день пришлось надеть. Она думала о нем и не могла смириться с тем, что этот секретный предмет одежды мог оказаться не сексуальным.

Его рука охватывала ее так уверенно, что Сару охватило ощущение спокойствия, будто она вернулась домой. Будто могла полностью расслабиться в его руках. «Нельзя, Сара, нельзя! С ним ты уже много раз попадалась на эту удочку. Потом будешь сожалеть. Обязательно будешь сожалеть об этом».

Но его рука с какой-то нежной властью гладила через трусики низ ее живота, и в ответ расцвело такое отчаянное желание, что Сара ощутила негу.

– Поможешь мне чуть-чуть? – пробормотал он, поймал ее руку и поднес к пуговицам у своего горла. – У меня руки заняты.

Сара быстро и глубоко вздохнула. Что ни говори, это внезапно показалось ей грандиозным – расстегнуть его пуговицы. Но он никак не мог знать, каким грандиозным это было для нее. Или мог? Не покажется ли ему, что она говорит «да»? Напрашивается. А не просто… ошеломлена?

Он провел ее пальцем взад и вперед по верхней пуговице, пока его другая рука медленно и лениво двигалась по ее трусикам. Его глаза заблестели, а она внезапно почувствовала невероятное напряжение в нем. Но разве такое возможно? Это же Патрик, в конце концов.

Патрик, на которого она всегда хотела произвести впечатление. Все те разы, когда он вмешивался, чтобы направить ее и удостовериться, что у нее получается точно так, как надо. Она умеет расстегивать пуговицы. Хотя бы это она умеет.

Точным движением она высвободила пуговицу.

Патрик тяжело вздохнул, и его грудь поднялась. Но он не смотрел Саре в лицо. Его ресницы были опущены, потому что он сосредоточенно смотрел на свою руку, которая успокоительно – и одновременно сводя Сару с ума! – закрывала низ ее живота.

Она расстегнула следующую пуговицу.

– Дорогая моя, – выдохнул он и неожиданно одним движением сорвал через голову свою рубашку и футболку и бросил их на пол.

О!

О!

О!

Как же он красив. Широкие плечи, узкая талия, неутомимые скульптурные мышцы – только джинсы ограничивают вид его тела, – сразу видно, что этот мужчина тяжело работает и не умеет быть неподвижным. Сколько раз после безумно требовательного обслуживания какого-нибудь обеда или банкета с обессиленной Сары ручьями лил пот, а Патрик подмигивал и отправлялся в спортзал отеля.

Вот и сейчас он использовал все свои прекрасные мышцы, чтобы поднять Сару и шагнуть с ней под душ – но он был в джинсах!

Горячая вода ударила в шею, смыла напряжение, и голова Сары опустилась ему на грудь. О! Это было так… Такого сладкого ощущения она прежде никогда не испытывала. Вода бежала по ее шее и спине, а она прижималась к теплому, твердому телу Патрика.

– Сара, Сара, – шептал он, поднимая руку, чтобы стереть воду с ее затылка. – Дай-ка я тебе покажу одну маленькую хитрость, чтобы ты увидела, как это может быть легко.

Легко. Говорить такое бессердечно до смешного. Для нее нет ничего легкого. Но ему, конечно, легко с ней.

– У тебя всегда были хитрости, – в отчаянии сказала она. Он, казалось, все делал легко, а она в это время старалась изо всех сил, но терпела неудачу за неудачей.

– А эта тебе понравится, – пообещал он. – Это очень легко, Сара. – Он повернул ее так, что плечи опять уперлись в стенку душа, и продолжал сильной рукой прижимать к себе ее бедра. Вода лилась потоком по ее груди и животу, скапливалась на их соединенных бедрах. – Закрой глаза.

Будто по его команде душ прижал вниз ее ресницы. Сара смутно различала его свободную руку в потоке воды, едва понимая, что его пальцы следуют за каплями, бегущими по ее груди, соскам, животу. Она чувствовала прикосновения и тепло… но не только воды. Его пальцы оставляли обжигающие следы. Она выгнулась, когда его рука соскользнула вниз, в крошечный омут, образовавшийся между его джинсами и ее бедрами, и нашла ее мокрые трусики.

– Вот видишь, chérie, – пробормотал он, когда его пальцы начали нежно играть с ними, с мокрым хлопком и кружевной текстурой, которые странно соответствовали его шероховатому как песок голосу. – Видишь. Это так легко.

Обычно она не могла просто так расслабиться и достичь оргазма. И все же… что-то вдребезги разбилось, когда он целовал ей ногу. А может, это «что-то» растаяло раньше, когда он массировал ей руку. Она так привыкла, что у него есть власть над ней и он показывает ей, как надо правильно действовать – правда, при этом иногда у него случались вспышки галантности. И еще она привыкла расслаблять мышцы, чтобы он мог вести ее руку, показывая, что она должна делать.

И вода – теплая вода. Ею Сара снимала напряжение и вознаграждала себя за тяжелый день.

И его рука. Рука, которая нежно гладила мокрый хлопок между бедер и внизу живота. А в нем так глубоко, что к этому месту нельзя было прикоснуться, казалось, раздувался прекрасный шар. Он рос, становился большим золотым пузырем, который должен был лопнуть, потому что у Сары не было сил удержать его.

– Ты, кажется, и понятия не имеешь, как ты прекрасна? – вдруг спросил Патрик. – Сколько раз я мог заставить тебя испытать оргазм, как сейчас, и я бы в это время смотрел на тебя.

Ее ресницы поднялись. От воды, пойманной ими, защипало глаза, когда Сара попыталась посмотреть на Патрика. Он не улыбался. И выглядел совсем не так, будто ждет свою следующую волну. Лицо у него было серьезным, совершенно застывшим, до боли сосредоточенным, будто он мог потерять Сару, если бы не смотрел на нее достаточно твердо, и будто это имело для него большое значение.

– Закрой глаза, Сара. – Его рука продолжала двигаться по-прежнему нежно. Сара никогда прежде не видела такого выражения на его лице, и поэтому попыталась не закрывать глаза, хотя их и щипало. Но его большой палец переместился. Ее ресницы сами собой опустились, когда все в ней сосредоточилось на том месте, где все рос и рос золотой пузырь. – Доверься мне. Ты захочешь, чтобы твои глаза были закрыты, когда это случится.

– Патрик. – Ее голова откинулась, а бедра поднялись. Ее голос тоже стал хриплым, нездешним. – Ты не можешь…

– Эта фраза у меня самая нелюбимая. – Он начал двигать пальцами вверх и вниз, будто повел их на прогулку по ее трусикам, а его большой палец, описывая круги, три раза отодвигался и возвращался, пока не нашел ту точку, которую искал. Сделал круг. Остановился. – Особенно когда она имеет отношение к тебе.

Сара с дрожью вдохнула, когда его палец попал в устойчивый, сладкий ритм, все еще мягко, вежливо отделенный паутинным щитом трусиков от вторжения.

– Послушай, Сара, – Патрик говорил мягко, – я знаю, какая ты спокойная и как тебе нравится сосредотачиваться, не говоря ни слова. Вот сейчас ты можешь все это сделать. Можешь быть такой спокойной, как захочешь. Можешь… сосредоточиться.

– Патрик, – прошептала она, и ее бедра повернулись под его рукой. Ощущение было хорошим. Слишком хорошим. Золото было невыносимо. Она бы не смогла выдержать, если бы этот пузырь не взорвался. «О, не дай ему взорваться – еще слишком рано»…

– Да-а-а. – Его большой палец надавил чуть-чуть сильнее. – Ты можешь сосредоточиться на нем, если хочешь. На моем имени.

– Па… – Ее голос прервался, потому что золотой пузырь начал мерцать.

– Да, мне это нравится. – Патрик провел рукой между ее бедер, а его большой палец не переставал перемещаться. – Ну же, bébé. Давай.

Пузырь начал распадаться.

– Давай. Давай… давай… Сара, давай…

Она ворвалась в нежный, невероятный каскад удовольствия, будто тот пузырь был заполнен золотой жидкостью, которая разлилась по всему ее телу. Сара всплывала в ней, поднимаясь все выше и выше. Наконец она всхлипнула и попыталась ухватиться за его грудь, сильно впившись в нее ногтями. Ей стало очень легко. Она чувствовала, что достигает совершенной полноты. Ей хотелось, чтобы так оставалось всегда, – но завершение уже почти наступило.

– Прекрасно, – сказал он. – Прекрасно, прекрасно, прекрасно. Сара, дай себе волю.

Ее руки бессильно соскользнули с него, и оргазм, которого она, как ей казалось, уже достигла, взорвался снова, становясь все больше и больше, и его волны накатывали опять и опять, пока Патрик держал ее в своей руке, слегка покачивая.

– Как прекрасно, – повторил он хрипло.

Волны начали медленно стихать, и Сара осталась размягченной и потерянной. Он повторял «прекрасно», и, казалось, нечто прекрасное насыщало ее, заполняло целиком, будто он один сделал это явью. У нее никогда не было такого оргазма, как этот, – длящегося, пока она не оказалась за пределами всего, воспарив над действительностью. Но Сара не предполагала, что такое может повториться. Конечно же, Патрик впорхнул в ее жизнь лишь на один прекрасный момент и оставит ее опустошенной. Конечно, так и будет.

– Прекрасно, – в который уже раз повторил Патрик, и его большой палец последовал за тесемкой ее трусиков через бедра и спину. Его рука скользнула под мокрый хлопок и впервые дотронулась до обнаженной скрытой плоти. И она стала доступна ему, будто молила о прикосновении. – Пока не кончилась горячая вода, Сара… давай сделаем это снова.

Глава 11

Естественно, горячая вода в хилом водонагревателе иссякла в тот самый момент, когда Сара, потрясенная и расплавленная ласками Патрика, была уже почти полностью в его власти. Ее внимание было нацелено на него, и больше она ничего не замечала.

Он терпеть не мог, когда оборудование не работает. Но сколько уже раз бывало так, что кто-то напортачит, а Патрику приходится спасать нечто прекрасное, пока оно не разрушилось! Вот и сейчас он вытащил Сару из душа прежде, чем нарастающий холод успел полностью заморозить ее желание, разложил на кровати весь скудный запас полотенец и закутал в них Сару.

Его намокшие джинсы неприятно липли к телу, и Сара начала сдвигать их вниз. Спасибо. Учитывая, что босс – он, было хорошо, что она взяла инициативу в свои руки. Сколько раз, не раскрывая своих карт, он порывался заставить ее уступить ему! В течение многих месяцев он пытался заставить домогаться его, но сломался сам и стал всерьез добиваться ее внимания.

Перед тем как джинсы оказались на полу, он успел запустить руку в задний карман, вынуть содержимое и положить под подушку. Когда в баре он забирал эти пакетики из автомата, то чувствовал себя злодеем, чьи намерения раскрывались все яснее с каждой монетой, которую он опускал в прорезь. Он не остановился после первой, потому что… потому что вообще не хотел останавливаться.

«Да, я собираюсь солгать практикантке о том, где живу. Я обольщу ее, причем так, что она не поймет, что я делаю. Я буду притворяться, что мне можно доверять, пока она не впустит меня в квартиру, а там… О, там я столько всего сделаю!»

Рассудок затуманили фантазии, которые завладеют им и спасут от мыслей о последствиях. Но все равно где-то за этими картинами мерцало понимание, что на следующий день она вернется и будет изо всех сил стараться следовать за своей мечтой. А он будет по-прежнему нести ответственность за нее. И каждый раз, когда он будет приближаться к ней, она будет вспоминать, как он был в ее теле, заставляя достигать оргазма снова и снова.

Он хотел этого. Каждую секунду хотел проникнуть в центр ее внимания и держаться там так, чтобы она не могла игнорировать его.

Это желание стало его всепоглощающей страстью.

Но… А что же она? Чего хочет Сара?

«Merde, нет, нечего об этом думать! Только не сейчас».

Он отдавал ей тепло своего тела, прижав руки к ее плечам, когда устроился над ней. Он отдавал ей свое тепло повсюду, без интимной близости – пока без нее! – обнимая так, что она оказалась полностью окружена им.

Было заметно, что озноб от остывшего душа заставил ее немного прийти в себя. Проклятый водонагреватель. Патрик едва успел поцеловать ее, как ее губы уже припухли и раскрылись. Ее темные глаза поймали его взгляд, и складочка между бровями сводила его с ума. Ему начинало казаться, что ее кулачок охватил его сердце, а другой – возбужденную плоть. Он терял контроль над собой.

Под его телом она выглядела крошечной, и ему это нравилось. Боже, он был в восторге от того, что у нее холодная кожа и он может согреть ее. От того, что она уже достигла с ним оргазма, и что бы теперь ни случилось – например, он позволил бы своей совести проснуться, – она никогда не сможет отыграть назад. Он был в восторге от ее прямых темных волос, от того, что они свисали и были мокрыми, и он видел то, что она никогда никому не позволит увидеть.

Хотя она, может быть, совсем не хочет, чтобы он видел ее такой.

Сара подсунула руку под подушку, и ему захотелось потереться подбородком о бледную внутреннюю сторону ее руки, сводя ее с ума. Он протянул руку, чтобы держать Сару за запястье во время этой чувственной пытки, но она достала из-под подушки один пакетик и вложила ему в руку.

Он был потрясен. О, этот жест означал «да». Но…

– Чуть погодя, – пробормотал он и положил пакетик на одеяло. Саре все еще было холодно. И возможно, у него случился припадок мазохизма, потому что он был не против окончательно потерять рассудок. Много долгих месяцев он сходил с ума от желания; но сейчас, когда удовлетворение голода было уже близко, он сможет сдерживаться еще каких-то двадцать минут, за которые заставит ее выгибаться от страсти.

Она опять вдавила пакетик в его ладонь.

– Знаю, Сара. – Неужели она думает, что он просто накинется на нее как поглощенный собой придурок? – Я о нем не забуду.

Интересно, с какой стати у нее может появиться мысль, что он поглощенный собой придурок? Но призрак раздражения растаял, и Патрик подумал: «Конечно, ей есть о чем беспокоиться, и она должна быть уверена, что я не забуду».

Он положил ладонь ей на щеку, и его накрыла волна нежности.

– Все в порядке, Sarabelle. Я не забуду. Доверяй мне хоть немного. Я буду заботиться о тебе.

«Разве я все это время не заботился о тебе, Сара? Каждую минуту каждого дня?»

Ее глаза распахнулись, и их взгляды встретились. Ее тело под ним на мгновение замерло, потом она вздрогнула и на долю секунды укрыла лицо – это был лишь намек на прикосновение – в его руке, закрыв глаза.

Он обвел пальцами ее скулу и прекрасные губы, потом погладил еще влажные волосы, затем подоткнул полотенца, чтобы ее плечам было теплее, скатился с нее и поцеловал гордый сосок. У нее была маленькая грудь, и от этого он тоже был в восторге.

И еще его приводило в восторг то, как ее руки скользили по его волосам и осторожно двигались по плечам. Не то чтобы нерешительно, но и не слишком уверенно.

– Со мной ты ничего не можешь сделать неправильно, – прошептал он, обращаясь к ее груди. – Можно, конечно, и лучше, но никак не может быть чего-то неправильного в том, как ты прикасаешься ко мне.

Она не верила ему. Конечно, не верила. Это было так на нее похоже. Но когда она погладила мощные мышцы его спины, ее прикосновение показалось ему чуть более твердым, хотя и осторожным.

Ему внезапно захотелось нарушить свои жизненные правила и попросить ее прикасаться к нему еще и еще, целовать его. Он чуть было не открыл ей, что именно ему нравится и как отчаянно он этого хочет, и был уже готов поверить, что она не будет сдерживать себя только для того, чтобы управлять им. Это было дикое, неожиданное побуждение, но он ему не поддался.

Она и так уже покорила его, и нужно лишиться последних капель рассудка, чтобы дать ей еще больше власти над ним.

Он едва не позволил Саре раскусить его – ведь ее блестящий ум никогда не переставал работать. Если бы она уделяла Патрику столько же внимания, сколько он ей, то, наверное, уже видела бы его насквозь. Но она концентрировалась на своей работе, не отвлекаясь на него, и как бы это ни сводило его с ума, но давало ему хоть какую-то защиту от нее.

Ее руки скользнули по его спине вниз, к последнему позвонку, едва – едва! – не коснувшись ягодиц, и отступили, merde. Патрик прижался к ней бедрами, но ему удалось вернуть себе контроль над собой, и он ни о чем не попросил ее.

Ее руки возвратились и опять застенчиво отступили. Будто он был песочным за́мком, до которого никогда не доходит даже морская пена, не говоря уже о волнах, под чьим натиском башни могут рухнуть. И у Сары была морщинка сосредоточенности между бровями, и эта морщинка возникла только из-за него, а не из-за чертова десерта, который она хотела приготовить идеально. Из-за него!

Патрик просунул руку между ее спиной и матрацем, проводя пальцами вниз по самой середине ее спины.

Она выгнулась в изумленном наслаждении, заставившем ее грудь и тело выглядеть очень соблазнительно. Он сдвинул руку на ее ягодицы, сжал их, показал, какой ласки ждет от нее, и увидел, как все ее тело изогнулось в удовольствии.

Она показалась ему хрупкой, как карточный домик, хотя всегда выглядела стойкой!

Хрупкость Сары приводила его в восхищение, как он хотел, чтоб этот момент длился вечно. Потребность обладать ею, – «просто обладать, ты моя», – нахлынула на него с намерением разрушить его терпение, самоконтроль и непринужденный façade[63]. Он был очень удобен, когда не хотелось показывать людям, какое большое значение имеют для Патрика некоторые вещи.

Поэтому Патрик улыбнулся Саре и передвинул руку, оказавшуюся теперь между ее бедер. У него появилось желание сорвать истерзанные тесемочки и почувствовать ее изумительно мягкую кожу. «Я хочу, чтобы ты вся становилась такой же изумительно мягкой, когда я вхожу в комнату».

Ему хотелось, чтобы теперь она провела целый день, сходя с ума от возбуждения – ведь последние пять месяцев он проводил так каждый день, потому что она работала в паре столов от него.

Рука скользнула по ней туда, к чему он так много раз хотел прикоснуться. Она положила руки ему на грудь, поддаваясь движениям его руки и стараясь удержать на нем свою морщинку сосредоточенности, свое внимание. Только на нем. И постараться, чтобы у него все получилось совершенно так, как он хочет.

Он хотел сказать ей опять, только в этот раз яснее: ему нравится все, что она с ним делает, но… Но если она захочет управлять им и откажется от всего? И потому он удержал рот на замке и обратил свои мысли к тому, чтобы устроить себе кое-что великолепное, от чего и она тоже получит огромное наслаждение и никогда не захочет расстаться с ним, Патриком.

А Сара выгнулась и свела свои милые черные брови в попытке сконцентрироваться, невзирая на получаемое ею наслаждение, и провела руками по его груди с таким осторожным вниманием, что он начал терять себя, будто распадаясь на мелкие осколки – так рушится сделанная из карамели скульптура, если ее встряхнуть.

– Ты права. – Патрик взял презерватив и откатился от Сары. – Мне надо его надеть.

Она повернулась и приподнялась, опираясь на локоть. Наверное, хочет убедиться, что он все сделает правильно, подумал он со вспышкой иронии, но ее забота только сильнее возбудила его. Все, что она делала, высекало искры его страстного желания. Он так давно потерял голову, что теперь мог только дрожать от возбуждения.

– Дотронешься до меня сначала? – неожиданно попросил он шепотом, держа презерватив в руке. – Только раз. Прежде, чем я… накроюсь.

Он и сам не поверил, что попросил ее о таком. Putain, сейчас будет видно, как много у нее власти над ним и как ужасно он хочет…

Но ее глаза и рот округлились, и она сосредоточенно коснулась губ языком. Он подавил звук, который нарастал в нем, и раздался только приглушенный хрип.

Вызывая очень глубоко внутри его одну вспышку за другой, пока когти возбуждения не разодрали его кожу и не впились в него неистово, она медленно провела рукой вниз по его животу. От ее прикосновения Патрик вздрогнул и втянул живот. Его дыхание вырвалось долгим шипением, когда ее пальцы пробрались через гнездо его волос и… и… и…

…и она дотронулась до него. О боже! Эта маленькая, напряженная, всегда стремящаяся все сделать прекрасно рука медленно, осторожно сжалась в кулак вокруг него. Сара свела брови и следила за лицом Патрика.

Черт возьми, она прочтет на его лице слишком много.

Не разжимая пальцев, она сдвинула руку до конца. Merde, как же сильно Патрик хотел ее! И она сказала очень тихо, почти неслышно:

– Вот если бы у меня было больше практики…

Что-что?

– …то я смогла бы все сделать правильно.

Он сбросил ее руку так быстро, что ему стало больно, и переплел пальцы, слишком сильно сдавив суставы.

– Нет.

– Я просто… просто… обычно я пытаюсь замедлить парня, – призналась она, мучительно смутившись. Ведь если она не знала, что делать с его членом в ее руке, то, значит, проявила неумение и должна всему научиться, прежде чем опять встретится с Патриком.

!.. Он грубо выругался – хорошо хоть, что не вслух. Ему хотелось убить… всех. Всех, кого она когда-либо пыталась замедлить. «Моя. Она моя».

– Нет. Нет. – Голос у него, как у пещерного человека. – Никого другого для практики. Только я.

О, как четко и спокойно это сказано! Он перевернулся, оказавшись сверху, и прижал руку к подушке за ее головой.

– Только я, – потребовал он. – Сара. Я.

Господи, не только голос у него странный, но и речь! Теперь он скажет «Сара – ты, Патрик – я»?

Ее глаза опять стали огромными и темными, непроницаемыми. «Пожалуйста, скажи мне, что ты прячешь во тьме глаз, и я…» Он внезапно поцеловал ее в губы и прижался к ней бедрами, потому что эта мысль о практике оказалась последней каплей. Сара должна быть с ним — и немедленно.

Она удивленно застонала и свободной рукой мгновенно прикрыла низ живота.

И задела возбужденную часть его тела. О черт! После его просьб о доверии оказалось, что он чуть не забыл… И Патрик откатился опять, взял еще один пакетик, потому что первый презерватив был уже так измят, что на него нельзя было рассчитывать. Как хорошо, что его руки могут в одну секунду сделать чудо. Он мог надеть презерватив быстрее скорости света. Уж это-то он точно мог.

– Ты такой красивый, – сказала она, когда он вновь очутился над ней, будто это неимоверно смутило ее.

Ладно, он понимал, почему мысль о том, что он красив, смущает ее.

Он поймал ее руку и опять прижал ее к матрацу, пытаясь управлять собой.

– Ты самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, – сказал он. Но разве она этого не знала? Как она могла не знать? Разве он ей не говорил?

Даже скрывая свою помощь ей в кухнях, даже притворяясь всего лишь дружелюбным, когда его забота о Саре переплеталась с самозащитой – насколько больше подарков он мог бы предложить ей, насколько больше угощений поставить перед ней, чтобы накормить ее или заставить ее рот таять от восхищения! Насколько чаще мог он незаметно оказываться рядом, чтобы оградить ее, спасти от Люка или от собственной тенденции сломать себя из-за желания достичь совершенства!

Вот и сейчас она в ответ на его вопрос недоверчиво моргнула и открыла рот, собираясь ответить. И тогда он…

…просто раздвинул ее бедра и скользнул прямо в нее. Туда. В цель. Вглубь.

«Ты поймана, ты моя, я получил тебя».

И ликование перешло в бессвязные ощущения, когда возбуждение волной захлестнуло торжество. И вот он, тот самый момент…

У Сары перехватило дыхание, ее запястье попыталось вывернуться из его руки, а ногти свободной руки впились в его ягодицу.

«Наконец-то она добралась до меня»…

Ему хотелось, чтобы обе ее руки оказались там, но ему также нравилось удерживать ее запястье в плену своей руки. Он провел другой рукой от ее запястья по локтю и дальше, охватывая ладонью грудь. О, какой восторг вызывала у нее его рука! Ей нравилось ощущать на своей коже его ногти и шершавые мозоли. Внутренние мышцы сжались, сжимая его возбужденную плоть, и пальцы сильнее впились ему в ягодицу. «Мы должны повторить это много-много раз. Это все может быть моим. Я могу держать ее за обе руки или могу оставить их свободными, могу быть очень быстрым, а могу позволить ей сконцентрироваться на мне со своей морщинкой между бровей, которая будет дразнить меня, пока я не потеряю рассудок…»

Он поцеловал ее, боясь ляпнуть что-то очень-очень опрометчивое – всего три коротких слова, которые выставят его чувствительным, слабым и незащищенным. И он проник глубже в нее, ощущая тесноту ее тела вокруг его плоти. Это было… невозможно выразить.

Ему пришлось отпустить плененное запястье, потому что он хотел чувствовать обе ее руки на своем теле. Найдя место, расположение которого уже знал, он уделил ему все свое внимание.

О, и он почувствовал обе ее руки на своем теле!

Для него исчезло все – ощущение ее сжатых внутренних мышц, самозащита, совесть, мысли о завтрашнем дне, мысли о ней. Остались только они – и больше никаких ощущений, – и это случилось опять…

…и опять…

…и опять…

…и он схватил ее за затылок, потянул ее голову к себе и поцеловал, отдавая ей всего себя…

…и он воспарил.

Глава 12

– Сара. Sarabelle. – Ее имя рыболовным крючком опускалось в толщу океанской воды, пока не достигло глубины, куда уже не проникают лучи солнца, затем поймало ее сознание и потащило его вверх, как тяжелую и сопротивляющуюся рыбу. – Sarabelle. Ты должна проснуться.

Крючок дергался в ней, настойчиво встряхивая за плечо. О боже. Голос Патрика. Она заставила глаза открыться на миллиметр. И тут же закрыла их, поскольку его лицо было всего в полуметре от нее, небритое, но свежевымытое. Ясноглазый мужчина в боевой готовности.

О боже. Она попыталась перевернуться.

Не отпуская, одной рукой он продолжал встряхивать ее за плечо.

– Сара. Allez, réveille-toi[64]. Тебе нельзя опоздать на работу.

Работать. Подчиняясь Патрику. Весь день. С Патриком. Который был в ее теле. И делал с ним такое, что…

О боже…

Работать с ним. Минуту за минутой, каждая из которых приводит к неудаче. Спросонья Саре показалось, что она стала еще одним шаром в его большой коллекции шаров, которыми он мог жонглировать даже в полусне. Так вот почему он так часто бывает небрит – в последний момент выкатывается утром из постели какой-нибудь женщины. Спешит на работу, когда ж ему бриться…

– Я увольняюсь, – категорически заявила Сара, натягивая простыню на голову. Перед ней предстала перспектива невозможной, перфекционистской работы. Все ее недостатки стали ей столь же очевидны, как шефу Леруа или Патрику. А если еще к этому добавить… Патрика. Страх сокрушил ее. – Больше не могу.

Секундная тишина, и затем простыня срывается с ее тела.

– Сара, вставай, пока не стало хуже. Если высыплю на тебя кубики льда, ты будешь ненавидеть меня весь гребаный день.

Ей потребовалось не больше секунды, чтобы понять – ей холодно без простыни, потому что она совсем голая.

О боже. Она взметнулась на кровати и ухватилась за простыню, которую Патрик держал крепко, чтобы Сара опять не натянула ее на себя.

– Vas-y[65], Сара. Иди в душ. Поспеши.

Ну не драться же ей, совсем голой, с ним, полностью одетым? Она и побежала в душ, даже не дождавшись, пока вода нагреется. Но та оказалась теплой. Конечно. Патрик только две минуты назад был тут. Только что он стоял здесь голый и ее же мылом смывал с себя ее запах.

Он уже совсем готов идти. С него все как с гуся вода. Ну, проснулся он в спальне молодой практикантки, и что такого? Очередное приключение, к которому он, как обычно, отнесется с удивительной легкостью. Сколько раз в жизни он делал это? Скольких женщин вот так запросто соблазнил?

А ведь день мог стать лучше, если бы она успела нанести макияж. По крайней мере, она попыталась бы выглядеть сексуально и мило, и пять минут Патрик видел бы ее такой. А потом она наденет поварскую куртку, и ее лицо начнет пылать от жара горелок и усердия. Но сейчас ей едва хватит времени причесать влажные волосы и собрать их в конский хвостик. Лицо же так и останется чистым, невзрачным и… строгим.

О боже, да у нее по всей шее краснота – он исколол ее своей щетиной! И закрыть шею нечем – не взяла в душ одежду…

Сара вышла в полотенце. Его взгляд в один миг пробежал по всему ее телу, задержавшись на шее, и Патрик провел рукой по своему подбородку.

– Надо было мне побриться. Извини. Воротник твоей поварской куртки все скроет, не волнуйся. – Он попытался всунуть Саре в руку чашку кофе.

Сара отвернулась, ища одежду и изо всех сил борясь с подступающими слезами. Как же ей выдержать этот день? И весь оставшийся месяц? Что теперь делать-то?

– Никуда я не пойду, – сказала она. – Позвоню и скажусь больной.

– Я успею выбросить в окно твой телефон, прежде чем ты позвонишь. Ничего ты не больна. Ты просто устала. Давай, двигайся.

Она бросила на него горький взгляд через плечо, надела трусики и джинсы с идиотской мыслью, как было бы хорошо постирать белье пару дней назад, потому что именно сегодня он узнает, какие у нее трусики под рабочей одеждой, будто сшитой на снежную бабу из маршмеллоу. Дело в том, что в ящике не было ничего, кроме белого хлопчатобумажного бикини.

Устала? Он думает, что она не хочет идти на работу просто потому, что устала?

Что ж, да, она устала. Почти не спала ночью, но ведь и он тоже не спал. Патрик был потрясающим любовником, хотя она всегда знала, что именно таким он и будет. Неутомимым, решительным и почти полностью сосредоточенным на том, чтобы она все получила сполна. От его ласк она расслабилась и превратилась в обмякшую тряпичную куклу, так невероятен он был. И она отлично знала – сама она не сделала ничего выдающегося, из-за чего ее можно было бы назвать особенной, незабываемой любовницей.

Если бы они были на том пляже, на котором она всегда представляла его, он бы уже присматривался к какой-нибудь великолепной молодой островитянке, чтобы пригласить ее на прогулку.

О боже. Да Сара лучше заползет в нору и умрет, чем проведет день, работая с ним. Ее пронзила боль от тоски, когда она вспомнила, как заснула, в блаженном счастье уткнувшись лицом в подушку, ощущая тяжесть его руки на своей спине и его дыхание, щекочущее ее плечо. Она чувствовала, что все это совершенно правильно.

– Сара. – Внезапно его пальцы коснулись ее спины, поправляя бретельки лифчика. – Из-за этого ты бросишь свою карьеру? Ты переехала в другую страну, в которой не знала ни единой души. Влезла в долги. Работала в Culinaire и Leucé, а вечером, едва войдя домой, без сил падала ничком в кровать, иногда даже не успев раздеться, и не могла двинуться до самого утра. Бывали, наверное, и такие вечера, когда ты засыпала в метро, пропускала свою остановку, а когда просыпалась, то не знала, где, черт возьми, находишься. Я знаю, чего тебе стоило осуществить свою мечту. И ты вовсе не потеряешь уважения Люка, если не выйдешь на работу, сказавшись больной.

Беззаботный Патрик! С тех пор как Сара работала там, он ни разу не пропустил ни одного дня, ни разу не пришел хотя бы на пять минут позже. На самом деле он обычно являлся на два часа раньше и хорошо работал даже после окончания смены.

– Во-первых, Люк не уважает меня, – пробормотала Сара, надевая блузку. Сегодня утром Патрик слишком серьезен. И это очень странно.

Кроме того, ей казалось очень грубым обращаться к Шефу Леруа Люк вместо Шеф. Патрик же запросто звал его по имени, и это было еще одним вопиющим доказательством различия в положениях Патрика и Сары.

– Ты – лучшая практикантка из всех, какие у нас были. И Люк испытывает к тебе абсолютное уважение. Почему, как ты думаешь, он тратит на тебя так много времени?

Шеф Леруа тратит на нее время? Она беспомощно посмотрела на Патрика, а он схватил ее и повернул к крошечному кухонному столику.

– Йогурт готов. Тебе нужно иметь больший запас еды в своем доме. И вот твой кофе. Поспеши.

Она отпила немного кофе, но была просто не в состоянии проглотить йогурт: нервы ее были на пределе.

– Сара, съешь йогурт, а то я накормлю тебя, как ребенка, – сказал Патрик, обнимая ее, чтобы дотянуться до ложки.

Она вывернулась, заставила себя взять ложку и отправить йогурт в рот. Патрик не отошел от нее. Одной рукой он оперся о стол, а другой – о кухонное окно. Наверное, так и будет удерживать Сару пленницей, пока она не доест. Она чувствовала позади себя тепло, исходящее от него. Точно как в кухнях. Абсурдно, конечно, но ей стало легче от его близости, и удалось проглотить еще одну ложку.

Ей казалось, что его тепло, не отделенное двумя поварскими куртками, нежно обнимает ее. Словно Патрик окутывает ее своей заботой, властностью, теплотой. Словно она может верить ему.

Боже. Что, черт возьми, она взяла да и сделала с собой?

Патрик надел на нее пальто и обернул шарф вокруг ее шеи. Его пальцы двигались чертовски быстро, она просто не успела собраться с силами и застегнуть пальто сама. Ведь все ее мысли были только о том, что произошло ночью, когда его пальцы двигались так… черт возьми… медленно.

– Придется ехать на метро, так быстрее всего, – сказал Патрик, увлекая ее по улице к ближайшей станции.

Когда они вышли из дома, их окутал жуткий холод. Воздух был тяжелым, утро – темно-серым. Зимнее солнце встает позже, чем большинство людей. По улице спешили те, чья работа начинается рано. Париж, протирая глаза, медленно просыпался.

Они спускались в метро по лестнице, когда услышали гудок. Патрик схватил Сару за руку, побежал к поезду, придержал телом дверь, втолкнул Сару в вагон и лишь тогда дал двери закрыться.

Вагон был наполовину пуст, но сесть они не захотели. Поезд тронулся и скоро уже мчался, покачиваясь. Патрик держался за тот же поручень, что и Сара, не отводя от нее глаз. Она смотрела на других пассажиров, стараясь не очень явно показывать, что не хочет быть с ним лицом к лицу.

К ее удивлению, большая, теплая, мозолистая рука изогнулась вокруг ее щеки и подбородка, и Сара взглянула на Патрика.

– Жаль, что так вышло, – сказал Патрик, глядя ей в глаза и сочувственно улыбаясь. Саре показалось, что она видит… нежность в его глазах. Он едва ощутимо погладил ее скулу. – Я хотел дать тебе поспать как можно дольше. Тебе нужны силы, ведь предстоит целый день на ногах. Мне и вправду жаль.

Возможно, усталость и в самом деле все усугубляла. Саре не хотелось вспоминать о том, как часто она проводила в изнеможении почти всю ночь. А в его объятиях она к утру превратилась в сгусток счастья и теперь весь день – да что уж там, неделю – будет на седьмом небе.

Разве что будет видеть, как он флиртует то с Саммер, то с симпатичной девушкой за стойкой регистрации в холле. Кто знает, может, он даже фантазировал о той или другой, а то и об обеих сразу, пока использовал Сару. Флиртовать ему так же просто, как дышать. А Сара должна работать, выполняя его команды. Он станет поправлять ее, незаметно оказываясь сзади, и она будет каждый раз вспоминать, как мало для него значит.

Ее начало подташнивать.

Она отвернула голову от руки Патрика, и что-то вспыхнуло в его глазах. Он выпрямился, отпустил поручень и теперь стоял, ни за что не держась, непринужденно сохраняя равновесие при толчках и поворотах вагона, в то время как ей приходилось держаться изо всех сил.

– Что ты предлагаешь мне делать? – спросил он.

Она не могла ничего придумать такого, на что Патрик был бы способен. Например, чтобы для него она затмевала солнце, луну и звезды. Да уж. Ей стало трудно дышать. День будет трудным.

– Мне вести себя так, будто мы просто коллеги?

Коллеги? Она практикантка, то есть ее место в самом низу тотемного столба. Она не коллега Патрика Шевалье. В кухнях он второй после Люка Леруа и один из самых молодых MOF в стране. Патрик готов быть одним из следующих великих суперзвездных поваров и станет им, как только захочет.

Сару охватил ужас.

– Никто не должен догадаться!

«Патрик, ты же никому не скажешь?»

Он посмотрел на нее. Его глаза стали темно-синими, а тело неподвижным.

Поезд начал тормозить, и Патрик, пошатнувшись, ударился плечом о стенку – видно, с ним произошло что-то сверхъестественное, ведь ничто в жизни не могло выбить Патрика из равновесия.

– То есть ты хочешь, чтобы я вел себя так, будто мы с тобой не спим? – уточнил он.

Мы с тобой… «спим»? У нее заболела голова, и она прижала руку ко лбу.

– А разве мы собираемся сделать это опять?

Глаза у Патрика начали блестеть. Сара не могла понять выражения его лица, потому что никогда прежде не видела Патрика так рано утром.

– Если хочешь, я сделаю так, что «опять» окажется сюрпризом.

Неужели у него в голосе появилась нить ледяного гнева? Для Сары это тоже нечто новое. «Опять» окажется сюрпризом? Говорит, как о тусовке, которую может устроить для нее – или не устроить!

– Думаю, это мое дело, – сказала она сурово, скрещивая руки на груди.

На миг его лицо стало холодным.

– Как и вчера вечером? – очень сухо спросил он.

Поезд начал тормозить, и Сара покачнулась, поскольку не держалась за поручень. Патрик поймал ее за плечо, не дав упасть.

На что это он намекает?

– Вчера вечером это было моим решением, – сказала она в замешательстве, чувствуя себя даже, пожалуй, оскорбленной. Неужели он считает, будто она не умеет говорить «нет»?

Вчера, однако, не сумела, а иначе не оказалась бы в такой ситуации утром. Но ведь не похоже, что он вечером чем-то опоил ее?

Прозвучал гудок.

– Нам же выходить! – спохватился Патрик, схватил Сару за руку и буквально выволок ее из вагона за секунду до того, как двери закрылись. Его рука сама собой переместилась на ее поясницу. Подталкивая, он направлял Сару, и она запоздало поняла, что ее рюкзак у него на плече – надо же ей было забыть дома рабочую одежду, деньги и все остальное, необходимое ей! Ни малейшего признака гнева не было в том, как уверенно его рука лежала на ее спине, принося облегчение даже через зимнее пальто. Саре стало легче, будто она ощутила его заботу, и захотелось вернуться домой, где его руку отделяла бы от ее тела только вязаная блузка… пока рука не скользнула бы под нее и медленно не двинулась вверх, дразня голую кожу…

– Пожалуйста, не говори им, – прошептала она едва слышно.

Но он услышал, несмотря на шум и толчею метро.

На эскалаторе он задержался, чтобы оказаться на ступеньку ниже Сары и ограждать ее от людей. Он смотрел на нее, и без обычного юмора его лицо казалось почти голым. Беззащитным.

– А что мне делать потом? Как мне обращаться с тобой сегодня?

– Просто профессионально, – закричала она впервые.

Патрик, тоже впервые, не показался ей нежным и забавным. Он не подмигнул ей и не заставил чувствовать себя особенной. Его лицо полностью замкнулось.

– Профессионально. С тобой.

Да. Она впилась в него взглядом.

Он повернул ее, чтобы она не споткнулась, сходя с эскалатора, и удержал, когда она пошатнулась. Пока они шли к выходу, он надел рюкзак ей на плечо.

– Иди вперед. – Он отстал. – Я приду пять минут спустя. И никто не увидит нас вместе.

Глава 13

Кожа Патрика зудела. Но кто, черт побери, просил ее зудеть? «Всю ночь я занимался любовью. Разве это не значит, что сегодня не должно быть никакого проклятого зуда? Сегодня я должен быть удовлетворен и счастлив. Уверен, что именно так и записано в своде правил».

Но он смотрел на ее склоненную голову, она сосредоточилась на своей работе – покрывала золотом крошечные шоколадки, в серединке которых были маленькие карамельные яблочки, – и его ладонь сама собой потянулась поправить локон на затылке Сары, чтобы он не мешал ей, и нежно погладить ее волосы. «Эй, Сара, все нормально. Это же я. Все хорошо, Sarabelle».

Он смотрел, как она несет к лифту поднос с маленькими пирожными, чтобы доставить их в bistro[66] отеля, и теперь уже все его тело начало зудеть от побуждения последовать за ней и заключить ее в объятия, пока они будут ехать в лифте. «Ну вот, Сара. Тебе хорошо? Шшш. Расслабься».

– Что ты сделал? – тихо и угрожающе холодно спросил Люк, пригласив Патрика в свой частично отгороженный офис.

– Давай посмотрим. – Патрик стал загибать пальцы. – Форму для Phenix. Потом эти твои чертовы карамельные орбиты. Тебе они кажутся хорошей задумкой, но ты почему-то считаешь, что никто, кроме тебя, не может делать их правильно. И еще я показал Грегори, как делать только что изобретенное тобой Pomme d’Amour так, чтобы не портить каждое второе. О, еще я столкнулся с Саммер в холле и…

– С нашей практиканткой, – процедил сквозь зубы Люк.

Патрик напустил на себя озадаченный вид.

– Ты позвал меня, чтобы велеть работать с ней над чем-то особенным? Я собирался поставить ее на карамельную…

– Патрик! Могу поклясться, что утром она чуть не расплакалась уже три раза, а как мы давно поняли, Сара никогда не плачет.

Живот Патрика напрягся и втянулся, и он почти понял, почему Сара сегодня ничего не ела. Он поборол желание оглянуться и проверить выражение ее лица.

– У тебя разве нет подруги или еще кого-то, о ком бы ты мог заботиться? Поскольку я действительно рассчитывал, что Саммер…

– Патрик!

– Это не твое дело, Люк.

– Зато кухни мои.

– Ну, это конечно, – любезно согласился Патрик. – Ты же спишь с боссом!

Их взгляды встретились, и глаза Люка сверкнули. Патрик улыбнулся, но был совершенно уверен, что его глаза тоже горят.

– Я стал главой этой кухни задолго до того, как встретил Саммер, – ледяным голосом сказал Люк. – И вообще, черт побери, это не одно и то же, Патрик. Сара – наша практиканта. И предполагается, что ты должен помогать ей, а не соблазнять ее.

Патрик так упорно боролся с желанием сложить руки на груди в качестве защиты, что его пальцы заболели, когда впились в край стола.

– Сколько лет мы работаем вместе, Люк? И ты все еще не доверяешь мне?

Люк был ошарашен, что неудивительно. В конце концов он должен доверять второму после себя человеку в кухнях, ведь уже двенадцать лет они работают вместе. К тому же Люк, можно сказать, воспитал Патрика, превратив его из эмоционально ранимого подростка во взрослого мужчину… очевидно, тоже ранимого.

– Ты намекаешь на то, что я могу тебе доверять? – Люк попытался заглянуть Патрику в глаза.

Насколько было бы легче, если бы Люк был чуть-чуть менее умен. Однако за эти двенадцать лет Патрик кое-чему научился.

– Сам реши. Или ты доверяешь мне, или нет.

И отвернулся, вздернув подбородок так, чтобы выразить сразу и гордость и обиду.

Впрочем, не такое уж это и притворство – Патрику действительно больно, черт побери. Из-за того, что Люк не доверяет ему. Сара тоже не доверяет. И с ним рядом она только потому, что хочет выучиться и стать кондитером.

Люк прищурился:

– Патрик!

Вот дерьмо. Если один человек заботится о другом с той поры, когда оба были подростками, то они начинают видеть друг друга насквозь. Патрик посмотрел на часы.

– Merde, я же в Lenôtre[67] опаздываю! Увидишь Саммер, поцелуй ее за меня, ладно?

Послав Люку воздушный поцелуй, он ушел. Проходя мимо Сары, Патрик не коснулся ее. Не подмигнул. Даже не провел пальцем по ее руке, как бы говоря: «Ну, скоро увидимся».

Тело зудело так, что хотелось разорвать его до самого сердца. Bordel de merde. А ведь он думал, что если переспит с нею, то все проблемы решатся сами собой.

* * *

Сара с облегчением вздохнула, когда Патрик уехал вести занятия в Lenôtre. Но потом ей пришло в голову, что его ждет уйма фанатеющих от него женщин, которые ловят каждое его слово и думают только о том, как он симпатичен. А ее время скоро закончится. Возможно, Патрику пора искать следующую практикантку.

В ее руке вдребезги разбилась еще одна хрустальная – карамельная! – туфелька. Ну и черт с ней…

Шеф Леруа остановился рядом, и она застыла. Надо же, он застал ее именно в тот миг, когда у нее на ладони лежат сверкающие сладкие осколки очередной неудачи!

– Сара, ты не могла бы сейчас зайти ко мне в офис?

О боже! Патрик все ему рассказал. Как она могла подумать, что он предпочтет ее Люку? У этих двух мужчин такая тесная связь, какая только может быть между шефом и вторым после него поваром. Когда они были в офисе со стеклянными стенами, Сара видела, какие взгляды бросал в ее сторону шеф Леруа. Наверное, не мог удержаться в ответ на насмешливые рассказы Патрика о том, что в койке она так же безнадежна, как и в кухнях.

«О, мой бог»…

Шеф-повар повернулся, прислонился к своему столу и мгновение молчал, внимательно глядя на Сару. Она почувствовала себя уничтоженной. Слишком уж он безупречен, слишком сосредоточен на ней. Но, несмотря ни на что, она могла думать только о том, как сильно хочет Патрика. Он просто с юмором подмигивал ей, чтобы спасти и дать понять, что все хорошо. Как же она сможет выдержать оставшиеся несколько недель практики – теперь уже без него?

– Как у тебя идут дела с Патриком?

Она едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Ты же не позволяешь ему затрагивать твои чувства? – задал Люк второй вопрос.

Она уставилась на Люка так, будто он только что вперся к ней в душ, а она стоит там голая и делает с собой нечто… сексуально своеобразное. Люк Леруа, непроницаемый, невозмутимый, всегда совершенный и к тому же ее босс.

Саре стало очень неловко.

– Он со всеми так себя ведет, – с сожалением сказал Люк. – Даже со мной.

Ее руки медленно сжались в кулаки, а внутри все отвратительно заледенело и угасло.

– Я не отношусь к нему серьезно, – холодно ответила Сара. – Разве хоть кто-нибудь принимает его всерьез?

Черная бровь шефа Леруа поднялась, и Сара подавила дрожь. Она ненавидела эти мгновения, когда Люк так смотрит на нее – Саре казалось, что под холодным взглядом шеф-повара от ее самоуважения ничего не остается.

– Я принимаю, – ответил Люк ровным голосом, и стало ясно, что его поведение является эталоном для всего мира. – Когда к нему нужно отнестись серьезно. Но то, как он притворяется, что флиртует со всеми подряд… Не знаю, каково это, если работаешь под его началом.

Это паршиво и унизительно. Старая ненависть к Патрику шевельнулась.

– Он никому не хочет навредить. – Сара пожала плечами. – Просто он такой. Он перестал бы, если бы я его попросила.

Теперь поднялась и вторая бровь Люка.

– Нет, не перестал бы, – возразил он с усмешкой, и ей не понравилось, как прозвучали его слова. Интонация была такой, будто Сара только что сморозила какую-то глупость.

Сара наморщила лоб. Она полагала, что Патрик выполнил бы ее просьбу. Так почему же она не попросила?

– Да и сам он не относится к этому серьезно. Просто забавляется.

Люк внимательно взглянул на нее:

– Ну, значит, он обладает забавным умением заставлять людей верить в это. И если я правильно помню, в Culinaire ты видела, как он показывает работу на соревнованиях MOF?

Да. Она помнит его великолепные, золотые работы. Все у него получалось соблазнительно легко и просто.

– Так вот, к этим соревнованиям повара готовятся в течение всей своей карьеры, причем интенсивнее, чем к Олимпийским играм. Чтобы добиться успеха, повара отдают все силы, но многие терпят неудачу.

Она задумалась, и ее брови сошлись.

Люк помолчал, глядя на нее так, будто ожидал, что ее разум начнет работать, но не особо надеялся на это.

– А тебе, наверное, казалось, что он просто забавляется?

Ну… да, именно так и казалось.

Шеф Леруа покачал головой, и его брови вернулись на привычное место, когда надежда исчезла.

Сара немного прищурилась. Она выпускница Калифорнийского технологического, черт побери! В чем же она не может разобраться?

– Значит, у тебя нет проблем при работе с ним?

«Боже, да. Еще сколько!»

– Конечно нет.

– Ты уверена? Если хочешь, я могу порасспросить тут и там, найду другого повара, у которого ты сможешь завершить практику.

Ее сердце жутко забилось.

– Вы пытаетесь от меня избавиться? Я знаю, что не…

Она запнулась. Ей хотелось умолять его. Сказать «Я стараюсь изо всех сил», но никого здесь не интересует старание. Только результат.

– У тебя очень хорошо получается, – неожиданно похвалил ее Люк.

Она изумленно взглянула ему в глаза – это высказывание было так необычно для него, что весь ее мир пошатнулся. Люк едва заметно пожал плечами и криво усмехнулся:

– Передай Патрику, что я так сказал.

Что?

– Но, если захочешь уйти… ну, ты не будешь первой.

Тошнота возникла такая, что все силы ушли на то, чтобы сдержать ее. Не первая, не последняя. Сколько же практиканток совершило точно такую же глупость, как и она вчера вечером?

– Ресторанный бизнес безжалостен, – продолжал шеф Леруа. Тошнота мешала Саре думать. Он имеет в виду, что она не первая практикантка, влюбившаяся в Патрика? Не первая практикантка, которую им пришлось тихо перевести в другое место после того, как Патрик ее подцепил? – Очень многие из тех, кто способен стать первоклассным шеф-поваром, предпочитают ресторану магазин или небольшую кондитерскую.

Сара проверила, нет ли в лице Люка того презрения, с которым парни в баре обсуждали тех, кто выбрал магазины вместо ресторанов, но, конечно, его лицо бога, появившегося из первобытного хаоса, оставалось совершенно бесстрастным.

– Что ты собираешься делать потом? – спросил он. – Тебе осталось чуть больше месяца. Останешься в Париже или вернешься в Калифорнию?

В животе у нее опять сжался узел, будто перед ней все еще лежали два пути, и на одном предстояло свалиться с утеса.

– Вся моя семья в Калифорнии.

Повар Леруа странно поморщился и начал разглядывать свою правую руку. Наконец он сказал:

– В Калифорнии я кое-кого знаю. Только скажи, и я им позвоню.

– А как вы им объясните, почему отослали меня? – стесняясь, поинтересовалась она. – Потому что я не достигла уровня ваших кухонь?

Снова поднялась его черная бровь – в этот раз совсем чуть-чуть.

– Я им скажу, что ты была одной из лучших практиканток, но мой подчиненный безнадежно влюбился в тебя, и я решил, что ситуация может стать неловкой.

Сара уставилась на него. Она была не в силах понять, как охватить умом то, что он сказал.

– Если мне вообще придется что-нибудь говорить. – Люк пожал плечами. – Я же сказал, для большинства работа в кондитерских кухнях ресторана слишком интенсивна, и такие люди предпочитают уйти в магазины. Жизнь там легче. Обычно практиканты из моих кухонь ищут работу в других местах. И находят. Все знают, что значит пройти обучение в моих кухнях.

Она – одна из лучших?

Безнадежно влюбился?

Что из этого он придумал, чтобы облегчить ей жизнь?

Но она благодарна Патрику за то, что он старается делать ее жизнь легче. Он всегда делал это – притворялся, что она симпатичная, подмигивал ей. А еще он великодушно выплескивал шутки и источал очарование, помогая всем вокруг справиться с наполненным работой днем.

Люк Леруа, напротив, не делал жизни людей легче. Никогда. Казалось, что каждая безумно запутанная, великолепная идея, которая внезапно появлялась в его голове, была предназначена только для того, чтобы дать людям цель, заведомо превосходящую их способности.

Но этот его разговор с ней о том, следует ли ей продолжать работать здесь, раз один из поваров влюбился в нее и, даже по французским законам, лишен защиты от иска о сексуальном домогательстве.

Так что же происходит такое, чего она не понимает?

* * *

Патрик не вернулся до официального конца ее смены. Сара хотела остаться, чтобы помочь во время большого вечернего приема и доказать, что ничего не изменилось, но шеф Леруа оказался непреклонен и отправил ее домой.

Она поехала на метро, надеясь, что толкотня в час пик выбьет все ее тревоги. Но в памяти вновь и вновь всплывали отдельные слова.

«Влюбился».

«Очень-очень-очень красива».

«Профессионально. С тобой».

«А тебе, наверное, казалось, что он просто забавляется?»

Дома она выполнила все свои вечерние ритуалы – мятный чай, душ, маникюр и другие пустяки, которые превращали окружающее пространство в ее надежное убежище. Но когда она забралась в кровать – а пробило только шесть часов вечера! – то первое, что она увидела, была его футболка, точнее, ее оторванный лоскут, который он оставил у нее под подушкой. Сара не могла отвести от него глаз. Неужели Патрик весь день был голый под своей поварской курткой? Или он предусмотрительно хранит в шкафчике стопку чистого белья именно для подобных случаев – когда утром, выскочив из кровати какой-нибудь женщины, спешит на работу?

Она сжала ткань пальцами и, вместо того чтобы выбросить обрывок, поднесла его к лицу и втянула носом воздух. А потом шлепнулась на кровать с куском футболки в руке и заснула.

* * *

Она проспала до шести утра. Двенадцать часов без стресса, без напряжения в теле. Даже руки не болели. А когда проснулась, ей было невероятно хорошо.

Разве что ее лицо было прижато к кусочку футболки Патрика.

А это, конечно, паршиво.

Она зарылась лицом в подушку, запихнула под нее обрывок и натолкнулась на маленький пакетик. «О боже!»

Она вскочила, намереваясь бросить его в мусорное ведро, стоящее в кухоньке под крошечной плитой, и замерла при виде трех таких же разорванных пакетиков, лежащих сверху.

Один из них был потрачен впустую, это она помнила. Он использовал два, потому что… ну, мужчине не нужен новый презерватив для каждого женского оргазма. Ну почему она не была хотя бы вполовину так же хороша для него, как он для нее?

Однако даже сквозь мучительную потребность спрятать лицо – причем не в его футболку – прорывалось понимание несуразности произошедшего. Патрик просто использовал в своих интересах удобное сочетание событий, чтобы переспать с нею. И все сделал замечательно, ведь он никогда ничего не делал плохо. Впрочем, для него, наверное, все это было довольно обычным делом.

Но… может быть, в «Начальном курсе оптимизма для парней» есть требование всегда класть в карман презерватив, когда одеваешься утром? В принципе, такое возможно. А уж для Патрика было бы проявлением крайнего пессимизма не делать так. Интересно, у него в заднем кармане всегда на всякий случай четыре презерватива? Карман, наверное, оттопыривается…

Куда это ее занесло? Она, кажется, заблудилась в потемках чужой души.

В слабой попытке защитить себя от безжалостного второго дня она надела самое сексуальное белье, тщательно накрасила глаза и губы, уложила волосы и даже надела жемчужные сережки-висюльки, те самые, которыми сама себя наградила, когда получила свою первую инженерную работу. И вся эта красота скроется под белой поварской курткой и колпаком, в кухнях Сара опять станет похожа на снеговика из маршмеллоу.

Она вышла в туманное утро. Напряженная морщинка между бровями отражала не покидавшие ее раздумья о презервативах Патрика, о словах «безнадежно влюбился» и о выражении его лица, с каким он спросил «Мне вести себя так, будто мы просто коллеги?»

Глава 14

Небо еще не начало светлеть, а рядом с домом, где жила Сара, уже прохаживался Патрик. Все внутри у него было стянуто в тугой узел, а в волосы холодными пальцами вцепился опустившийся на город туман. Он окутал своей тяжестью уличные фонари, чей свет упрямо пробивался сквозь него.

Патрик не видел Сару со вчерашнего обеда, когда она не стала есть то, что он поставил перед ней на поднос. Когда он вернулся после занятий в Lenôtre, то обнаружил, что она ушла, а когда освободился сам, было уже далеко за полночь. И какой же мужчина отправит смс в час ночи, чтобы узнать, а вдруг практикантка, которая работает под его началом, не спит и готова впустить его?

Она не хотела, чтобы кто-то об этом узнал. Он должен уважать ее желания, но он много чего не уважает.

Дверь подъезда открылась, и он повернулся. Его лицо засияло – он не смог удержаться. Сара собрала свои черные волосы на затылке в красивый до совершенства пучок, который делал ее голову небольшой и элегантной, обнажая изящную линию шеи и привлекая внимание к немного раскосым темно-карим глазам, к великолепным полным губам. На них была глянцевая помада, добавлявшая красный отсвет ее лицу. На веках – бледные блестящие тени.

– Bonjour[68], Sarabelle.

Он улыбался, его сердце разрывалось от восторга. Он взял ее руку так, будто собирался поцеловать, а когда ее глаза округлились и сфокусировались на его лице, просто скользнул щекой по костяшкам и отправил поцелуй прямо в губы.

М-м. Почему он никогда прежде не замечал чертовски приятный вкус мятной пасты?

– Я скучал по тебе, – горячо сказал он, скользящим движением обнял и прижал к себе.

Он довольно хорошо умел управлять кем угодно, когда хотел что-то получить, но с ней… От возможности легко манипулировать ее стройным, сильным телом, донельзя застенчивым, он получал огромное удовольствие, но не знал, что с ним делать на городской улице. Он чувствовал, что ему дан великий дар свыше.

Странное чувство, ведь она не была подарком ему. Он обманывал, изворачивался и в конце концов пошел на все, чтобы заполучить ее. Он использовал юмор, чтобы отвлекать Сару от его безжалостного желания получить то, что он хотел. Он украл, а не она ему себя подарила.

Сара дотянулась руками до его плеч, и целую тягостную секунду он чувствовал, как она пытается оттолкнуть его. Но он отнял свои губы, и ее пальцы впились в него. Ее сильные, терпеливые, совершенные пальцы. Он любил их.

Когда он поднял голову, то уже не чувствовал холод тумана. На самом деле он ему даже нравился. Туман окутывал их, сокровенных любовников, превращая свет уличных фонарей в романтичную поэзию.

– Ты прекрасно выглядишь.

Он обвел руками контур ее лица, все еще не до конца веря, что наконец обрел право целовать ее туманным зимним утром под уличным фонарем.

Ну, за исключением того, что никакого права у него как не было, так и нет. Он просто берет. И надеется, что сможет и дальше держать ее в такой нерешительности, что она никогда не сможет выразить свой ответ словом «нет».

– Они мне нравятся.

Он коснулся ее жемчужных сережек, делая ей комплимент, чтобы отвлечь и не дать ей сказать «нет». Он мог бы купить ей драгоценные серьги-висюльки, осознал он в порыве радости собственника. Отель, где они работали, располагался в сердце самой роскошной части Парижа. Патрик хоть сегодня мог выйти во время перерыва и купить Саре нечто изысканное и дорогое, и оно будет ласкать мочки ее ушей, касаться скул и заставлять его улыбаться каждый раз, когда он его увидит, зная, что это его подарок. «Я буду покупать тебе драгоценности, чтобы ты знала – все прекрасное исходит от меня. Все прекрасное, кроме тебя».

Ее рот смягчился, пока она смотрела ему в лицо. В ее глазах читалось множество разных вопросов, но Сара была слишком осторожна, чтобы задать их вслух.

Что ж, и Патрик был слишком осторожен, чтобы отвечать на них.

– Я кое-что устроил для нас.

Он протянул ей свой телефон, увлекая ее по улице к отелю. Он рассчитал, что прогулка займет полчаса, так что у них есть время. Он не хотел еще раз ехать на метро, тем более в такое прекрасное утро, укрытое вуалью тумана. Вчерашнее утро не стало для него любимым моментом этой недели.

Сара посмотрела на электронную почту: «Tiens, les voilà[69]. Помнишь, ты обещал? У тебя найдется стол для меня в следующую пятницу в восемь?» Далее шел шифр для получения двух билетов на Лебединое озеро в Opéra Garnier сегодня вечером и подпись директора театра.

– Все было распродано, – объяснил Патрик. – Мне пришлось заключить с ним сделку.

Сара оглянулась на него. Он когда-нибудь сможет читать ее мысли по выражению лица? Глаза Сары были темными и ищущими, а уличные фонари наполняли их звездами. Не очень-то она разговорчива, его Sarabelle. Он знал, что ее мозг все время работает, но своими мыслями она не делилась. А он ужасно хотел этого и в то же время немного боялся, какими они окажутся. Особенно в том, что касается его.

– Если тебе нужно красивое платье, мы можем сегодня во время перерыва зайти, скажем, к Диору или куда захочешь, и я тебе что-нибудь куплю.

«Все прекрасное исходит от меня». Он улыбнулся.

И увидел выражение Сары.

– Ты боишься, что я не смогу сделать все правильно, если позволишь мне самой позаботиться о моей одежде? – натянуто спросила она.

Его брови сошлись в замешательстве.

– Я хочу видеть, что ты выбираешь, когда идешь в какое-нибудь особенное место. Меня не заботит, каков твой стиль, Сара, просто я… хочу видеть его. Но я думал… я имею в виду, я помню, сколько зарабатывал, когда был учеником. Думаю, почти все отнимает аренда твоей квартиры, и вряд ли ты привезла весь твой платяной шкаф, а еще ты сказала, что не привыкла ходить на балет. Вот я и подумал, что тебе нужно новое платье, и я мог бы… – Он запнулся, поскольку ее глаза начали блестеть.

– Это что, как в «Красотке»?

Он ни разу не смотрел «Красотку», считая, что, когда он будет скован цепями в аду, его будут мучить фильмом с таким названием, но суть он знал и, возможно, поэтому почувствовал, будто на бегу врезался в стену.

– Кино о проститутке?

– Я сама могу одеться, Патрик. – Ее подбородок приподнялся, и в голосе прозвучала решительность. – Я не твоя собственность.

Оказывается, это была не стена, а валун, который покачнулся под ним и покатился со склона, увлекая за собой лавину камней.

– Я…

Она перебила его:

– Почему у тебя в кармане было четыре презерватива?

Черт побери, надо было ехать на метро. Там бы такого разговора не могло случиться. А интересно, с ним, Патриком, и вправду что-то не так, раз ему нравится, как ее язык сражается с двумя «р» в этом предельно откровенном слове «презерватив»?

– На тот случай, если я испорчу один.

– А вообще зачем они тебе?

– Ну, знаешь, мужчина не может без защиты, Сара, это было бы безответстве…

– Патрик! Ты хотел переспать с практиканткой?

Дерьмо, нечего было влюбляться в выпускницу Калифорнийского технологического! Она всегда сможет его раскусить. А он едва ли не жаждет этого.

Патрик лениво улыбнулся ей.

– Теперь, Sarabelle, ты знаешь, что я люблю тебя уже много месяцев. Ты не можешь винить мужчину за то, что он в конце концов сдался.

– На самом деле могу, – прохладно сказала она. – И ты не ответил на мой вопрос.

– Ты могла сказать «нет», Сара. – Внезапная, ужасающая мысль поразила его: – Неужели ты думала, что должна переспать со мной?

Она нагнула голову и стала такой темно-красной, что ему захотелось взять свои слова назад. Он не хотел причинить ей такую же боль, какую причинила ему она.

– Нет, – приглушенно сказала она. – Нет. Ты слишком… славный. Я знаю, что, если бы я отвергла тебя, ты все равно никогда не сделал бы мою жизнь несчастной.

Конечно не сделал бы. Портить жизнь тому, кто в твоей власти, чтобы получить то, что хочешь, – это убогая, жалкая, презренная тактика, он никогда ни с кем бы так не поступил. Но разве этого достаточно, чтобы считаться славным?

– Я же сказал, что справлюсь с нашей ситуацией так, как ты предпочтешь. И да, я хотел с тобой переспать.

* * *

Когда они вышли на площадь Оперы, им показалось, что величественное старое здание дворца Гарнье притягивает к себе туман и, хотя рассвет уже наступил, упрямо отказывается расставаться со снами о тех днях, когда женщины в атласных платьях выходили из карет, подъезжавших одна за другой.

Возбужденное удовольствие окутало Сару, будто широкое атласное платье, когда она представила, как входит в этот театр под руку с прекрасно одетым Патриком. Она посмотрела на него. Он был расслаблен и, прищурившись, вглядывался вдаль сквозь туман, как бы пытаясь разглядеть приближение следующей волны. Казалось, он готов гибко подняться, схватить свою доску для серфинга и отправиться в океан, оставив Сару на песке, будто одну из его фанаток.

«Хотел переспать»…

Она опять посмотрела на телефон. Да уж, Патрик и вправду постарался. Он ухватился за ее слова «Я обязательно пойду туда до того, как покину Париж», сказанные ею вечером, когда они стояли перед Оперой, а он с ленивым дружелюбием массировал ей руку.

Но в памяти почему-то всплыло и другое – «обольщу ее, хотел переспать, четыре презерватива»… Поэтому-то он и потянул за ниточки, и обменял услугу на услугу, чтобы дать ей то, что она действительно хочет.

– И когда ты захотел переспать?

Патрик отпустил Сару, сунул руки в карманы куртки и опять прищурился, глядя вдаль, будто надеялся, что волна уже спешит к нему. Его коричневая кожаная куртка была расстегнута, как обычно, – видно, холод ему был нипочем.

Или он не хочет показывать, что может замерзнуть?

Она протянула руки и застегнула его куртку. У Патрика перехватило дыхание. Он издал тихий, хрипловатый звук и в ошеломлении посмотрел на Сару.

Ей даже в голову не пришло, что ее жест покажется ему очень странным. Сам-то он застегнул бы ее пальто, не колеблясь ни секунды, да еще, наверное, завязал бы шарф, высвободив из-под него волосы, надел бы ей на руки перчатки и притворился бы, что целует ей пальцы, – и все за одну-единственную секунду, пока она будет осознавать, что происходит.

– Когда ты захотел переспать? – повторила она.

Мгновение он молчал.

– Ты такая целеустремленная. – В его голосе звучало уважение. – Упрямая. Сосредоточенная.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – сурово указала она.

– А ты, вижу, не дашь мне уклониться от ответа.

Он опять взял ее за руку, и у нее появилось странное впечатление, что на сей раз он сделал это ради самого себя. Она понимала почему. Ей точно так же хотелось бы ухватиться за его руку, если бы предстояло войти в комнату, полную лязга и шума… Честно говоря, такое с ней уже было. Ей на самом деле хотелось держаться за чью-нибудь руку, когда она должна была в первый раз переступить порог кухни Люка Леруа. И она никогда не забудет, как появился Патрик, быстро подмигнул ей и улыбнулся, тут же протянул новую поварскую куртку с эмблемой отеля и дружелюбно спросил: «Это ищешь?»

Лед растаял. Саре стало намного легче.

У нее мелькнула мысль, что он, наверное, сделал бы то же самое для кого-нибудь еще, но для нее он был единственным знакомым в кухне – она уже знала его по мастер-классу в Culinaire. Тогда-то он и предложил ей пройти практику в Leucé.

Ее брови сошлись.

– Ну, так когда же ты захотел переспать?

Он немного помолчал, прежде чем ответить.

– Думаю, когда узнал, что ты ненавидишь меня, Сара. – Он усмехнулся так, будто они говорили о чем-то неважном. – Это было так страстно сказано.

– Когда тебя ненавидят, это возбуждает?

– Enfin[70]… назовем это побудительной причиной.

– То есть ты просто не мог выдержать, что не все преклоняются перед тобой? – горько спросила она. – И должен был доказать, что такого просто не может быть.

Повисла тишина.

Сара и Патрик уже шли по Елисейским Полям. Машины двигались сквозь туман, придававший бульвару угрюмое очарование. Возбуждающая вчерашняя интрижка изжила себя. У Сары было такое настроение, будто она не идет на работу в знаменитый ресторан рядом с самим Патриком Шевалье, а утром, после случайной связи на одну ночь, устало тащится домой в туфлях на шпильках и во вчерашней помятой одежде, сгорая от стыда у всех на виду.

– Я действительно должен был доказать это, – согласился он. – Ты права.

– Ну, поздравляю. – Горечи в ее голосе стало больше. – Ты доказал, что можешь обольстить практикантку. А теперь, черт возьми, оставь меня в покое.

«Я ненавижу тебя».

Он бросил на нее необычный взгляд, яркий и горящий, обжигающий кожу.

– Не надо так, Сара.

Как странно, внезапно поняла она: он дышал так, что его грудь очень быстро вздымалась и опускалась. От ходьбы не запыхалась даже она, а уж Патрик и подавно не мог.

– Не отказывайся от меня, только чтобы меня наказать. Не надо так. Я… Не надо…

– Да не хочу я тебя наказывать!

Ее захлестнула внезапная ярость. Перед глазами возникло видение – под руку с Патриком она поднимается по лестнице Opéra Garnier, и атласное платье взлетает вихрем вокруг нее, как платье Золушки в 11:59. «О, умоляю, дай мне еще одну минутку. Не надо, не надо возвращать мне мое тряпье!»

– Да неужели ты думаешь, что только от тебя зависит, буду я спать с тобой или нет? Ты настолько поглощен собой? Это ведь и меня касается! То, что происходит, имеет значение и для меня!

Он повернулся так внезапно, что она столкнулась с ним. Он поймал ее и крепко прижал к себе. Они стояли на виду у всех посередине огромного бульвара на маленьком пятачке для пешеходов. Две белые линии да невысокий бордюр – вот и вся защита от машин, мчащихся в десять рядов по обе стороны от них. О боже, любой работник отеля мог сейчас проезжать мимо!

– Сара, насколько большое значение ты должна иметь для меня?

– Что?

Сара даже заморгала. Ей очень не нравилось стоять на этом пятачке на самой середине Елисейских Полей, где человек был беззащитен против мчащихся тонн железа, и хотелось прижаться к Патрику. Хотя он был столь же беззащитен и уязвим, как и она.

– Столько месяцев я флиртовал с тобой, давал тебе еду, пытался позволить тебе стоять на своих ногах, старался не особо вмешиваться, не спасать тебя, когда ты и сама могла спастись! Столько месяцев я появлялся, только когда ты была готова сдаться или когда я не мог выдержать, что Люк испепеляет тебя взглядом, и я никогда не вмешивался, когда ты несла чертову тридцатикилограммовую дежу! Месяц за месяцем я страдал, выискивая благоприятный момент, чтобы стать поближе к тебе, попытаться заставить тебя отреагировать, а ведь только абсолютный придурок относился бы так к женщине, работающей под его началом. Так насколько большое значение ты должна иметь для меня после всего, что я делал для тебя? Этого достаточно? Теперь я могу заткнуться? Или надо продолжить список?

Она ошеломленно смотрела на него. Светофор загорелся красным, машины остановились. Патрик повернулся и так же быстро и ловко, будто они были в кухнях или танцевали вальс, повел ее к широкому тротуару с другой стороны бульвара.

Они уже приближались к отелю, и люди могли увидеть их. Внезапно Сара почувствовала, что они должны еще многое сказать друг другу. Она должна многое вытянуть из него.

– Я думала, что ты вел себя просто как… француз.

Его брови поднялись.

– Ведь все, с кем ты работаешь, французы, Сара. Но разве поэтому ты приехала в Париж?

– Да, но… но в этом ты очень хорош.

Стал виден Leucé, расположенный примерно посередине между Елисейскими Полями и Сеной. Его роскошный фасад семнадцатого столетия был украшен еловыми лапами на каждом балконе.

– Я хорош в том, что француз?

Он расслабился и улыбнулся. Казалось, он хочет опять поцеловать ее.

Но ее ярость еще недостаточно стихла.

– Ну… ты галантный и немного игривый и стремишься защищать людей. Разве ты не обращался бы точно так же с любой женщиной, которая бы работала у тебя? Думаю, да.

Она права. В кухнях он был предохранительным клапаном – только он, один за всех, как говорится, мог подкалывать Люка, поскольку его ответы были Патрику как с гуся вода. Патрик мог вмешаться как раз тогда, когда кому-то была необходима его помощь. В нужный момент он помогал не только Саре, но и опытным су-шефам, например, Ною. Да что уж там, она была уверена, что видела, как он бросался на помощь самому шефу Леруа…

…а еще посылал ему воздушные поцелуи и подмигивал, желая подразнить…

Правда, она не видела, чтобы он дул на обожженные руки других поваров. Наверное, никогда не дул. Но ей всегда казалось, что к ней он относится… чуть нежнее? Может, это было потому, что он просто привык вести себя так с женщинами.

– Очень редко женщина добивается возможности попасть в наши кухни, Сара. Это каторжная карьера, и в первоклассных кухнях к женщинам относятся свысока, даже пренебрежительно. Но я не флиртовал ни с одной, нет. Такое поведение, – он поморщился, и его рот скривился, – второго по старшинству повара было бы отвратительным. Ты согласна?

– Так ты сексуально домогался меня!

Сара была ошеломлена. По-настоящему. Сколько раз ей казалось, что он флиртует с ней просто ради веселья, так же, как потом дразнит Люка! И вот теперь стало ясно, что ничего ей не казалось – это он заставлял ее думать, что она все выдумывает.

– Причем совершенно незаметно, ведь ты решила, что я просто француз, – уточнил он, смущенно улыбаясь.

Она смерила его взглядом, и ее брови сошлись.

Внезапно Патрик повернулся и, увлекая Сару за собой, подошел к еще закрытой двери дорогого ювелирного магазина.

– Только это я и мог делать, Сара, не разрушая твои шансы добиться того уважения, которое ты хочешь получить. Но пока моя защита не причиняет тебе больше боли, чем обида, от которой я хочу тебя оградить, то я был бы счастлив защищать тебя ото всех, кроме одного человека. И это я. Мне немного сложно защищать тебя от меня, Сара. Но я рад, что ты считаешь меня галантным.

Он пригнулся к ней, будто собираясь поцеловать. Губы Сары раздвинулись…

Но вместо этого он взял ее руку в перчатке и поднес к губам, поцеловал костяшки ее пальцев, сложил губы трубочкой, послал воздушный поцелуй, подмигнул, прижал рукой ее плечо к дверному косяку и выпрямился.

А чтобы никто не смог увидеть их вместе, спокойно направился по тротуару к отелю.

Глава 15

После работы Сара не отправилась в безумный поход по магазинам, чтобы изменить свой стиль, потому что уже много лет прекрасно знала, в чем выглядит лучше всего – в простом, строгом облегающем платье из темно-синего шелка. Но надо было решить проблему с волосами. Сделать элегантную, высокую прическу? Расчесать щеткой, чтобы они, шелковистые и гладкие, ниспадали по сторонам лица? А если Патрик… А вдруг его большие мозолистые руки зароются ей в волосы и, перебирая их, скользнут вниз по затылку? Почему бы и нет? Если ему нравится, так даже лучше.

Она не купила новую обувь, и это единственное, о чем она пожалела, – и то только потому, что от ходьбы по вымощенным камнями тротуарам на ее любимых черных сапогах появились царапины. Но она начистила сапоги так хорошо, как только смогла.

Бывает, что какая-нибудь глупая мелочь превращает простой, обычный десерт в нечто особенное. Памятуя об этом, Сара решила добавить себе малую толику экстравагантности. Она решила надеть прекрасные черные сетчатые чулки, искрящиеся мелкими хрустальными стразами в виде ночных звездочек. Заметив такие чулки в ярко освещенной витрине по пути домой, она не удержалась и купила их, хотя они и были для нее дороговаты.

Она нанесла изящный, мерцающий макияж, а для обнаженных рук использовала супертонкий блеск, и они будто наполнились серебристым светом. Никто никогда не сможет понять, как это у нее получилось.

А потом она не знала, чем заняться, потому что приготовилась слишком рано. Ей быстро надоело просто сидеть и ждать. Она сняла чулки и, смыв прежний лак, очень-очень тщательно накрасила все двадцать ногтей – сначала на ногах, потом на руках.

Лак высох. Сара опять натянула чулки и сапоги. Звонок прозвучал, когда она застегивала вторую молнию.

И она впустила Патрика.

Он выглядел таким чистым и аккуратным, что его вид потряс ее. На нем был стильный черный смокинг с иголочки, под которым была такая же черная трикотажная футболка из тонкого шелка. Это был выбор уверенного в себе человека, которому никогда не приходило в голову, что он обязан удовольствоваться консервативной белой рубашкой. Мрачное сочетание черного с черным казалось сомнительным выбором для Патрика. Правда, такой фон удачно подчеркивал золото его волос. Он держался с легкой, спокойной уверенностью, и поэтому парадная одежда для торжественного вечера казалась столь же удобной для него, как джинсы и свитер.

Ей так отчаянно хотелось войти в театр под руку с этим мужчиной, красивым и надежным, обладающим природной сексуальностью! Но при виде него ее уверенность в себе исчезла, как построенный из песка за́мок, когда его смывает захлестнувшая пляж волна.

«Ох, не знаю… наверное, зря я не позволила себе купить те чудесные туфельки на шпильках»…

* * *

Когда Патрик увидел Сару его будто тряхнуло электрическим током. Он окинул ее взглядом, и его лицо засияло.

– Сара!

Вытянув руку, он обвел контур ее лица – очень осторожно, чтобы не задеть прическу, и замер. Его улыбка будто погружалась все глубже, разлилась по всему телу и по протянутой руке проникла в Сару.

Он взял ее за руку, которая показалась ему такой чистой, будто ее долго держали в ванночке с лимонным соком, чтобы смыть все следы кухни. Короткие ногти тщательно скруглены и отполированы, увлажненная кожа необыкновенно мягка – сделано все, что женщина, стремящаяся к совершенству, может сотворить с руками в ожидании самого невероятного в своей жизни свидания.

Патрик провел большим пальцем по ее ногтям, поднес руку к губам и поцеловал кончик каждого пальца – один за другим. Все до единого. Он все еще улыбался глубокой-преглубокой улыбкой, когда опустил ее руку и крепко охватил своей.

Сара же чувствовала себя совершенно разбитой, даже сил не было улыбаться. Его поцелуи будто вырвали ее сердце из тела, и вместо него там теперь было слабое, изнемогающее, сочащееся истомой нечто… и почему-то ей не казалось, что случилось что-то плохое… Пока еще не казалось, но, конечно, к тому времени, когда он выбросит за ненадобностью ее настоящее сердце, это слабое нечто заледенеет и станет ни на что не годным.

И Сара останется ни с чем.

Чтобы приехать в Париж и добиться того, чего хочет, она должна была рискнуть всей своей жизнью. Она оставила Калифорнию, семью и карьеру ради мечты. И будто этого мало, теперь ей предстоит рискнуть еще и своим сердцем?

Патрик выглядел таким горячим. А ее на самом деле захлестывал жар. Ей очень хотелось проводить время с ним. Она хотела, чтобы он был ее спутником, когда они идут в какое-нибудь прекрасное место. И в то же время боялась, что может не выдержать глубины своих чувств.

Точно так же она чувствовала себя, когда отказалась от работы инженера, чтобы следовать за своей мечтой стать шеф-кондитером. Точно так же она чувствовала себя каждое чертово утро по дороге в трехзвездочную кухню.

Он только что поцеловал кончик каждого ее пальца, будто она была драгоценностью. Но разве она может быть драгоценной для такого мужчины, как Патрик?

Он целовал ей ногу.

– Соскучилась по мне? – мягко спросил он, нежно удерживая ее руку.

Еще бы! Весь день он держался с ней профессионально. Будто… будто она была просто одним из его подчиненных, даже не женщиной. Сегодня она впервые поняла, что «просто», как на кого-то, он не смотрел на нее никогда, даже в самый первый раз, когда встретил ее среди оравы неловких студентов на том мастер-классе.

Так что весь сегодняшний день был полон душевной боли. Казалось, ее солнце исчезло, а она сама превратилась в неприкаянную планету, медленно дрейфующую в темном, пустом пространстве.

Но она должна быть сильнее, ей нельзя зависеть от него. Она должна зависеть только от себя самой.

– У меня получилось так, как ты хотела? – спросил Патрик. В крошечной квартирке только несколько низких ламп боролись с ночной тьмой. Тени и приглушенный свет всегда были ее убежищем. – Я ведь оставил тебя в покое? Ты чувствовала себя лучше?

Вовсе не лучше. Она опустила голову, ощущая непреодолимое желание заплакать, а ведь она никогда не плачет.

– А вот мне было дерьмово. – Другой рукой он обнял Сару за плечо и прижал к своей груди. – Думаю, мне надо заботиться о тебе. Merde, Сара, я делаю это уже двенадцать лет, с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Если уж я не могу помочь тебе, хотя знаю, как тебе больно и как часто ты занимаешься самобичеванием, то, видно, придется мне уйти.

Сначала ее поразило то, что он хочет помочь ей. Затем до ее сознания дошел смысл остальных слов, и она уставилась на него.

– Уйти? – То есть не перейти на другую работу, а просто бросить все и уйти? – Ты же второй после Люка!

Она со всеми своими дурацкими мечтами о том, чтобы стать доброй феей десертов, не может справиться даже с обязанностями практикантки под руководством Патрика, а он собирается отмахнуться от одного из самых высоких положений, на которые может претендовать повар в своей карьере? Будто это ничего для него не значит?

Он засмеялся так, будто это и в самом деле ничего для него не значило.

– Ну, тогда и речи не будет о домогательствах.

Она хлопнула ладонями по его груди.

– Патрик! Ты не можешь уйти.

Тепло его мышц проникло через тонкий трикотаж, и Сару захлестнула мысль, что теперь она имеет право прикасаться к нему – к такому красивому, уверенному в себе, реальному, теплому… и золотому. Если у него появилось право изогнуть свою ладонь внизу ее живота, продвинуть между бедер и заставить ее испытать оргазм, то и она тоже получила право трогать его так, как ей захочется. Когда в кухнях он брал ее запястье, чтобы направлять ее, или касался рукой ее спины, чтобы отодвинуть с дороги, она ни разу не дотронулась до него. А теперь могла. Он посмотрел вниз, на ее руки, лежащие у него на груди, и уголок его губ немного приподнялся, а глаза заблестели, будто ему понравилось.

– Почему же не могу?

Его взгляд был ярким, веселым, будто у него уже вылетело из головы, что они обсуждают серьезные вещи. Она сдвинула ладони ниже и, ощутив твердые мышцы его живота, подумала о том, каким на самом деле сильным и безжалостно требовательным к своему телу был Патрик и каким расслабленным и игривым всегда казался.

– Потому что ты нужен Люку, – серьезно ответила она. А про себя добавила: «И мне. Ты нужен мне. Не бросай меня».

– Как мило с твоей стороны думать о нем, – суховато заметил Патрик.

– А он тебе разве не нужен?

Сара была озадачена. Ей всегда казалось, что у Люка и Патрика было взаимопонимание, что ни один из них не мог обходиться без другого. Они вместе уже двенадцать лет. А подростками жили в одной приемной семье.

– Не знаю, Сара. – Он накрыл ладонью ее руку и медленно притянул к своей скрытой трикотажем груди, явно жалея, что они не могут сосредоточиться на кое-чем другом. – Когда-то он был мне очень нужен. Ты даже не догадываешься, сколько своего времени он мне подарил. Я у него в неоплатном долгу. Как я могу его бросить?

Этот вопрос безжалостно напомнил ей, как она сделала собственный выбор, бросив инженерное дело. «Мама, я взрослая девушка, мне больше не нужна твоя забота, и я уезжаю, даже если это разбивает тебе сердце. Извини. Мне и вправду жаль».

– Не знаю, – медленно проговорила Сара.

– Ну что ж. – Патрик подмигнул. – Возможно, меня уволят за сексуальные домогательства, и все получится само собой.

И тут-то ей все стало понятно. Наконец-то! Лучше поздно, чем никогда…

– О! – воскликнула она таким тоном, каким кричат «Эврика!». – Я тебе нужна лишь для отвода глаз. Чтобы все думали, будто тебя вынудили уйти. Тогда ты смог бы начать собственное дело.

Все ясно. Она раскусила его.

Теперь она… сокрушена.

Уничтожена.

* * *

«Ха, будто меня так легко раскусить», – думал Патрик, помогая Саре надеть пальто и проводя пальцами по ее шее.

«Ты моя, и я буду тебя одевать и раздевать».

Не всегда можно легко понять, что делается лишь для отвода глаз, а что происходит на самом деле.

Но он будет действовать так, чтобы она поверила, будто он ухаживает за ней только ради того, чтобы иметь оправдание или, как она сказала, «для отвода глаз».

Потому что если она поймет, как он хочет ее, то сможет нарочно терзать его.

«А ведь я плут», – пришло Патрику в голову. Люк всегда называл его так, но нет ничего лучше, как увидеть это самому.

Он не стал разуверять Сару, пока они шли к Opéra Garnier по ярко освещенным людным улицам, и сияние, льющееся потоком из каждой витрины, пыталось соблазнить их войти внутрь, в тепло. И не разуверял, когда они поднимались по белокаменным ступеням ко входу в театр. И когда входили под арки ослепительного великолепного здания.

Глаза Сары распахнулись от восхищения, и она так запрокидывала голову, что Патрику пришлось крепко поддерживать рукой ее спину, чтобы она не упала при попытке увидеть все сразу – золото, картины, люстры и красиво одетых людей, поднимающихся по величественной лестнице в зрительный зал.

В своем синем платье Сара была так хороша, что для Патрика никого не было красивее ее. Зачесанные вверх черные волосы, обнаженная шея. Сара была элегантна, изящна, прекрасна, обворожительна. Она лишь изредка взглядывала на Патрика, приглашая его разделить ее радость и восторг.

Он был страшно доволен собой. И рад, что успел побриться. Он улыбнулся. Да, он не ошибся, когда предположил, что Opéra Garnier ей понравится больше, чем ночной клуб, мимо которого они прошли, когда он провожал ее домой.

И внезапно понял, что и ему здесь тоже нравится. Он будет расслабленно сидеть в кресле, откинувшись на спинку, а в это время кто-то другой будет развлекать его великолепными полетами, безупречными прыжками и впечатляющей красотой. Другие люди будут делать чудеса со своими телами на пределах возможного, чтобы создать для него нечто потрясающее.

Было приятно сознавать, что, отдыхая от работы, он доставляет Саре так много удовольствия. Было приятно положить руку на подлокотник и ощутить, как ее рука ложится ему на локоть, или поддерживать ладонью ее шею, когда она запрокидывает голову, разглядывая огромную люстру и расписанный Шагалом[71] потолок, не соответствующий остальному убранству зала девятнадцатого века.

Вдруг он понял, что, пригласив Сару в театр, он доставил ей огромное удовольствие. К тому же его ум мог играть с украшенными перьями костюмами, с прыжками танцоров, с золотыми завитками орнаментов и превращать их в полеты фантазии, которые он потом осуществит в своих десертах.

Он представил себе, как завтра утром Сара достанет свой блокнотик и вдохновенно будет обсуждать с ним впечатления сегодняшнего вечера, как они будут придумывать десерты для их собственного ресторана – ну, пусть для начала будет небольшая кондитерская, – и его охватило предвкушение счастья.

И сразу свело живот, потому что власть над его мечтой могла оказаться в руках Сары. Патрик много раз видел, как повара влипали в неприятности со своими женами и подругами. А самое главное, хорошо усвоил, что не имеет значения, каким прекрасным он считает себя сам. Если женщина поймет, что у него есть мечта, то всегда сможет разрушить ее, разозлившись на что-нибудь.

«О, ради бога, Патрик! Сара-то тут при чем? Так поступала твоя мать. И другие повара тебе не указ. Да повзрослей же ты наконец!»

В антракте Патрик повел Сару в Grand Foyer[72]. Она разглядывала бесконечные стены с золотыми колоннами, немыслимо прекрасные люстры, великолепный расписной потолок. Роскошь и великолепие могли бы посрамить Versailles[73]. Патрик должен был оберегать Сару, чтобы никто ее не толкнул, и вдруг осознал, что она выглядит… Только сейчас он увидел, что ее обнаженные руки, крепко держащие его сердце, будто наполнены серебристым светом. Они были тонкими и женственными, но он мог видеть все мышцы будущего шеф-кондитера, который никогда не сдается.

И неожиданно для самого себя Патрик признался.

Он попытался говорить легко, небрежно, чтобы никто не догадался, каким быстрым становится его пульс, когда он смотрит на нее, такую прекрасную на фоне пылающего золота. Его сердце разрывалось, потому что чем важнее это становилось для него, тем ему делалось тяжелее, но он должен был сказать. Иначе он причинил бы ей боль или даже потерял бы ее. Поэтому он собрал все силы и произнес спокойно и твердо:

– Сара. Ты нужна мне вовсе не для отвода глаз.

Глава 16

После антракта в приглушенном свете зала Сара сама взяла Патрика за руку, переплела их пальцы и начала водить большим пальцем по его костяшкам.

Она вообще не в состоянии понять Патрика.

Если она нужна ему вовсе не для отвода глаз, то для чего? Разве он не понимает, как действует на нее его легкое, романтичное отношение? А ведь и вправду не понимает. И никогда не понимал. Никогда. Для него все всегда легко и просто.

Но… он же сам сказал, что она имеет для него большое значение. Всегда имела.

Сара задумалась, наморщив лоб.

Он флиртовал с Саммер Кори. Заигрывал с регистраторшами. Поддразнивал ее.

Она снова провела большим пальцем по его костяшкам. В темноте она погрузилась в ощущение текстуры, чувствуя каждый тонкий волосок на тыльной стороне его руки. Вот небольшая шероховатость – подсохшая ссадина, полученная в драке. А это шрам от ожога. Вот еще один.

Она поднесла его руку к своему лицу. Их пальцы были все еще переплетены, и она прикоснулась щекой к его руке.

Закрыв глаза, она позволила балету продолжаться у нее в голове. Белый кордебалет танцующих лебедей, черная страстная Одиллия[74]. Она понравилась Саре. Ей хотелось, чтобы черный лебедь мог танцем проложить себе путь к сердцу принца.

В полумраке театра, в этом великолепном романтичном месте, сидя рядом со столь красивым и золотым мужчиной, было легко чуть повернуться и поцеловать его руку, не открывая глаз.

«Он ухаживает за мной. Должно быть, ухаживает.

Но он… он же принц.

А я – простая смертная.

Я не могу что-то значить для него. Он и ведет себя все время так, будто я на самом деле не имею для него никакого значения.

Да что это я?

Он ведет себя так, будто я много значу для него!»

Так хорошо чувствовать его руку у своего лица. Сара поцеловала ее снова, и желание затопило ее – хотелось навсегда сохранить за собой право прикасаться к Патрику, держать его за руку.

Ох и ничего себе, однако вряд ли такое возможно. Хотя соблазнительно…

Ей никогда не удавалось достичь прекрасной невозможной цели.

Патрик наклонил к ней голову, потом опустил еще немного и поцеловал руку Сары чуть ниже своих пальцев. Его глаза закрылись, и он прижимался губами к ее руке довольно долго.

Затем расслабился и вальяжно откинулся на спинку кресла, будто собирался попить пивка. Улыбка Сары стала таинственной, словно за ней спрятался собственнический инстинкт по отношению к Патрику. Он был таким прикольным! Как было бы хорошо, если бы он принадлежал ей! Всегда был бы рядом, и она понимала бы его. И возможно, доверяла ему. Тогда все получилось бы правильно, так, как и должно быть.

Она снова прижалась щекой к его руке, поглаживая ее очень медленными движениями, и смотрела, как Зигфрид[75] и Одетта[76] в танце вечной любви бросаются в бушующее озеро, а затем поднимаются в небеса.

* * *

Патрик был идеальным кавалером. Он прокладывал путь в толпе на мраморной лестнице легко, с умением человека, который провел много времени в ограниченном пространстве с перевозбужденными до безумия людьми, среди мелькающих ножей и кастрюль с кипящей карамелью. Там он и обрел такую уверенность, которая позволяла ему брать на себя ответственность за то, чтобы эти безумцы не поубивали друг друга. Поэтому ощущение его руки, покоящейся на ее спине, заставляло Сару чувствовать себя в безопасности. Она была надежно укрыта от кутерьмы окружающих ее костюмов и великолепных платьев.

– Ты здесь самый красивый мужчина, – сказала она с восхищением, к которому примешивалось изумление.

Его брови поднялись, но тут он, должно быть, решил принять комплимент, а не усомниться в нем, и усмехнулся.

– Что ж, значит, я достоин моей спутницы.

Она благодарно взглянула на Патрика снизу вверх, но червячок сомнения шевельнулся. Уж слишком легко и просто он сделал ей комплимент.

По сравнению с той обувью, которую она видела, когда они поднимались по мраморной лестнице, ее начищенные до блеска сапоги выглядели потертыми. Да что уж там, они действительно поцарапаны, и платье у нее слишком простое, по сравнению с шикарными нарядами окружающих ее женщин. Сколько же всего он наговорил ей только для того, чтобы казаться галантным?

Патрик увлек ее вниз по лестнице, потом через площадь. Отойдя от театра и толпы, прижал ее к уличному фонарному столбу и поцеловал.

И еще поцеловал.

И опять поцеловал.

Поцелуи были голодными, страстными и глубокими. Она была рада, что может удовлетворить свою растущую потребность в них. Несколько проходящих мимо пар послали им дразнящие поздравления, и только тогда Патрик поднял голову.

Его аристократический рот поэта казался мягче и чувственнее. Патрик опять обвил ее рукой.

– Может, кофе хочешь? Вон Café de la Paix[77].

Толпа элегантных театралов уже начинала занимать дорогие столики.

– Не так чтоб очень.

Сара отвела взгляд от толпы и опять посмотрела на него. Свет уличного фонаря мерцал в его волосах, украшая их золотым сиянием, а лицо оставалось в тени. Сара чувствовала себя более застенчивой, чем обычно, наверное, потому, что не следовало ей так… интимно держать его руку в полутемном, волшебном театре.

– Я просто не хочу, чтобы вечер закончился, – призналась она.

Он улыбнулся и взял ее руку.

– Завтра у тебя выходной. Мы никуда не спешим.

– Но тебе же завтра на работу?

– Это не важно.

И, увлекая ее, он направился к Монмартру.

Ее восприятие ночных улиц изменилось благодаря Патрику. Теперь не надо было ни остерегаться стоящих группами мужчин, ни самой уходить с чьего-то пути, ни смотреть под ноги – Патрик вел ее, обходя препятствия, при этом сам, казалось, вообще не смотрел на дорогу. Из окон ресторанов и баров, мимо которых они проходили, на них лились потоки света. Рядом с Патриком Сара чувствовала себя не просто ночной прохожей, а счастливой женщиной в сверкающей парижской ночи. Они шли по улицам без определенной цели – просто им хотелось быть друг с другом.

Никогда в жизни не решилась бы Сара идти через Pigalle[78] ночью самостоятельно, но одно лишь присутствие Патрика успокаивало, и кричащие неоновые рекламы секс-шопов и кабаре казались просто забавными. Когда они шли мимо Musée de l’Érotisme[79], он сделал вид, что прикрывает ей глаза рукой, чтобы она не увидела в витрине столетний деревянный стул с большим резиновым языком на колесе, которое мог крутить сидящий на стуле человек, чтобы язык проходил по… ну, по некоторой интимной области. Правда, было похоже, что в теории это работает лучше, чем на практике. Когда до Сары дошло, на что она смотрит, то, чтобы не вскрикнуть, пришлось зажать себе рот рукой. Она искоса взглянула на Патрика. Он тут же задумчиво повернулся к витрине, а потом притворился, что очень заинтересован чем-то в глубине.

Сару душил смех. Он прорывался коротким хихиканьем, и Сара не знала, что с этим делать. Тем более что по большей части он вырывался через нос, обжигая его изнутри.

– Прости, я просто представила себе… процесс, – призналась она, и теперь уже Патрик не удержался. Он громко рассмеялся, запрокинув голову, и его смех звенел, улетая в ночное небо.

Радость быть с ним захлестнула Сару. Патрик был удивителен – яркий, большой и прекрасный. Он крепко обнял ее, наклонился и тихо сказал:

– Обещаю, что мой язык будет гораздо лучше.

Саре пришлось зажать себе рот и другой рукой, глядя на Патрика поверх ладоней.

Он опять громко рассмеялся и поймал ее подбородок.

– Сара, я…

Внезапно он умолк, и его глаза сверкнули. Неожиданно он подхватил ее, высоко поднял и покружил. Его пальцы сильно впились ей в бедра, и поцелуй, когда он поставил ее на ноги, был глубоким и собственническим. Рукой он обвил ее шею и держал так крепко, будто Сара пыталась убежать от него.

Прогуливаясь по освещенным неоновыми огнями боковым улочкам, они дошли до Moulin Rouge[80]. Сара призналась, что никогда не видела его ночью. Патрик остановился, глядя на нее сверху вниз с такой теплотой и нежностью в глазах, что Сара испытала замешательство – не знала, как ей понять его взгляд.

– Хочешь пойти туда? – спросил он вальяжным и в то же время забавным голосом, будто лениво посмеиваясь.

– Немного, – призналась она, бросая на него косой взгляд. – Я знаю, что это место переполнено туристами, но…

Он положил руки ей на плечи.

– Мы это сделаем. – Он засмеялся. – Я и сам там никогда не был. На тебе будут шикарные перья, ты устроишься у меня на коленях и позволишь мне угощать тебя вином, а в это время будешь шептать мне что-нибудь на ухо. И твои ноги могут делать столько самых разных вещей, не считая тех, что вытворяют танцовщицы кабаре. М-м, и на тебе будет пояс с подвязками. Ведь мы не сможем обойтись без него?

Это должно было стать забавной, немного дразнящей фантазией, но ее улыбка исчезла. Это было бы забавно для равных по положению людей, но после его слов стало чем-то совершенно иным – ей отведена роль бесправной игрушки, свернувшейся на коленях могучего самца в надежде, что он не сбросит ее с них.

Ее радость сникла. В миллионный раз она задала себе вопрос, какой же дурой надо было быть, чтобы оставить инженерное дело.

«Я найду работу, смогу убедить какую-нибудь другую компанию, что не собираюсь все бросать и не сбегу в Париж еще раз. Где-нибудь меня все равно возьмут».

Но даже если бы она и Патрик были компетентными, одинаково оплачиваемыми инженерами, он все равно был бы великолепным, блистательным, знаменитым. Просто у него такая аура – золотая и теплая. И он очень уверен в себе.

– Нет, – сказала она, чувствуя подступающую тошноту. – Нет, такого мы делать не будем.

Патрик испытующе посмотрел на нее и повел от Moulin Rouge к Монмартру.

– У тебя аллергия на перья? – как ни в чем не бывало спросил он, когда они оказались на тихой улице. – Надеюсь, не на пояс с подвязками, потому что эта идея вроде как захватила меня. Может, зря я о нем заговорил?

– Я тебе не игрушка, – сказала она тихо, но твердо.

На его лице отразилась растерянность, и он ничего не ответил.

Дорога пошла вверх.

– Я что-то сделал такое, из-за чего ты почувствовала, будто я не уважаю тебя?

Ну и ну… на самом деле, нет. Нет, если он неподдельно интересуется ею – и сейчас, и прежде. Это идет от нее, потому что она всегда была убеждена, будто не соответствует требованиям окружающих ее людей. Ну, ведь она и на самом деле не соответствует.

Сколько раз уже так было! Она украсит десерт, который – по ее мнению – выглядит идеально и великолепно, а Люк с Патриком поморщатся и выбросят его. А когда ей было три года, она пыталась и пыталась научиться писать буквы, но каждый раз, когда мама заставляла ее переписывать их, она просто не могла понять из-за чего. Она не могла сделать правильно. Теперь это кажется забавным, но в те времена она расстраивалась, рыдая от стыда и разочарования, колотя пятками по стулу, желая спрыгнуть с него, а мама пыталась ее успокоить, гладя по голове и приговаривая: «Ты можешь сделать это, моя сладенькая, моя дорогая, ты можешь сделать это».

Это было задолго до того, как она подросла достаточно, чтобы понять, почему должна все делать правильно. И как только поняла, то прекратила брыкаться и рыдать, как избалованный ребенок.

– Я ни в коем случае не должен был рекомендовать тебя для этой работы, – признался Патрик. – Но… знаешь, ты действительно ее заслужила. Я видел тебя только во время мастер-класса. Тогда я был очень занят, помогая остальным студентам. Я понял, что меня влечет к тебе, но понятия не имел, каково будет работать с тобой в непосредственной близости. На что это будет похоже.

– И на что это оказалось похоже? – озадаченно спросила она.

Патрик хрипловато засмеялся:

– Ты даже не можешь вообразить на что. Ты можешь притягивать меня и в то же время отталкивать, а я не могу так поступать с тобой, Сара. Ты сводишь меня с ума каждую секунду каждого дня.

Ее рот чуть приоткрылся.

Он сжал губы, будто сожалел о сказанном. Но, взглянув на нее сверху вниз, немного встряхнул головой. Ей показалось, будто ее мифический серфингист отряхивает воду со слишком длинных волос:

– Мне следовало бы позволить тебе работать где-то еще, а не пытаться взять под свое крыло. Теперь это кажется диким, но тогда я думал, что этот шестимесячный путь я смогу пройти с тобой по-дружески. Тогда этот срок не казался таким уж долгим. Вероятно, существует причина, по которой люди часто становятся любовниками на работе, но обычно это не приводит ни к чему хорошему. Однако я хотел, чтобы у тебя был самый лучший шанс, и я на самом деле желал помочь тебе. Я считал, что даю тебе что-то, Сара, я не… – Его губы опять сжались. – Иногда мне удается достаточно хорошо обманывать себя в отношении собственных намерений, чтобы получить то, что хочу. – Казалось, будто он сожалеет, что сознался в этом.

Он остановился у ворот сквера, расположенного через дорогу от старой кирпичной церкви, и вцепился пальцами в железные прутья, свирепо всматриваясь в темноту, будто ожидая, что оттуда вот-вот выскочит леопард. Сара уже бывала здесь. В глубинах темноты скрывалась знаменитая стена Je t’aime[81], плитки которой были испещрены фразами «Я люблю тебя» на многих языках мира[82].

Сара прижала руку к животу, пытаясь подавить странное трепетание, болезненное стеснение. Патрик стоял, держась за прутья, и глядел в сквер, как животное из зоопарка смотрит на свободу. Свирепость медленно сходила с его лица. Через секунду он повернулся и опять взял ее за руку, подмигнул и пожал плечами.

– Я тебе нравлюсь? – внезапно спросила она, заметно удивившись.

Патрик засмеялся грубым, низким тихим смехом мужчины, которому хочется биться головой о стену.

– Я не думаю, что это именно то слово, которое использовал бы я.

– А какое слово ты бы использовал?

Патрик закрыл глаза. На его лице отразились обуревающие его страсти, но через секунду выражение сменилось на обычное.

– Ну, да, ты действительно мне нравишься, Сара.

Она почувствовала, как ее губы расслабились. Его слова льстили и согревали ее.

Они петляли по улицам, приближаясь к большому холму Монмартр. Высоко над ними светилась, как белый призрак, базилика Sacré-Coeur[83], – поразительная, величественная. У Сары даже руки покрылись гусиной кожей. Время шло к одиннадцати, но в субботний вечер в знаменитом квартале с его барами и ресторанами было многолюдно, несмотря на холод.

Они уже приблизились к подножию лестницы, ведущей на вершину холма, когда Патрик притянул Сару к себе. Теперь она могла видеть лишь его силуэт на фоне белого свечения Sacré-Coeur, и выражение лица Патрика оставалось неуловимым.

– Особенно здесь. – Большим пальцем он коснулся морщинки между ее бровей. – И вот здесь. – Он дотронулся до середины ее полной нижней губы. – И… о… здесь. – Он просунул руку под воротник ее пальто и обрисовал на шее круг так, что дрожь прошла от затылка через все ее тело. Его губы изогнулись. – Да, определенно здесь. Я мог бы делать с тобой что угодно, если бы касался твоей шеи.

«Но погоди, все, что ему нравится, – просто сексуальные штучки. Всего лишь игрушки». Он обвел круг снова. Она сжала губы, стараясь удержаться и не застонать. Хотелось прислониться головой к его груди и попросить касаться этого сверхчувствительного места, пока она не растает как снежинка.

Патрик засмеялся:

– Хочешь, я унесу тебя к звездам в funiculaire[84], Sarabelle? Или предпочтешь подняться по лестнице?

Она посмотрела на вагон funiculaire, медленно скользящий рядом с лестницей, по которой можно преодолеть крутой подъем пешком. Если бы не Патрик, ей бы никогда не пришло в голову воспользоваться funiculaire – она всегда ходила по лестницам.

– Знаешь что, давай на сей раз облегчим себе путь, – решил Патрик и повел ее к станции. В вагоне он притянул ее к своему горячему телу, когда они приткнулись в углу, образованному застекленными окнами. – Это так легко, Сара, – услышала она теплый, песчаный голос. – Закрой глаза.

Небольшая группа припозднившихся пассажиров – женщины на каблуках и в гладких брюках, мужчины в джинсах – заняла другое уютное место в вагоне. Патрик наклонил голову и прошептал:

– Сара. Ты мне нравишься, и я уважаю тебя, но у меня может быть еще тысяча разных фантазий, даже хуже, чем одеть тебя в перья и усадить к себе на колени в поясе с подвязками. Возможно, я ужасный человек… и я не был бы удивлен, если бы ты так и подумала. Но, может быть, это не такие уж несовместимые вещи?

Ее соски напряглись, а внизу живота все сжалось так же сильно, как пальцы ее ног. Возбуждение, казалось, глубоко проникло в ее тело, как якорь в дно океана, и держало ее в подчинении, не позволяя двигаться. «Давай, играй со мной. Играй со мной еще. Прими меня, не позволяй мне говорить «нет». Я… а что это, интересно, за тысяча разных фантазий?»

Его рука проложила себе путь под ее пальто. Значит, он расстегнул его, чтобы прижать ее разгоряченную грудь к своей, тоже горячей. Сара даже не поняла, когда он успел. Затем его пальцы медленно заскользили от ее затылка вниз по позвоночнику, прочерчивая прямую линию. Она прижималась щекой к его груди и уже ничего не видела, когда его пальцы спускались все ниже… а вагон тем временем поднимался, и город простирался все дальше и дальше в сиянии переливающегося блеска, и его блистательное великолепие контрастировало с чернотой ночного неба. Голос Патрика был всего лишь едва слышным дыханием, и Саре казалось, что она воспринимает его не только ушами, но и всей кожей.

– Мне нравится, как ты уступаешь мне. Мне нравится, какой серьезной ты при этом выглядишь. Но когда ты игнорируешь меня… Сколько раз мне хотелось пригнуть тебя к одному из кухонных столов, удержать вниз головой и провести рукой по твоей спине точно так же, как сейчас. Заставить тебя испытать оргазм пятнадцать раз подряд, а потом услышать, что ты просишь меня… продолжать… еще…

Жар охватил все ее тело. Париж расплылся. Сара прижалась к Патрику изо всех сил. Она таяла, плавилась в нем, и если бы попыталась вырваться, то… опасалась бы, что некоторые ее части уже срослись с ним. И она не хотела, чтобы все это увидели.

Его пальцы нарисовали круг у основания ее позвоночника, и ее бедрам захотелось выгнуться и прижаться к нему.

Он наклонил голову еще ниже.

– Или взять тебя пятнадцать раз подряд. Но, должен признать, – его губы раздвинулись в улыбке, – это кажется мне менее вероятным. Хотя фантазия отличная.

Она изобразила цифру четыре на его груди, затем для верности постучала по ней пальцем – раз, два, три, четыре. Потому что ей казалось почти несбыточным, что им потребуется четыре презерватива. Впрочем, как и ему – пятнадцать или, возможно, больше. По крайней мере, знаешь, что пятнадцать – это только фантазия.

Он нарисовал цифру три на ее спине, и ей потребовалась минута, чтобы понять… о, ровно столько оргазмов она получила той ночью. Румянец возбуждения сменился румянцем смущения, и Сара стала темно-красной. Дразнящий намек на смех прозвучал в ее ухе – хриплый, ленивый, песчаный звук.

– Тогда мне казалось, что на четыре раза я вполне способен. Кроме того, один был на всякий случай, если один я испорчу. Но, знаешь, сначала кажется, что тебе все будет мало, а после пары раз ты уже готов к чему-то еще.

Она будто почувствовала удар ножом. А может, и не удар ножом – просто трос фуникулера оборвался, и они летят прямо в адскую бездну.

«Что значит «к чему-то еще»? Неужели «к кому-то еще»?»

– Например, к крепким объятиям. – Он заправил ей волосы за ухо. – Или ко сну. К чему-то нежному.

Сара замерла на его груди и не двигалась, пока не исчезла боль. Сверкающий в темноте Париж опять стал четко виден. Вагон остановился, и она взглянула на Патрика. Он внимательно смотрел на нее сверху вниз. Его рука перешла на ее лицо, охватив его, и одну секунду он очень нежно смотрел на нее. Но как только их глаза встретились, нежность пропала, и он подмигнул:

– Впрочем, это не значит, что я не могу заставить тебя кончить пятнадцать раз.

Он игриво и хитренько посмотрел на нее. Она немного встревожилась, хотя с Патриком… ну, она никогда не могла быть вполне уверена – этот взгляд просто дразнит ее, или Патрик и вправду хочет попытаться.

Они покинули вагон и по мощеным улицам позади Sacré-Coeur направились к Place du Tertre[85], так заполненной художниками днем, что ночью, казалось, площадь вздыхала с облегчением: А-а-а… вот и воздух. Здесь ничто не мешало любоваться прекрасными белыми куполами Sacré-Coeur. Из ресторанов выходили люди, смех и шаги звучали как колыбельная, затихающая к полуночи. Средневековые церкви отвлекали внимание от старых ресторанов, помнящих Пикассо, Матисса, Модильяни. Среди теней, света и веселого смеха людей, направляющихся ко сну или собирающихся танцевать всю ночь напролет, Саре казалось, будто она попала в самый центр того источника, из которого возникло все прекрасное, что есть в мире.

Пикассо и Матисс были реальными людьми, которые ходили по этим улицам. А значит, и она могла бы стать художницей, волшебницей, и в ее силах было бы изменить то, как люди воспринимают мир, чувствуют его вкус.

Пусть для начала только в ее маленькой кондитерской.

Возможно, мама и отчим были правы – карьера инженера лучше. Она может обеспечить надежность, стабильность. Мама могла бы говорить: «Вот видите? Видите? Я наставила ее на правильный путь. Она трудилась, и это не пропало даром». Но Сара знала – чувствовала! – что жизненный путь у нее другой. Ее влекло к созданию красивых, роскошных блюд, которые будут воплощением мечты голодного человека. И если правильным для Пикассо и Матисса было «бесполезное» искусство, и если они были реальными людьми, которые жили, дышали и зависали в барах, напиваясь с друзьями, то ее мечта вполне могла быть правильной для нее.

Они сели на верхнюю ступеньку великолепной длинной улицы-лестницы, которая спускалась к остальной части Парижа. С одной стороны была булыжная мостовая, с другой – стена, на которой современные граффити боролись с господством старых мертвых художников. Молодые руки настаивали на своем праве добиться успеха, оставить свой след. Незатейливые золотые уличные фонари гирляндой спускались к неброскому манящему свету ресторана на далекой нижней площадке лестницы. Париж сверкал и искрился перед ними, но они были укрыты от него деревьями и стенами зданий, которые заботливо прятали их в своем особом, нежном полуночном мире.

Патрик сдвинулся на ступеньку ниже и встал перед Сарой на колени. Ее ноги теперь были по сторонам его бедер, и она постаралась подсунуть их ему под куртку – там было теплее.

– Ты замерзла. – Сильными теплыми руками он начал растирать ее ноги, чтобы согреть. – Еще бы, это платье не предназначено для ночной улицы, тем более в январе. Нам надо поскорее вернуться домой.

– Надо.

Но как расстаться с волшебством прежде, чем она поверит в него так, будто это и есть реальность?

Ведь все вокруг совершенно настоящее – так в сказке все представляется реальным. Однако на самом деле тыква никогда не станет каретой, а лохмотья не превратятся в бальное платье.

Женщине надо всегда помнить об этом.

Уже почти полночь, и она на лестнице, подумала Сара с оттенком сухой иронии. Возможно, надо убежать, пока не пробили часы.

Но руки Патрика двигались то вниз, к ее тщательно начищенным сапогам – вряд ли один из них упадет с ее ноги, когда она побежит, – то опять поднимались к краю платья. Вниз и вверх, вниз и вверх – устойчивый, согревающий ритм. Он расстегнул свою куртку и натянул полы вокруг ее ног.

Его коленям должно быть убийственно больно на камне, внезапно поняла она. Но он не показывал этого.

– Ты счастлива? – спросил он, и его голос был глубоким и тихим.

«Слишком счастлива».

– Я немного боюсь, – прошептала она и сразу же пожалела, что призналась.

Разве он может понять? Он же скользит по волнам счастья, легко принимая то, что они уходят. Наверное, именно так и проводят жизнь серфингисты?

Патрик не спросил ее, чего она боится. Неужели догадался?

«Полночь близко, и моя жизнь может измениться. Причем кардинально».

Он провел большими пальцами по ее тонким сережкам, играя с крошечными висюльками.

– Я приготовил подарок, но теперь думаю, что тебе он может не понравиться.

Ух-ох. Она уставилась на него и ждала. Никогда не знаешь, чего ожидать от Патрика. Иногда смотреть и ждать – единственный способ иметь с ним дело.

Его губы изогнулись, будто лицевые мышцы больше не могли держать их прямыми.

– Мне нравится, как ты иногда смотришь на меня. В такие моменты я чувствую себя… в безопасности.

«Значит, Патрик тоже попал в сказку».

Он никогда не говорил так серьезно; никогда не показывал себя таким. Эта волшебная ночь подействовала и на него.

– То есть я чувствую себя хорошо, – поправился он с быстрой, кривой усмешкой, чтобы уничтожить то, что только что сказал. – Разумеется, с тобой я чувствую себя в безопасности – ты же в два раза меньше меня.

Безопасность бывает разная, знаете ли. Не всегда она имеет отношение к физическому размеру.

Он сунул руку в карман куртки и замер.

– Только… не беспокойся из-за этого.

Он вытащил бархатную коробочку. На долю секунды мысль о кольце потрясла Сару, и она чуть не кинулась вниз по лестнице, но сообразила, что коробочка великовата.

«Нельзя так сильно верить в сказки. Нельзя быть настолько легковерной».

– Мне просто хотелось это сделать.

Он вложил коробочку в ее пальцы.

Сара долго держала ее, прежде чем открыть. Свет уличного фонаря засверкал на том, что было в коробочке, будто в ней был весь полуночный Париж.

Сережки. Маленькие бриллианты и изящные сапфиры на изысканной, прекрасной платиновой цепочке блестели, будто звезды.

Ей бы и трех ее ежемесячных стипендий не хватило на такие сережки!

Она уставилась на них, и ее охватил холод. Зря он в шутку сказал, что она может устроиться у него на коленях в Moulin Rouge – будто она игрушка богача Позолоченного века[86].

Он не богат, ничего подобного. Но учитывая, насколько Патрик важен для Люка и для кухни, он, вероятно, не бедствует.

Да и она не обязана быть бедной.

Но пальцы ног у нее свело так, что даже мышцы заболели, и она слишком сильно сжала коробочку. Ей захотелось повернуть время вспять и опять быть инженером – в этом случае она никогда бы не встретила Патрика. А если бы даже и встретила, то он не смог бы считать себя ее богатым любовником.

«Я уважаю тебя. Ты мне нравишься».

– Можно, я их тебе надену? – спросил Патрик, лаская мочки ее ушей.

Ее взгляд метнулся от звездных сапфиров к его глазам. Патрик, бывало, притворялся, что горит желанием что-то делать, но, главным образом, только чтобы сводить Люка с ума. А сейчас Саре казалось, что он действительно хочет того, о чем попросил ее.

– Патрик, я не… это не…

– Давай просто посмотрим, как они будут смотреться на тебе.

Он отверг все ее возражения спокойным, ровным голосом, каким обычно успокаивал ее, помогая пережить какую-нибудь неприятность в кухнях. Например, когда десерт, который ей казался – наконец-то! – идеальным, был отослан как недостаточно хороший.

Этот голос всегда расслаблял ее.

Его пальцы были холодными, но по-прежнему ловкими. Он высвободил сережки, которыми она наградила себя, когда согласилась на свою первую работу после колледжа – и заменил их новыми.

И она позволила ему. Позволила спрятать в коробку свои достижения, позволила ему заменить их чем-то таким, что только он один мог дать ей. Тем, чего сама она не могла позволить себе.

Его пальцы мягко прошлись по новым сережкам в ее ушах, его ладони – по ее подбородку. Его длинные пальцы ласкали ей шею. Она отвела глаза от коробки и взглянула на него. Его глаза сверкали. Даже в темноте.

– Да, – сдавленно пробормотал он. Кончики его пальцев сильнее сдавили ей шею. Он притянул ее к себе, и внезапно она ощутила тепло на холодной мочке уха, жар его дыхания. Его губы двинулись по сережке, по мочке ее уха, по шее, согревая их, обладая ими. Ее голова склонилась ему на руку, и дрожь прошла волнами по ее телу вверх и вниз.

– Ты совсем замерзла. – Он притянул ее крепче, увлекая в теплоту своего тела, почти подняв со ступеньки. Теперь он не только стоял на коленях на холодном камне, но и поддерживал вес ее тела. Его губы пробежали по ее шее к краю воротника пальто, горячие, голодные, жаждущие. – Мы должны поскорее вернуться к тебе.

– Нет, – пробормотала она. – Да.

«Я не хочу, чтобы сказка закончилась».

И еще: разве он не сказал, что его квартира где-то недалеко от ее квартиры в Девятом округе? Значит ли это, что отсюда к нему ближе, чем к ней? В ее неукротимом мозгу зародилось сомнение. Ей там не рады?

– Да, – повторил он. – Да. Ты замерзла, Сара. Allez.

Он поднял ее со ступеньки и, когда его колени выпрямились, кажется, немного поморщился. А может, ей только показалось.

Видно, ему не нравится показывать, когда что-то его беспокоит.

В кухнях ей казалось, что его ничего не трогает. Оказывается, он просто намного лучше ее справлялся с неприятностями. Но у кого угодно заболят колени, если их долго прижимать к ледяному камню.

– Allez, Сара. – Он крепко сомкнул пальцы вокруг ее руки и повел вниз по длинной красивой лестнице. В свете уличных фонарей с каждым ее шагом вспыхивали звездочки на ее чулках, и ни один ее сапог даже не попытался соскользнуть с ноги.

Что немного удивило ее.

Глава 17

Как только они вошли, тепло ее квартиры окутало их. Наверное, поэтому-то Сара и ощутила трепет еще до того, как Патрик повернул ее, прижал к закрытой двери, обнял за шею и прижал к себе так, что она лбом уперлась в его грудь.

Дрожь усилилась, и мурашки побежали по всему ее телу. Она опиралась локтями о дверь, а Патрик провел ладонями по ее рукам – рукам, защищенным плотной тканью пальто, – а потом вниз по бокам. Ей показалось, будто лоб стал ее единственной опорой, а тяжелое тело всплыло, как в невесомости, в тесном пространстве между дверью и Патриком.

– Уступи мне.

Он пробормотал эти слова низким голосом, в котором звучали командные нотки, будто он и сейчас направлял ее руки, чтобы она могла освоить новые кулинарные операции.

«Уступи мне, Сара. Расслабься».

Это был приказ, не просьба. А она столько раз делала это в порыве освобождения от всего своего напряжения! И теперь тоже почувствовала освобождение.

Нет, не точно такое же. Сейчас оно было более трудным, таящим в себе опасность и возбуждение. Ее груди сжались, а низ живота расслабился, предвкушая наслаждение.

– Да, именно так, – сказал он очень мягко, будто похвалил ее. – Мне это нравится, Сара. – Пальто соскользнуло с ее рук и тела, прошлось по всем нервным окончаниям, как глубокая и сильная ласка. Его голос стал очень хриплым. – Мне нравится, когда все твои маленькие мышцы уступают мне.

Ее руки были не совсем готовы к обнажению после холодной ночи. Они чувствовали себя застенчивыми и уязвимыми, будто хотели спрятаться во что-нибудь теплое. Но его рука оставалась на задней стороне ее шеи, по-прежнему крепко удерживая ее.

– Жаль, здесь нет такого стола, как у нас в кухнях, – пробормотал он с грубоватой насмешкой над самим собой.

Она начала поворачивать голову, желая хотя бы увидеть его выражение, но он большим пальцем потер ее затылок. Силы покинули ее, она задрожала, и глаза закрылись сами собой. Патрик очень нежно засмеялся. Его большой палец продолжал двигаться, и дрожь, начавшаяся в затылке, разрядилась волнами, катящимися вниз по ее позвоночнику. Соскам стало больно от невыносимого желания потереться ими обо что-нибудь, и самый низ ее живота стал горячим и влажным, наполнился прежде незнакомым ей навязчивым плотским желанием, которое начало охватывать всю ее целиком.

Сара даже не подозревала, что ее тело способно на такое!

– Именно то, чего я хотел, – пробормотал Патрик позади ее уха. Она почувствовала ласковую теплоту его дыхания, и ее кулачки сжались от наслаждения. Его голос обволакивал ее и, казалось, только он один и не давал ей упасть. Тот же самый голос, от которого ей хотелось растаять и принадлежать Патрику. – Верно, Сара?

Она крепко сомкнула веки, стараясь не застонать.

– Начиная с этого момента, – хрипло прошептал он, и его шершавые, мозолистые пальцы будто по волшебству стали грубыми и нежными одновременно, задевая каждый нерв ее тела, – ты ведь позволишь мне делать с тобой все, что я захочу?

«Да. Это так прекрасно»…

– Ты же хочешь этого, Сара?

Рука на ее затылке сводила ее с ума, и все ее тело ждало его прикосновений. Как будет прекрасно, когда он найдет наиболее мягкое и чувствительное местечко, а потом прижмется к нему своей твердой плотью и овладеет всем…

– Хочешь? – повторил он свой вопрос.

Этот твердый, настойчивый тон принуждал ее ответить.

Она крепко зажмурилась, сумела подавить всхлип и устояла, не рухнув на пол у двери, несмотря на то что ей невыносимо хотелось почувствовать на сосках ласку его шершавой мозолистой руки.

– Знаешь, мне даже нравится, что ты не можешь мне ответить. – Его пальцы заскользили вниз по ее спине, потом по ложбинке между ее ягодиц и достигли точки столь чувствительной, что Сара вздрогнула и сжала ягодицы при первом же малейшем его прикосновении через шелк. – Пока ты позволяешь мне делать это.

Делать что? Хорошо бы это понять. Но она не хотела задавать вопросы, думать наперед или решать, что делать или как.

Она не хотела выбирать.

– Все, что захочу, – пояснил он, горячо дыша ей в затылок, будто ответил на вопрос, который она не задала.

– Вот сейчас, к примеру, – его ладони гладили ее обнаженные руки медленно и нежно, отдавая свое тепло ей, замерзшей на ночном холоде, – я хочу видеть, что это красивое, прелестное тело, – его руки скользнули вниз, потирая шелк взад и вперед о ее кожу, – в этом красивом, прелестном платье, – его руки уже ласкали ее снизу, поднимая край платья, и самый низ ее живота сжался в надежде, что он собирается коснуться его, но его пальцы скользнули по задней стороне ее бедер, – в этих красивых, сверкающих звездами чулках, – он начал играть с одним из стразов, сводя ее с ума тем, что его рука застряла, задержалась, будто не хотела касаться остальных частей ее тела, – полностью принадлежит мне.

Одной рукой он гладил ее бедро, и на сей раз скользнул между ее ногами и слегка, нежно, дразняще ласкал и поглаживал, что заставило ее внутренние мышцы сильнее сжаться в желании большего. Но вместо этого «большего» она получила только трение трусиков – и никакого надавливания.

– Такая идея тебе тоже нравится, Сара?

Она прижалась лбом к двери. Ее глаза, губы, руки и низ живота были крепко сжаты. Но она не заплачет, ни за что. И все же ей хотелось рыдать. Ее тело плакало, так отчаянно, в таком нетерпении, что он должен был почувствовать это через ее трусики.

– Но я не хочу разорвать эти прекрасные чулки. – Его пальцы нашли путь по ее ягодицам к поясу. – Так что тебе придется набраться терпения, Сара. – И опять в голосе тот же намек на твердость, который заставлял ее корчиться от желания. – И стой смирно.

– Патрик, – прошептала она, повернув голову от двери.

Но она даже не знала, какие слова хочет произнести. «Понимаешь, проблема в том, что я, кажется, влюбилась в тебя в первый же день, когда встретила тебя на мастер-классе, и… я хочу этого гораздо сильнее, чем могу справиться».

Он наклонился и поцеловал ее в уголок рта. Ее охватило сладостное чувство, когда он начал деликатно стягивать чулки с ее ног. Она ощущала прохладу воздуха и жар ладоней Патрика. Ее бил озноб от желания ощущать его тепло.

Он поднял голову, касаясь ее лица, и она ощутила отросшую щетину на его подбородке, будто по ее щеке легонечко провели наждачной бумагой. Его губы на мгновение задержались над сережкой – его подарком – и прижались к ее коже. Затем он провел мягкими губами сзади по ее шее, прижался подбородком. Она опять издала короткий стон и вздрогнула от наслаждения, а он вздохнул, улыбнулся, и его рука скользнула с ее полуобнаженных бедер и охватила самый низ ее живота.

– Наверное, я плохой человек, – прошептал он ей в шею. – Но я могу делать это с тобой всю ночь.

– Мне холодно, – прошептала она.

«Не заставляй меня стоять здесь всю ночь. Я не хочу быть отделена от тебя. О, все равно, – низ ее живота так желает чувствовать его руку! – делай все, что хочешь. Не давай мне делать ничего другого, лишь только то, что хочешь сам».

– Хотел бы я жить с тобой в жарких странах. – Он гладил ее другой рукой, проводя вверх и вниз по ее обнаженной руке, пытаясь убрать гусиную кожу. – Там у нас не будет этих проблем. – Он придвинулся к ней ближе, согревая ее. – Но пусть там будут такие столы, как у нас в кухнях. – Его большой палец уверенно, но лениво заскользил вверх и вниз между ее бедер, и она прикусила губу. Но потом расслабилась, из губ начали вырываться стоны. – Это уж обязательно. М-м, Сара, можешь представить, как холодный мрамор касается твоих голых сосков, пока я делаю вот так?

«Да не нужно мне представлять ничего, кроме этого!» Но она все равно не могла забыть, о каких фантазиях он говорил, и ей хотелось расслабиться, отдать ему и свой ум, и свое тело.

– А сейчас будет немного прохладно, – прошептал он, легким прикосновением найдя ее чувствительный бугорок. Так осторожно он обращался только с карамельными дугами, окончательно размещая их на десерте. – Но я не дам тебе увернуться, пока не станет так жарко, что ты будешь молить меня о прохладе.

– Патрик…

Она едва смогла прошептать его имя. Что ж они творят-то? Она совсем выбита из колеи. Как ей после этого работать с ним? Ведь в кухнях, куда ни глянь, холодный мрамор столов…

– Chérie. – Нежный и в то же время властный голос Патрика коснулся Сары намного интимнее, чем его руки. – Конечно, – сказал он, будто одно только его имя уже было мольбой, и он ответил на нее, начав ласкать Сару сильнее, медленно сжимая и разжимая пальцы.

Желание сломало ее, расплавило, сделало тем, что он хотел получить. Дрожа от страсти, она повернулась, упираясь щекой в дверь.

– Мне даже нравится, что ты этого не просишь, – прошептал он снова, и его большой палец возвратился и начал играть с ее телом, и его прикосновения были такими же легкими… о, какими легкими… как его дыхание на ее запястье, когда он учил ее делать крылья Phénix из золотого пепла… и опять взад и вперед, взад и вперед… как дыхание… и вот желание получить еще больше начало лишать ее рассудка. – Это дает мне больше власти, – очень-очень мягко пробормотал он, дыша в чувствительное место позади ее уха столь же легко и тепло, как и его большой палец, двигавшийся в самом секретном месте.

Теперь она уже не смогла бы говорить, даже если бы захотела. Он украл все слова. Осталось только желание, чтобы его большой палец нажимал сильнее и в этом же ритме. И больше ничего, кроме ощущения.

– Если ты скажешь «пожалуйста», – пробормотал Патрик, – я, наверное, не смогу отказать тебе. Если ты только скажешь «пожалуйста, Патрик, пожалуйста» тем сексуальным голосом, который будет прерываться и слабеть, то у меня язык не повернется сказать тебе «нет».

* * *

У нее подогнулись ноги, она осела на пол возле двери и больше не желала думать. «Делай все, что хочешь». Даже больше, чем испытать оргазм, ей хотелось узнать и почувствовать, что он хотел делать с ней.

– Я вижу, ты одобряешь то, что я делаю, – сказал он ей в шею низким и немного хрипловатым голосом. – О, Сара, ты понятия не имеешь, как это сладко для меня. – Одна его рука страстно прошлась вниз по ее спине, пока сильно не нажала на самый кончик ее позвоночника. Сара выгнулась к нему. Другая его рука оставалась между ее влажных горячих бедер. – И таинственно, и сладко. – Его большой палец направился к нежному бугорку и начал кружить и кружить, будто возвращаясь домой, чтобы отдохнуть, стать более твердым, более материальным, реальным, теплым и живым. – Chérie d’amour[87], – прошептал он. – Давай же, bébé. Ты можешь кончить.

Сара прижалась к двери, дрожа от его слов и его прикосновений. Ее тело падало в волны оргазма, пока он не поймал ее и не прижал спиной к себе, удерживая ее вертикально, и тепло его тела затопило ее. Его ласкам не было конца, и ее рассудок перестал сопротивляться. Чувства взяли верх, она обмякла и отяжелела в его руках, скрывая лицо у него на груди.

– Ты моя любимая, – сказал он тихо и напряженно, подхватил ее на руки, переступил через одежду, лежащую на полу, и понес ее к кровати. Ее чулки были спущены, платье все еще было на ней, а он был полностью одет. – Позволь мне взять тебя, Сара. Сейчас. Позволь мне просто взять тебя.

«Делай все, что хочешь. А разве мы не делаем все, что ты хочешь? Ведь это же все, чего хочу я. Снова и снова». Но казалось, что ему нужно ее дозволение, и она просто издала тихий звук, означающий, что согласна.

Он уложил ее на кровать, и его глаза блестели, пока он снимал с нее шелковое платье, сапоги и чулки.

– Bébé, где я могу купить тебе новую пару таких красивых чулок? Потому что я очень хочу увидеть, как они будут разодраны в лохмотья, когда ты охватишь меня ногами.

Ну как она могла сейчас вспомнить, где их купила? Она снова издала тот же звук. Ведь она хотела того же самого, что и он.

Помогая себе движением плеч, он начал снимать смокинг, но остановился, увидев что-то в ее глазах.

– Оставить его? Тебе так нравится? Я буду одет, как принц, но… не здесь.

Он расстегнул ширинку.

Каким темным он смотрелся в ночи, каким изящным и элегантным в черном смокинге поверх черной футболки. Свет уличных фонарей вспыхивал и гас в его золотых волосах, и солнечный оттенок сменялся ночной тьмой с рассыпанными в ней звездными искрами. Голод вернулся, внезапный и требовательный, будто несколько минут назад она не насытилась.

– Сара. – Он неожиданно захватил ее бедра и сильно, требовательно потянул к себе. – Какая ты сексуальная!

Она не могла понять, почему он так сказал. Пошарив под подушкой, она достала оставшийся пакетик и бросила его Патрику.

Он поймал его на лету и усмехнулся.

– Sarabelle. – Он склонился над ней, и ей показалось, что она сливается с ним. – Я всегда буду заботиться о тебе.

О боже. Ее тело беспомощно раскрывалось навстречу ему, принимая все, что он делал и говорил. Она отчаянно хотела его. Ей хотелось, чтобы и он хотел ее так же отчаянно. И был твердым и необузданным…

Она тоже считала его сексуальным, потому что он надел презерватив невероятно быстро и уверенно. Потому что его брюки терлись о внутреннюю поверхность ее бедер, когда он потянул ее к себе. Потому что ее тело двигалось в кровати по его команде. Когда он разорвал ее чулки, чтобы овладеть ею среди помятого шелка и искрящихся блесток, она уже была близка к кульминации. Она чувствовала возраставшее давление желания, его непреклонное требование и ждала, чтобы Патрик освободил его.

Он поднял ее тело обеими руками и вошел в нее. Она вскрикнула. Его глаза загорелись.

– О да, тебе же это нравится? – выдохнул он. Она зажмурилась, не в силах выдержать блеск его глаз, и отвернулась, когда он положил ее на кровать. – Тебе нравится, когда я так глубоко в тебе, Sarabelle?

Она не ответила, да и нужды в этом не было. Ее тело удерживало Патрика, и он, казалось, очень хорошо понимал этот язык.

– Тебе нравится, когда я беру тебя так сильно?

Она спрятала лицо в ладонях.

– Мне нравится все, что ты делаешь, – беспомощно прошептала она. – Ты же знаешь.

Твердая рука сомкнулась у нее на запястьях и прижала их к матрацу над ее головой.

– А тебе нравится, когда я держу тебя так, как сейчас, чтобы ты не могла скрыть от меня лицо?

И опять на нее так сильно нахлынуло желание величайшего наслаждения, что она выгнулась, и ее внутренние мышцы охватили его. О, ее руки у него в плену… ее руки, которые не могут ничего сделать правильно… но и неправильно тоже ничего не могут сейчас сделать… О-о-о…

Его рука напряглась на ее запястьях, и она поняла, что вырваться на свободу невозможно.

– Sarabelle. – Опять этот его тихий, низкий, песчаный голос. – У нас с тобой прекрасно получится все, что мы захотим сделать. Если только мы будем вместе.

Он опять приподнял ее.

– А теперь, Сара, предоставь остальное мне. Потому что я больше не могу сдерживаться.

Его движения стали медленными, глубокими, настойчивыми. Она наслаждалась теми мгновениями, когда он был в самой ее глубине, и едва не стонала от разочарования, пытаясь удержать его, когда он отступал. Его тело становилось более напряженным и быстрым. Ей начало казаться, что ночная тьма поглощает весь его солнечный свет, и видны лишь его сверкающие глаза. А потом их блеск начал рассыпаться искрами по ее телу. Пришла новая волна, накатилась на нее, и Саре стало до боли чудесно. Она опять вскрикнула… и потерялась вместе с ним в усеянной звездами темноте, когда вершины достиг он.

Глава 18

В ранний предрассветный час Патрик лежал на своей стороне кровати лицом к окну, и его тело согревало Саре спину. Время от времени его рука шевелилась, мягко задевая ее живот. В ее снах присутствие мужчины в ее постели казалось странным. Она ненадолго пробуждалась и сразу же засыпала.

Но странные желания успевали проснуться и перепутаться с полусном. Хотелось слиться с ним, сказать, что она любит его. Конечно же, она не могла этого сделать. Они не были равными. Она не имела права влюбляться в него. Но это было не в ее власти.

Если бы они работали в какой-нибудь крупной инженерной фирме, в кабинетах, выходящих в один коридор недалеко друг от друга, и он был бы красивым начальником, у которого подчиненные работают как единая команда, а умные, серьезные коллеги стремятся все делать правильно – даже идеально! – то хватило бы ей дерзости сказать ему о своей любви? Да и будет ли она когда-нибудь достаточно уверена в себе, даже если будет успешной и уважаемой?

Если честно, ей нравилось, что власть в его руках, хотя ее положение оказывалось немного странным.

Патрик провел рукой по ее животу и руке, потом вниз к запястью. Казалось, у него сна ни в одном глазу, а ведь уже почти рассвело, и ему пора на работу. У нее же выходной, не у него.

– Как получилось, что у тебя азиатская внешность? – спокойно спросил он. Его большой палец коснулся основания ее указательного пальца и медленно продвинулся к кончику. Затем перешел к среднему пальцу, затем к следующему. – Ты же родилась в Америке?

Патрик начал охватывать пальцами руку Сары, но она сжала кулачок и спрятала в его руке, опередив его всего на секунду.

– Мама приехала из Кореи. Моя старшая сестра родилась там. – Голос Сары дрогнул. «Мне трудно говорить об этом». – Из Северной Кореи, – уточнила она через мгновение хотя бы потому, что он и сам мог узнать это.

Патрик, казалось, не обратил внимания на ее слова. Видимо, у него не было никакого реального представления об отличии Северной Кореи от Южной, как и у многих других. Даже от людей, следивших за новостями, Сара не могла ожидать ничего, кроме смутных представлений о ядерной угрозе и безумном лидере.

– Я думал, Лин – китайская фамилия, – признался Патрик, и она моргнула, удивившись его познаниям. Она и сама-то узнала это лишь в четвертом классе, когда делала проект по генеалогии.

– Вероятно, пришла из Китая много поколений тому назад. Я и вправду не знаю.

Мама не любила говорить ни о Корее, ни о семье.

Патрик издал тихий звук, чтобы показать, как внимательно слушает ее. Его пальцы, казалось, были очарованы тем, что он поглаживает ее руки.

– И после того как она добралась до Америки, у нее появилась ты? Она вышла замуж за американца?

– В конце концов да. Но не за моего биологического отца, с которым у нее ничего не вышло. Я даже не знаю, ожидала ли она, что что-то выйдет. Думаю, она хваталась за любого, за кого только могла. Я была «якорным ребенком». Знаешь, когда я родилась и стала гражданкой Америки, то ей стало легче получить американское гражданство.

Ее мать рассчитывала надолго обосноваться в новой для них стране и хотела, чтобы до совершеннолетия Сары они были тише воды, ниже травы. Мама учила дочерей держать рты на замке и не привлекать к семье ненужного внимания, чтобы ее со старшей дочерью Данжи не выслали. К счастью, брак мамы с Мэттом, отчимом Сары, в конечном счете снял это тяжкое бремя с плеч семилетней малышки. Но до тех пор она постоянно помнила, что, если не будет осторожна, ее мать и сестру могут отослать назад в какой-то неведомый ей ужас, но саму ее не вышлют с ними, а отдадут в приемную семью.

Сара протянула руку и обняла Патрика. Интересно, какой была его приемная семья? Когда приемный отец Люка появился у них в кухнях, Люк, казалось, отнесся к нему с уважением. Но она была потрясена, когда узнала, что приемным отцом Патрика был тот же самый человек. Патрик вспоминал о нем с неприкрытой враждебностью, и это сбивало Сару с толку – так было дико видеть Патрика злым и язвительным.

– А твоя мама хорошо говорила по-английски, когда ты была маленькой? – спросил Патрик. – Тебе было легко в школе или специально пришлось учить английский?

– Мы нормально справлялись, – натянуто ответила она.

В действительности дела шли очень хорошо, хотя давалось это нелегко. Мама даже по-корейски умела читать и писать только собственное имя, а с английским языком у нее были сплошные мучения. Она говорила с таким акцентом, что кассиры в магазинах еле понимали ее. Но она тренировала себя и своих девочек бесконечным прослушиванием уроков, записанных на магнитофонную ленту, и водила дочерей в библиотеки на занятия для малышей, где их учили говорить, читать и понимать других. Поэтому в школе у Сары уже не было проблем. Данжи пришлось труднее. Первые пять лет жизни, которые она провела в Корее, она плохо питалась, и английскую речь впервые услышала в США, в детском саду. А Саре повезло – она росла, не зная, что значит быть голодной. Мама любила готовить. Когда они прибыли в страну изобилия, она начала кормить дочерей до отвала.

– Я уверен, что у тебя все получалось прекрасно, Сара. – Патрик нежно провел рукой по ее плечу, по спине. Ощущение того, как на рассвете все его внимание поглощено ее телом, было чудесно, драгоценно. – Я просто хотел знать, было ли тебе трудно так хорошо справляться.

– О да, – тихо ответила Сара, и опять нахлынули воспоминания. Так легко было говорить с ним в сером предутреннем свете, лежа к нему спиной, когда его рука ласкала ее и не могла остановиться. – Ну… не знаю. Мама очень хотела, чтобы мы добились успеха, и поэтому мы тоже стремились к нему. И нам удавалось.

И ей, и Данжи, упрямой и настырной, прилежно занимавшейся и совершенно очарованной книгами, влюбленной в них.

– Значит, ты всегда была такой, – сказал он задумчиво. Его пальцы нашли самую сильную мышцу ее плеча и медленно двигались по ней вниз. Сара ощущала себя особенной, и ей захотелось навсегда сохранить это чувство. – И даже сама не понимала, как прекрасно все у тебя получается.

Она заморгала, не зная, как понимать его слова. Что у нее прекрасно получается? Заниматься любовью? Она же почти ничего не делала. Это он… Ее тело вспыхнуло от воспоминаний, и она опять ощутила, как он овладевает ею, как она уступает ему… Это все он.

Его пальцы закончили свое путешествие по ее локтю и вниз, к запястью, потом к самому кончику среднего пальца, который он мягко погладил, прежде чем его пальцы медленно двинулись назад по ее руке.

Через его тело прошел глубокий вздох. Сара почувствовала, что Патрик напрягся, а затем поток теплого воздуха омыл ей спину.

– Мне пора.

Наверное, так и вправду будет лучше. Сара не знала, что ей делать с Патриком. То есть знала, что сможет делать только то, что он позволит. Но ей нужно получить обратно собственное пространство, которым сможет управлять, без оглядки на кого бы то ни было. Однако у нее не осталось сил, и теперь не Патрик, а усталость держит ее в подчинении. Она могла бы проспать полдня.

Внезапно ее глаза распахнулись.

– Ты вообще не спал!

– М-м.

Он провел пальцем вниз по ее шее, и она почувствовала озноб удовольствия.

– Патрик, ты допоздна будешь работать?

Он тяжело зевнул, будто даже упоминание о работе плохо действовало на его энергию.

– До полуночи или около того, наверное. Если только не получится заставить Люка уволить меня. – Он пригнулся, прижался поцелуем в ее голое плечо, тщательно натянул на нее одеяло и встал с кровати. – Я должен зайти домой и переодеться.

Он рассеянно потер рукой по подбородку, на котором темнела щетина.

«Щетина после вчерашнего бритья… он брился специально для меня»…

Сколько раз Сара мучила себя мыслью, что он появлялся в кухнях со щетиной на подбородке, потому что только что выкатился из кровати горячей женщины, с которой был на свидании предыдущим вечером? А потом мучила себя вопросом, предпочитают ли женщины, когда он колючий. В то время она не знала, что даже если он свежевыбрит в начале свидания, то к тому времени, когда после полуночи он со своей спутницей окажется дома, у него уже будет щетина.

А в тот первый вечер, когда он проводил ее домой, его подбородок был колючим…

Один миг – и Патрик уже одет. И успел собрать всю свою энергию для предстоящего дня.

Боже, а ведь у него будет дерьмовый день! Каторжная, зверская, неумолимая, перфекционистская работа далеко за полночь. Вчера тоже был долгий, интенсивный день, лишь вечером они были в театре.

Сара перекатилась и села, прикрывая наготу одеялом.

– Патрик!

Подняв с пола свою куртку и повесив ее пальто, он повернулся и возвратился к ней.

Ее кровать была низкой, и она смотрела на него снизу вверх. Он такой красивый сегодня, хотя усталый и взъерошенный, да и умыться не успел. На Сару нахлынула волна застенчивости. Что она может сказать ему? Попросить его позвонить и сказаться больным? Он не может сделать этого, как не мог позволить ей сделать это тем утром. Попросить его быть осторожнее? Они оба знают, что уставшие люди в десять раз чаще получают ожоги, так зачем напоминать? Сказать ему, чтобы он отдыхал? И это невозможно. Значит, говорить не о чем. Он должен работать весь день. У нее появилось дикое побуждение пойти и разделить с ним все трудности, устроить себе такой же ужасный день, лишь бы быть с ним рядом, – но она неуклюжая, и в кухнях ей самой постоянно нужна его помощь, а он устал…

Не может она помочь ему.

Ей осталось только взять его руку, поднести к своему лицу и поцеловать.

Патрик резко вздохнул. Потом встал на колени между ее ногами, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его руки охватили ее лицо, большими пальцами он нежно провел по ее бровям, вискам, скулам. Его поцелуй в губы был долгим и крепким. Отстранившись, он вздохнул, будто собирался сказать что-то, но удержался и легонько покачал головой.

– Ты очень красива, – тихо сказал он.

Tu es si jolie. Потом лениво, с этим его животным изяществом поднявшись, ушел.

Исчез, будто сон при первых лучах солнца.

Глава 19

Какой дерьмовый день. Патрик прожил его на огромном количестве адреналина, как бывало всегда и у всех в кухнях, но трижды обжегся, причем последнего раза даже не заметил. Ною – а ведь он был подчиненным Патрика! – пришлось сказать ему:

– Пойди, намажь пузырь кремом от ожогов, пока он не прорвался в чью-нибудь еду. Ты должен пойти домой, Патрик.

– Не могу. Люк ушел на свидание. – И слава богу. Возможно, Патрику в конце концов удалось вразумить его. – Кто-то должен быть здесь.

– Кто-то здесь есть, – очень сухо парировал Ной.

Патрик поглядел на этого мужчину, который был ему ровесником, но все еще находился в его тени. Патрик до сих пор не ушел, хотя обычно именно так поступали вторые по рангу, когда их возраст приближался к двадцати семи. А получивший право на воротник MOF просто должен был на всех парах лететь к своей собственной мечте.

Патрик изобразил кривую усмешку.

– Если я уйду, останется слишком мало сотрудников.

Ной отвернулся, согласившись. А Патрик продолжал работать еще некоторое время на одном только адреналине, прежде чем вспомнил об ожоге.

Заказы стали приходить медленнее, и Патрик, позволив Ною самому справляться с завершением обслуживания и уборкой, снял поварскую куртку. Адреналин ушел вместе с ней, и усталость резко навалилась такой тяжестью, что Патрик готов был улечься прямо там, где стоял. Если бы только он был уверен в том, что кто-нибудь не отвесит ему пинка, чтобы разбудить, то, наверное, опустился бы на пол. Прилечь, положить голову на куртку – насколько это приятнее, чем тащиться домой.

А что, если к Саре? Изнеможение давило его мысли, как гранитный валун. Сегодня вечером он не смог бы общаться с Сарой. Он же едва шевелится.

И если он бесформенной кучей упадет на ее кровать, она посмотрит на него темным настойчивым взглядом, и в ее ясном мозгу зародится сомнение. «Погоди-ка, я-то думала, что он особенный. Возможно, пришла пора бросить взгляд на кого-нибудь из тех парней, с кем я училась в Калифорнийском технологическом?»

Ему оставалось надеяться на Бога, что такси он поймает без проблем. Но плестись по холодным улицам, когда такси не замечают его… да и пол выглядит на удивление уютным и соблазнительным… Нет, он не даст commis увидеть его там.

Может, запереться в офисе Люка?

Нет, нет, нет. Надо добраться домой.

Едва переставляя ноги, он вышел из кухни через служебный вход… и остановился как вкопанный. Сара, укутанная так, что были видны только глаза, стояла на темной улице, трясясь от холода.

– Сара, что случи…

Он посмотрел вокруг, но никого не обнаружил. Значит, их никто не может видеть. Он понимал, что его мозг все больше и больше погрязает в трясине усталости, но еще помнил – она стесняется, и они должны держать в тайне их отношения. Вот почему она не стала ждать его внутри, в тепле. Но как хранить секрет прямо сейчас, когда она стоит рядом, засунув руки в рукава, и дрожит как осиновый лист?

– Сара, какого хрена ты здесь делаешь? Уже за полночь. Ты не должна была стоять одна на улице, ведь на тебя могли напасть.

Она натянула рукава сильнее, что, должно быть, было непросто. Ему захотелось обвить ее рукой, чтобы помочь бороться с холодом, но он помнил, что люди могут увидеть, да и хорошо соображать он не мог – таким вялым был его ум.

– Я волновалась за тебя, – тихо сказала она, опустив голову.

Было заметно, как она смущена. И плохо ей из-за него!

Она волновалась, пыталась заботиться о нем, а он… Когда его мозги бодрствуют и работают должным образом, он и тогда не знает, что ему делать, а уж сейчас… Но как бы то ни было, она не должна видеть его в таком состоянии – слабым, не управляющим даже собой.

И с тем, что ему предстоит, он справится плохо. Жаль, она не встретила его чуть раньше, когда на нем еще была поварская куртка, а в его теле – остатки адреналина.

– Я в полном порядке.

Это, конечно, ложь, но почему он должен говорить ей правду в столь поздний час? Разговор может стать началом катастрофы.

– Позволь мне отвезти тебя домой. – Сара упрямо смотрела на него. – Патрик, ты выглядишь ужасно.

Но, черт побери, он не хочет, чтобы она провожала его! Он подавил в себе вспышку раздражения, не дав ему выплеснуться на Сару.

– Отлично, – натянуто ответил он и, чтобы скорее покончить с этим, направился вместе с ней в сторону Елисейских Полей.

Вот дерьмо, она же считает, что он тоже живет в Девятом округе!

Когда Сара поймет, что он солгал, ему придется как-то справляться с этим. Значит, надо не дать ей догадаться. Например, обмануть еще раз – войти в какой-нибудь дом, притворившись, что живет здесь. Но потом-то все равно придется добираться домой. Putain, как же он устал. А на той вон скамье можно прекрасно выспаться.

Сара не должна видеть его таким. Что на нее нашло? Сейчас она могла бы лежать, свернувшись калачиком, в своей безопасной и теплой постели. И никогда бы не узнала, что у него бывают моменты, когда он вовсе не сексуален, а слаб, и мозг его слишком неуклюж, чтобы управлять ситуацией.

Но она столько времени простояла на улице ночью, ожидая его. Вот блин…

Сара сразу же поймала такси. А как же иначе? Она так красива и миниатюрна. Неразумно говорить о красоте, когда она так укутана… но когда он спал в последний раз? Какой тут разум… Конечно, если бы он был таксистом, то обязательно остановился бы ради нее. И даже выбросил пассажиров на тротуар, чтобы освободить ей место.

– Куда? – спросил таксист, поскольку ему не назвали адреса.

Сара выжидающе смотрела на Патрика.

Что, ей даже в голову не приходит, что можно просто отвезти его к себе? Он опять разозлился. Его самообладание сегодня ни к черту не годится… Он проворчал свой адрес, закрыв глаза, чтобы не видеть, какое у нее будет выражение, когда она поймет, что он живет в Пятом округе. Это довольно далеко от ее дома, хотя он утверждал обратное.

Ехать с закрытыми глазами очень приятно, но почему его трясут маленькие, очень сильные руки?

– Патрик! Патрик, проснись. Я не могу нести тебя.

Еще минутку, черт возьми. Можно же поспать еще одну минутку!

– Патрик! Мне нужна твоя помощь.

Нужна помощь? Вот дерьмо, и вправду нужна? Он с большим трудом приподнялся, чувствуя себя камбалой, которая борется с цунами. А разве камбала живет там, где бывает цунами? Его мозг упорно работал, но Патрик не мог продраться сквозь путаницу этого вопроса, будто застрял в медленно движущейся волне. Наконец ему удалось открыть глаза.

– Сара?

– Тебе придется встать. – Ее голос был жалостливым и сочувствующим, но твердым. – Мы еще в такси, Патрик. Вылезай. Еще несколько шагов, и ты сможешь поспать.

Merde. Он открыл дверцу, забыв, что всем своим весом опирается на нее, и чуть не вывалился из машины. Холодный воздух ударил в грудь. Это было чертовски грубо, принимая во внимание, что он устал и хочет поскорее очутиться в постели.

Он сделал три шага к двери и только тогда понял, что Сары рядом с ним нет. Оглянувшись, он увидел, что она платит за проезд. О, это же… нет. Нет, это ему совсем не нравится. Он вернулся, выудил бумажник, но слишком поздно. Такси уже отъезжало.

Патрик хмуро посмотрел на нее.

– Сколько там было?

– Заткнись, – сказала она, напугав его до чертиков. У нее никогда не хватало наглости так говорить с ним. Ну… она не могла так говорить с ним в кухнях. Она была обязана говорить «да» и просто терпеть, стиснув зубы, если он раздражал ее.

– Введи код, – сказала она, подталкивая его к двери.

– 0608.

Опершись на домофон, Патрик опять закрыл глаза. Замок щелкнул, дверь открылась. Он отступил на шаг и схватил Сару за руку, чтобы она пошла с ним – хотя и сам не понял зачем, ведь она должна…

– Сара, зачем ты его отослала? Тебе же надо домой. Я не хочу, чтобы ты бродила одна по улицам ночью в поисках такси. А на метро ты опоздала.

Ничего не отвечая, она просто подталкивала его вперед.

– Ты первая, – сказал он. – Я не хочу упасть на тебя, когда споткнусь из-за усталости.

– Я не знаю, на каком этаже ты живешь, Патрик. – В ее голосе слышался оттенок темной иронии. – И вообще, я думала, что ты живешь в Девятом округе.

– Я вроде как немного приврал, – легко сознался он, направляя ее перед собой вверх по лестнице. – Скажу, когда надо будет остановиться.

– Уверена, что скажешь, – произнесла она весьма сухо и мрачно. Почему она говорит таким тоном, он не мог сообразить. Завтра, после того как он немного поспит, ему придется разгребать огромную кучу дерьма. Вероятно, надо будет напоить пивом всю команду – сегодня он был ублюдком, а им пришлось терпеть его. А Саре надо купить бриллианты или еще что-нибудь, чтобы показать, как он сожалеет, что столько всего напортил.

О нет, ей же не понравились сережки.

Блин.

Цветы же казались ему скудным подарком. Они недолговечны. Сара не может поместить их на свое тело и повсюду носить как оставленную им метку. А шоколад и всевозможные сладости он уже много месяцев давал ей по десять раз в день, но до сих пор не был полностью уверен, что она вообще их замечала.

– О, пришли. – Он схватил ее, когда она уже сделала шаг к следующему лестничному пролету и стянул ее вниз, к своей двери. Сара чуть не упала на него. – Прости. – Он поставил ее на ноги и достал ключи.

Она открыла дверь. Почему-то ему было приятно от такой заботы.

Неужели она и в самом деле беспокоится о нем?

И существует ли способ иногда позволять ей делать это, но так, чтобы она не видела его минутной слабости?

Они вошли, и у него вырвался огромный вздох облегчения. Он дома. Осталось только скинуть обувь и плюхнуться на кровать. Ну, конечно, сначала принять душ, ведь он чувствовал себя довольно противно. О да, после душа будет намного лучше плюс к тому – от него не будет исходить запах тяжелого дня.

Конечно, смешно беспокоиться об этом, они же с Сарой столько времени работали рядом в жарких кухнях, причем на максимальной скорости, но он всегда жалел, что не может уберечь ее от плохих запахов, сквернословия и грубой спешки, не может просто дать ей возможность в тишине и спокойствии сконцентрироваться на создании прекрасных вещей, которые ей нравилось делать.

Его квартиру вряд ли можно было назвать огромной, хотя она была раз в пять больше, чем жилье Сары. Открытая планировка придавала ощущение пространства, как и большие окна. Через них можно было бросить взгляд на Нотр-Дам и Сену, которые были всего в двух кварталах отсюда. Ночью огни туристических катеров казались милыми, кокетливо подмигивающими звездами. Справа от двери Сара увидела идеальное кухонное пространство, расположенное на ступеньку выше остальной части комнаты. Оттуда была видна вся квартира. Верх рабочего стола был сделан из красивого розово-серого мрамора, и Патрику казалось, что на его фоне Сара будет смотреться очень хорошо.

Однако он никогда не готовил ничего, кроме самой-самой простой еды – просто бросал в тарелку все, что попадало под руку, – но мысль о собственной кухне сыграла решающую роль при покупке этой квартиры. И стала еще заманчивее после того, как он установил новую столешницу. Это произошло через месяц после того, как Сара начала у них свою практику. Он часто стоял у стола, гордо взирая на свою кровать, и представлял, как соблазнительная Сара стоит, прислонившись к мрамору, и ждет, когда же Патрик возьмет ее еще раз.

Роскошная, располагающая к неге кровать стояла возле больших окон, любовно окруженная скромной мебелью и ковром. Казалось, вся квартира посвящена этой кровати, и это ему тоже нравилось, потому что дома он почти все время отдавал сну, радуясь, что наконец-то может поспать.

О да, он любил свою кровать. «Chérie, я дома. Еще одну секунду. Спасибо, что ждала меня».

Он ни разу не приводил сюда женщин – иначе пришлось бы выгонять их в шесть утра, чтобы самому успеть на работу. Это было бы дерьмовым началом дня. Гораздо удобнее было ночевать у них, чтобы выскользнуть из кровати в два часа ночи и отправиться к себе домой. Кроме того, было безопаснее сбежать, прежде чем отношения начали бы значить для него слишком много.

– Сара, – сказал он с сожалением, когда она уверенно подтолкнула его к кровати. – Ma chérie, сегодня я не… мне надо поспать.

Если бы он попытался в таком состоянии заняться сексом, то… Вот был бы позор! Да она могла бы забеременеть. Но что еще хуже, не смогла бы кончить!

Ну, может, она бы не думала, что это хуже, но…

Это было фактом – его мозг слишком устал и не может добросовестно работать. Поэтому расстегивать молнию на брюках было рискованно.

– Я все понимаю, – сказала она тихим, спокойным голосом, пряча застенчивость, которую пыталась держать под контролем, чтобы он не получил власти над ней.

Она опять подтолкнула его к кровати. Какая она сексуальная, когда становится властной и требовательной! Возможно, забавно играть с ней, когда она такая… но сначала ему надо выспаться. Тогда у него будет шанс ничего не испортить.

Он повернулся к двери в ванную.

– Дай мне хотя бы принять душ.

– Патрик! – Она вспыхнула. – Я не пытаюсь заняться с тобой сексом!

Он заморгал в недоумении, держась за дверной косяк.

– Тогда для чего ты все еще здесь?

Каша в голове исчезла, оставив после себя абсолютную пустоту. Она прижмется к нему, и они просто заснут? Сара этого хочет?

О, это будет нечто! Он закрыл за собой дверь ванной и прислонился к ней. Лицо его расплылось в блаженной улыбке. Кажется, свершится что-то гораздо менее вероятное, чем его фантазии о том, как она кончает пятнадцать раз подряд, опираясь на великолепный мрамор его кухонного стола.

Какой прекрасной будет эта ночь!

Глава 20

Сара тихо закрыла за собой дверь квартиры Патрика. Услышав, как щелкнул замок, сделала пять шагов вниз по ступенькам и резко опустилась на них. У нее заныл живот, и она спрятала лицо в руках. «Тогда для чего ты все еще здесь?»

Ее рот скривился в горькой усмешке. «И даже ты, Патрик, когда устанешь, не можешь скрыть правду? Ведь так?»

А ведь она думала, что он так чертовски мил. Даже когда поняла, что он вовсе не хотел, чтобы она знала, где он живет, и что он солгал, чтобы попасть в ее квартиру. Даже когда он попытался развернуть ее в сторону выхода из квартиры, ясно давая понять, что не хочет, чтобы она осталась. А она, глупая, захватила с собой рюкзачок со сменой белья и зубной щеткой. И была наполнена ожиданиями. Его сварливое истощение очаровывало. Будто он на самом деле мог нуждаться в ней в столь редком случае – чтобы она позаботилась о нем и удостоверилась, что он благополучно вернулся домой. Чтобы она, черт побери, сняла с него проклятую обувь и накрыла одеялом его уставшее тело.

Да.

А он спросил: «Тогда для чего ты все еще здесь?»

Если не для секса.

Какие иллюзии она питала на его счет? Ведь то, что он очаровал ее, ничего не означало, за исключением того, что он был очарователен.

Она внезапно схватилась за перила, сверкнув глазами, и заставила себя встать.

* * *

После душа Патрик почувствовал себя наполовину человеком. Не в ясном сознании, но мужчиной, рядом с которым женщина могла бы свернуться калачиком, не испытывая отвращения. Мужчиной, который мог очень долго и крепко спать, держа руку на ее тонкой талии, не позволяя женщине сбежать, даже когда сам в отключке. Он дал бы ей лечь у окна, чтобы она могла наслаждаться видом, когда он будет храпеть.

А он храпит?

Вряд ли он хотел, чтобы она это выяснила.

Но он не смог бы выгнать ее, чтобы только спасти свою репутацию. Снаружи было холодно, и он не хотел, чтобы в час ночи она оказалась одна на улице. Он ненавидел ее привычку ходить домой пешком, ночью, в одиночестве.

Он расслабился, еще больше выказывая свою уязвимость, все более и более воодушевляясь собственным смирением, и мокрый, лишь обернутый полотенцем, зашлепал из ванной.

Большое открытое пространство его квартиры было пусто. Из ниоткуда пришла волна уныния и захлестнула его.

– Сара?

Она не стала бы прятаться за столом или между кроватью и окном, но он все равно проверил. Потом оглянулся посмотреть, нет ли ее в ванной, хотя это было нелепо – как она смогла бы прокрасться туда?

Тогда он сел на кровать и уставился на свои руки. Три довольно сильных ожога на ладонях и предплечьях болели.

Неужели Сара ушла?

Просто взяла и ушла – даже не сказав «до свидания»? Значит, он не расслышал ее ухода из-за шума льющейся воды. Возможно, она постучала в дверь и сказала, что они увидятся завтра.

Он нашел телефон, чтобы попросить ее сообщить ему, что она вернулась домой и что с ней все хорошо. Но внезапно швырнул его через всю комнату, так и не напечатав сообщения. Потом перевернулся на кровати, натянул подушку на голову так, чтобы проклятые звездные огни катеров не светили ему в глаза, и провалился в сон, будто упал в переплетающиеся, чернильные осьминожьи щупальца тревоги.

Глава 21

«Я ненавижу эту кухню, – подумала Сара, переодеваясь. Впервые с тех пор, как она начала проходить здесь практику, она чуть не опоздала. Пришла за одну минуту до начала работы. – Я ненавижу все, что с ней связано. Ненавижу пот, шум и сквернословящих мужчин. Ненавижу, как их тела ударяются об меня. Ненавижу каждый чертов раз, когда шеф Леруа смотрит в мою сторону. Ненавижу, ненавижу, ненавижу тупого повара-серфингиста, который жонглирует мной так же небрежно, как и любой другой чертовой вещью».

Сережки полуночного Парижа скользнули по ее коже чуть ниже мочек, когда она запихивала свои вещи в шкафчик. Она хлопнула рукой по той женщине, которую видела в зеркале, закрепленном на внутренней стороне дверцы шкафчика.

«Тогда для чего ты все еще здесь?»

Будто хотел сказать «А для чего еще мне использовать тебя, кроме случайного секса?» Она не вписывалась в его жизнь. В его квартиру.

Сара выдернула сережки с огромным желанием швырнуть их куда-нибудь – например, ему в лицо или в мусорную корзину прямо у него на глазах. Но она не могла запросто выбросить что-то столь ценное. Наверняка в мире есть места, где стоимости таких сережек достаточно, чтобы кормить деревню в течение года. Поэтому она засунула их поглубже в шкафчик.

Казалось уместным, что это действие оставило ее уши голыми впервые за многие годы. Она приняла решение не носить и свои жемчужные сережки, купленные себе в награду за достижения в области инженерии, и решила все начать заново.

«Начать все заново. Без какой-либо поддержки.

Я не нуждаюсь в нем, я не нуждаюсь в нем.

Он мне безразличен.

Я сама по себе.

Черт побери, я могу обойтись без чьей-либо помощи. Я сама могу достичь своей мечты!»

Она мысленно построила вокруг себя оболочку, и в ней было прохладно и тихо. Шумы и сталкивающиеся тела отскакивали от ее силового поля. Сара могла сосредоточиться. Есть лишь она одна. Только это и имело значение.

«Тогда для чего ты все еще здесь?»

«Для того чтобы осуществить мою мечту. Мою. Я проделала весь этот путь и предала надежды родных не для того, чтобы теперь сдаться».

Холод мрамора пытался просочиться ей в кости и превратить ее саму в мраморную столешницу.

За пределами силового поля Сары Патрик сегодня был в особенно веселом настроении, будто просто не мог успокоиться, пока все не будут считать его особенным. В написанном его рукой распоряжении на доске говорилось, что сегодня Сара должна опять работать над карамельными туфельками. Хорошо. Она могла сосредоточиться на этом. На чем-то важном.

На том, что имело большее значение, чем он.

Когда на плите возле прохода она плавила сахар с изомальтом, Патрик перегнулся через рабочее место шефа Леруа прямо у нее на виду и выдавил из кондитерского мешка на мраморную плиту контур гигантского сердца из красного малинового соуса в комплекте с преувеличенно любвеобильными, поцелуйными губами. Усмехаясь, он одним движением закончил делать самый кончик сердца, вернулся на свое рабочее место и, поймав ее взгляд, подмигнул.

Появился шеф Леруа, секунду смотрел на нарисованное Патриком сердце – к чрезвычайному удивлению всех в кухнях, – запрокинул голову и громко расхохотался. Ничего себе. Неужели у него с Саммер Кори наконец-то что-то сложилось?

Патрик усмехнулся, до крайности довольный собой, и украдкой взглянул на Сару.

Она сразу же отвела взгляд, отнесла расплавленную массу к своим инфракрасным лампам и холодильникам и надела перчатки. Она собиралась установить довольно высокую температуру.

Происходящее вокруг не имело для нее никакого значения. Не было важно ни то, каким долгим и тяжелым был путь к профессии шеф-кондитера, ни то, какую боль причиняли ей невнимательные, жестокие поступки людей.

Она не будет вешать голову. Не будет хныкать. И никуда не уйдет.

Но боже, иногда ей так хотелось знать, как все это сделать!

И когда Патрик поставил перед ней только что сделанный им macaron, чтобы она его попробовала, она взяла да и показала ему средний палец, а потом с грохотом швырнула десерт через прилавок прямо в ближайшую мусорку.

Не подняв глаз и не проронив ни слова.

Патрик остановился лишь на полсекунды. Заметил ли он ее действия, она не знала. И не беспокоилась – не беспокоилась! – об этом.

* * *

Он не мог достучаться до нее. Осознание этого преследовало Патрика весь день, и ощущение было как от холодной, липкой, влажной одежды. Оно росло в нем, пока дыхание не стало поверхностным, а живот не отяжелел и не заныл.

Вокруг нее всегда был как бы экран, защищающий ее от него и всех остальных. Но раньше он был переливающейся, мерцающей, манящей оболочкой, вроде пузыря, и Патрик мог легко проскользнуть внутрь. Теперь же этот экран стал тверже, холоднее и толще. Патрик попытался поддразнить ее, чтобы, как он уже привык, попасть внутрь, но отскочил, получив ушибы и почувствовав холод.

Но она ведь поняла, что это сердце из малинового соуса он предназначил ей? А Люк был просто для отвода глаз. Допустим, она решила, что он и вправду сделал его для Люка, – но тогда что заставило Люка расхохотаться, ведь он почти никогда не позволял себе такого смеха? Сама она даже не улыбнулась. Даже не попыталась подумать, что это было хоть чуточку смешно.

Тем утром он лежал рядом с ней, такой открытой, нежной и спокойной, будто вся ее крошечная квартирка была наполнена безмятежным доверием. А сегодня ее отношение к нему внезапно изменилось. А он даже не понимал, что такого сделал.

Тошнота поднялась, отключая его мозги. «Сара. Что ты делаешь? Не надо, не делай этого».

Вот дерьмо. Он ни в коем случае не должен был становиться на колени перед нею на ступеньках над Парижем. Но она была так дьявольски хороша собой. И казалась такой… хрупкой, такой уязвимой, будто в самом деле хотела знать, что много значит для него.

«Это тебе урок, Патрик. Теперь не будешь показывать другим то, что имеет для тебя значение».

Что он за кретин, раз так повел себя? Опустился на колени у ног женщины… Каким надо быть идиотом, чтобы вот так выставить на всеобщее обозрение все важное для него?

* * *

Когда во второй половине дня во время перерыва Сара в джинсах и потертых, удобных черных теннисных туфлях вышла через черный ход отеля, Патрик прислонился к каменной стене, разглядывая ее маленький блокнот. Буквы в нем были похожи на печатные.

Действительно. Будто настоящий черный напечатанный шрифт. Тот же размер и та же форма букв. Различие было лишь в нажатии ручки на бумагу. Он провел пальцем по написанному. Это были записи его уроков – как правильно взбивать белки для безе и чем работа с изомальтом отличается от работы с сахаром для туфельки.

На следующей странице был рисунок небольшого фантастического торта, ничем не напоминающего те, что они делали в Leucé. Одна из ее собственных идей? Он наклонил голову, очарованный и заинтригованный. Внутри появился непонятный комок и начал подниматься через горло, пытаясь вывернуть его наизнанку и задушить.

Страшное ощущение. Боже, он фактически был готов лизать эту бумагу, только чтобы впитать побольше вкуса Сары, а она могла так легко игнорировать его – может, кто-нибудь и знал причину, но только не он.

Он рассматривал рисунок торта, когда Сара прошла мимо, даже не обратив на него внимания. Голова ее была укутана шарфом. Его сердце каким-то образом поднялось в голову и начало биться там, опять и опять ударяя по внутренней поверхности черепа и не давая нервным клеткам объединиться.

Внезапно Сара вернулась – как видно, заметила, чем он занят.

– Это что такое?

Он захлопнул блокнот, натянул на него резинку и вручил ей.

– Ты оставила его на столе.

– А ты вот так просто взял и просмотрел?

Она выдернула блокнот из его руки.

Его пальцы впились в ладони. Не хватало еще и кулаки сжать!

– Мне понравился эффект бального платья на последнем торте. Я мог бы показать тебе одну хитрость, чтобы получилось именно так, как ты хочешь.

– Это не твое дело. – Сара вцепилась в блокнот. – А мое.

Его руки сжались в кулаки. «Какого хрена я сделал, Сара? Ты избегаешь меня из-за какого-то глупого промаха?»

– Твоя собственная кондитерская?

Патрик шел в ногу рядом с ней, и ему было наплевать, если кто-то и увидит их вместе. И действительно, не успел он подумать об этом, как вышел Ной, увидел их и бросил на Патрика очень холодный взгляд.

– В Калифорнии, – сказала она так, будто залепила пощечину. – Через четыре недели.

И опять прямо в его теле возникло неприятное ощущение, захватило желудок и скрутило его. Надо дышать ровно. Нельзя дать ей заметить, как эффективно она управляет им. Просто нельзя.

– У тебя отличный почерк, – сказал он, глядя на ее черную голову.

Сара осталась безучастной и ничего не ответила.

– А я пишу как курица лапой.

Он заставил свой голос прозвучать весело, будто это не имело значения, быстро взял – почти выхватил – у нее блокнот, открыл его и написал свое имя напротив рисунка ее будущего фантастического торта. Подпись получилась большой, растянутой на всю маленькую страничку.

Она секунду смотрела на нее, когда он вернул ей блокнот. Ее рука поднялась к его краю и остановилась, будто в сомнении, потому что она, наверное, ненавидела вырванные страницы – их остатки портили совершенство ее блокнота. Она взглянула на Патрика, и он понял, что она в ярости.

В ярости, потому что его имя ворвалось в ее мечты? Теперь и в нем поднялся гнев – немая, тупая сила, которая до сих пор не знала, что он никогда не показывает, когда что-то имеет для него такое большое значение, что может его рассердить.

– Как ты научилась писать так аккуратно? – В его голосе проскользнуло немного резкости, несмотря на легкость, которую он попытался изобразить. – Если не получалось идеально, ты не оставляла такие страницы?

Ее брови сразу сошлись, будто то, что он сказал, имело почти столько же смысла, сколько большое красное сердце с поцелуйными губами. И взмах ее бровей лишил его рассудка. В Патрике проснулся голод, который хотелось утолить, заставив Сару воспылать страстью.

– Это из-за мамы, – холодно сказала Сара. Ну, хоть начала говорить с ним, что уже хорошо. Он почувствовал своеобразное чувство выполненного долга в том, что смог заставить Сару рассказать что-то о себе, даже когда она пыталась не допустить этого. – Сама она не умела писать по-английски, но хотела, чтобы мы были так же хороши в английском письме, как дети американских матерей. Поэтому заставляла нас копировать слова из книг по многу раз, пока у нас не начинало получаться правильно.

Она согнула правую руку, когда говорила это, и глядела на нее так, будто руку свела судорога. Гнев начал выходить из него, как отступающая волна, и вместо него появилось непреодолимое желание поднять свою руку и стереть с ее руки память об этой кропотливой работе.

– Разве твои учителя не говорили ей, что вы молодцы?

– Мне было три года. – Она еще секунду смотрела на свою руку, а потом на мгновение закрыла глаза. – Это было… важно для нее. Делало ее счастливой.

Погоди-ка. Он мало общался с детьми, но ведь трехлетки совсем еще крохи? Разве в этом возрасте у них не пухлые пальчики и пухлые щечки?

– Ты научилась так писать, когда тебе было всего три года?

– Тогда она и начала учить нас, – сказала Сара и опять отвернулась от него на следующем повороте. Он последовал за ней. Они уже подходили к Сене. – Но потребовалось несколько лет практики.

На это он будет злиться потом. А сейчас он поднял ее руку, снял с нее перчатку и мгновение смотрел на ладонь Сары. Должно быть, в три года ее рука была очень маленькой. И крошка должна была практиковаться в письме по многу часов в день, чтобы на всю жизнь сохранить такую точность. Должно быть, ей это казалось безнадежной задачей, но она сгибалась над листом бумаги, терпя неудачу за неудачей, стараясь, чтобы ее мама была счастлива. Он поднес ее руку к губам и поцеловал костяшки.

Она крепко сжала кулачок и вырвалась.

Он опять разозлился, но не так сильно, как прежде.

– Присядем на той скамье.

Она почти секунду пыталась сопротивляться его команде, но его рука была на ее спине, и Сара уступила. Напряжение в Патрике чуть ослабло из-за того, что он еще мог заставить ее уступить ему. Она же не могла совсем не обращать на него внимания благодаря тому, что в течение пяти месяцев он был ее боссом. Наверное, именно поэтому она настороженно относилась к их развивающимся отношениям. Он стиснул зубы и оставил руку на ее спине, продолжая управлять Сарой, как ему хотелось – повел ее по лестнице на нижнюю набережную к скамье, стоящей между двух по-зимнему голых платанов.

Вплоть до момента, когда они сели там у холодной коричневой воды, он намеревался управлять ею, чтобы вернуть их прежние отношения и, не дай бог, не подчиняться женщине, которая могла так деспотически издеваться над ним. И неожиданно для Сары – то ли из-за холода, то ли потому, что она была маленькой, то ли от того, что ее подбородок выглядел упрямым, поскольку она отказывалась смотреть на Патрика – он просто притянул ее, посадил к себе на колени, охватил руками, чтобы ей было уютно и чтобы удержать ее, когда она в удивлении попыталась сопротивляться.

– Сара, – спокойно сказал он. – Что у нас не так?

Спросив ее, он полностью расслабился. Ощущение власти вернулось к нему, вытеснив ту его разъяренную слабость. Это была не власть над ней, просто… власть. Он мог быть достаточно властным, чтобы все исправить. И наплевать на его прошлое, которое пыталось разуверить его в этом.

Глаза Сары распахнулись, и губы задрожали. В странном порыве надежды он на секунду подумал, что она сейчас заплачет. Он не собирался доводить ее до слез. Конечно же не собирался. Но дело было в ней самой. Сара, казалось, хотела заплакать в то время, как он держит ее – будто она доверяет ему. Доверяет себе. Может, просто дать себе волю.

Она прикрыла глаза и смотрела вниз.

Он провел рукой по ее спине.

– Сара.

– Я говорила тебе, что ты много значишь для меня, – сказала она тихим и отчаянным голосом. Таким же тоном она говорила, что ненавидит его. – Но… я не могу что-то значить для тебя. Я не хороша в этом.

– Ты и не обязана быть хороша в чем-то. – Он провел рукой сильнее, пытаясь почувствовать ее тело через пальто. – Просто ты…

«Просто ты должна дать мне то, что я хочу. – Впрочем, вслух это прозвучало бы очень плохо. – Просто ты должна позволить мне обладать тобой так, как я захочу».

Повезло же Саре проходить обучение у такого мерзавца, как он!

Она начала дышать тяжелее, борясь с чувствами, и ему захотелось расстегнуть ее пальто, чтобы увидеть, как поднимается и опускается ее грудь, а потом положить на нее руку и попытаться успокоить Сару. Его рука даже скользнула с ее спины на пуговицы пальто.

– I‘m not your fuck buddy![88] – внезапно прошипела она в порыве ярости.

Она перешла на английский, и он, пораженный ее гневом, только и мог, что смотреть на нее да пытаться понять, что же она сказала. I‘m not… Это он помнит со школы. … fuck… Ну, всем известно, да и фильмы он смотрит. А вот что за buddy такой… buddy…

– Что значит buddy?

Она скрестила руки на груди, не подпуская его к пуговицам, и уставилась в землю.

– Сара!

Его голос стал тверже.

– Pote[89], – угрюмо ответила она.

Боже, как ему нравится, что он может заставить ее делать то, что хочет, одной только интонацией! Рывок возбуждения был так велик, что она, вероятно, почувствовала его через их джинсы.

Он соединил все слова.

– Ты… ты не моя plan cul?[90] Это ты сейчас сказала?

Она вцепилась пальцами в рукава пальто и, отведя взгляд, стала смотреть в стенку набережной.

– Даже не знаю, как на это ответить. – Патрик был ошарашен. Целый вечер в Опере Гарнье, прогулка по Монмартру и то, что случилось на вершине лестницы… Если для нее это не романтика, то что? – Сара! Какие у тебя чертовы требования к мужчинам?

Теперь она оглянулась, и ее брови соединились так, что просто убили его.

– Требования… к тебе? – безучастно спросила она.

– Ну, Sarabelle, – он прижал большой палец к складочке между ее бровей, чтобы снять напряжение, – к тебе-то у меня нет требований.

– Потому что я никогда не смогу им соответствовать? – натянуто сказала она, отодвигаясь от его большого пальца.

Он ненавидел, когда она отстранялась от него.

– Потому что я вообще не понимаю, что значит «требования к тебе». Ты же не моя работа. Ты просто ты, Сара. Ты для меня.

Ох, вот последнюю фразу не стоило, наверное, говорить. Его сердце сжалось, когда выскочили эти слова, и от напряженной тоски ему стало трудно дышать.

Но хмурый взгляд Сары немного смягчился. На сей раз она смотрела на Патрика так, будто ей было действительно любопытно видеть его, будто она уже не пыталась его игнорировать.

– Ты сказал мне: «Тогда для чего ты все еще здесь?» – Ее голос был тихим, сдавленным, будто она говорила через силу. Наконец он смог расстегнуть пуговицы, дотянулся и погладил середину ее груди там, где мог находиться душащий ее комок. – Помнишь, когда я сказала, что не пытаюсь заняться с тобой сексом?

Черт, он же тогда так устал… И его неуклюжие мозги каким-то странным образом соединились с его языком, раз он так неправильно изложил свои мысли.

Merde, она точно такая же, как и его мать.

«Нет. Нет, вовсе нет. Это недоразумение, и ты можешь все исправить. Да заткнись ты к черту, глупый пятнадцатилетний мальчишка!»

– Сара. – Патрик вздохнул. Он должен кое-что сказать ей. Это необходимо. Он должен был выдавить это из себя, даже если бы та необходимость застряла у него в горле, и ему пришлось бы самому себе сделать чертов прием Хаймлиха[91], чтобы слова смогли выскочить. – Не делай этого. Не отталкивай меня только потому, что я совершил ошибку. Ты так легко отдаляешь себя от меня. Не надо. Я тебе это уже говорил.

Ну неужели она не понимает?

– Ты причиняешь мне боль, – сказала она, задыхаясь, и согнула руки, будто реагируя на боль, которую он начинал видеть.

– Ну так скажи мне, если я опять причиню тебе боль. Почему ты не хочешь попробовать дать мне шанс, чтобы получилось лучше? Неужели ты думаешь, что я хочу причинить тебе боль? Сара!

Она сглотнула, едва не плача. Было безумием пытаться успокоить ее слезы в открытую, потирая ей плечи, накрывая руками ее беспокойные, тревожные руки. «Все хорошо, Sarabelle, ты можешь плакать, когда я рядом. Если ты можешь доверять мне, то и я могу доверять тебе».

– Я думала, тебя это не заботит.

Ее голос звучал глухо, будто через толстую штору.

– Нет. Сара, нет.

Merde, у него проблема! Он не может сказать, как заботится о ней, просто не может. Тем более после того, как она едва не бросила его из-за пустяка, из-за ничего. Но если он не наберется храбрости, то как она сможет верить ему настолько, что больше ни разу не усомнится в нем так легко?

– Я сказал тебе, что ты имеешь для меня большое значение. – Его голос казался таким же приглушенным, будто разговор шел через отвратительную завесу его прошлого.

«Пожалуйста, не заставляй меня ничего объяснять, Сара. Я… сейчас не могу.

Ты едва не украла у меня все, чем я хотел обладать, только потому что какие-то полсекунды я действовал неправильно».

– Ты заставил меня чувствовать себя прос…

Он зажал ей рот рукой, чтобы защитить себя от удара, который нанесло бы ему это слово.

– Сара, остановись. Не начинай опять. Что, черт возьми, я делаю такого, что заставляет тебя так думать? Я ведь просто пытался уберечь нас от неудачного секса, поскольку за три дня спал не больше шести часов! Разве можно было отнестись к тебе лучше?

«Если я должен сделать что-то лучше, я это сделаю. Лишь скажи – что я должен делать?»

Дыхание Сары стало прерывистым, ресницы опустились на щеки. Патрик нежно поглаживал ее через пальто.

«Все в порядке, Сара, позволь себе заплакать. Доверься мне».

Она внезапно обвисла.

– Мне жаль, – прошептала она.

– Я… – Что? Ей жаль? Он обнял ее, чтобы она не ушла, если передумает. Но почему? Разве она не считала, что у нее есть право требовать, чтобы он ходил перед ней на задних лапках? – Тебе жаль?

– Наверное, я просто… может быть, я чересчур чувствительна?

«Да, да, так и есть. – Его ладони медленно и ласково двигались по ее спине, успокаивая, удерживая, притягивая ближе к нему. – Да, вот так, твоя голова на моем плече, теперь нам с тобой хорошо». Он глубоко вздохнул и расслабился. Теперь он был близок к тому, чтобы сказать ей эти слова – объяснить, какое у него чувство к ней. Да, совсем близок к этому.

– Мне жаль, – опять прошептала она, тоже расслабляясь. Патрик испытал самое сладкое в мире ощущение, когда ее небольшие сильные мышцы доверили ему свое напряжение, позволили забрать его у нее. – Напрасно я… Мне надо было просто поговорить с тобой.

– Да, – согласился он, поглаживая ее спину, – надо было. Сразу, как только это причинило тебе боль. Сара, я никогда бы не причинил тебе боль нарочно.

Она уткнулась лицом ему в грудь, подняла руки и взяла его за рубашку между полами куртки. Он глубоко вздохнул.

Они сидели в тишине, и будто никого, кроме них, в мире не было. А зимняя коричневая Сена уже давно привыкла к тому, что мужчины ведут себя как последние дураки.

Обняв Сару и прижав к себе, Патрик поцеловал ее блестящие, черные и прекрасные волосы.

И уже не боялся, что поступает не так, как надо.

Глава 22

Свет ласкал проснувшуюся Сару. Она возвращалась в свое тело, напряженное и взволнованное, но восхитительно полное жизни. С ним прекрасно обращались, и оно было счастливо.

Сара не сразу поняла, почему свет такой мягкий – он льется из больших окон, каких нет в ее маленькой квартире, да и облака на небе зимние, серые.

Патрик устроил им выходной. И ей даже не хотелось думать о том, что шефу Леруа все стало кристально ясным. Она поспорила об этом с Патриком, пока они ночью шли к его квартире. Они пересекли Сену, гордящуюся тысячелетним великолепием и ошеломительной красотой в отражениях фонарей на всех мостах от Нотр-Дам и Conciergerie[92] до Лувра. Во время такой, как эта, прогулки было трудно вести спор с красивым, галантным мужчиной, но Сара приложила все усилия.

– Сара, такое часто случается, – нетерпеливо уговаривал он. – Люди влюбляются на работе. Люк спит с владелицей отеля, да на здоровье, ради бога. Если ты сама не возражаешь против того, что мы делаем, то никто не имеет права сказать нам хоть слово. А у меня не было ни одного выходного с тех пор, как ты начала свою чертову практику. Поверь мне, Сара. У нас есть на это право.

А потом, когда она продолжала протестовать, он сжал ее руку своей и как бы мимоходом спросил:

– Ты когда-нибудь думаешь о мраморе, Сара?

Эти слова, конечно, разрушили весь ее мыслительный процесс. Пока она пыталась переключиться на новую тему и выяснить, откуда в их разговоре взялся мрамор, он продолжал:

– А я часто думаю об этом. Ну, о том, что у меня дома есть красивый розово-серый мрамор, который я установил примерно через месяц после начала твоей практики, и я представляю, как ты лежишь на нем, немного раздвинув ноги и произносишь: «О, Патрик, да, да, это… просто… чудесно…». И затем ты…

Он говорил об этом все время, пока они шли к нему домой!

И там произошло это. Чего только они не вытворяли!

Когда в кухнях он в следующий раз подойдет к ней сзади, чтобы помочь, а она будет работать за одним из мраморных столов, и его дыхание пронесется над ее головой – у нее, без сомнения, все сразу же вывалится из рук.

А сегодня ей было необыкновенно хорошо. Как здорово было поспать после этого допоздна. Никогда в жизни у нее не было такой бурной, чувственной ночи.

Облака все еще хмурились над собором Нотр-Дам, и Сара благодарно улыбнулась им. Они лишь подтвердили, что у нее в жизни должно быть счастье. Сара перевернулась, натянула на плечо белую простыню и раскинулась поперек кровати – а ведь она никогда такого не делала! Теперь она лежала, уткнувшись лицом в угол подушки. Наверное, пока она спала, обаяние Патрика переместило ее в его пространство.

Дверь ванной открылась, и вышел Патрик. Его влажные волосы были взъерошены, будто он расчесал их пальцами, и вид у него был посвежевший, расслабленный и интимный. Сара не раз видела его влажные волосы, только тогда они были совсем другими – мокрыми от пота, они липли к его вискам и затылку после двух часов бешеной работы, во время обеда или ужина.

На бедрах у него было полотенце, и дневной неяркий свет заменял Патрику одежду. Сара до сих пор не получила шанса увидеть его голым. Конечно, он ласкал ее, но ей самой едва удавалось прикоснуться к его телу.

В простом полотенце он выглядел так же хорошо, как и в элегантном черном костюме, когда был ее кавалером в праздничный вечер. У Патрика были сильные широкие плечи и узкие бедра спортивного мужчины. Еще бы, ведь его работа постоянно требовала гимнастических движений, да и после нее он расслаблялся в спортзале. А когда была возможность, отправлялся кататься на лыжах.

Сара чуть улыбнулась.

– Ты когда-нибудь смотришь кино или читаешь лежа?

– Sarabelle, мы можем весь чертов день валяться, глядя в телевизор. – Он присел на корточки рядом с кроватью, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ней, и полез в ящик тумбочки. На матраце появился тонкий черный планшет. – Можно скачать все, что захочешь, если предпочитаешь читать. И если будешь добра ко мне, я могу даже не убояться холода и сбегать за чипсами и попкорном. Еще ты говорила, что на Île Saint-Louis[93] есть одно колдовское шоколадное местечко, которое тебе нравится. Когда мы устанем от безделья, ты мне его покажешь. Сегодня день как раз для горячего шоколада. Ну а если ты будешь очень-очень мила, – ну, скажем, улыбнешься мне целых два раза, – я могу даже угостить тебя ужином.

Погоди. Его план на выходной день – обниматься? Расслабляться вместе?

Он говорил так, будто было очень легко выполнить этот план так, чтобы все получилось идеально.

Она оторвалась от планшета и испытующе посмотрела на Патрика. Его глаза были прищурены. Как только их взгляды встретились, он вскинул руки, притворяясь, что защищается.

– О, merde. Ты хочешь сказать мне нечто жуткое? Не надо, не надо, не делай этого, Сара. Пожалуйста, не говори, что ты вегетарианка.

Он часто удивлял ее чем-нибудь в середине серьезного дела, и каждый раз заставлял ее смеяться, словно маленький фейерверк счастья начинал сверкать для нее в темноте. Раньше он делал это в кухнях, но потом она дошла до такого состояния, когда могла ненавидеть Патрика так упорно, что его уловки переставали действовать.

– Ну, я и правда не ем много мяса, – нерешительно сказала она.

Он застонал, трагически взмахнул руками и плюхнулся вперед так, что его лицо врезалось в матрац. Потом повернул голову ровно настолько, чтобы она могла видеть, как он подмигнул.

– Мы установим очередность обедов.

Он пообещал это так, словно был уверен, что они вечно будут кормить друг друга, и тут ее сердце… Ну, оно будто выпрыгнуло из самолета, но не упало, а просто начало парить, и потом на всякий случай проверило, есть ли над ним парашют – нет, нет никакого парашюта! Сколько же времени сердце может витать по воздуху, если для полета у него нет никаких приспособлений?

«Моя практика заканчивается через несколько недель. Неужели это и есть «вечно»?»

Он улыбнулся:

– А ты сможешь приготовить мне что-нибудь корейское? Ты знаешь корейскую кухню? Maman[94] научила тебя?

Сара кивнула, расплываясь в улыбке. Ее мама любила готовить. Очень любила. Она кормила до отвала своих дочерей, да и любого ребенка, если удавалось. Будто у нее была какая-то безумно навязчивая идея, что все они должны есть досыта. А Сара была такой худой потому, что протестовала, или, что более вероятно, у нее выработался комплекс стыда из-за того, что она хорошо питается, зная, что другие голодают. Поэтому ей намного проще делать красивую сказочную еду для других, чем есть самой. Ее старшая сестра Данжи – Дэн Цзи при рождении, Дэнни, как ее называли за пределами семьи, – наоборот, испытывала затруднения из-за своего веса, изо всех сил пытаясь найти баланс между тремя вещами – желанием хватать еду, где только подвернется шанс, потребностью мамы кормить ее и тем фактом, что возможностей поесть было в Америке бесконечно много.

Свой первый в жизни торт Сара испекла на день рождения Данжи. Саре было пять лет, и ее вдохновила передача по телевизору – она увидела, как готовят выпечку. Сара не жалела ни глазури, ни кондитерской посыпки, и торт получился очень вкусным. В тот день лицо Данжи светилось, как Эйфелева башня.

Их мама Цзи-На, или на американский манер Дженни – она настаивала на этом, пока не встретила будущего отчима своих дочек, который мягко отказался от такого варианта имени, – с раннего детства учила девочек готовить, прививая важные в жизни навыки. Но сладостей в кулинарной культуре Цзи-На Лин было немного, и для Сары десерты были открытием – она их видела по телевизору и в книгах, угощалась ими на детских праздниках по случаю дней рождения. Так родилось решение делать собственные прекрасные торты. Оно подкреплялось радостью при виде сияющего лица Данжи. А мама водила пальцами по столу рядом с тортом, будто боялась коснуться его, и ее глаза наполнялись непролитыми слезами.

А уж обычную корейскую еду Сара, конечно же, может готовить Патрику. Может быть, ему понравится. И, кто знает, пока она будет готовить, а он – есть, возможно, его благодарность заставит ее чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Они смотрели друг на друга так долго, что она начала краснеть от тепла, возникшего между ними.

– Tu es si jolie[95], – нежно сказал он и встал с кровати. – Если мы будем смотреть фильмы о Джеймсе Бонде, придется бороться с этим парнем за твое внимание.

Сара засмеялась и наполнилась огромным счастьем, какого не чувствовала уже очень давно.

– Думаю, что ты нанес ему сокрушительный удар, когда вышел из душа.

Он поднял брови и слегка усмехнулся. Самодовольное выражение так и оставалось на его лице все то время, что он возился на кухне. Он был таким забавным. Всегда выглядел так, будто просто дурачится – и еще он так вальяжно зевает. Никому бы и в голову не пришло, что на самом деле он очень старается хорошо работать.

Неужели он и вправду не хочет, чтобы люди знали, как он старается?

– Знаешь, что мне нравится в Америке? – обратился к ней из кухни Патрик. – Завтраки! Американцы в них кое-что понимают. – С этими словами он разбил яйца на сковородку.

– Но во Франции столько круассанов и выпечки, – запротестовала Сара. – У них такой приятный аромат, который ощущаешь, когда идешь мимо boulangerie[96].

– Выпечки ты не получишь, Сара, – твердо сказал Патрик. – Ты получишь белок. И, – он заглянул в холодильник, – фрукты. Могу украсить тарелку, если пожелаешь, но настоящего десерта делать не буду.

Ей пришлось поймать три коротких слова и крепко сжать их внутри себя, чтобы не дать им вылететь. Она любила все, что было в нем – и как он командует, заставляет есть, и как он хочет сделать красивыми фрукты, и как не может сдерживать себя. Как стоит голый с таким видом, будто одет.

Саре хотелось сказать ему что-нибудь, чтобы он понял, насколько он особенный для нее. Но если она сейчас начнет говорить, то слова могут хлынуть бурным потоком, который подхватит ее сердце и разобьет его вдребезги об острые скалы под утесом, на котором, подняв брови, стоит Патрик – «ты что, принимала меня всерьез?» – и после короткой паузы лихо ныряет в волны, потому что приятное романтическое приключение не может надолго прервать привычное течение его жизни.

А если бы она могла принимать его всерьез? Что произойдет, если она на самом деле сможет?

Она повернулась и села, прижимая к себе простыню.

– Футболки в сумке у кровати, – сказал Патрик. – Но ты должна быть без лифчика. Это обязательно. Так мне сказали в магазине. Знаешь, у дизайнеров бывают заскоки. Если ты не хочешь надевать эти, возьми мои. Они лежат в верхнем ящике.

Она с опаской посмотрела на стоящую у комода сумку с вещами, завернутыми в серебряную папиросную бумагу. Черт побери, он же не собирается опять затевать это в такой момент? У Сары возникло ужасное, тошнотворное чувство, когда она поняла, что он купил эти вещи, будто она была его… его…

Она взялась за сумку так, будто та была змеиным гнездом, и вытащила верхнюю футболку. Она оказалась идеально скроена, была очень мягкой и очень красивой, цвета морской волны. Но увидев дизайнерский лейбл, Сара уронила футболку так резко, будто змея погрузила длинные ядовитые клыки прямо в ее запястье.

– Патрик. Верни их в магазин!

– Я же разорвал твою одежду – мгновенно парировал он, будто точно знал, что сейчас произойдет. – У меня еще не было шанса найти точно такие же колготки, как твои. А… другие мне понравились, и они подошли к футболке.

Его голос изменился. В нем появилось ощущение затаенного мужского голода и надежды. Сара даже немного испугалась – что, если к новой паре колготок прилагаются перья?

Или пояс с подвязками.

– Я могу сама купить себе одежду, – сказала она сквозь зубы.

– Сара, не заводись! Я этого не хочу. Не начинай ссору без причины, утро такое прекрасное.

Она посмотрела на зимние облака, и ей показалось, что они стали еще ниже, чем были. Посмотрела на голого Патрика, готовящего еду. Это было действительно прекрасное утро, но он… но она…

– Патрик, у меня футболки по десять евро. Эти же должны стоить не меньше сотни.

Поскольку в его глазах вспыхнули крохотные искры, а лицо ничего не выразило, она поняла, что они гораздо дороже.

– Патрик!

– Сара, у меня не было времени искать дешевый магазин. И я не покупаю себе дешевые вещи, поэтому и тебе не стану.

Он вытряхнул яичницу на тарелку и сердито надул губы.

Вид у него стал немыслимо соблазнительным.

О, ради бога. Ей что, остается биться головой о стену?

– Патрик, ты спятил, – строго сказала она, разрываясь между собственными проблемами и осознанием того, что он безумен в том, что касается финансов. – Разве ты не должен экономить, чтобы открыть собственный ресторан? А ты тратишь сотни на дурацкие футболки.

Он выпятил подбородок.

– Мне нравится получать то, что я хочу и когда хочу.

– Это я заметила! – отрезала она с болью в голосе.

– Нет, не заметила! – возмущенно возразил он. – За пять чертовых месяцев. Merde. А я-то пытался выждать еще один, пока ты вдруг не сказала, что ненавидишь меня.

– Бедняжка. Тебе было тяжело целых пять месяцев? – ехидно переспросила она и удивилась себе. Никогда в жизни она ни над кем еще не издевалась.

Его рука сжала ручку кастрюли.

– Ты понятия не имеешь, Сара. – Внезапно его голос стал низким и грозным. – Никакого. В этом различие между нами. Как бы я ни пытался не торопиться, когда мы занимаемся сексом, как бы ни пытался заставить тебя жаждать его, я никогда не буду в состоянии дать тебе почувствовать десятую долю того, что я… – Он сжал пальцы в кулак, внезапно повернулся и скрылся за дверцей холодильника.

Когда Патрик выпрямился, Сара стояла рядом с ним. От неожиданности он так сильно вздрогнул, что коробочка с малиной, которая была у него в руке, ударилась об угол дверцы, малина взлетела вверх и рассыпалась на них дождем красных ягод.

– Merde. – Он поймал несколько ягод так небрежно, как мальчик мог бы поймать бейсбольный мяч, который подкидывал для развлечения, и протянул их ей на раскрытой ладони. – Ну, не привык я к тому, что в кухне может быть еще кто-то, кроме меня.

От этого маленького откровения Сара испытала прилив счастья, и внутри у нее все засияло. Она опустила ресницы, чтобы он не заметил слишком яркое сияние ее глаз и не почувствовал ее беззащитность, и посмотрела на четыре красивые красные ягоды, лежащие на его широкой, затвердевшей от работы ладони. Не было прекраснее способа предложить их ей. Никакого сравнения с какой-нибудь необычно красивой тарелкой в их кухнях. Саре захотелось наклониться и съесть их с его руки.

Но сделать это показалось ей… унизительным. А она и так считала себя униженной всем, что касалось его, и поэтому взяла одну ягоду пальцами. Внезапно передумав, она поднесла ее к его губам.

Он заметно расслабился, и она наконец-то поняла, как он был напряжен. Его губы сомкнулись вокруг малины – его аристократические губы, которые открывали правду, лежащую под его манерой держаться непринужденно, будто он в самом деле был серфингистом. Когда он брал ягоду, то нежно поцеловал кончики пальцев Сары, и от его прикосновения она почувствовала сладость во всем теле. Толкнув дверцу плечом, он закрыл холодильник и опустился на корточки, продолжая держать пойманные ягоды в одной руке и полупустую коробочку в другой.

Его взгляд переместился на футболку, которую Сара успела надеть.

– Ты предпочла носить мою одежду вместо той, что я купил тебе?

– В этой я чувствую себя совсем по-другому, – упрямо заявила она.

И это было правдой. Когда она натягивала футболку через голову, то почувствовала запах Патрика, сохранившийся в ткани, и у нее возникло ощущение его заботы и ласки. Но ведь именно этого он и хотел, когда покупал ей вещи? Хотел заботиться о ней…

– Мне это нравится. – Его голос, ласкающий ее, стал глубже, и в нем проявился голодный собственнический инстинкт. Он задержал взгляд у края футболки, на линии ее бедер. – И мне опять кажется, что ты даже не представляешь, насколько. – Его взгляд метнулся на мочки ее ушей, но, вероятно, в тысячный раз с того момента, как она предстала перед ним без сережек, он принял решение ничего не говорить и выпрямился. – Ешь яичницу, Сара, чтобы мне не пришлось бросить ее в мусорное ведро и начать готовить снова. И не наступай на малину, иначе я буду слизывать ее с твоих ног.

И это было… это было… что оставалось женщине делать с этим? Как теперь вести себя?

Она села на табурет у стола и съела яичницу, и пока ела, пальцы ее ног подгибались.

Патрик промыл малину, промокнул досуха полотенцем, выложил из нее по краю тарелки контур гигантского сердца, затем разбил на сковордку еще пяток яиц для себя.

* * *

День был невероятно прекрасен. Но почему без всяких усилий все складывается замечательно? Это было вопреки всему ее жизненному опыту. Разве она не должна упорно трудиться, чтобы получилось идеально? Или упорно трудиться должен кое-кто другой? Тогда будет казаться, что все складывается легко и просто.

Сара подозрительно посмотрела на Патрика, но он, казалось, действительно считал все соблазнительно легким. Конечно, у него все всегда выглядело соблазнительно легким, но в этот раз он, похоже, на самом деле был полностью расслаблен и умиротворен.

* * *

У Патрика не было фена, поэтому даже после завтрака волосы Сары все еще оставались влажными от душа и прямыми прядями лежали на ее шее. Когда фильм перестал удерживать ее интерес, она пересела на другой конец кровати, чтобы планшет не загораживал Патрику экран телевизора, и скачала книгу, которую порекомендовала ее сестра-библиотекарь. Это была автобиография шеф-повара, и Данжи решила, что Саре книга понравится. Данжи все еще думала, что у Сары хватает сил на что-то, кроме сна, когда она ложится в кровать. Конечно, ей было приятно, что Данжи читает мемуары поваров, несмотря на то что Сара потрясла родных, сменив работу.

Со стороны Данжи это был молчаливый жест. Она будто говорила: «Я попытаюсь понять». Когда Сара начала делать торты для мамы и сестры, то тоже будто говорила: «Я попробую это сделать. Я попытаюсь научиться. Но пойду своим путем, хорошо?» И она выбрала инженерное дело, которое было очень далеко от семейных традиций. Ее достижения в Калифорнийском технологическом институте казались… эгоцентричными. Будто они были только для нее одной.

Сара зажмурилась от воспоминаний. Ее мозг был похож на калейдоскоп. Крошечное движение меняло всю картину. Теперь она видела лицо мамы, напуганной до паники, когда Сара оставила карьеру инженера. Сара моргнула, и эта картина тоже исчезла.

Патрик подвинулся, чтобы освободить место Саре. Потом взял ее ногу, положил себе на грудь и начал рассеянно ласкать так же, как ласкал ей руку. Он поглаживал большим пальцем кончики ее ногтей, переходя на подъем, массировал стопу, касался нижней стороны пальцев ее ног, хотя сам в это время был поглощен французской комедией, которую Сара не совсем понимала. Патрику же она казалась веселой, да и половину реплик он, как оказалось, уже знал наизусть.

Про планшет, лежавший у нее на груди, Сара забыла. Она наблюдала за выражением лица Патрика, и по всему ее телу растекалось удовольствие из-за того, что он ласкает ее ноги. Он усмехнулся чему-то сказанному на экране, рассеянно поднес ее ногу к своим губам и поцеловал кончик большого пальца.

Она испустила сладостный вздох.

– Разве я не должна тоже что-то делать? – наконец спросила она.

Он зевнул и поставил фильм на паузу, глядя на Сару поверх ее ноги, с которой продолжал играть – попеременно сжимал и разжимал пальцы и пятку. Они оказались во власти мужчины, который мог небрежно, легким движением пальцев выжать сок из апельсина. Сара ощущала невероятное блаженство уже от одного только сжатия. Как женщина сможет прийти в себя, когда такое внимание с его стороны закончится?

– Тебя что-то беспокоит?

Она покачала головой:

– Просто… чем я заслужила это?

– Заслужила что?

Он был озадачен.

Она неловко взмахнула рукой в его сторону.

– Меня? – У него вырвался удивленный смешок. – Что ты сделала, чтобы заслужить меня? Один Бог знает, что такое ты говоришь, Sarabelle. Ты такая милая, но почему-то чувствуешь себя обязанной что-то делать.

– Я не милая, – запротестовала она с долей возмущения.

Она никогда и не была такой! Милые женщины всем улыбаются, относятся по-матерински, всегда ставят других на первое место. Она же ничего такого не делает. Чтобы приехать сюда, она поставила на первое место себя, оттеснив маму после всех ее страданий!

Разве было не так?

– Для меня, – поправился он. – Ты милая для меня, потому что впускаешь меня в свой мир. Я думаю, что для всех остальных ты милая, как закрытый сад, такой, как у японских монахов, или, возможно, как великолепная, изумительная стальная ката́на[97].

Ей стало не по себе, и она наморщила нос.

– Твои слова… От них больно, они режут, будто острое лезвие.

– Да, нехорошо получилось. – Он на мгновение склонил голову, глядя на Сару. – Enfin[98]. Конечно, на лезвие ты совсем не похожа, но мне нравится сравнивать тебя со сталью, ведь в ней тоже есть прекрасная, гибкая сила.

Прекрасная, гибкая сила?

– Мы говорим об одном и том же человеке? – ошеломленно спросила она.

– Возможно, с разных точек зрения ты выглядишь по-разному, – саркастически заметил он.

– Очевидно. – «Но и ты тоже. А я-то думала, что должна чем-то заслужить тебя». – А ты знаешь, что корейское отличается от японского?

Он с легкой улыбкой пожал плечами.

– На самом деле я не так уж много знаю, Sarabelle. Когда я был подростком, то мечтал стать ниндзя. Потом обратился к азиатским культурам, чтобы черпать в них вдохновение для десертов. Вот в общем-то и все, что я знаю. Вы с мамой когда-нибудь возвращались в Корею, чтобы навестить семью?

Сара слегка вздрогнула:

– Нет.

Нет, мама никогда бы не вернулась туда. Ни за что.

Патрик чуть нахмурился, продолжая нежно проводить большим пальцем вверх и вниз по ее стопе.

– Ей там было плохо?

Сара кивнула. Внутри у нее все сжалось. Эта тема была запретной – там было столько страданий, что даже ей, родившейся много позже, было больно.

Патрик растянулся на всю длину кровати, взял Сару на руки и прижал к себе.

– Хочешь рассказать мне? – спросил он, когда она тесно прижалась к нему.

– Не очень.

Но напряжение уже начало нарастать в ней. Упругая твердость его тела, пребывающего в покое, возбуждала, интриговала, успокаивала ее – и все это одновременно.

Он молча кивнул и долго обнимал ее, согревая теплом своего тела, и, казалось, вовсе не спешил вернуться к комедии в телевизоре.

Вдруг Сара начала тихо говорить.

– Они голодали. Мама и моя старшая сестра, и еще у нас был брат. Мама покупала рис на черном рынке, но в полиции узнали и… Они положили ее руки на пол и топтали ногами. – Сара сжала кулачки и прижалась теснее. У мамы были искалеченные, с изломанными пальцами руки. Других Сара не знала. Но она помнит их рядом со своими прекрасными маленькими ручками, когда училась писать проклятые буквы. Не было никакого оправдания тому, почему Сара со своими здоровыми руками не может добиться успеха, не может писать лучше. Конечно, мама никогда не упрекала ее, но… но это и так было понятно. – В армейских сапогах, – добавила она.

– Боже мой, – сказал Патрик, и его руки дрогнули.

Руки обеспечивали повару карьеру. Даже жизнь. Сара бросила блестящие надежды и безопасность, которые ей давал диплом инженера, и выбрала работу, где гибкость пальцев была чрезвычайно важной. Сутью этой работы было кормить людей, и наслаждение едой было самым большим подарком повару.

Патрик высвободил руку и накрыл обе ее руки.

О, он защищает ее руки? От сапог? Собственными руками?

Ее сердце раскрылось, как никогда раньше. Оно будто треснуло, и края трещины широко разошлись, показав скрытое внутри пылающее богатство, принадлежащее ей одной. Ее сокровище, которое она получила в подарок от него.

Сара вздохнула и закрыла глаза, сосредоточившись на ощущении его руки, на биении его сердца рядом с собой. Возможно, только здесь, в темноте его объятий, она сможет закончить свой рассказ.

Ее сердце билось так сильно, что она могла только шептать.

– И вот… и потом… ей надо было вызволить их. Они тайком добрались до границы с Южной Кореей, но… моему брату было три годика, и… ей пришлось выбирать, знаешь ли. Она была слишком слаба, чтобы нести его, а он был слишком слаб, чтобы идти, да и моей сестре было только пять лет… они быстро слабели от голода. И мама попросила каких-то крестьян присмотреть за ним… они пообещали… пока она не сможет вернуться. Она… она вернулась за ним, но они не сдержали обещания. Он… он умер. Он… бродил по полям, звал маму… потом совсем ослаб и уже не мог звать ее…

Патрик издал низкий звук и, не рассчитав свою силу, слишком крепко обнял ее.

– И… и… когда мама с моей сестрой добрались до Америки, то сразу же забеременела, чтобы никто не мог отослать их назад. И… у нее появилась я. Не знаю… мама должна была кем-то заменить его, моего брата… Знаешь, она… – Сара уткнулась лицом в грудь Патрика.

Случившееся с их семьей наполнило мамино сердце огромным горем. Когда из-за ночных кошмаров маленькая Сара отправлялась к маме, то находила ее в кровати. Мама лежала, свернувшись клубочком, и рыдала по сыну. Ее горе ни в какое сравнение не шло с каким-то там кошмарным сном Сары. Много лет прошло с тех пор, но мама по-прежнему плачет по ночам. Поэтому Сара не может позволить себе лить слезы. Стыдно быть слабой и реветь из-за таких пустяков, как неаккуратная карамельная туфелька.

– Сара, Сара, мне так жаль. – Патрик поднял ее руки и перецеловал все пальцы, будто боль испытали они. – Боже мой, твоя мама… О боже!

– Вот почему я не знаю своего биологического отца, да и не имеет значения, кем он был. Я даже не знаю, помнит ли мама, кто он. Она просто должна была забеременеть. Это было отчаянной необходимостью. А я должна… стоить того.

– Bon Dieu[99]. – Патрик покачивал ее, прижимая к себе.

– Это же было не со мной, – сказала она. – Я тогда еще не родилась. Не знаю, почему ты успокаиваешь меня.

– А я знаю. Знаю, почему так поступаю. Просто прими это, хорошо?

Ей хотелось принять. Очень хотелось.

– Знаешь, это несправедливо, – прошептала она ему в рубашку, наслаждаясь уютом и одновременно отрицая свое право на него. – Ну, несправедливо, что ты меня успокаиваешь. Я же не страдала. Никогда не голодала. Мне никогда не причиняли боль. Я должна быть идеальной. Как ты.

Повисла тишина.

– Как кто?

Она приподнялась, опираясь руками на его грудь, чтобы видеть его лицо, и пожала плечом, почувствовав себя неловко.

– Ты всегда такой…

Она опять пожала плечами. Идеальный. А еще страстный, забавный, заботливый, флиртующий, очаровательный и неизменно… идеальный.

– Сара. Ты помнишь, что ты еще практикантка? И работаешь под моим руководством? И я соблазнил тебя? И ты все еще думаешь, что я идеальный?

– Достаточно идеальный для меня, – тихо ответила она.

Он смотрел на нее, лишившись дара речи. Потом глубоко вздохнул, и его грудь поднялась, несмотря на то что Сара опиралась на него.

Ее брови сошлись.

– Знаешь, я не спала с тобой только потому, что тогда я думала бы, будто обязана делать это, чтобы ты дал мне здесь постоянную работу, а это… было бы… Довольно оскорбительно, что ты мог бы так думать обо мне.

– Я знаю. Ты слишком правильная для такого. Но я-то действительно использовал свое положение, свою власть над тобой, чтобы обольстить тебя.

– Как это?

Ее начало разбирать любопытство.

Он смотрел на нее так, будто она притворялась недогадливой.

– Я заставил тебя доверять мне. Я приучил тебя к тому, чтобы ты позволяла мне находиться в твоем пространстве. Я заставил тебя восхищаться мной. Боже, а ты еще считаешь меня идеальным!

Она наклонила голову. Его слова прозвучали странно, будто…

– Патрик. Это не злоупотребление властью, а… это…

Ухаживание.

У Сары в животе медленно закружилось что-то непонятно прекрасное, и завихрения сменялись, будто в калейдоскопе, вот только она не могла различить узор в самой середине. Рассказать об этом Патрику она не могла – он бы начал смеяться.

– Думаю, что так и должно быть, – осторожно сказала она. – Когда… интересуешься кем-то, то сначала добиваешься доверия. Пытаешься сделать так, чтобы тот человек думал о тебе хорошо. Чтобы проводить с тобой время было приятно.

Черт, это звучит так мило. Если бы такими были все свидания во время учебы, она, возможно, могла бы ими наслаждаться.

– Да, но у тебя-то не было выбора. Я часто показывал тебе, как надо действовать правильно, и ты не могла каждый раз говорить мне, чтобы я вышел из твоего пространства.

Да, с этим не поспоришь, но ведь она и не пыталась говорить с ним. Пока Сара не научилась ненавидеть Патрика в целях самообороны, ей нравились их отношения. Нравились так сильно, что даже слишком.

– Но таковы особенности практики, Патрик. С тем же успехом и ты можешь утверждать, что это я соблазнила тебя, потому что под поварской курткой, будто сделанной из маршмеллоу, на мне было сексуальное белье, или потому что я казалась совсем беспомощной и постоянно нуждалась в твоем внимании.

– Нет, ты соблазнила меня тем, что просто была собой. Но, если бы я знал о нижнем белье, это было бы приятным, хотя и жестоким, дополнением.

Что значит просто была собой?

Она почувствовала себя странно. Ей хотелось охватить себя руками, будто она была готова развалиться на части, но в то же время хотелось распахнуть свои объятия для него.

– Ты использовал не власть, а…

Сара оборвала себя на полуслове.

Что-то неуловимо изменилось. Патрик насторожился, как серфингист, почуявший первый намек на прекрасную волну, появившуюся где-то далеко, на самом горизонте.

– А что?

– Все, – быстро ответила она. Его синие глаза засветились, и он затаил дыхание. – То, как ты заставляешь меня смеяться и как флиртуешь… поддразнивая, ну ты понимаешь. Ты всегда знаешь, что и как делать. Ты даешь мне почувствовать, что я могу и все у меня получится, надо лишь расслабиться и не торопиться. Ты великолепен, и все, что ты делаешь, выглядит очень красивым и легко достижимым, хотя на самом деле достичь этого не так-то легко. Когда ты рядом, возможным кажется все. Ты чертовски хорош, когда делаешь разные мелочи, помогающие всем в кухнях расслабиться, когда это необходимо. Сколько раз ты дразнил и отвлекал Люка, когда кто-нибудь выходил из себя и был готов ударить его, и ты всегда делал так, что Люк оставался человеком. Боже мой, иногда мне кажется, что только ты и сохраняешь в нем человеческую сущность, и то просто потому, что он тебе нравится. Ты вообще хорошо относишься к людям. То, как ты мной командуешь, не должно доставлять мне удовольствия, я не это имею в виду, но… – она закрыла лицо растопыренными пальцами, – мне очень приятно. Ты такой милый, и… я уже говорила, что ты великолепен?

Патрик так резко сел, что она соскользнула с него на кровать.

– Похоже, мне нужен холодный свежий воздух, – хрипло сказал он. – Я чувствую себя… странно.

Он смотрел на нее искоса, настороженно, его зрачки расширились, и глаза казались черными.

Сара подтянула колени к своей груди, сжалась клубочком и не могла понять, что это на нее нашло. О боже, она сошла с ума. Как она могла столько наговорить ему? Но ведь все сказанное – правда. Она опять закрыла лицо руками, но ничего уже нельзя было изменить. Все оставалось правдой.

То, что происходило между ними, было похоже на прекрасный сказочный десерт, родившийся из труда, осторожности, риска и фантазии. Десерт – наполненный цветом и вкусом и такой хрупкий, что неосторожный вздох мог разрушить его. Каждый вечер они творили это нежное эфемерное чудо, и официанты несли его к столам.

Неужели волшебные фантазии, которые Сара делала под руководством Патрика, казались идеальными только ей одной?

– Это слишком много для меня. – Он потер грудь, будто у него заболело сердце. – Это… не думаю, что могу все это быстро переварить. – Он дышал глубоко и так тяжело, будто ему приходилось силой заставлять ребра расширяться. Потом в ошеломлении потряс головой. – Так вот каким ты видишь меня…

– А надо по-другому?

Сара была смущена. Обняв колени, она сидела неподвижно. Все вокруг казалось ей зыбким, непонятным.

– Что ж. – Он сглотнул. – Я должен выйти на воздух, Сара. Может, погуляю немного. – Он начал вставать, но остановился, повернулся и взял ее за запястье. – Не уходи, пока меня не будет. Прими ванну. Долгую, горячую ванну, и… – Он нажал большим пальцем между ее бровями. – Не уходи. Просто наслаждайся, Sarabelle. Я вернусь. – Он наклонился, и поцелуй был быстрым и яростным. Его руки взлетели в ее волосы и сильно сжались. Она коротко и негромко охнула от боли. – Прости, – сказал он. – Pardon, видишь? Мне может понадобиться время. Но я обязательно вернусь.

Патрик пошел к двери, и Сара не увидела, как он нацепил на лицо легкую ухмылку. Он лениво пожал плечами, делая вид, что для него все это было лишь легкой игрой, не имевшей никакого значения.

В дверном проеме он повернулся и подмигнул Саре.

– Прошу тебя, никаких сексуальных фокусов в ванне без меня, chérie. У меня много планов, и я хочу, чтобы ты жаждала их осуществить.

И он ушел.

Глава 23

Это и вправду было слишком много для него.

Патрик не знал, что ему делать. Столько лет он даже самому себе не признавался, что существуют вещи, которые значат больше всех остальных. Ну, не то чтобы не признавался – не разрешал ничему иметь самое большое значение. Не мог разрешить, потому что был не в состоянии преодолеть давно укоренившееся убеждение, что если позволить кому-нибудь – даже себе! – понять, насколько что-то имеет значение, то оно, это что-то, будет вырвано из его рук, использовано, чтобы поиздеваться над ним, и в конце концов разрушено в наказание за то, что он, Патрик, не желает плясать под чью-то гребаную дудку. Люк, убеждая Патрика в обратном, потратил неимоверно много сил, но поколебать его предубеждение не смог.

А потом в жизнь Патрика вошла Сара.

И когда она поняла, что нечестно пытаться заставить его ходить перед ней на задних лапках, сказала, что ей жаль.

И сказала, что он был…

У него перехватило горло – странно, что это случилось на людной улице. Он даже не мог дословно вспомнить, что она сказала. И не мог не думать о возникших проблемах, причем сразу обо всех.

В груди возникло ощущение раздувающегося сердца, будто оно было из карамели, и кто-то накачивал в него слишком много воздуха. Только карамель эта была тверже костей. Она давила изнутри, угрожая вот-вот вырвать грудину из тела.

Он шел и шел, надеясь, что Сара наслаждается его большой шикарной ванной, которой сам он никогда не пользовался. Как же хорошо, что его фантазия, наделенная даром предвидения, заставила установить эту ванну! С того дня прошло много времени, и вот теперь он мог мысленно любоваться Сарой, представляя, как она нежится в теплой ласкающей пене.

Он задержался перед магазином, где продавали всякие роскошные штучки для ванн, вошел и купил ароматизированные шарики, будто предназначенные для того, чтобы именно милая Сара растворила их в воде. Сунув пакетик в карман куртки, Патрик двинулся дальше. Пусть этот подарок она тоже не захочет принять, но ему нравилось думать о том, как облако аромата окружает ее, пока она отмокает в ванне и какие-нибудь особые масла смягчают ее кожу. «Позволь мне одарить тебя мылом и благовониями, дабы ты не забывала – все, что заставляет тебя чувствовать себя легко и хорошо, приходит от меня».

Иногда так приятно знать, что ты не единственный в мире мужчина, который иной раз садится в лужу. Со всеми мужиками такое случается. Просто другим не повезло, и они не встретили столь прекрасную женщину, как Сара. Хотя, кто знает, может быть, везению должна сопутствовать некоторая хитрость и небольшое умение манипулировать людьми?

«Сара, да не будут задеты твои чувства. Потерпи немного. Будь там, когда я вернусь. Я стараюсь изо всех сил.

Я стараюсь ради тебя, Sarabelle. Сделаю все, что будет нужно».

Зазубренные стрелы его мыслей летели вверх, пронзая тяжелые подбрюшья туч, и из них сыпались нечастые капли. Патрику мерещилось, что каждая несет ему осуждение. Улицы были полны людей, и в воздухе витала злость – рабочий день для большинства был омрачен холодной изморосью. Патрик едва замечал окружающих, ведь за двенадцать лет хорошо научился избегать столкновений, двигаясь среди огромного количества тел в маленьком пространстве – в метро, в приемной семье, на парижских улицах – и, самое главное, в кухнях.

Он шел на север через Marais[100], потому что прогулка вдоль Сены вызывала слишком много самоанализа. Но довольно быстро Патрик начал сожалеть о своей прогулке, потому что тратил на нее их выходной. Который они намеревались провести вместе. Вдвоем.

В магазинах все было посвящено Дню святого Валентина. От экстравагантных фантазий, щеголявших разнообразными сердечками, у Патрика по телу бежали холодные мурашки, но ему хотелось, чтобы Сара тоже полюбовалась этими витринами. Он мог поспорить на что угодно, что она любит разглядывать витрины и даже делает наброски в своем маленьком блокнотике, чтобы потом использовать их в собственной кондитерской.

Однако хоть и завтра у них обоих тоже выходной, было глупо тратить здесь время впустую, вместо того чтобы проводить его в объятиях друг друга. Или вместе наслаждаться ванной. Он позволил себе вообразить, как Сара прямо сейчас лежит в ней – хотя в его мозгу высветилась намного более вероятная картина того, что она в гневной обиде надевает пальто, намереваясь вернуться в свою квартиру. Он сфотографировал красивый букет, выставленный перед цветочным магазином, и отправил фото Саре, сопроводив смайликом в форме сердечка – пусть это и не ясное и отважное выражение его чувств, но, кто знает, если женщина получает такую эсэмэску, когда ее чувства задеты, то ей может стать не так… больно. Может быть, она почувствует себя более терпеливой.

Сара не ответила на смс, да он в общем-то и не ждал ответа, хотя просто на всякий случай снова и снова проверял свой телефон. Было трудно вообразить, что Сара занимается чем-то столь глупым и пустяковым, как выражение эмоций смайликами. Либо она сосредоточена на тебе, либо нет. Третьего не дано – никаких уверток и фокусов быть не может.

* * *

Патрик мысленно перенесся в свою квартиру. Сара, возможно, лежит в ванне. Разве там не замечательно? Вместо того чтобы бродить по холодной улице под плюющимся, как разозленная кошка, небом, Сара может нежиться в горячей воде, которую так любит, и мечтать. Ее глаза закрыты, губы слегка раздвинуты, тело столь же расслаблено, как вчера вечером. Она гладит себя, убеждаясь, что ее тело все еще принадлежит ей, хотя вчера она полностью отдала его Патрику, и находит грудь, которой он владел. Рука скользит по животу, который он целовал, и умещается между бедрами – там он полностью и без сомнения обладал всем.

Он понимал – Саре нужна уверенность в том, что она владеет собой. И когда она дотрагивается до себя, думая о нем и о том, что он сделал, она хочет понять, кто она сегодня, а он…

М-м. Она, наверное, открыла глаза, чтобы увидеть, как он смотрит на нее, сидя верхом на стуле – который только в его фантазии стоит в ванной, – и положив подбородок на сложенные руки, и тихо, и глубоко говорит: «Давай же, продолжай». И она продолжает ласкать себя…

Как хороши сексуальные фантазии! Без них мужчинам жилось бы дерьмово. Пришлось бы слишком много внимания уделять суровым, опасным, раздирающим эмоциям, которые скрываются у них внутри. Эти эмоции подобны осколкам бриллиантов. Они ярко сияют, обещают любое богатство – и причиняют адскую боль, когда, лишившись всякой защиты, ползешь по ним голышом.

А каково это, быть женщиной, не имея возможности легко и просто развлечь себя сексом? Эта мысль пронеслась в голове у Патрика, задержавшись на долю секунды, но он успел ужаснуться и даже вздрогнул. Бедная Сара. Неудивительно, что он чувствовал себя обязанным защищать ее. Пока он был занят фантазиями о том, как прижимать ее к мраморному столу, она, должно быть, беспокоилась совсем о другом. Например, о маме. И о том, чтобы все делать правильно. Ей нужен такой мужчина, как Патрик, который возведет секс в десятую степень, чтобы в ее жизни он господствовал даже над рассудком.

Это будет на самом деле.

Ладно, будет что-то вроде этого.

Merde, ведь он же ей действительно нужен?

Его пальцы сами собой согнулись в кармане, пытаясь сжать воображаемую руку Сары. Бедные маленькие руки Сары… Напряжение, которое жило в ней, в ее руках, заставляло ее брови сходиться. Оно вело и вело ее вперед, ко все новым достижениям, и никогда не позволяло ей смилостивиться к себе. Господи, да в этом она хуже Люка! Неудивительно, что она расслаблялась, когда он забирал всю власть себе, ничего не давая делать ее рукам.

* * *

Патрик вернулся к реальности зимнего Парижа. Ему захотелось закончить эту прогулку, возвратиться домой и поцеловать ее руки от плеча до запястья. Овладеть ими. Погладить ими свое тело. Позволить себе чувствовать, какие они красивые и невредимые.

Принадлежащие ему.

Он остановился. Люди продолжали идти мимо него. Их зонтики ударяли его по плечам. Он оглянулся и посмотрел на юг. Его внутренности непроизвольно напряглись от нахлынувшей паники, и он прошел пару домов, прежде чем отдышался.

Сара.

Посмеиваясь над собой, Патрик потряс головой, пытаясь заставить себя действовать как здравомыслящий взрослый, а не как психованный подросток.

Сара.

Все в порядке. Она не… не такая. Она не играет в игры, чтобы причинить другим людям боль. Она слишком сосредоточена на тех вещах, которые важны для нее, а игры в их число не входят. Если ему и бывало больно, то из-за того, что она сделала или не смогла сделать. Она никогда не ставит себе целью причинить кому-нибудь боль.

Сара.

Ее имя и образ вторгались в его мысли, обнадеживали и приносили облегчение. Таким же эффектом обладал расплавленный сахар, когда Патрик месил и вытягивал его, как хотел.

Сара значила для него слишком много. Да, слишком много. Но он просто должен был… Он должен справляться с этим. И когда он думал о Саре, то мог справляться так, будто она была его паническим ужасом. Или светом в окне дома, который он мечтал построить. Или глазом бури. Он мог пробиться через бурю, чтобы добраться до Сары.

Ни один призрак детства не дотянется до Патрика через двенадцать лет жизни и не сумеет вырвать эту мечту из его рук.

Нет.

Чертовски нет.

Патрик пошел обратно. По дороге он купил тот букет, фото которого отправил Саре. Вероятно, ее уже нет в его квартире, и придется идти к ней домой. Почему бы в таком случае не быть цветам у него в руке? Они же не могут причинить ей боль?

Он взглянул в направлении Девятого округа, потому что так далеко углубился в Marais, что до квартиры Сары было уже совсем близко, потом посмотрел назад, в сторону своей. И выбрал надежду, merde. Да. Выбрал надежду.

Забавно, какой ужас может вселить надежда и какую он чувствует к ней угрюмую враждебность. И как не хочет позволить ей охватить его.

Но он может попробовать простить надежду за те многочисленные случаи, когда ее предавали. Ведь в этом вовсе не надежда виновата, а сам Патрик. Это же он выставлял ее напоказ, давал кое-кому понять, на что надеется. Но теперь он может смаковать надежду, если будет достаточно умен и сумеет хорошо спрятать ее в какое-нибудь безопасное место.

Должны же двенадцать лет работы и достижений привести в конце концов к чему-то хорошему!

И он решил вернуться к Саре, которая нежилась сейчас в его ванне.

По мере того, как он приближался к ней, его шаги становились все длиннее и сильнее – вдруг оказалось, что на самом деле надежда ему нравится.

Глава 24

Сара почувствовала, что кто-то пальцами ласкает ее волосы, отводя их назад, и сонно улыбнулась.

– Omoni…

Голос ее был едва слышен. Она пару секунд моргала, ощущая удовольствие и тревогу одновременно, потом открыла глаза и увидела Патрика. Почему его ярко-синие глаза так близко? Сара опять начала моргать, поскольку была совсем сбита с толку – теперь ей показалось, что она заснула в кафетерии отеля, положив голову на стол, и Патрик будит ее.

– Нет, Патрик. – Он нежно поцеловал ее. – А что значит omoni?

– Это значит мама.

Сара ощутила приступ ностальгии, но он оказался кратким и исчез, как только она окончательно проснулась и с облегчением осознала, что мама далеко и не может влиять на парижские мечты.

– А, – губы Патрика изогнулись, – ну, вряд ли я на нее похож.

– Совсем не похож, – согласилась Сара.

Но никто, кроме мамы, никогда не прикасался к ней так нежно. Отчим был очень осторожен в выражении привязанности к падчерицам, тем более что Данжи уже начинала взрослеть, когда он женился на их матери.

– Спасибо, что дождалась. – Патрик опять поцеловал ее, в этот раз крепче, полнее, но все так же нежно. Потом большими пальцами провел по ее скулам и глубоко вздохнул. – Ты немыслимо красива.

Странно, почему он все время возвращается к этому? Едва ли она обладает хоть малой толикой яркого великолепия Саммер Кори…

– Будто для тебя имеет значение то, что я жду тебя.

Он ведь просто взял да ушел, и тогда ей захотелось очутиться у себя дома, где никто не может объяснять ей, что ее действия неправильны. Но он попросил ее остаться. Видно, для него это все-таки имело значение.

– Ты рассказывала мне нечто важное о себе, – виновато сказал он и нежно погладил ее щеку мозолистым пальцем. – А я был поглощен собой и ушел.

– Я не восприняла это с такой точки зрения, Патрик. – Она покачала головой, затем поймала его руку, не дав соскользнуть с ее щеки. – Просто сменилась тема, и все. Мне показалось, – она запнулась, – что мы коснулись чего-то важного для тебя.

Она очень осторожно посмотрела Патрику в лицо – ведь если бы он мог легко выдержать тот разговор, то не ушел бы.

Он улыбнулся, – конечно же, легко и непринужденно, – повернулся, сел на пол так, что Сара смогла обнять его. Ее ладонь оказалась у него на груди, и Патрик начал медленно играть кончиками ее пальцев. До этого момента Саре казалось, что она находится в его личном пространстве. Но теперь ее напряжение исчезло без следа, превратившись в ощущение безмерного счастья.

– Значит… с тобой все в порядке? – осторожно спросила она.

Патрик глядел на вазу, стоящую на журнальном столике, на искусно собранный букет в ней – тот самый, фотографию которого он прислал Саре, – и ответил не сразу.

– Лучше не бывает. – Он поцеловал ее ладонь и не отвел от своих губ, чтобы скрыть кривую улыбку, которую она почувствовала кожей руки. – Vraiment[101]. Никогда не было лучше.

Она изогнулась на кровати так, чтобы видеть его профиль.

– Прости, я… сказала… я не имела в виду…

Ее душило смущение.

– Не смей говорить мне, что ты не имела этого в виду. – Патрик ответил очень резко. Это было неожиданно, совсем на него не похоже. Сара зажмурилась.

– Н-ну ладно. – Она начала сжимать и разжимать, сжимать и разжимать свободную руку. – Но раз так, то почему же ты ушел?

Он покачал головой, задевая губами ее ладонь, опять поцеловал и улыбнулся так беззаботно, будто ему все было безразлично.

Будто и не существовало ничего настолько важного для него, что он не мог иначе прийти в себя, кроме как выбежав из квартиры на холодную улицу.

Она подняла его руку, поцеловала самую середину ладони, и ей показалось, что мучительная дрожь прошла через его тело и исчезла. Непонятно. Сара распрямила сильные, длинные, с квадратными кончиками пальцы Патрика и поцеловала каждый из них точно так же, как он целовал ее. Его глаза были закрыты, а лицо напряжено, будто он молился. Миг спустя он бросил на Сару быстрый, осторожный взгляд, и она заметила, как расширены его зрачки – глаза казались совсем черными.

– Эй, – тихо сказала она. – Со мной ты в безопасности. Не забывай этого.

Он хрипло усмехнулся.

– Да, Сара, я стараюсь всегда помнить это. – Его глаза задержались на секунду, и он отвел взгляд. – Но, если будешь продолжать в том же духе, я не удержусь и сделаю с тобой что-нибудь необычно сексуальное, ты же понимаешь?

В ней всколыхнулось возбуждение.

– Еще нет. Но могу попробовать понять.

Кажется, предстоит восхитительная цепочка событий – она сделает что-нибудь, чем покажет ему, как он для нее важен. Он отплатит ей неким эротическим действием, которое освободит ее. И она сбросит с себя все напряжение.

Это ее вполне устраивало.

Он откинул голову, закрыл глаза и сделал долгий вдох, как мужчина, которому надо обуздать себя.

Некоторое время Сара молчала – пусть все идет своим чередом. Ей не хотелось совать нос в его дела – она и сама была довольно замкнутой личностью и не любила, когда лезут в душу, да Патрик и не делал этого. Он просто дал ей удобное место, где они могут поговорить.

Она смотрела ему в лицо и размышляла о его улыбке, возникающей, когда он балагурит. И о том, как много раз его искрящееся синее подмигивание спасало ее, когда ей казалось, что ее сердце будет разбито после очередной неудачной попытки создать совершенство. И о том, как он предан Люку, хотя постоянно поддразнивает его. И о том, как много золота он принес в эту кухню, в которой без него будет совсем темно…

Она держала его руку, играя с ней так же, как он любил играть с ее рукой. Но сейчас он просто держал ее руку, прижав к своей груди, и глаза его оставались закрытыми. Сара ладонью ощущала, как сильно бьется его сердце, и успокаивалась.

Саре показалось, что долгое молчание наполнилось спокойствием и Патрик может ответить на вопрос, давно волновавший ее.

– Почему ты оказался в приемной семье?

– Потому что моя мать не могла контролировать меня.

Он сказал это, не задумавшись ни на миг, но его сердце забилось сильнее. Будто лаская его, Сара погладила грудь Патрика. Она была глубоко тронута тем, что он открывает ей столь тяжелые воспоминания, и понимала – он пошел на это ради нее. Не открывая глаз, он продолжал:

– И я каждый день доказывал ее правоту. Мы жили в banlieue[102], не в очень хорошей его части, но даже если бы мы жили в Шестом округе[103], я, без сомнения, тоже нашел бы способ попасть в беду. Я связался с действительно плохой компанией, причем просто назло матери.

Патрик делал что-то назло? Тот самый Патрик, который за одну минуту создавал десять таких хрупких чудес, которые могли сломаться от одного неосторожного вздоха? Тот самый Патрик, который много месяцев подряд поддерживал надежду в практикантке, терпеливо учил ее и день за днем заботился о ней, сколько бы сил и времени ни требовалось затратить?

– Мне казалось, ты хотел стать специалистом по космонавтике.

Он отвернулся. Но продолжал говорить легко, насмехаясь над собой как будто… Он хочет заставить ее сосредоточиться на том, что кажется важным, чтобы отвлечь от того, что важно по-настоящему?

– Да и наркотиками я интересовался не так для себя, как…

Погоди, что? Наркотики? При чем тут Патрик?

– Я видел, как это происходит. У меня на глазах дилеры обхаживали человека, пока он не начинал жаждать наркотик больше всего на свете. А затем отказывали, чтобы заставить плясать под их дудку. Я и сам легко мог бы стать дилером, ведь уже ступил на эту дорожку.

Какая чушь! Наркотики? Патрик? Это шутка? Но какая-то дикая…

– Верится с трудом.

– Почему же?

Патрик искоса взглянул на Сару.

– Тебе нравится заботиться о людях. Тебе нравится заботиться о сильных людях, которые идут за своей мечтой. Ты прилагаешь все силы, чтобы они знали, как достичь ее. Не морочь мне голову, Патрик. Ты мог бы связаться с наркобизнесом в одном-единственном случае, только если бы ты действительно думал, что это может помочь людям. Но ты не настолько туп.

Он повернулся, оперся локтем на кровать, долго смотрел на Сару, затем резко поднялся и пошел в кухню.

– Сара, ты очень опасна для моего душевного равновесия, – сказал он через плечо, вытаскивая стакан.

Она соскользнула с кровати и пошла за ним. И в кухне произошло нечто такое, чего она никогда раньше не могла даже вообразить. Но сейчас ей показалось совершенно естественным и правильным подойти к нему сзади, обнять за талию и прижаться щекой к его спине.

Он так сильно дернулся, что они оба едва не взлетели в воздух, потом тихо и хрипло засмеялся, повернулся и скользнул руками вокруг нее.

– Ты двигаешься совсем неслышно, – посетовал он добродушно.

Добродушно. Он очень добрый. И кажется, даже не знает, какое это исключительное качество. Ну… но… а в самом деле, кто бы ему об этом сказал? Должно быть, у него с матерью что-то пошло не так, раз он очутился в приемной семье. Сара понимала, что исходной проблемой было что-то, о чем он не сказал, а наркотики и плохая компания были всего лишь реакцией.

Она видела их приемного отца, когда он зашел в кухни поговорить с Люком, и решила, что едва ли у того были эмоции. У Люка они, безусловно, были, но он их вкладывал в свои десерты, и вряд ли от него Патрик часто слышал похвалу, которая была ему очень нужна. Девчонки… У Патрика, должно быть, их было довольно много, ведь он чертовски очарователен, но чувствовали ли они себя в безопасности рядом с ним, его подруги? Или им казалось, что они должны притворяться недоступными, чтобы не дать ему понять, какой он особенный – ведь он всегда прятался за щитом беззаботности?

Интересно, они чувствовали то же, что и она?

– Мы, принцессы ниндзя, – с иронией начала она, и ее пальцы двинулись вверх по его груди, словно крадущиеся на цыпочках воины, затем твердо и тепло скользнули вокруг его шеи, – знамениты своей хитростью и коварством.

Он нагнул к ней голову.

– Ты, наверное, думаешь, что я знаю про корейских принцесс ниндзя? Но мне о них ничего не известно, и я готов учиться, если это пойдет на пользу.

– Ниндзя были японцами. А в давние времена крестьянами. Но маленькой девочке иногда хочется вообразить себя такой девушкой, с которой связаны драма и романтика. Ну, не всегда же представлять себя милой Золушкой с золотыми волосами.

Патрик легко поднял Сару и посадил на стол. Теперь их лица оказались на одном уровне, и он запустил пальцы в ее распущенные волосы.

– Ты такая красивая, что мне трудно вообразить, как ты чувствовала себя беззащитной и уязвимой, потому что не была блондинкой.

Она позволила себе наклониться и упереться лбом в его лоб. Возбуждение накатило волной, и она обмякла, совсем обессилев.

– Патрик…

«Мне кажется, я влюбилась в тебя в тот самый первый миг, когда ты вошел в класс. А может быть, я полюбила тебя, когда была начинающей ученицей и смотрела, как ты становишься Meilleur Ouvrier de France. Но я не могу поверить, что такой мужчина, как ты, мог влюбиться в меня».

– Ты удивительный.

Его руки скользнули вокруг ее талии, и он крепко притянул ее к себе – чересчур крепко! – и медленно ослабли. Он немного отодвинулся, собрался что-то сказать, но молча покачал головой и поцеловал ее долго и глубоко. Потом отступил и прижался лицом к ее груди – как удобно, что она сидит на столе! Она смотрела вниз на его золотую голову, перебирала его волосы, очарованная растущим пониманием того, что каждый раз, когда он спасал ее, защищал и помогал, она тоже должна была дарить ему безопасность, защищать его.

Появилось странное чувство – будто она пытается удержаться и не упасть, а на ногах у нее туфельки, сплетенные из карамельных нитей.

И она сможет защитить Патрика только в одном случае – если поверит, что карамель удержит ее.

Глава 25

Второй выходной начался спокойно. Чтобы искупить тяжелый разговор – а может, чтобы развлечь Сару, – Патрик повел ее в тот колдовской магазинчик, о котором, как он помнил, она рассказывала. Обратно они шли мимо кондитерской Филиппа Лионне, и Патрик решил зайти и представить Сару всемирно известному кондитеру. Она смутилась и едва могла говорить, но ей было очень приятно, и она гордилась собой. Патрик, конечно, вел себя непринужденно – чтобы поддразнить Филиппа, раскритиковал его macarons, взял формы для выпечки, начал их рассматривать, потом поморщился и предложил Филиппу воспользоваться возможностью и попросить совета у него, Патрика, пока он не ушел. Кончилось все тем, что Филипп пригрозил расстрелять Патрика из кондитерского мешка, наполненного ganache[104].

Да и почему бы Патрик вел себя иначе? Весь гастрономический мир знал, что Патрик не стал одним из всемирно известных звездных поваров исключительно по своей воле. И никто толком не мог понять, почему он так решил.

Не потому ли, что славе он предпочел любовь и верность?

Когда они покинули кондитерскую Лионне, Сара вложила свою руку в большую теплую руку Патрика, думая о том, сколько же в нем любви и верности. Той любви и верности, которые он отдавал Люку.

– Ну, как считаешь, могла бы ты работать с ним?

Сара потрясенно взглянула на него снизу вверх.

– С Филиппом Лионне?

– Сара, а что, по-твоему, значит пройти практику в одной из лучших кухонь планеты? У тебя есть возможность получить работу, Sarabelle. Тебе понравилась атмосфера кухонь? И здесь намного спокойнее, чем у нас в ресторане.

– Патрик. – Опять у нее в животе напрягся тот старый узел! – Я… ты же знаешь… Калифорния…

Его рука напряглась.

– Но тебе нужно еще потренироваться.

– Патрик, я никогда не смогу достичь твоего уровня.

Они уже были возле двери его дома. Он набрал код, и они вошли.

– Ну, решать-то тебе. – Опять этот его кухонный голос! Таким тоном он говорил, когда кухонная команда должна была собрать силы и поднажать, но ему не хотелось подгонять людей резкими словами. – Конечно, ты можешь сдаться и не стремиться к совершенству. Впрочем, так поступают очень многие.

– Но, Патрик, я просто не хочу работать у кого-то. Я хочу открыть собственную небольшую кондитерскую.

– Ну да, в Калифорнии, – сухо заметил он.

– Ну, не похоже на то, что я могла бы добиться успеха в Париже!

В Париже и миллиона евро может не хватить, чтобы купить пустое помещение с голыми стенами. Она никогда не сможет привлечь такой капитал – у нее ведь нет гастрономической известности. А чтобы заработать ее, – если это вообще возможно, – ей потребуются годы и годы.

Патрик толкнул дверь и, придерживая ее, посмотрел на Сару.

– Я бы смог, – с быстрой улыбкой сказал он.

Ух ты! Как обухом по голове… Она не ожидала, что он так подчеркнет свое превосходство над ней. Это больно. Всем же понятно, что, по сравнению с ним, талантов у нее совсем мало, но зачем стирать ее в порошок?

– Я уверена, что ты бы смог.

Сара сжала кулачки, отстраняясь от Патрика, и шагнула назад, стремясь обрести свое пространство.

Пространство, в котором нет Патрика.

Пространство, в котором есть только она.

Его лицо застыло на секунду, потом расслабилось. Выражение стало ленивым, спокойным, и он закрыл дверь. Закрыл Сару в своей квартире.

– Понял, ты одна из тех, кто считает, что если пара начнет управлять рестораном, то они обязательно поубивают друг друга.

Он сказал это так небрежно, будто речь шла о пустяках.

А ее мысли понеслись вскачь. Он и вправду только что намекнул, что хотел бы открыть кондитерскую вместе с ней? Но почему он говорил небрежно, будто полушутя? Будто то, о чем они говорили, не имело никакого значения?

Никакого другого значения, кроме как присвоить ее мечту?

– Пара? – тупо переспросила она.

Он широко улыбнулся и мгновение смотрел Саре в глаза.

– Или как вы их там называете в этой вашей Америке?

Гнев хлестал из него, выплескивался. Патрик так разозлился, что его губы сложились для звука «f», но он крепко сжал их и отвернулся.

Сара сделала шаг к нему, потому что ее пространство внезапно стало слишком большим, слишком холодным.

– Прости, – спокойно сказала она. – Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Не понимаешь? – Его гнев, казалось, спадал, но память о нем осталась, как красные отблески в вулкане после извержения. Он обнял ее за плечи. – Забавно, ведь я понимаю себя очень хорошо.

Его мозолистые ладони легко и нежно поглаживали ее руки, шевеля тонкие волоски на них.

– Но, Сара, чего же ты не понимаешь?

– Ты заставляешь меня чувствовать, будто все хорошо, – едва слышно ответила она, ощущая комок в горле, и растерялась. Такого ощущения у нее никогда в жизни не было.

На его губах появилась улыбка, а в глазах – внутренний свет. Саре даже почудилось, будто в их сиянии от нее остался лишь силуэт.

– Сара…

Она могла поклясться, что и у него в горле появился комок. Патрик притянул ее к себе.

– Мне надо идти, – вздохнула она ему в грудь. Он крепче обнял ее, и ей захотелось утонуть в нем. – Я не могу продолжать.

Он немного разжал объятия, нежным движением лаская ее.

– Что ты не можешь продолжать, Сара?

– Все это. – Она коснулась его груди, затем своей. – Ты устраиваешь так, что все получается легко и просто, но я-то всегда помню, что обязательно сделаю что-нибудь неправильно.

«Например, сломаю карамельные туфельки».

– Сара, я уже говорил тебе, что ты не сможешь понять меня неправильно.

Ну конечно, он так считает. Откуда ему знать, как себя чувствует человек, сделавший что-то не так, как надо? Но его руки несут успокоение, и до чего приятно ощущать тепло его тела…

Он сел на край кровати и притянул Сару так, что она оказалась между его колен. Теперь ее лицо было чуть выше его лица.

– Это как карамель, Сара. – Так неожиданно было услышать от него то, о чем она прямо сейчас подумала, что она удивленно заморгала. Будто… ну… будто у них один мир на двоих… – Если что-то не получается правильно или вообще ломается, всегда можно попробовать еще раз.

То есть если туфельки из карамельного хрусталя сломаются, то вовсе не потому, что у нее неправильные ноги? Просто надо сделать пару таких, которые будут ей по ноге?

– Мы не на состязании MOF, – продолжал Патрик, – где ты полностью выкладываешься ради своей мечты, а потом одно неверное движение разрушает все. У нас с тобой совсем не так, как на соревнованиях.

MOF. Сара подняла палец и провела им по его ключице и горлу.

– Почему ты не носишь свой воротник MOF?

Он быстро пожал плечами и улыбнулся, обращая в шутку разговор о Meilleur Ouvrier de France.

И Сара внезапно поняла – для него это имеет большое значение. Никто не стал бы добиваться звания Meilleur Ouvrier de France, если бы это не было важно. Никто, даже Патрик.

– Эти полоски, – сказал он, неопределенно взмахнув рукой. – Bleu, blanc, rouge. Будто я облачен во флаг.

– Так зачем же ты участвовал в состязании? – Сара чуть улыбнулась. – От нечего делать?

Он так резко сомкнул губы, будто Сара украла слова, вертевшиеся у него на языке. Потом повернул голову и стал смотреть вдаль, словно в ожидании следующей волны. Но перед его взглядом была лишь пустая стена квартиры. Сара нежно провела пальцем по его ключице и молча ждала.

– Люк не мог участвовать, – внезапно едва слышно сказал он.

Ее брови поползли вверх.

– Он был очень занят. Кроме того, слишком знаменит. Слишком хорош. Ему и двадцати не исполнилось, а он уже был победителем юношеских мировых кондитерских соревнований. Потом ему предстояли состязания среди взрослых, но, прежде чем у него нашлось время хотя бы подумать о MOF, его уже стали считать божеством. Он мог бы судить работы других. Впрочем, в прошлом году его об этом и просили. Однако божество не может предстать перед судом равных себе. Конечно, он получил бы MOF, если бы попробовал, это же всем ясно. Но он не может участвовать в конкурсе ради чьего-то одобрения. Просто не может. Узнаешь его чуть получше, поймешь почему. А я мог участвовать. Вроде как… ну, не знаю…

– Его рыцарь? – предложила она. – Первый рыцарь короля?

Его скулы порозовели.

– Sarabelle, иногда у тебя возникают весьма странные представления обо мне.

– Паладин?[105] – продолжала она. – Принц?

Патрик смутился, и его румянец стал темнее.

– Sarabelle!

– Так вот почему ты не носишь воротник. – Она провела рукой по его шее там, где должен находиться сверхредкий, сверхгордый знак почета. – Потому что если у тебя он есть и ты его носишь, а Люк не может, то он посчитает себя выставленным в неприглядном свете. Но если у тебя есть воротник MOF и ты игнорируешь его, то получается, что он не так уж и важен, да и звание ничего не значит, по сравнению с тем, что делает шеф-повар.

Патрик молча смотрел на Сару и казался уязвимым. Было видно, что он чувствует себя неловко. Он попытался небрежно пожать плечами, но движение получилось всего лишь забавным.

– Ты становишься все замечательнее, – сказала она с легким оттенком изумления. О боже. Ее рука легла на левую сторону его груди. – Что еще ты скрываешь там?

– Сара.

В его голосе, стесненном до мучения послышался протест.

Она нагнулась и поцеловала Патрика. Впервые поцелуй начала она. У нее даже не было внезапной вспышки уверенности, что она заслуживает Патрика. Просто она ничего не могла с собой поделать. Он был таким особенным для нее.

У него перехватило дыхание. Его губы мгновенно поддались поцелую, приняли форму ее губ и ответили, а ладони скользнули вверх по ее телу и охватили голову. Когда Сара выпрямилась, то заметила, как блестят его глаза.

– Сара, останься, – попросил он. – Позволь мне приготовить тебе ужин. Проведи со мной ночь. Выдержи еще немного общения со мной.

– Дело не в тебе, это…

Она только пожала плечами. Слов не нашлось. Ей всегда нужно было время в ее собственном личном пространстве, где она могла бродить босиком в старой пижаме и просто быть самой собой. И не испытывать ни ошеломления, ни потрясения.

– Знаешь, что тебе надо? – Патрик поцеловал ее ладони. – Пойди, прими долгую-долгую ванну. Используй те штучки, которые я приготовил тебе. – В его голосе слышалось озорство. – И запри дверь. – Он засмеялся и опять поцеловал ее ладонь. – Нет, правда. Запри дверь. Обещаю, что еще по крайней мере двенадцать часов не буду заставлять тебя кончить. – Тут его взгляд стал совершенно невинным. – Я не хочу вторгаться в твое пространство.

Вот как! Она уже и сама не знала, хочет ли такого пространства.

Он снова засмеялся, еще раз поцеловал ее и поднялся.

– Сиди в ванне столько, сколько захочешь. А я… Я схожу за продуктами для ужина.

Глава 26

Патрик вздрогнул и начал просыпаться, ощущая холод. Его рука автоматически метнулась вбок и попала на пустое место в постели рядом с ним. Постепенно приходило осознание тихих звуков – Сара, перемещаясь по квартире, старалась не шуметь.

Остатки тепла ее тела еще оставались на простыне, и он прижал руку к неостывшему месту. Выброс адреналина сменился шоком разочарования. Не открывая глаз, он попытался привести в порядок мысли, подавив первую – что Сара, крадучись, пытается выбраться из его квартиры, играя с ним в какую-то жестокую игру, потому что он признался в том, что хотел, чтобы она осталась. Нет. Кто угодно, только не Сара. Она бы так никогда не поступила. И будет полезно, черт побери, если он никогда больше не даст ходу подобным инстинктивным предположениям.

Нет, ей просто нужно пространство. Так отчаянно необходимо, что она готова выйти на холод в четыре утра. А ему так не хочется заставлять себя выходить в замороженный Париж, чтобы проводить Сару домой. Патрик тяжело вздохнул, собирая всю энергию, чтобы заставить себя вылезти из постели и, возможно, даже выйти с Сарой на улицу, не пытаясь уговаривать ее остаться. И если у него получится преодолеть свои нежелания…

Сара стремглав скользнула под одеяло и, дрожа всем телом, прижалась к Патрику. Ее влажные руки легли ему на грудь, и на него повеяло ароматом мыла. Он ощутил ее голые ноги под краем футболки и понял, что она всего лишь была в ванной.

И у нее не было ни малейшего желания уйти от него.

Все его мышцы сразу расслабились, и он испытал блаженство. Двигаясь тяжело, как во сне, он перекатился на бок и обнял Сару, чтобы ей стало тепло и прекратилась дрожь.

«Видишь, Сара? Вот еще кое-что хорошее в том, чтобы у нас было общее пространство – все мое тепло будет ждать тебя, когда ты ночью заберешься обратно в постель».

Его окатила волна наслаждения, когда Сара прижалась сильнее и поцеловала его грудь. Поцелуй пронзил его насквозь, и он почувствовал себя бабочкой, насаженной на булавку. «Сара, мне кажется, ты могла бы полюбить меня».

Внезапно ему стало трудно дышать. Он смотрел на ее уткнувшуюся в него голову, такую черную на фоне его кожи. На ее тело, казавшееся совсем маленьким, но на самом деле очень сильное. Искреннее. Взаправдашнее.

Что, если она уже любит его? Красота этого предположения не тускнела от повторения. Он испытывал боль, будто получил удар волшебным ножом, сделанным из звездного света.

Спокойная, сдержанная и сосредоточенная, она смотрела на него. Под взглядом ее черных глаз все его щиты и доспехи превращались в клочки легкой прозрачной ткани, и Сара могла видеть его насквозь и все равно любить его. Он же, в этих своих рваных лохмотьях, чувствовал себя ужасающе – не был способен скрывать надежду, которая хотела со взрывом вырваться из него и показать себя в чудесном танце.

Он отдавал ей тепло, смакуя удовлетворение от того, что ее дрожь успокаивалась, и сожалел о том, что настанет момент, когда жар его тела станет ненужным и Сара отодвинется, укроется в собственном пространстве. Ему хотелось остыть, чтобы удержать ее, ведь без нее так тоскливо. Она будет близко, на прохладных простынях, но ему нельзя будет дотянуться до нее, потому что всякий раз при прикосновении он передает ей слишком много тепла.

Она отодвинулась всего-то на несколько дюймов, а он уже тоскует – боится, что она отдалится еще больше.

И в этот момент любопытные кончики ее пальцев нежно и осторожно дотронулись до его плеча, едва касаясь, будто ей захотелось понять, как соединены части его тела.

Он ощущал шероховатость ее мозолей и ожогов от горячей карамели. Каждый раз ему хотелось поцелуями унять ее боль. Но раньше он не мог себе этого позволить, только поддразнивал ее или придвигал поближе к ней macaron, под предлогом, чтобы она продегустировала и высказала свое мнение. А иногда приходилось притворяться, что он занят решением некоторой проблемы – более срочной, чем боль обожженных пальцев практикантки.

Ее пальцы двинулись к его шее так легко, будто она была зачарована. Ясно – она не хочет будить его, а ему все еще трудно дышать. Булавки прокалывали его тело повсюду, и даже опыта целой жизни в сокрытии того, что он чувствует, едва хватало, чтобы притворяться крепко спящим.

Патрик знал, что она остановится, как только он заснет. В конце концов он сам всегда лениво и беззаботно добивался всего, что нужно, от людей, как бы легко и не принуждая их.

Это он умел. И сейчас будет лежать неподвижно и наслаждаться.

Ее руки тщательно исследовали его грудь, двинулись ниже и замерли в нерешительности, а потом ее указательный палец начал поигрывать с завитками волос. Патрик таял. Как же много времени она могла так провести! Ее пальцы осторожно двинулись направо, к самому краю его соска, и очертили один, два, три круга, задевая край более мягкой кожи. Его соски напряглись, он закусил губу изнутри – а ее пальцы вдруг стали робкими и отступили вниз, к ребрам, так и не коснувшись соска, черт побери! От такого огорчения даже стало больно…

Он еще сильнее прикусил губу. Нельзя было ни напрячь какую-нибудь мышцу, ни сжать кулаки, ни скрючить пальцы ног. Если он это сделает, Сара сразу же почувствует напряжение в его теле.

Пока же ее пальцы крались по его ребрам. Это было так щекотно, что его дыхание чуть-чуть зашипело между зубами, Сара подняла голову.

К тому времени его ресницы уже были опущены. Он тяжело вздохнул, а потом лег поудобнее – как человек, погружающийся в спокойный, глубокий сон.

На мгновение ему показалось, что она не поверила. Если позволяешь очень умной женщине узнать тебя хоть немного, возникают проблемы. Особенно когда женщина спокойна. Можно обманывать себя, что ее удалось провести, но внезапно она отпускает какое-нибудь замечание – и ты понимаешь, она видит тебя насквозь.

Ее ладонь легла на его ребра. Это было первое полное прикосновение, и его тело могло расслабиться – щекотки он не ощутил. Невозможно было скрыть вздох удовольствия, но Патрику удалось сделать его сонным, чтобы не отпугнуть Сару.

Она поглаживала его мышцы, и ему начало нравиться собственное тело. Нравилось, какими рельефными были кубики на животе, как четко они отображали самую суть интенсивной работы его тела. Ему нравились его жилистые предплечья, сила которых была натренирована частыми подъемами тяжестей. И когда ее пальцы замедлили движение на его запястьях и начали перемещаться по ним так медленно и тщательно, будто шли по следам самой замечательной тайны, его сердце замерло, и он уже не мог понять, что же именно ему нравится.

Она каким-то образом заставила его почувствовать, что в целом мире не найдется ни одной столь удивительной женщины.

Ни одной.

То есть ни одной, за исключением Сары.

Ее кончики пальцев неохотно, будто в долгом прощании, соскользнули с его рук и осторожно, крадучись, двинулись к его бедру, затем вниз, лаская его изгиб. Патрик изо всех сил удерживался, чтобы не вздрогнуть от щекотки, и получил свою награду: ладонь, ставшая жесткой на работе в кухнях, нежно скользнула и легла на его ягодицу.

Его мышцы напряглись в долгом, труднопреодолимом побуждении приподнять тело, но он справился с ним, стараясь дышать глубоко и ровно. «Просто во сне у меня такая реакция, и больше ничего». Интересно, Сара в состоянии понять, что с ним происходит? Она раньше прикасалась к спящим мужчинам? И тут его поразило – он не помнит, чтобы к нему прикасались женские руки, пока он спал. Его пронзило горячее возбуждение, в котором безрассудно смешались желание обладать женщиной с волнением, даже страхом, будто это был его первый раз.

Ее рука ласкала его левую ягодицу мягко, будто выясняя, как он сложен.

Патрик почувствовал себя так, будто шпионит за Сарой. Она исследовала его тело, пока он был погружен в воображаемый сон – значит, он обманщик. Будто пялится в ее окно через очки ночного видения с целью подловить ее голой.

Как жаль, что он счел хорошим жестом со своей стороны надеть пижамные штаны. Конечно, зимой они обычно были на нем, – в них было легче холодным утром встать с кровати, – но когда Сара лежит с ним в постели… Ну вот, спрашивается, зачем он решил, что если будет одет, то она будет чувствовать себя лучше?

«Сара, пожалуйста, разреши сказать тебе, как мне это нравится. Можно, я вздохну с наслаждением? Можно, я передам тебе так много власти надо мной, как ты захочешь?»

* * *

До чего же он смешной, думала Сара, глядя на его тяжело опущенные ресницы. На самом деле он ведь не спит? Разве он может спать?

Но почему он притворяется? Зачем?

Неужели ее ласки имеют для него столь большое значение, что ему приходится делать вид, будто он спит? Возможно ли, что он не протестует против ее прикосновений и не пытается ею командовать, потому что решил стать эмоционально бесстрашным?

Но если он может быть настолько храбрым, чтобы лежать тихо и спокойно, пряча свои чувства, то и она будет храбро выставлять напоказ свое отношение к нему, хотя знает, что он бодрствует и замечает все ее неправильные, несовершенные движения.

Она опять провела рукой по твердой, рельефной мускулатуре мужчины, который от рассвета до заката не переставал сгибать, сжимать, крутить – одним словом, трудиться, причем с таким спокойным удовольствием, будто интенсивная физическая работа была для него столь же легким делом, как дремота в гамаке.

«Ты такой красивый».

Тепло его кожи под ее рукой проникало в ее тело, погружалось в душу.

«Я просто не понимаю. Мне очень трудно делать все правильно. Как же может такой естественный, несомненно, идеальный мужчина хотеть меня? Как ему удается дать мне почувствовать, что я тоже идеальна?

Но и ему не очень-то легко быть идеальным, – должна была она напомнить себе еще раз. – Он работает тяжело, не жалея себя».

Он дышал ровно и глубоко. Его тело медленно двигалось под ее рукой. Возможно, он по-настоящему засыпал. Она немного улыбнулась, расслабилась и прижала ладонь к его животу, плоскому и твердому. Волосы на его груди пощекотали ей нос, и она поняла, что опять придвинулась вплотную к нему, соблазненная его ароматом. Ей становилось жарко – значит, скоро придется отодвинуться, вернуться в личное прохладное пространство. А потом ее снова приманит его аромат…

Неужели он действительно спит? Она прижалась лицом к его груди, глубоко вдохнув его благоухание, и вспомнила, как этот мужчина, одетый в элегантный черный костюм, стоял перед ней на коленях, предлагая сияющие ночные искры в маленькой коробочке.

И весь сверкающий Париж лежал под ними.

Она должна надеть их. Сара испытала угрызение совести из-за того, что бросила подарок Патрика в угол шкафчика в раздевалке ресторана. «Это же сережки. Я могу чередовать мои и его. Я даже могу сделать два прокола и носить их вместе, если буду так чертовски не уверена в себе».

Однако ей почему-то хочется носить только его сережки. «Позволь мне утонуть в твоем прекрасном золоте».

И сразу в ней отозвался некий срединный стержень, а может быть, и та стальная сердцевина, о которой говорил Патрик и которая выросла из крошечного железного семени в той маленькой Саре, которая хотела – должна была! – стать самой собой.

Она не могла оставаться для матери ни заменой несчастному погибшему братику, ни утешением за такую потерю – слишком велико горе, чтобы было возможно утешиться ею. И не могла всю жизнь служить подтверждением того, что мама сделала наилучший выбор, когда от безысходности решила родить Сару, чтобы та стала опорой семьи для получения американского гражданства. Она не могла быть всего лишь доказательством – пусть даже выдающимся – того, что Америке повезло принять их и что они обрели здесь дом взамен утраченного. И уж тем более было невозможно оставаться безупречным ребенком или идеальной девушкой, стремящейся понравиться отчиму, который наполнил их дом миром и нежным спокойствием.

А теперь та стальная сердцевина отказывалась растворяться в его золоте.

«Нет. Я – это я.

Я – это я.

Та, кем хочу быть.

Моя мечта – хорошая мечта. Не потому, что я преуспею в ней, и не потому, что она серьезная или может произвести на людей впечатление. Моя мечта – хорошая потому, что она моя.

О, если бы одновременно с моей мечтой у меня мог быть ты…

Мой прекрасный, голый принц»…

Она слегка коснулась губами его груди, застенчиво и искренне.

«Думаю, что я могла бы стать важной для тебя. И хоть ты кажешься таким идеальным и очаровательно непринужденным, что можешь получить любую женщину, какую захочешь, я знаю точно – если бы я убежала с бала в лохмотьях, ты бы поднял мою туфельку и разыскивал меня по всему миру, пока не нашел».

Проблема была в другом – сама-то она перестала бы прятаться от него и позволила бы ему надеть туфельку ей на ногу. Но он увидел бы ее в лохмотьях. И взял бы жизнь Сары в свои руки, примчав ее в свое королевство…

В свое неправдоподобное королевство. А ей хотелось иметь свое собственное, в которое она могла верить. В котором королевская власть будет всецело в ее руках.

Но от него исходит такой приятный аромат! И его тело, вполне возможно, самое прекрасное, к чему она когда-либо прикасалась. А ее руки прикасались к бесчисленным прекрасным вещам с тех пор, как она последовала за своей мечтой в Париж. Это были вещи хрупкие, ломкие, и с ними надо было обращаться до невозможности аккуратно, чтобы они получались точно такими, как надо. Тело же Патрика даже отдаленно не похоже на нечто легко бьющееся, но она касалась его так, будто оно было самой прекрасной, невозможной, великолепной скульптурой из карамели, и Сара могла сломать его.

Осторожно, осторожно, осторожно… какая красивая у него кожа! Как по ней скользят ее пальцы! Какая она гладкая, с нежными волосами, которые скрываются под его пижамными штанами! И как хорошо, что у нее уже есть мозоли на кончиках пальцев – теперь ей легче обращаться с горячими вещами.

Она задержалась у пояса его пижамы, проводя пальцами по трикотажу. Живот Патрика едва ощутимо напрягся и остался неподвижен. Не было заметно даже дыхания, приподнимающего грудь. Сара бросила взгляд на его лицо – ресницы по-прежнему опущены.

Она очень стесняется, и все же ему ее ласки могли бы очень понравиться. Она позволила своей руке скользнуть под пояс пижамы, затем двинуться ниже…

Ой.

Сара замерла.

Под пижамой у него ничего нет? Это… соблазнительно. Так похоже на него. И теперь его горячая, возбужденная, голая плоть прижалась к руке Сары. Она прикусила губу и опять взглянула на Патрика. Когда они в первый раз занялись любовью – еще до того, как он стал экспертом в том, чтобы брать ее под свой контроль, – он страстно шептал: «Прикоснись ко мне хоть разок».

Она охватила его рукой. «Я трогаю тебя. Тебе нравится?»

Его глаза были по-прежнему закрыты, а дыхание оставалось ровным и медленным, будто он спит. Или изо всех сил притворяется.

Но почему? Почему он не может уступить ей хоть маленькую часть себя?

«И если уступит, то как он это сделает? Как тогда, когда он опустился перед ней на колени и попытался подарить ей коробочку, в которой были скрыты звезды сверкающего Парижа, лежащего у ее ног? Сара, он лишь притворяется безразличным, причем получается у него чертовски плохо. И ты это знаешь».

Она сжала пальцы и провела рукой туда и обратно. Мужчинам нравится, когда женская рука обладает силой? Или не нравится? У нее так мало уверенности в подобных вопросах…

Она опять провела рукой вверх и вниз, меняя силу захвата и глядя ему в лицо. Он никак не реагировал. Она ощущала, как его кровь пульсирует под ее пальцами. Ее рука сдвинулась ниже, ниже, оказалась между его бедер… и в его лице ничего не изменилось. Он не пошевелился, не выказал желания, не начал сходить с ума. Даже не сделал вид, что просыпается, зевая во весь рот.

Проклятие. Она вспыхнула от смущения и начала высвобождаться.

Но тут глаза Патрика раскрылись, и он зажал ее руку. Их взгляды встретились.

– Ты мог бы подсказать мне, – прошептала она, – что я должна делать. Ну… чтобы все было правильно.

– Мог бы, – медленно согласился он, и голос у него был тихим и хрипящим, как у разбуженного льва. – Сколько-то власти над собой я мог бы дать тебе. Но тебе не надо знать, каким способом ты сможешь быстрее разрушить мой самоконтроль, Сара.

– Но мне хочется хотя бы знать, что я могу это сделать, – возразила она.

Секунду он смотрел на нее и затем медленно покачал головой. Ее сердце начало падать в бездну, но удержалось на самом краю, когда он заговорил:

– Сара. Ты взломала мою защиту вот здесь. – Одним пальцем он коснулся своей груди точно там, куда она в первый раз поцеловала его. – А это, – он сильнее прижал ее руку к своей возбужденной плоти, – это просто игра. Да, веселая, сексуальная игра, и мы можем это сделать. Но, Сара, – он медленно провел пальцем по ее губам и возвратил палец к месту ее поцелуя, потом прижал к груди раскрытую ладонь, как бы желая сохранить ощущения, – мою защиту ты взломала вот здесь.

Она задумчиво смотрела на его руку – он закрывал ею свое сердце.

И под ее взглядом Патрик немедленно сдвинул ладонь, обнажив грудь – или свое сердце? Потом его рука возвратилась к лицу Сары, но на сей раз он овладел ее нижней губой и начал нежно, соблазнительно перекатывать ее в пальцах.

– Кроме того, Сара, – он подмигнул, будто все происходящее было забавной игрой, – я обещал тебе двенадцать часов передышки, а прошло, – он поискал свои часы, – только девять.

– Зато я ничего такого тебе не обещала.

Она сильнее сжала пальцы, наблюдая за выражением его лица. Ресницы Патрика мгновенно скрыли глаза.

И пока она двигала рукой вверх и вниз, его пальцы легли ей на запястье, но не с целью остановить, а чтобы удерживать контроль над ситуацией – ведь часть его он уже отдал Саре.

– Я раньше часто фантазировал об этом, – пробормотал он примерно через секунду. – Но теперь думаю, что тебе придется связать меня, чтобы заставить подчиниться. И это было бы… пыткой. Но ты же не сможешь пытать меня? Или сможешь, а, Sarabelle?

Она засомневалась – его уговаривающий, ласкающий тон побуждает ее инстинктивно ответить «Нет!», но тогда… Мысль о золотом, великолепном, прекрасном Патрике, растянутом и подвергаемом пытке…

– Да. – Она прямо и серьезно посмотрела ему в глаза. – Думаю, что смогу. Не знаю, получится ли нечто такое, что я хотела бы повторять часто и много, но по крайней мере один раз я смогу.

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом взял ее за запястье, медленно вынул ее руку из своих пижамных штанов и согнул ее пальцы вокруг шнурка на поясе.

Шнурок. Он только что предоставил ей шнурок. Веревку.

– Что ж, Sarabelle, – нехотя сказал он. – Но… а если я вдруг не выдержу?

– Я позабочусь о тебе, – прошептала она и потянула шнурок из штанов. Патрик сглотнул, и его горло дернулось. Сара скользнула успокаивающей ладонью вверх до его груди, медленно вытягивая шнурок. – Обещаю, что, когда все сделаю, – она потянула его руки вверх, за голову, к деревянным планкам спинки кровати. Мышцы Патрика напряглись, он резко выдохнул, заставил себя уступить ей, и его лицо оказалось спрятано между ее грудей, – ты все еще будешь великолепным и прекрасным. И ты… останешься собой. Ты все еще полностью будешь собой.

– Но я боюсь, Sarabelle, – сказал он ей в грудь, и его голос насмешливо прервался, будто Патрик вел себя как большой, крутой мужчина, который притворяется, что ему страшно, подыгрывая малышу, наряженному в костюм ужасного дракона.

– Знаю, что боишься, – мягко ответила она. – Но, может быть, тебе надо убедиться, что на самом деле бояться нечего.

Глава 27

Патрик был очень забавным, но Сара не смеялась. Она была нежной и властной, а еще… А еще она хотела безжалостно провести его через все, что он может выдержать, и таким образом доказать ему самому, что он может. Она даже забыла, что привыкла беспокоиться о том, получится ли у нее все сделать правильно. Она перестала волноваться о руках и вспоминать все те случаи, когда они подвели ее.

Она просто смотрела на Патрика.

Прикасалась к нему.

А он был напряжен и неподвижен, потому что Сара склонилось над ним, завязывая узлы.

– Думаю, что ты уже сломала меня, – пошутил он, проверяя прочность шнурка. Уже было ясно видно, что он сожалеет об этой их затее, но сознаться в этом еще не готов. – Я сдаюсь. Подчиняюсь.

– Еще рано. – Она провела ладонями вниз по его рукам, теперь привязанным ради нее. – Но кто знает? Возможно, позже ты подчинишься.

Он резко вздохнул, а потом усмехнулся как ни в чем не бывало.

– Нет, нет, обещаю, что скажу все. Не делайте мне больно, Ваше Величество.

Сара прикрыла его губы ладонью.

– Давай прекратим это. – И он и она до сих пор говорили о пытке, как о чем-то абстрактном, но неожиданно вспомнились реальные мучения мамы, и желание поразвлечься разлетелось на куски. – Не будем так играть.

Его взгляд смягчился – он мгновенно все понял.

– Прости, – сказал он ей в ладонь и, когда Сара отвела ее, приподнял голову, чтобы попросить поцелуй. – Мне очень жаль.

Да, конечно, ведь он все понимает и заботится о Саре. Как ему прежде удавалось убедить ее в обратном? Она пригнулась и подарила ему поцелуй, который он просил.

– Ты невероятный, – прошептала она, и он вздрогнул.

– Не будь слишком нежна со мной, – попросил он. На сей раз почти весь смех исчез из его голоса, и стала видна искренность, будто смех был обветшалым, прозрачным занавесом.

Она обхватила его лицо руками и улыбнулась, мягко поглаживая скулы большими пальцами.

– Нет, видишь ли, Патрик, на сей раз я могу делать все, что захочу.

Он смерил ее взглядом, будто не мог быстро решить, была ли она его безопасной гаванью в кошмаре – или же кошмаром. И затем крепко зажмурился.

– Sarabelle, – опять в его голосе прозвучал прерывающийся смех. – Ты не сказала мне стоп-слово.

– Да, Патрик, но могу поспорить, что с такими умелыми пальцами, как у тебя, ты легко развяжешь эти узлы. – Она легла на него и начала медленно скользить всем телом. Ее губы прошли по его упрямому подбородку, и она укусила сильную, великолепную ямочку на его подбородке. – Если сможешь сконцентрироваться на них.

Он резко вздохнул и, быстро вертя головой, попытался поймать ее поцелуй, но она уже спустилась ниже. Теперь ее мягкие губы двигались по его шее, лаская напряженные мышцы.

– Сконцентрироваться, – повторил он за ней дрожащим голосом. – На чем сконцентрироваться?

По безучастному тону Патрика было понятно, что первая половина ее предложения уже выпала из его мозга. Сара улыбнулась ему в грудь и двинулась вниз по животу.

В ней росло невероятное ощущение власти – незнакомое и пьянящее чувство. Она не знала, сможет ли правильно использовать свою власть над ним, но в этот момент чувствовала, что все идет точно так, как надо.

– На чем захочешь, Патрик, – невнятно ответила она, двигая руку вправо и влево по его талии, дразня его тем, что не хочет скользнуть ниже. – Вот скажи, на что сейчас направлено твое внимание?

– Sarabelle. – Он дернул за шнурок, согнул пальцы вокруг деревянных планок и вынудил себя держать руки неподвижно. – Черт, я знал, что ты не дашь мне остаться безнаказанным. Ты такая, такая… – он поднял голову, чтобы увидеть ее лицо, лежащее на его животе ниже пупка, – красивая, – беспомощно закончил он, позволяя своему телу расслабиться и упасть на кровать.

В благодарность за это она поцеловала его восхитительный пресс.

Его живот втянулся.

– Давай же, поцелуй меня в губы, – попросил он. – Иди сюда, Сара.

Она тайно улыбнулась тому, как он продолжает пытаться отнять у нее контроль над ситуацией, оттянула пояс штанов и опустила туда свой взгляд. Сложив губы трубочкой, Сара любознательно дунула туда, желая выяснить, что произойдет теперь.

Его живот стал настолько твердым под ее рукой, что если бы она бросила в него монетку, то та отскочила бы, как от каменной стены.

– Сара! – Он сделал свой голос командным, и все ее тело завибрировало. – Иди же сюда.

Она воспротивилась собственному желанию сделать так, как он сказал, и ощутила прилив возбуждения.

Она подсунула нос под пижаму и потерлась там, беззвучно смеясь, чтобы он не заметил. Он делал ее совершенно счастливой!

– Сара!

Теперь в его голосе прозвучали басовые нотки, и все тонкие волоски поднялись у нее на теле, будто воздух в комнате наэлектризовался так, что казалось, вот-вот ударит молния.

Она внезапно усмехнулась – непривычный поступок, дерзкий, бесшабашный. Скользнув рукой под ткань, она коснулась его… громоотвода.

Ее уже давно не заботило, правильно ли она действует. Она просто с очарованным любопытством прикоснулась к его возбужденной плоти, и каждый волосок на ее теле начал умолять молнию ударить.

Но именно она и удерживала молнию закованной в цепи. Если только Патрик не вспомнит про свои пальцы, не освободится, пока внимание Сары отвлечено, и не упадет на нее, сладострастно наказывая. Ощущение нависшей опасности возбуждало ее все сильнее. Ей хотелось подразнить, помучить его еще немного, свести с ума, расколоть его самоконтроль, чтобы он впустил ее в свое пространство, выпустил свои чувства на свободу, просто отдал себя ей… А потом они заснут в том безумном, доверчивом освобождении, которое он так часто дарил ей.

Она сдвинула его штаны вниз, и его возбужденная плоть показалась ей уязвимой и беззащитной, а вовсе не агрессивной, предназначенной для того, чтобы пронзать и брать. Он начал крутить бедрами, пытаясь повернуть свое тело подальше от Сары – о, вот это уже интересно! Она сомкнула ладони вокруг его плоти, обещая ей убежище и нежно лаская ее.

– Сара, я…

Ее рот отодвинул ладони, пока смелость не покинула ее или он не успел все отменить. Черт, получилось неуклюже. Наверное, для всех этих штучек со ртом нужен природный талант. Или, на худой конец, опыт. Но она даже не могла вообразить, что обретает такой опыт с кем-то другим, и не могла придумать, как делать это с Патриком так, чтобы он не замечал ее неспособности…

– Сара, нет!

Голос хлестнул ее, будто кнут. Его бедра дернулись настолько сильно, что сбросили ее на кровать. Казалось, воздух в комнате затрясся. Такой голос, как сейчас, она слышала лишь однажды – когда он кричал на Эрве, едва не плеснувшего ей в лицо расплавленной карамелью. К ней он таким тоном никогда раньше не обращался.

– Мне нужно стоп-слово, – решительно сказал он.

Его пальцы теребили узлы, и он выругался, когда понял, что не развязал их, а наоборот, затянул сильнее. Теперь он никак не мог освободиться самостоятельно.

– Патрик, – укоризненно отметила она. – Ты не сможешь так легко отделаться.

– Ни черта ты не понимаешь, Сара. – Он потерял терпение и опять дернул узел. Но ведь Патрик никогда не терял своего природного терпения. Он мог бесконечно и точно работать с хрупкими вещами, и каким бы сильным ни было давление на него, всегда получал точно то, что хотел. – Никогда не понимала. Этого я не могу сделать. Отвяжи меня.

Она не шевельнулась, лишь переводила взгляд с его лица на напряженный член и обратно. «Но ты едва не сломался ради меня. Я едва не сделала тебя своим».

– Я говорю серьезно, Сара. Я не могу этого выдержать. Не могу, когда у меня вот так связаны руки. Отпусти меня.

Серьезно? А ей нравится, когда он держит ее руки неподвижно – тогда она чувствует себя беспомощной, но защищенной, и ничего не может делать, – очень нравится. Так неужели он и вправду пришел в такое отчаяние, как о том говорит напряжение в его теле? Неужели он подвержен какой-то фобии?

– Все в порядке, – медленно сказала она. – Со мной ты в безопасности.

Он вздрогнул всем телом и напрягся сильнее, чем когда ее губы охватили его плоть.

– Боже милостивый! Сара! Отпусти же меня!

Еще секунду она раздумывала, успокаивающе поглаживая его ладонью. Она не осознавала, что касается завитков внизу живота, а краем ладони с нежностью задевает его член. Стиснув зубы, он свирепо смотрел на нее.

Она встала, пошла на кухню, вернулась с ножницами и разрезала шнурок. Как только Патрик освободился, он выхватил ножницы у нее из рук, положил их на тумбочку, схватил Сару, положил на кровать и оказался сверху.

– Прости, – хрипло прошептал он. – Прости меня, Сара. Я думал, что смогу.

– Да все в порядке, – очень тихо ответила она, лаская его и пытаясь успокоить. Как же мало надо, чтобы вывести его из себя! Она попробовала улыбнуться. – Кажется, мне нужно больше практиковаться. Но я не знаю на чем. Это вроде как сосать большой леденец на палочке?

– О, bon sang[106], – выругался Патрик. – Сара. – Он поцеловал ее неожиданно крепко. Его пальцы были у нее в волосах, и она не смогла бы уклониться, даже если бы захотела. – Сара, можно я на три часа сокращу обещанный срок?

Значит, не надо ждать двенадцать часов, чтобы он еще раз подарил ей оргазм. Она скользнула руками вокруг него и приблизилась.

– Просто возьми меня, – прошептала она ему в ухо. – Не беспокойся обо мне. Просто сделай.

Он опять выругался и невероятно сильно напрягся.

– Сара, ты не можешь…

– Но я хочу, чтобы ты это сделал, – уточнила она, прижимаясь к нему бедрами, и повторила: – Я хочу, чтобы ты это сделал.

Неожиданно он зарылся лицом ей в шею, скрывшись в разливе ее волос.

– Сара. Chérie, chérie, chérie.

Она обвила ноги вокруг него и прижалась к нему своим открытым, жаждущим телом.

– Я хочу, чтобы ты это сделал.

– Погоди, погоди, погоди, – не то прошептал, не то приказал он куда-то в ее волосы. – Сара, погоди секунду. – Одна его рука нырнула в ящик тумбочки, а другой он прижимал Сару к матрацу. Возбуждение шевельнулось в ней густой массой на несколько дюймов ниже его руки. – Подожди, bébé. Подожди.

Он поймал угол пакетика зубами, помогая себе одной рукой.

Она не думала о том, как он возбужден. Ее тело расслаблялось, готовясь к тому, что – совершенно очевидно! – сейчас произойдет, а ум был занят совсем другим. Желание росло в ней при виде того, каким он становился неистовым. Она страстно желала, чтобы скорее наступил тот миг, когда он погрузится в нее.

«О, сделай это сильно. Напади на меня».

Он вернулся и лег на нее. Она едва могла дышать от желания, от ожидания первого сильного проникновения.

Он прижал ее руки к матрацу по обе стороны ее головы, сплетая пальцы. Сару захлестнула еще одна волна возбуждения, и ей показалось, что от нее не осталось ничего, кроме страстного желания и готовности уступать Патрику, господству его рук, сильному, защищающему, управляющему ею объятию. У нее не оставалось иного выбора – только принадлежать ему.

Он видел, что она уже ни на чем не может сосредоточиться, затопляемая собственным желанием.

– Тебе нравится, – хрипло прошептал он. – Ты это любишь.

Ее тело выгнулось ему навстречу, наслаждаясь тем, что ее руки, лишенные свободы, не могли действовать. Но почему ему не нравилось, когда его руки были связаны и находились в безопасности? Боже, ей это очень нравилось.

«Это все было не ради меня. Это затевалось ради него. Он должен был уступать мне. Но все равно было хорошо».

– Откройся мне, Сара.

Опять в его голосе звучит команда, но в этот раз более грубая и жесткая, затопляющая желанием. Сара согнула колени по обе стороны его тела и приподняла бедра.

– Сильнее, – попросила она, закрыла глаза и утонула в наслаждении. – Сильнее, сильнее, сильнее.

Что надо открыть глаза, она вспомнила только в тот миг, когда его дыхание стало резким, а сам он замер. Все его напряжение должно было вот-вот освободиться, и глаза заблестели, когда он посмотрел вниз, на нее.

Он хлынул в нее так сильно, что ее тело дернулось, пытаясь вырваться из его рук. Ей пришлось удержаться, чтобы не вскрикнуть – тогда он сразу бы остановился. Она выгнулась и позволила своему телу уступить, заново узнать тело Патрика, полностью принять его.

А он, хоть и был одержим страстью, опустил руку так, чтобы Сара испытала оргазм в одно время с ним.

Потом она медленно вернулась к ночи, матрацу, огням Парижа. Вернулась в реальный мир и была потрясена тем, что обвивает Патрика руками.

Она обнимает его.

Будто он принадлежит ей.

Глава 28

На следующее утро Патрик задумался о таком, чего никогда раньше не делал – он начал всерьез обдумывать возможность взять отпуск на неделю. Люк, Ной и Грег сами прекрасно справятся с Днем святого Валентина, а он, Патрик, отправится с Сарой в какое-нибудь романтическое место. Они там будут только вдвоем, и уйма времени в их распоряжении. Они поселятся в хорошей гостинице, в большом номере, и между комнатами будет дверь, которую Сара сможет закрывать, когда захочет уединения. Домик на лыжной базе? Он любит кататься на лыжах. Можно предположить, что Сара не сможет покорить склон рейтинга «Двойной черный ромб»[107] так, как Патрик, – что ж, они смогут проводить часть дня порознь. Так он даст ей то пространство, которое ей нужно. Ночью же ей захочется прижаться к нему, чтобы согреться, когда станет холодно. А может, она предпочла бы Martinique?[108] Но выдержит ли она пребывание на пляже? Ей пришлось бы расслабляться весь день, и к тому же в бикини. А ей это может быть тяжело.

С другой стороны, если Сара уже занималась лыжным спортом, то, наверное, смогла бы не убояться «Двойного черного ромба». Она бы не останавливалась, пока не смогла бы отлично справиться с ним.

Он усмехнулся при мысли о том, каким фантастическим получится отпуск, если они будут вместе мчаться вниз по склону.

Гораздо лучше именно так бороться со страхом и наслаждаться головокружительным счастьем, чем сидеть тише воды, ниже травы, изо всех сил пытаясь позволить кому-то иметь власть над его жизнью – а ведь он хорошо знает, насколько жестокой может быть чья-либо власть. Конечно, речь не о Саре. Не о его строгой, прямолинейной Саре, чьи руки так сладко обвились вокруг него после того, как он целиком отдал себя ей и вернулся на землю.

Она никогда бы не стала жестокой.

Вот просто не стала бы такой, и все.

Она прочно стоит на земле. Знает, чего хочет. Она всегда решительно верна самой себе. Просто не в ее характере сосредоточить свою энергию на том, чтобы изводить кого-то. Она могла случайно сделать что-то не так, – да, в жизни всякое бывает! – но если бы он обратил на это ее внимание и выразил неодобрение, то она не стала бы нарочно делать ничего плохого.

Когда утром он входил в офис Люка, голова его была занята мыслями о Саре, о катании на лыжах и о том, что будет происходить после – возможно, удастся скомбинировать кое-что из джакузи и снега. Люк, по-видимому, занимался счетами. Уже одного этого, конечно, было достаточно, чтобы заставить любого пожалеть, что именно он, Патрик, отвечает за работу кухонь, хотя мог бы оставаться только мудрым помощником. И тем не менее…

– Ты болен? – безучастно спросил Люк вместо приветствия.

Сам Люк никогда не болел. Впрочем, Патрик тоже. Такими глупостями они не занимались.

Люк оттолкнулся от стола и так шагнул по своему небольшому офису со стеклянными стенами, будто хотел сбежать, но было некуда. На всякий случай Патрик прислонился к двери, всем своим видом изображая такую глубокую усталость, что ему нужна была опора – иначе он не мог держаться вертикально.

– Нет, – сам себе ответил Люк, и в его голосе послышался свинец. Неужели его нельзя просто побеспокоить? Люк всегда был свежим, спокойным, идеальным, и к нему всегда можно было обратиться, чтобы все пошло точно так, как надо. – Патрик, иди займись делом.

– Что, опять поругался с Саммер?

Это уже начинало надоедать. Да и Люк сегодня не выглядел энергичным, как обычно бывало после свиданий с Саммер – после них такая большая часть его сердца прижималась изнутри к стальным доспехам, что он заполнял кухню десертами, лишь только щелкнув пальцами. А сейчас вид у него был унылый, даже кожа постарела, а волосы потеряли блеск.

– Нет.

– Где она сейчас? – подозрительно спросил Патрик.

– В самолете.

– Что? – Черт побери, никогда нельзя надеяться на то, что известная во всем мире испорченная девчонка Саммер Кори поможет тебе направить жизнь в нужное русло. Но вот уже несколько дней Люк, казалось, был совершенно счастлив. Патрик даже начал думать, что, возможно, больше не нужен Люку, чтобы озарять его жизнь, и раз эта причина исчезла, то… он уже начал подумывать о том, чем мог бы заняться теперь. – Что, вот так просто вышла из комнаты и бросила тебя? – уточнил он сквозь зубы. – А перед этим вы случайно не поссорились?

Он был готов придушить Люка – на этот раз и вправду готов. Патрик был вполне уверен, что даже он сам сначала переругался бы с Сарой и только после этого дал бы ей уйти. Что же, черт возьми, такое творится с Люком?

– Так и было, – все-таки признался Люк.

Патрик выпрямился, отходя от двери. Его руки уже тянулись к Люку, ладони зудели. Должно быть, будет чертовски приятно ощутить ладонями жилы на шее Люка – ему хотелось задушить его в течение двенадцати лет.

– А ты, случаем, не пытался остановить ее? Ну, например, объяснить, как она важна для тебя?

«Ты и сам должен был сделать это, – напомнил он себе. – Дать женщине понять, как много она значит для тебя. Ты должен, должен был сказать ей это, как бы страшно тебе ни было.

Даже если будет так страшно, будто ты стоишь в центре Елисейских Полей, не имея никакой защиты от многотонных железных колод, мчащихся в десять рядов».

– Она и так знает, как важна для меня, – резко ответил Люк.

Патрик повернулся вокруг своей оси и посмотрел на Сару.

«А она? Она знает, как важна для меня? Боже, я же пытался ясно сказать ей это, но не смог!»

Ему стало трудно дышать. Он опять оперся на дверь, чтобы больше не поворачиваться.

– Все равно никогда не вредно повторить это, – сказал он Люку, немного лицемерно поучая его.

«Я знаю, что это никогда не причинит боль. Я знаю. Боже, я надеюсь, у Сары хватит терпения».

Всегда казалось, что она терпелива и настойчива. И не сдается. Никогда.

– Я дал ей понять, – холодно ответил Люк.

– Но не посредством же десерта, Люк, а настоящими человеческими словами.

Люк молча взглянул на него.

О.

Вот черт.

Как знать, что могло бы произойти, если бы он сообщил женщине, как она важна для него?

– Тогда почему она уехала? – продолжал Патрик.

«Давай, Люк, согласись, ты облажался. Я видел, какой взгляд у Саммер Кори, когда она смотрит на тебя. Она вложила свое сердце тебе в руки, и теперь ты должен быть очень осторожен».

Патрик крепче прижался спиной к двери, чтобы ненароком не оглянуться на Сару.

– Я сам велел ей так поступить, – ровным голосом признался Люк, и руки Патрика упали с его груди.

– Что ты ей велел?

«Ну, все. Убью на хрен. Мало того что ты, Люк, самоубийца, так еще идиот! Даже мне, merde, такое никогда не пришло бы в голову, чтобы защитить себя!»

– Здесь ей нет счастья. – Вся энергия вытекла из голоса Люка, не оставив ничего, кроме какой-то неумолимой решимости. – Она должна была вернуться на свой остров.

Погоди-ка. Патрик прищурился.

– И ты ей это сказал? Люк, putain, с такими вещами надо быть осторожным. Ляпнешь одну чертову глупость, а женщина поймет неверно. Видно, ты проработал восемнадцать часов подряд перед тем, как у вас была та беседа?

– Она считала, что нужна мне, и здесь ее удерживало только то, что она так думала. – Казалось, в Люке совсем не осталось жизни, так невыразительно звучал его голос. – Вот я и велел ей уехать.

Лишь через пару секунд до Патрика дошел смысл сказанного.

– Ты ей… Послушай, Люк. Ты же не говорил ей, что она тебе не нужна? Bordel de cul[109], Люк, скажи, что не говорил.

Люк стиснул зубы.

Так вот оно что. Патрик рванулся через офис и с трудом удержался, чтобы не сомкнуть руки вокруг горла Люка и не начать трясти его как чертову собаку. Вместо этого Патрик схватил Люка за сильные плечи – и начал трясти…

– Ну, ты точно идиот! Что за хрень творится с тобой?

Этому новому, омертвевшему Люку потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать и спихнуть с себя Патрика, который уже был за гранью бешенства, будто вышел на площадку верхнего этажа Эйфелевой башни и увидел, как Люк прыгает вниз.

– Ну, все, с меня хватит. – Патрик быстро взялся руками за стол, потому что в офисе это был один из немногих предметов, слишком тяжелых, чтобы поднять и ударить им Люка по голове. – С меня хватит быть твоим гребаным костылем! Хватит! Ты хочешь, чтобы в твоей жизни появилось счастье и солнечный свет?! Ты хочешь делать что-то настоящее, а не сидеть в своей гребаной железной раковине, помешавшись на совершенстве во всем как единственном способе общения с людьми? Ну так беги за ней! И сам объясняй, какой ты тупой гребаный урод. А с меня хватит.

У Люка сжались кулаки. Патрик понадеялся, что Саре хватит ума нырнуть под стол, когда они с Люком начнут швырять друг в друга стеклянные стены. Черные глаза Люка сверкнули.

– Ты мой костыль?

Уж поверьте, умеет Люк унизить тремя словами.

– О, так теперь и я тебе не нужен?

«Ты же знаешь, что я чертовски нужен тебе. Еще как знаешь, черт тебя побери».

– Если ты мой костыль, то почему до сих пор прячешься за моей спиной?

Патрик побелел. Было чертовски больно слышать такое после всего, что он сделал для Люка. Но больнее всего было от той части, которая была правдой.

– Да иди ты на хрен!

– Вот сам и выражай свои чувства, Патрик. Посмотрим, как тебе это понравится.

Люк резко распахнул дверь и вышел. Все, кто были в кухнях, замерли. Брови Сары сошлись, и на ее лице появилась тревога.

Патрик подошел к двери и схватился за косяк, чтобы не наброситься на Люка сзади.

– Люк, а почему ты не хочешь показать мне, как правильно это сделать? – В голосе Патрика звучала насмешка. – Вырази свои чувства. По-настоящему вырази. Покажи мне свое мастерство. Почему ты хоть раз не покажешь, что чувствует твоя гребаная личность?

Люк резко повернулся и оказался с Патриком лицом к лицу. Все затаили дыхание. Сара прижала ко рту кулак.

Мужчины уставились друг на друга, и так много энергии клубилось между ними, что еще миг – и начнут взрываться сосуды с жидким азотом.

Но Люк повернулся и молча ушел.

Гребаный ублюдок! Патрик заставил свое возбуждение рассеяться и обмяк в дверном проеме. После всплеска адреналина он остался опустошенным, усталым. Ему было очень больно, будто его тело состояло из одной большой раны. Да уж, Люк тот еще ублюдок. Putain d’enculé.

Через секунду Патрик встрепенулся, глубоко вздохнул и усмехнулся.

– Должно быть, у него критические дни.

Ну вот, возможно, упоминание о таких вещах заденет Сару, и она не раскроет их тайну. Он не встречался с ней взглядом, опасаясь, что тогда она подойдет и прикоснется к нему, чтобы успокоить. Не то чтобы он возражал против ее нежной ласки прямо сейчас, но ничего хорошего не будет ни для одного из них, если практикантка начнет утешать помощника после его битвы с шефом.

Даже если никто, кроме Патрика, не знает, насколько все, что произошло, касается Сары.

Глава 29

Сара вошла в служебный лифт после того, как доставила несколько подносов financiers в bistro, один из дополнительных ресторанов отеля. Патрик ушел из кухни сразу после ссоры с Люком. Сара надеялась где-нибудь столкнуться с ним, но, когда двери лифта закрывались, сильная мужская рука схватила край, и двери опять открылись. Вошел Люк Леруа.

Сара постаралась не сжаться в углу. Ведь осторожно переступить, чтобы занять как можно меньше места, не означает «сжаться»?

Выкованный в огне, беспощадный шеф Леруа выглядел усталым, унылым. Уголки его скульптурных губ были опущены. В кухнях сплетничали, что Саммер Кори бросила его и умчалась на Таити или куда-то в этом роде, но этого можно было ожидать от красивой испорченной светской девчонки. Очевидно, Люк Леруа обманулся, если ожидал чего-то другого. Сара быстро взглянула ему в лицо и вздрогнула, когда увидела, что он тоже смотрит на нее.

– Сара, – внезапно произнес он.

Она чуть не подскочила.

– Oui, chef?[110]

– Если ты крадешь у меня помощника, то тебе же будет чертовски лучше, если ты заслуживаешь его.

Раскрыв рот, она смотрела в невозмутимые черные глаза человека, который для всех был воплощением совершенства. «О боже, я не готова к соревнованию такого уровня». Разговаривать с самим Люком Леруа, да еще о Патрике! Крестьянская девочка дерется на мечах с мастером фехтования. За сердце принца.

– Я не… – Сара запнулась и нахмурилась. «Ну, я не отступаю прежде, чем будут скрещены мечи, только потому что не могу выдержать взгляда его черных глаз. Могла же я выдержать мамин. И отчима. И даже Патрика. И Люка Леруа тоже». – А раньше он никогда не влюблялся в практиканток?

– Нет, Сара. Он никогда ни в кого не влюблялся. Он влюбился в тебя.

Неужели его галантные, романтичные поступки, – например, встать на колени у ее ног над Парижем, пригласить в театр, поглаживать ее щеки, целовать ее ладони – ради нее?

Ее глаза заполнились слезами, и ноздри начало щипать.

Но она не разревется перед шефом Леруа.

– Правда? – прошептала она.

– Он тебе не говорил? – Глаза Люка чуть сузились, и он посмотрел в общем направлении кухонь, будто мог проникнуть взглядом через металлические двери лифта и снести Патрику голову. Видно, Патрик сделал что-то, и к Люку Леруа возвратилась энергия. – Не говорил, что ты много значишь для него?

– Кажется, говорил, – едва слышно призналась Сара.

Он сказал это один раз, когда они стояли посреди Елисейских Полей, окруженные мчащимися автомобилями, и никто больше не мог услышать его. И не раз показывал. Но из-за своего чувства незащищенности Сара была склонна забывать об этом.

И у нее не должно быть этого разговора с шефом. Его шефом, с которым он рос в одной приемной семье. Постой, значит, она практикантка у шефа Леруа и подруга его брата? Сюрреализм какой-то.

– Вы с ним действительно приемные братья? – внезапно спросила она, и ее лицо запылало. Неужели она только что задала шефу Леруа личный вопрос? Она и профессиональные вопросы не смела задавать ему.

– Это он тебе сказал? – безучастно спросил Люк Леруа. – Так вот, значит, как он думает о себе? – Такая новость привела шефа в оцепенение, и Сара подавила сильное побуждение встряхнуть его. Но через секунду шеф Леруа покачал головой и несколько высокомерно поднял брови. – У меня пятьдесят таких приемных братьев. А он мой помощник, второй после меня в кухнях. – То есть правая рука. – И в самом деле при этих словах Люк согнул правую руку и посмотрел на нее. – Он… Он Патрик.

Патрик. И этим все сказано. Уголки губ Сары приподнялись. Возможно, шеф Леруа мог бы ей в конце концов понравиться. Саре стало неловко.

– Он когда-нибудь рассказывал тебе, почему не стал учиться инженерному делу? – неожиданно спросил Люк.

Брови Сары сошлись, она забыла об улыбке и медленно покачала головой.

Черные глаза Люка оставались холодными.

– А ты его спрашивала?

Она еще медленнее покачала головой.

– Не так уж тебе это интересно? – спросил он, когда двери лифта распахнулись на их этаже. Люк не двинулся с места.

Ее брови сошлись теснее. Она была… она просто…

– Знаешь, Сара, раз ты окружена мужчинами, старающимися показать свои чувства, ты могла бы подумать о том, чтобы и самой сделать то же самое.

Она уставилась на него.

И неожиданно увидела себя с другой стороны – желая делать все правильно, она только один раз в жизни рискнула изменить свою карьеру и приехать сюда. И считала, что сделала что-то необыкновенное и больше никогда не должна рисковать ради дикой, сумасшедшей мечты. Теперь она могла забиться в свой собственный пузырь пространства, где может быть самой собой, не испытывая тревог и не подвергаясь опасностям. Никто не будет надеяться на нее, и она не будет надеяться на других.

– Просто мне это пришло в голову, – сказал Люк Леруа, когда двери лифта опять начали закрываться.

Сильные быстрые пальцы скользнули с другой стороны и поймали створки. Патрик заполнил собой дверной проем.

– Sarabelle, – радостно воскликнул он. Ничего в его лице или поведении не напоминало о недавнем взрывном столкновении с Люком. – Вот кого я больше всего хотел поймать в лифте. А ты, Люк, живей отправляйся на тропический остров или куда там еще, где кое-кто хочет помириться с тобой.

Люк вылетел из лифта, не сказав ни слова и не вынув рук из карманов.

Патрик нахмурился ему вслед, когда двери лифта начали закрываться.

– Знаешь, ведь я и вправду был лучшего мнения о Саммер. Но эта девчонка не понимает своей ответственности перед другими. А Люк или поедет за ней самостоятельно, или я накачаю его наркотиками, суну в ящик с дырками и отправлю багажом в южную часть Тихого океана. Так или иначе, но в День святого Валентина мне одному придется делать все. Не могла она дождаться четырнадцатого февраля? Ненавижу все это сердечное дерьмо. Ты что-нибудь вытащила из него?

Сара молча смотрела на Патрика.

– О чем и речь. Этот человек запер себя в стальной броне. – Патрик потряс головой и внимательно взглянул на Сару. Взгляд его смягчился. Он протянул руку, коснулся ее вспыхнувшего лица. Ее волосы были растрепаны от утренней работы. Закрытая, жаркая спецодежда превратила ее в маршмеллоу снаружи и в нечто клейкое и липкое внутри. – Ты такая красивая.

Она очень глубоко вздохнула, когда двери открылись на этаже, где располагалось bistro.

– Я тоже люблю тебя, – сказала она спокойно.

И, наклонив голову, выскочила из лифта, темно-красная от застенчивости. Патрик остался стоять в лифте, лишившись дара речи. Двери закрылись.

Очень возможно, этот поступок был самым храбрым в ее жизни. Сейчас ей потребовалось больше отваги, чем при уходе с инженерной работы в погоне за своей фантастической мечтой, в которую она действительно верила.

Глава 30

Ледяным серым днем они шли после работы по нижней набережной Сены. Патрик был так тих, что Саре захотелось заползти в себя, как черепаха в панцирь, и остаться там навсегда. Весь остаток дня он не подходил и почти не говорил с ней. Впрочем, каждый раз, когда она бросала взгляд в его сторону, то видела, что он стоит как столб и смотрит на нее.

Она что-то упустила?

Что-то сделала не так? Выставила себя дурой?

Он по-прежнему не улыбался, не подмигивал, не пожимал плечами.

Кремовые и коричневые мосты над водой под серым небом превратили Сену во что-то древнее и непреклонное, вечно романтичное, но теперь немного усталое, ждущее наступления весны. Патрик сел на скамью, и Сара села рядом с ним, сунув руки в рукава, чтобы защититься от холода. Патрик оперся локтями о колени и разглядывал свои сцепленные руки, поглаживая костяшки большими пальцами. Время от времени он поднимал глаза на проплывающую баржу или искоса смотрел на Сару.

– Разве тебе не холодно? – спросила она его минут через пятнадцать.

– Да. – Его голос прозвучал хрипло, а губы иронически скривились. – Но вряд ли я смогу сейчас втянуть тебя к себе на колени, чтобы ты меня согрела, Сара.

Она не могла решить, как ей относиться к тому, что он считает ее своей подручной ходячей грелкой – радоваться или возмущаться? Ведь у него на коленях и ей было бы чертовски теплее, чем на холодной каменной скамье.

– Ты хоть куртку застегни.

Он опять начал разглядывать свои беспокойные большие пальцы.

– Тогда ты не сможешь забраться внутрь, – пробормотал он.

Она взглянула ему в лицо. На его щеках румянец? Второй раз за двадцать четыре часа? Она подсунула руку ему под воротник, обняла за шею, и Патрик поежился. Теплота его кожи заставила ее понять, какими ледяными должны казаться ее пальцы.

Он обернулся, немного расслабился, его взгляд переместился на ее лицо, и на его губах появилось что-то вроде улыбки.

– Поцелуешь меня?

Она прижалась к нему, и он жадно отдался поцелую, позволяя ей взять власть, приглашая ее в свое пространство. Когда ей понадобился воздух, он притянул ее к себе, и теперь она стояла между его колен. Патрик прижался лицом к ее груди, скрытой под тяжелой тканью пальто, глубоко вздохнул, и напряжение покинуло его.

– Сара, благодарю тебя.

Она погладила его голову. Удовольствие от возможности запустить пальцы в его волосы все еще вызывало в ней непривычное восхищение. Неужели она когда-нибудь сможет к этому привыкнуть?

– За что ты благодаришь меня?

Он чуть повернулся, сохраняя половину своей кривой улыбки, спрятанной у нее на груди, и несколько секунд ничего не говорил.

– За то, что ты такая красивая.

Она села на бедро Патрика, чтобы лучше видеть его лицо. Еще какую-то секунду назад она бы не решилась на такое.

Он взял ее руку, внимательно посмотрел на нее – при этом его лицо ничего не выражало, – потом медленно дотронулся до каждого ее пальца и закрыл ее руку своей, будто хотел укрыть от всего мира. Сара ощутила укол вины из-за того, что ее рука была теперь защищена. Но все равно было что-то великолепное в том, что он жертвовал своими руками, чтобы защитить ее руки.

– Сара, – произнес он наконец, и напряжение в его голосе отозвалось в ее сердце. – У меня вроде как останавливается дыхание, когда я пытаюсь это сказать. Я пытаюсь, но… Просто я…

Она подсунула руку между полами его куртки, которую он для этого и оставил расстегнутой, и положила руку ему на сердце. Глухие удары, слишком тяжелые. Она раздвинула пальцы и крепко прижала их к его груди.

Он глубоко вздохнул, и ему удалось засмеяться, только смех получился прерывистым.

– Ты знаешь, в некоторых культурах нельзя хвалить ребенка. Считается, будто это привлечет демонов и причинит малышу вред.

В Корее это было распространенным поверьем, и ее мать следовала ему неукоснительно. Но Саре не хотелось прерывать Патрика, чтобы сказать ему об этом.

– Но если люди таких культур не могут говорить… это самое, то не потому, что младенец им безразличен или они не заботятся о нем. Совсем наоборот. Ну, ты меня понимаешь… Сара.

Ее глаза защипало, и она смутилась. Это тоже случилось второй раз за день.

Но ведь она никогда не плачет.

– Просто… Сара, я знаю, что должен это тебе сказать. И знаю, что смешон. Но стоит мне попытаться, как возникает такое чувство, будто я привязываю тебя к погребальному костру и поджигаю его.

Его сердце под ее рукой и вправду билось как сумасшедшее. Пытаясь утихомирить его, Сара погладила грудь Патрика.

– Все в порядке, ты же знаешь, – мягко сказала она. – Я просто не понимаю, как ты можешь, ну… думать, что я красивая… Ведь я могу стать намного лучше, если буду работать усерднее. Я же должна стать для тебя идеальной. Но иногда… иногда… для меня так много значит, когда ты пытаешься показать это.

Его губы изогнулись в нежной улыбке. Он опустил голову и уперся лбом в ее лоб.

– Так мне легче верить в тебя, – прошептала она.

Ее рука все еще ласкала его грудь, а его сердце билось по-прежнему тяжело.

Он долго молчал.

– Ты же не просто так отказался от мечты стать инженером? – тихо спросила она. – Конечно, бывает, что ребенок сначала хочет стать актером, а потом пожарным или мусорщиком. Но у тебя явно что-то произошло.

Его тело напряглось.

– Люк тебе что-то наговорил?

– Нет. Смысл его слов был в том, что я не должна бояться открыть тебе свои чувства и спросить тебя.

– Он так сказал? – проворчал Патрик. – Вот ублюдок. – Но в этом плохом слове не прозвучало ни раздражения, ни злости, ни гнева. – Однако хватило же ему самоуверенности.

Это очевидно. Уж в чем в чем, а в этом у шеф-поваров недостатка никогда не было.

И поэтому было гораздо важнее обратить внимание на те случаи, когда уверенность в себе подводила их.

– Вот я и спрашиваю, – сказала Сара.

Но Патрик молчал, лишь двигал пальцами по ее колену.

– Она была точно такой же, – пробормотал он наконец.

– Твоя подруга?

– Моя мать, – ответил он и поморщился, смутившись. – Я знаю. Знаю. Мне двадцать семь. Пора уже отделиться от матери.

Какая странная мысль!

– А я никогда не захочу отделиться от моей мамы.

Но ее мама и не заслуживает, чтобы от нее «отделялись»!

Патрик как-то странно поежился, будто хотел пожать плечами, но не смог.

– Судя по твоим рассказам, у тебя невероятная мама. Хотел бы я быть наполовину таким же сильным, как она.

«О, какой ты милый». В приливе чувств Сара поцеловала его в висок. Он с почтением относится к ее маме, хотя даже не видел ее ни разу.

«А что же твоя мать…»

– Она была точно такой же, как кто? – осторожно спросила Сара. Ей показалось, что она, ну… вышла за пределы себя и вторгается в его сокровенный мир.

Патрик шумно выдохнул:

– Сначала она отнимает твои любимые игрушки. Если, ну, знаешь, ты что-то сделал не так. Отнимает самые любимые, конечно.

Мама, как только могла, баловала Сару и еще больше Данжи. Худшим наказанием для Сары было, когда мама просила ее пойти в свою комнату и подумать, как надо себя вести. И не страх перед наказанием удерживал Сару от битья пятками по стулу и рыданий над буквами, которые она не могла писать правильно. Просто так же, как мать ни в чем не могла отказать дочкам, Сара не могла ни в чем отказать маме – такое просто не приходило малышке в голову. Только в колледже Сара задумалась, кем она могла бы стать. Это случилось, когда в брошюрах своего Калтеха[111] она нашла программы занятий в Париже.

– Потом настает очередь твоего лучшего друга, видеть которого ты теряешь право. Как и право играть в футбольной команде как раз после того, как тебя сделали капитаном.

От изумления у Сары раскрылся рот, и в животе внезапно появилось что-то болезненное.

– Поэтому ты учишься скрывать, какой друг тебе больше нравится, и говоришь о нем, как о придурке. Ты учишься действовать так, будто спортивные состязания тебе неприятны, и что это она тянет тебя туда, когда ты хочешь смотреть телевизор. – Он все время употреблял слово «ты», будто должен был отстраниться от воспоминаний. – Ты учишься страстно говорить об определенных телесериалах, будто важнее их ничего в мире нет.

Сара прикусила нижнюю губу и крепче обняла Патрика.

Внезапно он взглянул на нее.

– Я хорошо выучился таким штучкам, Сара. Но никогда не думал… Я не подозревал…

Она гладила его сильную руку через кожу куртки, вверх и вниз, сочувствуя ему. Переход к «я» произошел где-то очень глубоко в его душе. Сару начали охватывать печаль и отчаяние. Она уже предчувствовала – нет, знала, – каким болезненным окажется то, что он собирается вытащить на свет Божий.

– Знаешь, как тяжело я работал, чтобы подготовиться к технической карьере? – внезапно сказал он со злостью в голосе. – Когда мне было двенадцать, я понял, что число астронавтов невелико, а специальность инженера дает возможность добраться до звезд. И ты должен быть лучшим, чтобы создать марсоход или нечто подобное. А поскольку американцы занялись полетами на Марс, я должен буду поступить в наш лучший институт École Polytechnique[112] и затем получить еще степень в США, обзавестись нужными связями. – Он поморщился. – У École Polytechnique есть замечательная программа обмена с Калифорнийским технологическим институтом, например. Мои оценки были чертовски хорошими. В классе я всегда был первым. И все сам, никто не помогал мне делать домашние задания, потому что моя мать была слишком занята, куря что-нибудь или проводя время с мужчинами. В течение трех гребаных лет каждую чертову ночь я работал после школы по пять часов или больше, если было надо. Вот тогда-то она и разозлилась на меня, потому что я нагрубил одному из ее любовников. Мне тогда было пятнадцать лет, и она выдернула меня из чертовой научной программы и отдала в ученики кондитера. Чтобы наказать меня. Потому что знала, как я хотел стать инженером. Она отняла у меня жизнь, Сара. Мою проклятую жизнь. Всякий раз, когда я вижу новости о марсоходах с такими именами, как «Возможность» и «Дух»[113], я все еще… я опять начинаю ужасно ненавидеть ее.

Рука Сары непроизвольно сжалась. Уж ее-то мама, наверное, должна знать, что такое ненависть – сильная, всесокрушающая. При этом она отдавала дочерям и мужу всю силу своей любви. Сара прекрасно понимала, что некоторые люди заслужили каждую каплю твоей ненависти, но ты же… давал ее им. Давал им, как ни крути, часть себя, только красил эту часть в черный цвет, делал эту часть себя черной. Но у них, безусловно, не было никакого права превращать любую часть чьей-то души во мрак, в черноту. Саре так же хотелось смыть этот ужасный цвет, как всегда хотелось любовью вымыть дочиста все черное из маминой души. Как печально все сложилось для Патрика, готового обнять, успокоить и подарить свое тепло всем вокруг, что где-то глубоко в нем гнездится ненависть – переиначенный, искаженный отголосок его способности мечтать.

– И знаешь, что еще больше злит меня? – сказал Патрик куда-то в ее волосы. – Что она до сих пор умудряется вывернуть у меня из рук то, что мне дорого, хотя ее и близко здесь нет. Будто я позволяю ей так делать.

– Ты ничего больше не позволяешь ей, – спокойно и твердо сказала Сара. – Патрик, у нее нет власти надо мной.

Он поднял голову и при последних ее словах рассмеялся.

– Надо же, а я-то надеялся, что ты скажешь «у нее нет власти над тобой».

– Если человек, которого ты любил, когда был крошечным, пытается лепить тебя по своему желанию, вырваться бывает очень трудно, – с сочувствием сказала Сара.

– Тебе же удалось. – И сразу поправился: – Ну, ладно, возможно, еще нет. Но ты идешь за своей мечтой. Мне нравится, как ты захватываешь ее в кулак и никому не даешь отнять ее у тебя.

Иногда ей казалось, что ее мечта, та, что живет в глубине души, – это мечта стать самой собой.

Но, конечно, стать идеальной, совершенной собой.

– Ты просто должен решить, какова твоя мечта.

– Иногда мне кажется, что я уже решил, – неуверенно ответил он.

Та теплота, о которой она всегда думала как о его особом даре, вернулась в его глаза – вернулась ради нее, и Саре сразу стало теплее. Эту теплоту – и веселье – он дарил всему миру, а ведь могло получиться так, что он выбрал бы что-то другое, например озлобленность. Или ненависть.

– Да? И что же ты решил? – полюбопытствовала она, хотя знала, что он хочет сохранять свою мечту в тайне. – Открыть собственный ресторан? Полететь на Марс?

Его глаза распахнулись, и он в ошеломлении долго смотрел на нее, а потом опустил голову так быстро, что стукнул Сару лбом.

– А знаешь, для женщины, которая видит меня насквозь, ты не так проницательна, как могла бы быть. Наверное, и для тебя существуют белые пятна.

О чем он говорит?

– Все хорошо, ты не обязан ничего мне объяснять.

Возможно, в один прекрасный день он сможет ей все рассказать.

И она опять подумала о том, как скоро закончится ее практика. Успеет ли наступить тот прекрасный день?

И что ей теперь делать? Рискнуть? Или нет? Просто уйти в себя и надеяться, что рисковать ради нее будет кто-то другой?

– Я мог бы сказать, – признался Патрик. – В том то и дело, Сара, мог бы. Возможно, это такая мечта, которая может сбыться, только если откроешь ее другому человеку.

Глава 31

Направляясь к квартире Патрика, они дошли по нижней набережной Сены до Pont Neuf[114], когда Сара почувствовала, что в словах Патрика что-то не сходится. Такое чувство, что надо обработать громоздкие данные, но закрадывается подозрение, что задача изначально была поставлена неправильно. В таких случаях у Сары появлялось опасение, что она упускает нечто важное.

Или Патрик что-то нарочно не договаривает.

Все дело в звании Meilleur Ouvrier de France. Возможно, Патрик мог сказать себе, что добился его ради своего шефа, и, возможно, так и было – в конце концов, их профессия требовала от них делать приятное другим. Но Meilleur Ouvrier de France – высшее достижение их карьеры. Оно требовало всех сил, и большинство претендентов терпело неудачу. Никто не стал бы утруждаться, если бы это звание на самом деле не имело бы для них никакого значения. Правда, теперь она понимала, почему Патрику надо было притворяться перед самим собой, будто оно не было важно для него.

Но что же делать ей? Он столько раз заботился о ней в кухне, так неужели теперь она не поможет ему осуществить его мечту без риска для них обоих?

– Как же ты приспособился? – наконец спросила она. – Оставил инженерное дело и добился успеха в pâtisserie?[115]

– О, да никак. – Опять у него веселый голос! Ну, конечно. – Когда она оторвала меня от науки и отдала в ученики, я стал совсем диким. Я не оставил ей ни единого шанса сохранить власть надо мной, и в конце концов попал в приемную семью. Я пробыл у Бернара Дюрана меньше двух месяцев и уже собирался сбежать, когда Люк зашел к нему, потому что Бернар всегда хотел, чтобы приемные дети видели в Люке образец для подражания. Я до сих пор не понимаю, что именно Люк увидел во мне. Мне он не понравился. Тогда мне никто не нравился. Но я хорошо помню, как он сказал Бернару: «Он слишком большой, не впишется сюда. Позвольте мне забрать его в Париж. Есть место ученика, которое я могу получить для него, он может остаться со мной». Я совсем не поверил ему, но… ну, он ведь вырос на улице? Значит, разбирался, что к чему. Он арендовал для меня квартиру размером с кровать через площадку от своего жилья, чтобы у меня было свое собственное пространство и ощущение контроля, взял меня в кухни, где работал су-шефом, и сказал: «Вот, смотри, чего ты можешь добиться, если воспользуешься этой возможностью. Так и я сделал в свое время». И вот… Я воспользовался.

Люк был героем, который был так нужен Патрику. В ответ Патрик стоял грудью за Люка. И так продолжается по сей день.

Но стоял он грудью за Люка или нет, никто не становится Meilleur Ouvrier de France, если не увлечен своей работой. Никто и никогда.

– И что тебе понравилось больше всего?

– Люди, – мгновенно ответил он. – Все их личности, стремление стать лучшими и еще то, что никто не может остановить их. Не в кухнях Люка. Ни шеф, ни су-шеф. Вот во что верит Люк, что все должны стремиться стать лучшими. Я имею в виду, черт, Сара, что меньше всего на свете он хочет, чтобы я ушел. Но если завтра я скажу ему, что должен начать собственное дело, если я брошу его, как ублюдок, сразу после того, как его бросила Саммер, то он, несмотря ни на что, даст мне взаймы, чтобы я мог сделать это. Он не скажет ни слова, не попытается помешать мне достичь того, чего я хочу. Безусловно, он поможет мне.

Вот в чем заключались ответы на вопросы, прозвучавшие когда-то в баре. Сара сжала руку Патрика, понимая, почему он остался, а не начал собственное дело.

– И мне нравится каждодневная энергия, – продолжал Патрик. – Хаос на самом деле не хаос, все под контролем, пока что-то не пойдет не так, и тогда взрыв, и ты сразу видишь, как разрядить обстановку, заставить все опять работать гладко.

«О, ты можешь видеть это сразу же? – подумала Сара. Патрик был для нее столь милым и обаятельным, что ей с трудом удалось удержаться и не превратить эту прогулку в одно долгое самоходное объятие. – Разве кто-то еще может сделать это? Разве это просто?»

– И ароматы. – Тон Патрика стал похож на тот, который у него появлялся во время занятий любовью, когда от возбуждения все ее тело ощущало покалывание. – И текстуры. И то, как они откликаются на прикосновения рук. Как они могут стать чем тебе только угодно. Не бывает ничего слишком прекрасного, ничего, о чем ты мог бы мечтать, но не мог найти способ сделать.

Для финала соревнования Meilleur Ouvrier de France была выбрана тема «Стремиться к звездам», внезапно вспомнила Сара. Карамельную скульптуру, сделанную Патриком, много раз фотографировали журналисты. В тот день Сара прижала нос к стеклу и упрямо держалась за свое место, хотя ее пытались отпихнуть локтями другие ученики, – им тоже хотелось видеть, как работает Патрик. И внезапно все получило совершенно новое значение: завитки и завихрения карамельного стекла, переплетающегося с шоколадом, чтобы достичь невозможных высот и заискриться пойманным золотом звезд. А шоколадные планеты? Все клялись, что они слишком большие для невозможно прекрасного тонкого основания, что под их весом все рухнет. Но скульптура выстояла. Патрик отлично рассчитал все детали и материалы своей конструкции – она стала выдающимся достижением инженерного искусства.

И конечно, потом он напустил на себя такой вид, будто провел день, лениво занимаясь серфингом на пляже.

Сара посмотрела на его руку, обхватившую ее, на золотые волосы, ощутила ладонью его силу и мозоли, уверенность, с которой он держал ее руку, и нежность, на которую он был способен.

Телефон Патрика зарычал.

Он рассеянно посмотрел и улыбнулся.

– А, этот salaud, – отметил он нежно и показал ей экран с текстом «Luc: C’est toi qui gères»[116]. – Он часто говорил мне, когда я был подростком: «Ты командир», и все время напоминал мне об этом. «Ты управляешь собой и своей жизнью, и никто, кроме тебя, этого не сделает. Поэтому бери управление на себя». Сара, ты понятия не имеешь, как это меня злило. Мне было пятнадцать лет, выбранную мной профессию вырвали у меня из рук, потому что я грубо высказался о каком-то очередном мамином придурке. Гребаная школа проигнорировала меня, когда я объяснял, что хочу учиться и получить степень бакалавра естественных наук. Когда я начал сопротивляться, то оказался в чертовой системе патронатного воспитания. А Люк, которого до десяти лет таскали по улицам и затем впихнули в приемную семью, говорит мне такое дерьмо! Putain. Что, если бы он сказал это какому-нибудь отчаявшемуся идиоту, который смотрит на него как на пример для подражания? Слава богу, я никогда не попадал в такое положение, но я пытаюсь следить за его более подверженными внушению сотрудниками. Никогда не знаешь, в какую безумную вещь они поверят просто потому, что он говорит об этом уверенно.

Она слабо улыбнулась:

– Ты его очень любишь, признайся.

Он вздрогнул:

– Сара, ради бога.

Ее улыбка стала шире, и она крепче взяла его за руку.

– Ты ведь на самом деле не хочешь уходить от него?

Значит, у нее еще четыре недели до того, как ей придется делать выбор между его дорогой и своей собственной.

Он пожал плечами и большим пальцем потер ее руку.

– И да и нет, Сара. Но каждый раз, когда я близок к тому, чтобы уйти, я думаю, как сильно я этого не хочу, однако…

Он поморщился и посмотрел на воду.

Телефон опять зарычал. На сей раз потребовалось больше времени, чтобы посмотреть на экран, будто Патрику не хотелось отрываться от своих мыслей. Но взглянув, он замер.

– Погоди-ка, что?

Сара всмотрелась. «Pas sûr de mon date de retour». Это значит «Не знаю точно, когда вернусь».

Она моргнула:

– Он отправился за ней?

– Очевидно. – На лице Патрика начала расцветать усмешка. – Я, конечно, чертовски надеюсь, что туда-то он и отправился. Putain! – Он весь засветился радостью за того, кого любил, но не мог этого признать. – У этого парня все может закончиться счастливо. Merde. Он помчался за ней! – Патрик внезапно повернулся, подхватил Сару за талию и развернул ее в воздухе, в большом водовороте восхищения и радости за Люка. Иногда Сара так сильно любила Патрика, будто ее сердце было неуправляемой каруселью, которая все крутилась и крутилась без остановки. – Он сделал это! Отправился туда!

И внезапно замер, глядя ей в глаза и все еще держа ее высоко над собой. Люк проявил свои чувства! Сара с усилием протянула руку вниз, чтобы погладить золотые волосы Патрика и его подбородок, который он опять забыл побрить, – видно, ему очень не хотелось выкатиться из постели, которую он разделил с Сарой. Ее наполнили нежность и веселье. Неужели он думает, что сам не проявляет своих чувств? Ей всего-то нужно было просто научиться видеть его насквозь, этого мужчину, у которого было огромное сердце и такое же большое стремление, которые он хотел скрыть.

Он проявил свои чувства! Он всегда проявлял свои чувства. Просто не хотел, чтобы кто-нибудь знал это.

Она выгнулась, поскольку все еще была у него над головой, и поцеловала его. Он издал непонятный звук и стал медленно опускать ее, продолжая держать в своих объятиях, пока пальцы ее ног не оперлись на его ноги, а затем поцеловал.

Когда они наконец вернулись к реальности, то заметили, как какой-то турист с большой камерой фотографирует их.

Патрик, прищурясь, взглянул на фотографа, будто хотел заставить того стереть фотографии, но потом усмехнулся, закатил глаза, и они с Сарой, взявшись за руки, продолжили прогулку по набережной Сены.

– Если он хорош в своем деле, то, возможно, наша фотография окажется в музее, – бодро заметил он.

Вот только может так случиться, что сами они об этом никогда не узнают.

– Значит, нам надо чаще посещать музеи.

Смеясь, он обхватил ее за плечи:

– И после каждого будем ходить на футбол. А впрочем, куда захочешь, лишь бы ты была счастлива, Sarabelle.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

«Я тоже люблю тебя, Патрик. Нам нет нужды говорить об этом, если тебя это пугает. Но просто чтобы ты знал, я тоже люблю тебя.

И мне осталось провести здесь всего четыре недели. Что же мне теперь делать?»

Глава 32

– Не могу поверить, что salaud бросил меня в День святого Валентина. – С карандашом в руке Патрик что-то искал в тумбочке. – Разве так делают? Знает ведь, как я ненавижу эти дерьмовые сердечки. А что ты бы предложила для меню, Sarabelle? Дюжину прозрачных сердец, чтобы отвлечь людей от настоящих? – Он закрыл ящик, ничего не достав оттуда, повернулся и открыл блокнот на столе, взмахнув рукой.

Сара наблюдала за ним поверх книги, подняв одну бровь. Его беспокойная энергия казалась ей весьма эротичной.

– Разве Люк не распланировал меню на Валентинов день?

Сара задала этот вопрос, потому что видела, как еще в январе Люк рисовал эскизы, обсуждал их с Патриком и Ноем, а потом они делали из металла новые формы и проверяли, как в них получаются составные части десертов. Патрик же машинально придвигал эти части к ней, чтобы она пробовала их на вкус.

– О, ты же знаешь Люка, – туманно заметил Патрик. – Он так неаккуратен.

Ну конечно. Она улыбнулась, глядя в книгу. Иногда она любила его особенно сильно.

– Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, делай это сам. Ты так не думаешь, Сара?

– Мне, наверное, еще года три надо учиться, прежде чем я смогу думать так о себе, – неохотно созналась она. – А сейчас, если бы я хотела, чтобы все получилось как надо, то попросила бы тебя.

Он весело взглянул на нее, поцеловал ей руку, затем крепко сжал ее ладонь своей левой рукой, и его карандаш начал летать над бумагой.

– Как тебе это?

Он ловко повернул блокнот, чтобы показать ей эскиз сердец, надвигающихся друг на друга. Его стиль был смелым, уверенным, изогнутые линии – удивительно изящными, детали – простыми и аккуратными. И очень эротичными. Впрочем, в Патрике ей казалось таким почти все.

Даже его стремление командовать.

– Эй. – Она оторвалась от чтения. – Это же мой блокнот!

Патрику, казалось, было все равно.

– Сара, не отвлекайся, внимание на рисунок, – нетерпеливо велел он.

– Верни мне его!

Она потянулась со своего конца кровати, но Патрик переложил блокнот на другой край журнального столика и перевернул страницу, быстро делая следующий набросок. Одновременно он подвинулся так, чтобы она не могла схватить блокнот.

– А что скажешь об этом?

Он издали показал ей новый набросок.

Сара пыталась испепелить Патрика взглядом. Он повернул рисунок к себе.

– Ты права, если я увижу еще одно сердце, вот так выставленное напоказ, меня тоже стошнит. Наверное, мы найдем что-то другое. Чтобы оно говорило: «Лучше позаботься о собственном сердце, несчастный ты идиот». Ну, примерно в таком роде…

Ей пришлось сосредоточиться на краже блокнота, чтобы сдержать смех и подавить отчаянное желание поцеловать Патрика.

– Если ты не вернешь его, мне придется опять привязать тебя к кровати.

Он немедленно уронил блокнот на стол.

– Merde, Сара, нельзя же так неожиданно угрожать мужчине. Разве ты не веришь в важность прелюдии? – Он переместился так, что она оказалась на нем, а сам растянулся во весь рост. Он не был связан и мог полностью контролировать ситуацию. Улыбнувшись, он высвободил ее волосы и начал перебирать их, когда они упали по обе стороны ее лица. – Ты такая красивая.

Но ведь она выглядит так же, как и в любой другой день. Хотя, наверное, сможет когда-нибудь привыкнуть к тому, что он считает ее красивой. Она приподнялась, опираясь локтями на его грудь, и улыбнулась. «Я люблю тебя», – сказала она беззвучно, одними губами.

Он немного шевельнулся под ней, охватил ее голову руками и притянул для поцелуя, глубокого и полного.

– Принцесса ниндзя, – прошептал он. – Тихая и спокойная, но ранишь глубоко.

– Знаешь, навыки ниндзя развили крестьяне, чтобы сражаться с принцами. То есть ниндзя никак не может быть принцессой. Кроме того, они японцы.

– О, разве в Азии не все люди одинаковы?

Сара весело прищурилась. Он такой милый, когда его усилия увести беседу от того, что важно, становятся совершенно ясными!

– Да и как ты можешь это знать? Ты же американка.

– Видно, вы здесь ничего не знаете ни о географии, ни о других культурах.

Она насмешливо постучала его по голове костяшками пальцев. Он громко засмеялся и опять восхищенно поцеловал ее.

– Возможно, твоя мама познакомит меня с корейской культурой?

– Это вряд ли, – сухо ответила Сара.

Корейская культура ее мамы проявлялась, например, в еде, которую она готовила, или в навязчивом нежелании хвалить ребенка. Но мама специально отсекла все корейское прошлое, отгородила от него своих детей.

– Ну, может быть, хотя бы с корейской кухней. Если ей нравится кормить людей, то она меня полюбит.

Сердце Сары пропустило удар. Откуда он знает, что познакомится с ее мамой и будет есть с ними за одним столом?

– О, конечно, и ты встанешь из-за стола, набрав пару килограммов.

Ее маме нравилось прикладывать все силы к тому, чтобы у людей, о которых она заботилась, появлялись… накопления. Отчим Сары иногда даже шутливо жаловался на love handles[117], который она надела на него. Но он прекрасно понимал, что за всем этим стоит огромная любовь, о чем однажды и сказал по секрету Саре.

– Как будет изумительно, – мечтательно сказал Патрик, – когда твоя мама станет заботиться обо мне, чтобы я не оставался голодным. Держу пари, что буду любить ее.

Сара начала таять. Он готов дать любовь ее маме! Но почему он так уверен, что сможет? Неужели мозг Патрика устроен так, что он уже каким-то образом хорошо знает ее маму? Иногда было бы полезно, если бы он не так сильно полагался на себя, а прямо спрашивал о том, что хотел узнать о жизни других людей.

Сара протянула руку, взяла свой блокнот и начала рассматривать эскизы Патрика, вторгшиеся в ее личное пространство и сокровенные мечты. Она непроизвольно нахмурилась, хотя внутри начало зарождаться заветное, драгоценное чувство.

– Тебя сильно беспокоит, – спросил Патрик, и глаза его стали очень серьезными, – что мои мечты перемешались с твоими?

Она закрыла блокнот. Это ее блокнот. Ее, и ничей больше.

– Я не хочу, чтобы ты и в этом тоже начал командовать, – медленно проговорила она, – и превратил мои мечты в свои.

– А. – Он наблюдал за ней. – Это может оказаться сложным.

Да, может. И так все уже стало сложно. И все же иногда, когда она смотрела ему в глаза, такие синие, нежные, смеющиеся, обращенные только к ней, все начинало казаться прекрасным и простым. Будто сила его взгляда смывала все ненужное, наносное.

– А если мы сделаем мечты нашими? – спокойно предложил он. – Признаю, мы сейчас ведем довольно сложные переговоры, но за двенадцать лет я, кажется, всем доказал, что способен согласовывать потребности других людей с моими.

– Способен согласовывать так, чтобы получить то, что хочешь, – с сарказмом заметила она.

Его лицо стало непроницаемым. Прежде чем он ответил, Сара успела понять, что причинила ему боль. Но его голос остался ровным, непринужденным.

– О, разве другие не получают то, что хотят, когда имеют дело со мной?

– Прости. – Она положила руку ему на грудь. Надо же ей было сморозить такую глупость! – Конечно, получают. – Он столько сил тратил в тех невозможных кухнях, чтобы все шло, как надо, и чтобы люди могли работать вместе! – Ты всегда делаешь так, что мечты сбываются у всех.

– Сара!

Он внезапно обнял ее – в этот раз слишком крепко, будто слова, которые он не мог выговорить, добавили силы его рукам.

– Это правда. – Она разгладила пальцем его губы. – У меня, у Люка, у всех тех гостей за столами. – Его веки тяжелели от наслаждения, пока она ласкала его губы. – У всех… Кроме тебя. – Он совсем закрыл глаза. – Патрик! – Его губы были мягкими, податливыми. Чувственность аристократа, скрытая шелком. – Почему ты не идешь за своей мечтой?

На секунду вспыхнула его насмешливая улыбка, но глаза остались крепко закрытыми.

– Я иду за мечтой, Сара. Только ты, кажется, не видишь этого.

Неужели он и вправду идет за своей мечтой? Или это просто отговорка, еще один способ не дать даже себе самому понять, что именно для него важно больше всего?

«А если мы сделаем мечты нашими?»

Она смотрела на него, и ее сердце билось все сильнее. Как будто она выпрыгнула из самолета и смотрела вниз.

Ей потребовались вся сила и храбрость, чтобы развить в себе чувство собственного «я» и прибыть в Париж за собственной мечтой – а там симпатичный парень, у которого мягкость, твердость и юмор имелись в точно необходимой пропорции, подмигнул ей после мастер-класса, и она превратила свою мечту в то, что хотел он. Может быть, поэтому она так боится его власти? Ее будто увлек вихрь – прекрасное, радостное, великолепное стремление к неизвестному, такой же порыв, как в созданной Патриком карамельной скульптуре, достающей до звезд. Но в глубине души Сара все время помнила, что в тот момент, когда она согласилась работать в каторжных кухнях Leucé, вместо того чтобы открыть свою небольшую кондитерскую, которую она так хорошо представляла себе, – именно в тот момент она заменила свою мечту его мечтой.

Но Саре не казалось, что в результате получилось плохо. Ее мечта не чувствовала себя ни униженной, ни разбитой, наоборот, стала многообещающей и прекрасной, будто тоже могла дотянуться до звезд.

Конечно, высоко в стратосфере трудно дышать, поскольку там разреженный воздух, которым, как ни старайся, легкие не наполнишь.

– Знаешь, в США… – Сара прочистила горло и посмотрела ему в лицо. Ее внутреннее сопротивление его предложению медленно растворялось. Она может согласиться. Да, ради него она может сделать это. – В Штатах взрослому не так трудно вернуться в колледж, как здесь, во Франции.

Его глаза широко распахнулись, и под его взглядом ее щекам стало жарко.

– В Калифорнии есть два лучших в мире технических института, Калтех например. И есть еще институты поменьше. Сначала можно учиться на курсах, а потом уже поступить, скажем, в Калтех.

Патрик схватил ее за руки. Ее лицо горело, а голос прерывался.

– Я могла бы… могла бы… – Она глубоко вздохнула, еще раз обдумывая то, что собиралась предложить ему. – Если бы ты захотел поступить в колледж, я могла бы вернуться и поработать инженером еще несколько лет, чтобы у нас был устойчивый доход. Или, для начала, ты мог бы учиться с неполной нагрузкой, чтобы понять, нравится ли тебе твоя мечта так же сильно, как в двенадцать лет. Мало ли что, ведь сейчас ты уже другой человек. Мне тебя даже бывает жалко, когда я вижу, как ты сидишь перед компьютером.

Патрик побледнел.

– Но… ты мог бы по крайней мере попробовать. – Она смутилась, и ей захотелось, чтобы он отпустил ее, и она могла бы спрятаться. – Тогда будешь знать точно.

– Сара, но ты сама мечтаешь не об этом.

Его голос прозвучал непривычно серьезно, а губы сжались, будто он столкнулся со своим худшим кошмаром.

– Я знаю, Патрик! – с досадой воскликнула она. – Но я могу выдержать еще несколько лет, если ты этого действительно хочешь. Я не уверена, что такой вариант подходит тебе, но если та старая мечта не дает тебе бросить все силы на осуществление твоей теперешней мечты, если тебе просто надо попробовать, ты можешь учиться днем, а я найду работу, и вечером ты сможешь учить меня, чтобы я совершенствовала приемы работы, которые через несколько лет понадобятся мне в моей кондитерской. – Несколько лет вообще ничто по сравнению с целой жизнью. Ее наполнило невероятное ощущение силы и своей правоты. «Кажется, я знаю, как это сделать: уступить ему, помочь, в то же время оставаясь собой. Возможно, за прошедший год я и получила эту силу». – Я действительно должна научиться работать лучше, прежде чем открою собственную кондитерскую. А я могу помочь тебе с математикой. Это будет трудно, знаешь ли, наверстывать математику.

Он смотрел на нее окаменев.

– Тебе будет так же трудно, как было мне в Culinaire, когда я должна была догонять других учеников. Возможно, иногда ты даже будешь выходить из себя, Патрик. Я не могу представить, что ты можешь долго сидеть неподвижно.

– Это серьезное предложение, – отрывисто сказал он. – Ты все продумала. И не шутишь.

Ее брови медленно сошлись.

– Патрик, а зачем мне шутить? Я не стала бы смеяться над серьезными вещами. Я же не ты.

О, зря она так сказала. Это несправедливо. Взяла да и ляпнула гадость. До сих пор Сара иногда попадалась на его уловку, которую он использовал для самозащиты, притворяясь бесшабашным шутником, хотя на самом деле никогда таким не был.

– О, ты совсем не такая, как я, – прошептал он и резко сел так, что она оказалась верхом на его коленях, лицом к лицу. – Сара. Сара. Ты разорвала меня пополам. Как же мне быть? Я так сильно люблю тебя. Merde. – Он резко, прерывисто вздохнул и внезапно снял ее со своих коленей, обхватил их руками и склонил к ним голову.

– Тебе нужно подышать в бумажный пакет? – с мягкой иронией спросила Сара, нежно поглаживая его спину.

Он с отчаянием и страхом взглянул на нее, будто она сталкивала его с утеса.

– Может быть. Merde, я рад, что сказал это.

– Что ты разорван пополам? – осторожно спросила она.

– Это одно и то же. – Он взял ее руку и прижал к своей груди, туда, где безумно билось сердце. – Те слова, Сара, – произнес он очень тихо. – Что я сказал те слова. Но ты ведь знала, да? Ты всегда знала?

– Я до сих пор не уверена в этом, Патрик. То есть я хочу спросить, почему ты их сказал? Я ведь совсем не такая идеальная, как ты. Правда, я, кажется, понимаю, что это слово на «л», которого ты так боишься, и есть единственное, что наполняет смыслом все, что ты делаешь.

– О боже, ты не просто идеальная, ты гораздо лучше. – Он поднес ее руку к своим губам, поцеловал ладонь и зарылся лицом в их сцепленные руки. – Сара. – Его голос прозвучал приглушенно. Он вздохнул, собираясь произнести что-то еще, но опять уткнулся в их соединенные ладони. – Сара. – Одно-единственное слово, казалось, было способно выразить все, что он хотел сказать.

Она смотрела на его золотую голову, а он, похоже, не собирался двигаться.

– Было бы легче, если бы ты хоть иногда говорил четко и ясно, – рискнула предложить она. – Тогда мне не приходилось бы всегда делать выводы на основе логики, как при решении инженерной задачи. Намного приятнее слышать простые слова.

Он помолчал, а потом поцеловал ее ладонь.

И от такой малости она опять растаяла.

– О, как хорошо, – прошептала она, лаская его волосы. – Кажется, теперь все стало яснее ясного.

– Не могу поверить, что ты… мне предложила… – он по-прежнему говорил в их ладони, – вернуться к учебе и стать инженером. Даже Люк никогда…

– Он, вероятно, не представлял, что это возможно. – Она погладила его по волосам. – Он же начал свой жизненный путь на улицах, и он ненамного старше тебя. Может, для него единственной возможностью добиться успеха было стать шеф-кондитером, и поэтому он не мог предложить тебе ничего другого. Но я знаю, что возможно иное. Я знаю, каким образом ты сможешь стать инженером, если действительно хочешь. Я не могу обещать тебе Марс, но ты можешь попробовать достичь его.

Он так и не поднял головы. Она ладонью чувствовала, как сокращаются его лицевые мышцы при изменении выражения лица.

– Сара, когда ты говоришь, что любишь меня, мне кажется, будто ты хочешь, чтобы все мои мечты сбылись.

Да. Именно этого ей и хочется – она же любит его. Ей казалась, что ее собственная мечта, которую она отдала ему в руки, стала очень хрупкой. Но Патрик умел аккуратно обращаться с хрупкими вещами. Он ведь всегда заботился о ее мечте. Не отнимал ее, но учил Сару быть сильной.

– Я хотела бы увидеть твое лицо, – тихо сказала она, – в тот миг, когда твоя мечта осуществится.

Он наконец поднял голову. Лицо было совсем красным, и если бы ее ладонь не служила доказательством того, что его глаза остались сухими, она могла бы решить, что он плакал.

– Понимаешь, Сара, когда я говорю, что люблю тебя, то имею в виду, что хочу, чтобы ты была в моей жизни. Я хочу удержать тебя, хочу, чтобы ты была моей. А когда ты говоришь всю эту чушь о том, что тебе надо быть идеальной, я даже не знаю, как объяснить тебе, насколько ты лучше меня.

– Патрик. – Она сомкнула пальцы вокруг его запястья, поглаживая пульсирующую жилку. – Ты пытаешься сделать так, чтобы сбылись мечты всех людей. И с твоей стороны это даже не широкий жест любви, потому что ты сильно любишь большинство людей. Ты делаешь это для всех так же автоматически, как дышишь. Поэтому совершенно нормально, что любовь ко мне ты ощущаешь как нечто эгоистичное, чувствуешь, что ты жадный, и хочешь, чтобы я была твоей. – Сара улыбнулась. – Мне даже нравится, что у тебя такие чувства ко мне.

– Сара, – будто нехотя сказал он. – Я всегда жадный и эгоистичный. Самый эгоистичный из всех, кого знаю.

Искренность в его лице была с примесью… Стыда? Смущения?

Сара растерялась:

– Ты и вправду так думаешь?

Его брови сошлись.

– Да, Сара, я так думаю. Как ты не можешь понять? Ведь именно поэтому сейчас ты здесь. Я всегда стараюсь получить то, что хочу.

– Патрик. – Он неисправим. Она наклонилась и поцеловала его. – Нет, я не могу понять. И если тебе обычно удается получить то, что ты хочешь, несмотря на то что тебя тянет помогать людям осуществлять их мечты, не признавая существования твоих, что ж, флаг тебе в руки. Да уж, сложные переговоры ведем мы с тобой.

Он в замешательстве смотрел на нее, и она погладила его запястье, не зная, что еще может сделать.

– Сара. – Он поднял ее руку и поцеловал костяшки пальцев. – Тебе, возможно, придется провести со мной несколько лет. Ну, чтобы я привык.

Она сощурилась и сжала губы, борясь с улыбкой.

– Несколько лет? Патрик, если ты думаешь, что я буду содержать тебя во время учебы в колледже, чтобы ты променял меня на кого-нибудь помоложе, как только закончишь учебу, то тебе надо прочистить мозги, прежде чем ты поступишь в институт.

– Ну, всего несколько лет. – Он поводил в воздухе руками. – Плюс-минус годик-другой. Давай поговорим об этом в более подходящем месте.

Она начала смеяться, качая головой. Он безнадежен. «Я люблю тебя», – беззвучно сказала она.

– Ну, я не собираюсь обсуждать это на моей чертовой кровати. Merde, Сара. Я думал, ты знаешь меня лучше. – Он встал на ноги одним гибким движением сильного тела, будто просто должен был почувствовать свою собственную силу, и подхватил ее на руки.

– Ой-ой. – Она засмеялась. – Хочешь управлять ситуацией?

Его точеные губы чуть изогнулись, а синие глаза смотрели на нее. Он покачал головой и понес ее к кровати.

Предвкушение взволновало, возбудило ее. Ей нравилось не знать, что именно он собирается делать с ней, и знать – каковы бы ни были его планы, что он сделает все, чтобы ей это понравилось.

– А не будет ли ужасно скучно, Сара, – он лег вместе с ней поверх покрывала, и они оказались лицом к лицу, – если мы возьмем да и осуществим кое-какую фантазию?

Она ждала, что же теперь случится, и в ней нарастало возбуждение. Но он просто лежал, опираясь на локоть, играл прядью ее волос, а затем нежно погладил плечо.

– И что это за фантазия? – наконец спросила она, не желая больше ждать.

– О, да так… – Он на миг встретился с ней взглядом, но она успела заметить, что он тоже смущен. В это трудно было поверить. Потом он сосредоточился на ее груди, и золотые ресницы скрыли его глаза. – Такая, в которой мы проводим долгий, холодный, дождливый зимний вечер, занимаясь любовью друг с другом. Ну, можем же мы иногда не тратить время попусту.

Она мигнула, и неожиданно ее лицо охватил жар. Ей захотелось инстинктивно прижаться к нему, пряча лицо у него на груди, и позволить ему обнять ее, чтобы он укрыл ее от всех опасностей мира.

Она глубоко вздохнула – и сделала так. Просто спряталась в нем, ошеломленная собственной беззащитностью. И его руки действительно оказались вокруг нее, обещая ей, что она будет в безопасности. «О, я люблю тебя», – подумала она.

– Конечно, – пробормотал он, лаская ей спину, и в его голосе появилась хрипотца. – Если хочешь, я могу все взять в свои руки, Сара. Ты же знаешь, мне это нравится так же сильно, как и тебе.

– Нет, – прошептала она в ответ. – Нет, осуществим фантазию. Ту, в которой мы оба прикасаемся друг к другу. Можно мне начать отсюда?

Он засмеялся, и звук его голоса был низким, песчаным. Так бывало, когда в нем слышалось желание, дрожащее возле ее лица и рук, прижатых к его груди.

– У нас с тобой все впереди, ничего еще не завершено. Конечно, ты можешь начать, откуда хочешь, ma chérie. Так прекрасно, что сейчас я чувствую себя необыкновенно сильным.

– Это и вправду прекрасно, чувствовать себя в безопасности, – прошептала она ему в грудь, и его теплота окружила ее со всех сторон. – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, – произнес он так тихо, что этот выдох даже нельзя было назвать звуком.

Но она ощутила его слова, когда они коснулись ее волос.

Глава 33

Из-за отъезда Люка перед самым Днем святого Валентина Патрик оказался безумно занят в ресторане. У них с Сарой практически не было возможности обсудить, что делать после окончания ее практики.

Патрик был в своей стихии, взяв на себя кухни. Но именно это он и делал в течение многих лет – управлял кухнями, давая Люку осуществлять свою мечту. Именно так и должен действовать помощник.

А сейчас ему предстояло делать сердечки. Он постонал, поворчал, поохал и начал подавать Саре на пробу по одному каждого вида.

Когда он понял, что не успеет закончить раньше трех часов ночи, то отправил ее домой, а сам остался. Она запротестовала, но он приказал возмутительно командным тоном:

– Я только что проверил и убедился, что я по-прежнему твой босс, Sarabelle. А посему заткнись и топай домой.

И когда она, хмурясь, ушла, чтобы переодеться в уличную одежду, ему захотелось отправиться к раздевалке и шататься там, как подросток у школы, жаждущий дождаться девочку и страстно спросить ее: «Не возражаешь, если я зайду позже?»

Сара никогда не возражала. Ей нравилось, когда, возвращаясь поздно, он старается не шуметь, подходит на цыпочках к кровати, ложится, обнимает ее и сразу же засыпает, полумертвый от изнеможения. «Он благополучно добрался домой», – думало все ее тело, и она тоже погружалась в глубокий, спокойный сон.

Изредка им удавалось немного поговорить – обменяться буквально несколькими словами, пока они ехали в такси или пешком направлялись к квартире Патрика, когда они вместе уходили после работы. Или среди ночи, когда он проскальзывал в кровать, или рано утром, перед тем как им удавалось заставить себя вылезти из постели.

Так они говорили о лечении тяжелого ожога, который Сара успела получить чуть выше левого запястья и который заставлял Патрика морщиться каждый раз, когда он смотрел на него.

– Ты ведь никогда не плачешь? – спросил он тихо, когда они уже лежали после того, как она приняла душ, держа обожженную руку подальше от горячей воды. Поэтому ее волосы вымыл он.

– Как я могу? – ответила она. – Моя мама… по сравнению с тем, что ей… все это так…

Сара не могла больше говорить и только покачала головой.

Патрик кивнул, потер большим пальцем ее правое запястье, и к ней подкрался сон. Ее мозг, забыв о боли от ожога, сосредоточился на радостных ощущениях, бегущих по нервам ее руки.

– Бернар обычно учил нас переносить боль от ожога, силой прижимая наши руки к горячим кастрюлям, – вспомнил он.

Сара дернулась, и шок отогнал всю усталость. Она накрыла ладонями его руки, поглаживая пальцы, и ее наполнило странное отчаяние из-за неспособности дотянуться до кончиков его пальцев – его руки были слишком большими.

И боль была причинена им слишком давно.

Его дыхание замерло. Он посмотрел на их руки, соединенные ладонь к ладони, а затем на нее. Он согнул ее маленькие пальцы в кулачки и крепко обхватил их. Мгновение они оба молчали, будто все важное собралось в их руках – она хотела защитить его, а он ее.

Защитить от самих себя.

Но руки Патрика были больше и сильнее. Он мог заставить ее руки укрыться под его защиту. Он мог даже поднять их – и поцеловать не успевший спрятаться край ее ладони.

Она наклонилась, касаясь щекой его щеки, поцеловала костяшки его пальцев и прижалась к ним губами. «Мне так жаль тебя. О, какой же он ублюдок! Еще раз Бернар появится в кухнях, и я совершу гребаное убийство».

– Не настолько горячим, чтобы появился настоящий ожог, – прошептал Патрик. – Ты же помнишь, Сара, что руки могут выдержать жар, это мозг не хочет рисковать. Тебе пришлось учиться подавлять инстинкт, вынуждающий отдернуть руку. Те кастрюли не были такими горячими, как карамель, Сара, но мы же с ней справляемся. Бернар таким грубым способом учил нас.

Патрик отпустил ее руки, и теперь она взяла его руку в обе свои. На его лице появилось странное выражение.

– Люк привык к такого рода вещам. Он с десяти лет был приемышем после жизни на улицах и принимал все как должное. Но мне было пятнадцать. Я ударил Бернара. Вот тогда-то Люк вмешался и забрал меня. Дал мне собственное жилье. Показал, к чему надо стремиться. Думаю, он стерпел много дерьма от меня, но каждый раз ничего не делал. Не пытался наказать меня или еще что. Просто смотрел так, как он это умеет, ну ты знаешь. Будто хотел сказать: «Если ты думаешь, что не можешь сделать ничего лучше, что ж, значит, таково твое решение. А я буду идти вперед и добьюсь большего успеха, причем сделаю это самостоятельно».

Да, шеф Леруа именно таков.

– И способ Люка сработал?

Ей казалось, что она проявляет странную, бесцеремонную дерзость, когда называет его только по имени.

– Первый год я каждый вечер падал в кровать, совершенно изможденный из-за попыток произвести на него впечатление. Я был его учеником, но многого не умел. Ну, как ты сейчас, – сочувственно сказал он. – А когда мне исполнилось шестнадцать и я уже достаточно привык к работе, чтобы у меня оставалось в запасе много энергии, то у меня было много секса. – Он заговорил шутливо, но было ясно, что воспоминания ему приятны. – Не так уж часто у парня того возраста имелась собственная квартира. Девочки считали меня горячим.

Сара вздохнула. В шестнадцать лет она была буквально одержима учебой, и лишь в колледже впервые попыталась заняться сексом. Получилось почти так же ужасно, как она ожидала. Поэтому она была совершенно уверена, что квартира была далеко не единственной причиной, по которой девочки считали его горячим.

– Но через некоторое время я успокоился. Видно, способ Люка сработал. Ну, судя по тому, кем я стал…

– Патрик. – Она погладила его по волосам. – Да, сработал, и очень хорошо.

А в другой раз она рассказала Патрику о своем первом пироге, который испекла для Данжи. Лицо ее сестры осветилось, а мама чуть не расплакалась.

Он сел на кровати:

– Ты меня разыгрываешь? Я все время думал, что ты идешь за своей мечтой и кулинарная школа была для тебя всем.

– Так и есть. Когда у меня все получается правильно, я чувствую себя доброй феей-крестной, которая заставляет мечты сбываться.

Его брови сошлись.

– Ты сама-то слышишь свои слова?

Сара заморгала.

– Нет. – Впрочем, ей и не хотелось. Было два часа ночи. Совсем не время для самоанализа. – Ты не видел, в каком ужасе была мама, когда я сказала ей, что оставляю карьеру инженера, и как мой отчим пытался скрыть свое разочарование. Мой приезд сюда был очень эгоистичным поступком. Но я приехала. Я и сейчас не желаю плясать под их дудку, а хочу следовать собственным желаниям.

Он долго смотрел на нее, а затем медленно покачал головой.

– Разве не забавно, – он, казалось, говорил сам с собой, – что мы можем прожить целую жизнь, так и не поняв, кто мы, черт возьми?

Что он имеет в виду? Сара нахмурилась. Ей вовсе не хотелось, чтобы в столь поздний час Патрик начал анализировать ее характер. Но он лишь опять покачал головой и, казалось, замкнулся в себе. Потом скользнул под одеяло, обнял Сару за талию, и огни прогулочных катеров усыпили их.

Постепенно, во время прогулок и спокойных разговоров, Сара и Патрик все лучше узнавали друг друга, будто в броне каждого из них появлялись щели под воздействием смеси усталости с адреналином. В красоте парижской ночи любая мечта начинала казаться возможной. Холод заставлял их прижиматься друг к другу, и зонт защищал от зимних дождей, пытавшихся смыть все их мечты. Но тщетны были усилия тех ледяных дождей. Им только и удавалось, что заставить тело другого человека казаться соблазнительно теплым.

День святого Валентина приближался, и темп работы в кухнях стал совсем бешеным. Тут-то Сара и начала понимать, сколь многому научилась за этот год. Неужели она сможет когда-нибудь достичь уровня Люка и Патрика? Может быть, первые шаги всегда самые трудные? Патрик ведь вспоминал, как тяжело ему было сначала. Неужели она действительно делает успехи?

Накануне Дня святого Валентина Патрик выставил Сару из кухонь сразу после того, как завершилось обслуживание обеда – ее официальное рабочее время закончилось. Идти домой ей не хотелось, и она отправилась бродить по Елисейским Полям, удивляясь тому, что после работы у нее остались силы. Такое случилось впервые с начала практики.

Она остановилась перед магазином, увидев великолепные блестящие туфельки на высоченных тонких каблуках. День сегодня выдался сумасшедший, но она прекрасно со всем справилась. Все, у кого было достаточно денег, но мало предусмотрительности, чтобы зарезервировать столик заранее – ну, хотя бы за год! – ринулись в ресторан накануне Валентинова дня. Она несколько раз ошиблась, но и другие повара иногда делали ошибки. Исправляли их и продолжали с огромной скоростью работать. Сара почти успевала за ними. Она ощущала разлитое в воздухе волшебство, будто сама была эльфом пикси и разбрасывала чудеса взмахом своей волшебной палочки.

Возможно, Патрик прав. Ей нужно остаться в Париже на год или два, стать настоящим мастером своего дела и лишь потом набраться смелости и открыть собственную кондитерскую. Может, ей стоит после окончания практики попридержать свою гордость и начать работать у кого-нибудь, – да хоть у того же Филиппа Лионне.

Она улыбнулась. С другой стороны витрины подошла какая-то женщина и тоже начала рассматривать щегольские туфли. Сара напряглась. Поспешив войти, она направилась прямиком к продавцу.

– Те туфли, что на витрине. Вы можете принести мне размер 37?

– Они шли нарасхват, – ответил молодой человек. – Сейчас посмотрю, осталось ли что-нибудь. – Он направился в служебное помещение, а Сара прислонилась к прилавку, думая, что на вид ему не больше девятнадцати. Она привыкла к тому, что в кухнях окружена парнями, которые тоже казались ей девятнадцатилетними. – Последняя пара, – сказал он, вернувшись.

Когда она вынула их из коробки, то поняла, что они не просто белые и блестящие. Стоило лишь слегка повернуть их, как начинали мерцать лавандовые отблески. Но поймать эти блики было невозможно, они уносились вдаль и исчезали в танце света…

– Мне, пожалуйста, те туфли, что на витрине, – услышала Сара голос той женщины, которую видела с улицы. – Размер 37.

Сара схватила туфли, чтобы примерить их. Она думала, что они сами скользнут ей на ноги… но нет… пришлось им немного… помочь. Видно, в Париже ее размер не 37. Ого, вот что значит высокий каблук! Она повернула ногу, наслаждаясь соблазнительным контрастом до невозможности тонкой шпильки с практичными джинсами. Как же красивы эти туфельки! И судорога, сводящая пальцы ног, вовсе не означает, что туфли ужасно малы.

– А у вас… – Сара исподтишка взглянула на женщину, чтобы продавец не решил сорвать с ее ног туфли и отдать той, – есть размер 38?

– Это последняя пара, – был ответ. – Но если вам они не подходят…

Сара сделала несколько шагов, притворяясь, что проверяет, насколько в них удобно, но на самом деле просто потому, что у той, другой, покупательницы в глазах горела зависть. Хм. Не особо удобно ходить, но… Сара увидела отражение своих ног в одном из наклонных зеркал. Какие красивые туфли! Волшебство, упавшее на ее ноги.

– Я возьму их, – быстро сказала Сара.

Пока она платила, то на всякий случай крепко прижимала локтем обувную коробку, защищая ее плечом от той женщины. Только когда коробка благополучно оказалась в сумке, Сара успокоилась.

Вот и нет половины стипендии за этот месяц. И конечно, новые туфли не подходят ни к синему, как полночь, платью, ни к джинсам, ни тем более к поварской куртке.

Сара медленно пошла обратно к отелю и заметила витрину, перед которой никогда не задерживалась по пути на работу, но сейчас остановилась, заглядевшись на платье за стеклом. Честно говоря, оно было совсем не в ее стиле.

Ну, может, и не совсем. Отчасти. Как раз достаточно, чтобы иногда остановиться на секунду-другую и посмотреть на него. Мягкий белый трикотаж, но не режущий глаз белый цвет, а нежный тон ангоры и кашемира. Облегающее платье с длинными рукавами для зимы. И как же хочется ощутить рукой нежный пух! Мерцая тут и там, на ткани были разбросаны маленькие пятнышки, переливающиеся прохладными тонами лаванды, будто лунные отблески на снегу. Сара искоса взглянула на бирку, вздрогнула и зажмурилась. Стипендия за два месяца. Глупая трата сбережений.

Даже при зарплате инженера это были бы выброшенные деньги. Кто тратит столько на одно платье? Ну, наверное, те люди, которые приходят в ресторан Leucé, но Сара-то не из их числа.

Однако завтра День святого Валентина. Сара знала, что все повара будут страшно заняты весь день, но могла поспорить – Патрик придумает что-нибудь романтичное и отправится с ней праздновать сразу же, как только все успокоится. Наверное, что-то необыкновенно романтичное, чтобы компенсировать запоздание. У нее крышу снесет, если она попытается вообразить, что еще более прекрасное, чем вечер в Opéra Garnier, может придумать Патрик.

Но как быть с платьем? Она решилась, вошла и примерила его. Мягкое, усыпанное переливающимся мерцанием платье… Да оно буквально требует, чтобы Сара стала финансовой идиоткой!

Она вспомнила те две футболки, которые он купил ей. Платье, наверное, раза в два дороже. Если они с Патриком собираются жить на одну зарплату, то придется обсудить с ним необходимость финансового здравомыслия. Но… этот разговор будет когда-нибудь потом. Когда она будет распределять деньги, исходя из того, что хорошо для них обоих. А сейчас можно не сопротивляться искушению побыть транжирой.

И больше она не сопротивлялась.

Взглянув на бумажники по тысяче долларов, предназначенные стать подарками мужчинам на Валентинов день, она на миг почувствовала себя виноватой в том, что потратила столько на себя, а не на него.

Но какой подарок хотел бы получить Патрик на День святого Валентина?

«Меня.

Причем в любой упаковке».

Уже выходя из магазина, она задержалась, покраснела и хитро улыбнулась. Затем возвратилась и купила тонкий, кружевной, жемчужно-белый пояс с подвязками.

Не то чтобы она хотела стать его игрушкой или подарком ему, но… ей нравилось представлять, каким станет его лицо, когда он увидит на ней этот пояс.

* * *

Она не ожидала, что в День святого Валентина Патрик закончит работу в пять и уйдет из ресторана вместе с ней.

– Патрик! – возмутилась она. – Мы завалены заказами! Сегодня же День святого Валентина!

– Ты заметила! – Его плечи уныло упали. – А я-то думал, что смогу сделать тебе сюрприз.

Сара рассмеялась, не в силах сдержаться, и поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его головы и постучать по ней костяшками пальцев.

– Ты идиот. – Ее притворное постукивание превратилось в ласку прежде, чем она смогла от этого удержаться. – Ладно тебе. Нам нельзя уходить. Ну, тебе нельзя. Бедный Ной.

– Ты шутишь? Я ведь заставляю осуществиться его мечту. Ему страсть как хочется выйти из моей тени. И вот он получает возможность, лучше которой не бывает.

Сара прищурилась, глядя на Патрика.

– Ты просто хочешь улизнуть, чтобы самому не делать все те штучки с сердечками?

Он лениво улыбнулся, будто хотел сказать: «Ты меня раскусила», – затем взмахнул рукой, останавливая такси, и втолкнул Сару внутрь.

– Встретимся у тебя через час.

Она высунула голову в окно.

– Жаль, что твоя квартира не в Девятом округе, – сладко сказала она. – Мы могли бы поехать вместе и сэкономить на оплате.

Он притворно задумался.

– Вообще-то, я знаю одну горячую цыпочку, которая живет с тобой по соседству. Она определенно стоит того, чтобы парень сделал крюк. – Он наклонился и поцеловал Сару тепло и быстро. – К сожалению, у нее в шкафу очень мало моей одежды. Я был бы счастлив исправить это в любое время, стоит тебе только захотеть, но мне кажется, у нас было бы больше пространства, если бы мы переместили одежду в другом направлении. Увидимся через час, Sarabelle.

И через час он появился у нее в квартире. На нем был черный смокинг. Его глаза загорелись, как только он увидел Сару в новом платье, и его пальцы мягко погладили ее рукав.

Она отступила в комнату, медленно поворачиваясь и глядя на него через плечо.

Он глубоко вздохнул.

– И у тебя высокая прическа. Сара, а ты знаешь, что делает со мной твой затылок. – Конечно она это знала, и дрожь прошла от затылка по всему ее телу. – Это безнадежно, – добавил Патрик. – У меня есть десять тысяч сексуальных фантазий, которые я хочу осуществить с твоим телом, а у меня есть шанс только на одну раз в два дня. Сколько времени потребуется на все? – Он притворился расстроенным. – Ты же очень способна к математике.

– Больше пятидесяти лет, – немного удивленно ответила она.

Десять тысяч фантазий, триста шестьдесят пять дней в году, одна каждые два дня, равно… 54 целых 79 сотых года. Почти вся оставшаяся жизнь. Ее дыхание стало прерывистым.

– Я не смогу выполнить их все, пока мне не стукнет восемьдесят? – в отчаянии спросил он. – Sarabelle, мы должны найти больше времени для всех таких штучек.

Она опустила голову и прикусила губу. Потом озорно и застенчиво приподняла подол как раз настолько, чтобы Патрик увидел одну подвязку.

Патрик подхватил Сару на руки и отнес на кровать, оказавшись сверху.

– Очень хорошо, что я заказал столик на восемь тридцать. – Его глаза сверкнули. – Я знал, что это произойдет.

– Ты знал, что я надену пояс с подвязками?

Сара слегка обиделась. Ведь этот пояс был особым подарком, и лучше бы Патрику не привыкать к тому, что подобное будет часто повторяться.

Но как он нашел ресторан, где в восемь тридцать есть свободный столик? Это же самый час пик в День святого Валентина! Да и отношения у них стали близкими совсем недавно. Какой-нибудь малоизвестный маленький ресторанчик?

– Я знал, что не смогу держать руки вдали от тебя. Боже, как я скучал по тебе! А что, инженеры должны работать по двадцать четыре часа семь дней в неделю, или время от времени у них бывает несколько часов отдыха?

– Это, вероятно, зависит от того, застрял марсоход в песке или нет.

Он скорчил рожу.

– Merde, просто руки опускаются. Не иметь возможности дотянуться до него и все исправить! – Его пальцы погладили ее по плечу, будто от одной лишь мысли о невозможности коснуться чего-то они теряли покой. – Sarabelle, ты такая мягкая. Я мог бы ласкать все твое тело. – Он опустил голову, чтобы потереться лицом о ее скрытую платьем грудь. – И у меня, кажется, будет полон рот пуха, – пробормотал он, и она могла бы поклясться, что почувствовала через платье плутовскую усмешку Патрика.

Внезапно он перекатил и посадил Сару верхом на себя.

– И на тебе мои сережки. – Он нежно прикоснулся к крошечным свисающим сапфирам.

Она застенчиво улыбнулась:

– Мне захотелось их надеть, ведь ты подарил их, чтобы сделать меня счастливой.

– Чтобы всем было ясно, что ты моя, – поправил он. – Иногда ты преувеличиваешь мои заслуги.

– Мне не кажется, что преувеличиваю, Патрик. И не знаю, возможно ли это вообще. – Румянец залил ей щеки. «Что-то часто я стала краснеть», – подумала она. Он поднес ее руку к губам и поцеловал внутреннюю сторону пальцев. – И мне даже понравилось, как ты желаешь отметить меня, – призналась она и забавно пожала плечами, почти так же, как делал он. – А ты мне позволишь подарить тебе знак, что ты мой? – Дыхание Патрика прервалось, но Сара не смогла бы объяснить почему. Он посмотрел на нее. Она провела ладонью вниз по его руке. По неутомимой мускулистой руке, скрытой рукавом модного смокинга. – Ну, не знаю, может быть, браслет? – Она согнула пальцы вокруг сильного запястья, но, конечно, ее пальцы не могли сомкнуться. – Ты носил бы его, если бы он был достаточно мужским? Кожаным? Или из чего-то другого?

Напряжение покинуло его тело.

– Браслет, – странным тоном повторил он и покачал головой, будто желая прояснить мысли. – Да. Конечно, я носил бы его. – Появилась слабая улыбка, но не обычная озорная, а почти застенчивая. – Я бы очень хотел носить его.

Сара тоже улыбнулась, и ее наполнило счастье. О, ей понравилась мысль о том, что на его сильном запястье будет ее знак. «Мой. Весь мой».

– Теперь дай мне посмотреть на твой пояс. – Он сдвинул платье по бедру к ее талии и смотрел почти минуту, а потом закрыл глаза. – Вот дерьмо.

– Ничего себе комплимент, – заметила Сара, и удивление в ее голосе переплелось с возбуждением и чем-то вроде облегчения. Потому что она была бы сбита с толку, если бы он никак не отреагировал на пояс с подвязками.

А у него уже появилась обычная ироническая усмешка. Глаза его оставались крепко закрытыми, а бедрами он прижался к Саре.

– Сара, – он открыл глаза и внимательно взглянул ей в лицо, – ты ведь знаешь, что обычно я предпочитаю уделять внимание более важным вещам, и не хотел бы, чтобы ты считала меня пустышкой. Как же ты красива!

Она засмеялась от чистого счастья. Иногда Патрик просто заставлял все ее существо светиться. Будто она и вправду была красивой.

– Да ты и сам такой соблазнительный…

– Ну, это само собой, но на самом деле ты любишь меня за острый ум, – бодро ответил он, в то время как его пальцы начали следовать по всем возможным путям, которые им оставил пояс с подвязками. – Ты же знаешь, у меня очень творческий склад ума.

Она опять засмеялась. Ее начало нетерпеливо охватывать возбуждение. Она склонилась к Патрику и положила руки ему на щеки. Совсем недавно Сара была уверена, что ей никогда не хватит смелости сделать это. Но от тех времен ее отделял пронесшийся над ней тайфун эмоций.

– Я не хотела бы, чтобы ты считал меня пустышкой, – поддразнила она его. – Ну разве что чуть-чуть.

«Я люблю тебя», – беззвучно произнес он и, быстро пригнув ее голову, поцеловал, будто поцелуй должен был скрыть его слова.

Она придвинула губы поближе к его уху и тихо прошептала – даже не прошептала, а выдохнула:

– Это как бы тайна, но я тоже люблю тебя.

Глава 34

Патрик потянул за кое-какие ниточки, и ему предоставили лимузин, который довез их до Trocadéro[118]. Оттуда они полюбовались Эйфелевой башней во всем ее великолепии и направились мимо отключенных на зиму фонтанов к подножию башни.

К этому моменту туфли Сары уже убивали ее.

И похоже, что это не образное выражение.

Когда примеряешь туфли, никогда нельзя оставлять без внимания боль, надеясь, что сверкающие туфельки станут удобными, если в них немного походить.

Она посмотрела на Патрика. Конечно. Он-то никакой боли не испытывает. Для него все легко, прекрасно, правильно.

Вытянув шею, она подняла голову, разглядывая головокружительный взлет Эйфелевой башни. Сара уже бывала под ней – конечно, в первый же вечер в Париже пришла сюда! Но тогда рядом не было Патрика. А сейчас его рука обнимала ее. Поэтому, когда Сара смотрела вверх на огромную сияющую высоту стальных конструкций, в которых воплотилась сумасшедшая мечта смелого, решительного инженера, то в поле ее зрения была еще и пылающая золотом голова Патрика и его улыбка.

– Не упади.

Его глаза смеялись.

Только когда Патрик направился к южной опоре, в которой устроен частный лифт для гостей ресторана, Сара поняла, что они оказались возле Эйфелевой башни не просто так, не во время романтической прогулки по вечернему Парижу. Вот это да! Обед на Эйфелевой башне в День святого Валентина! Какую же услугу он кому-то оказал в обмен на такое?

Лифт доставил их на второй этаж, потом другой лифт долго поднимал их на верхнюю площадку[119]. Все это время Сара прижималась к Патрику. Ей казалось, будто желудок поднимается до самого горла. Они скользили все выше и выше, мелькали решетчатые балки, под ними сверкал город, потрясающе прекрасный. Вид из вагона фуникулера на Монмартре теперь казался лишь прелюдией.

– Отсюда видно все, – прошептала она, когда они смотрели сверху на Город Огней. – Весь Париж.

Нотр-Дам, Лувр, Сакре-Кёр и перспектива Сены. Огоньки на ней, движущиеся к морю по мерцающей темной воде. Базилика Сакре-Кёр, совсем маленькая отсюда. То место, где они сидели на ступеньках высоко над миром, теперь оказалось далеко внизу. Как же высоко они поднялись! Пребывание на головокружительной высоте Эйфелевой башни казалось Саре рискованным делом, но она понимала, что стальные балки никогда не подведут.

Она взглянула на Патрика. Он нежно и вместе с тем уверенно смотрел на нее, будто она была его собственным чудом. Как только их глаза встретились, его нежность мгновенно скрылась под ленивым очарованием.

– Здешним salauds, – бодро начал Патрик, а его рука опять и опять поглаживала ее бедро, – могу поспорить на что угодно, нет нужды стараться приготовить хорошую еду, раз у них отсюда открывается такой прекрасный вид. Даже если они будут просто разогревать замороженную пиццу, то все равно получат чертову звезду. – Сара улыбнулась и взяла его за руку. – Tu es jolie. – Его рука мягко, чтобы не испортить прическу, коснулась ее волос. – Если бы ты могла видеть себя на фоне города! Ты великолепна.

Но ведь она выглядит точно так же, как и всегда. Просто он заставляет ее чувствовать себя великолепной. Прекрасной, идеальной, совершенной. У него на груди она нарисовала пальцем маленькое сердечко и улыбнулась. «Я тоже тебя люблю».

Его дыхание замерло, он пригнулся и поцеловал ее.

В самом волшебном в мире месте очаровательный принц обнял и поцеловал ее!

Патрик поднял голову, усмехнулся и, не разжимая объятий, начал медленно сдвигать руки вниз по ее телу, пока не оказался перед ней на коленях. Его глаза смеялись.

– Позволь мне осмотреть твои ноги, Сара. – Он снял одну блестящую туфельку и начал рассматривать пятку, мягко поглаживая уже надувающийся пузырь. – Sarabelle, ты же знаешь, мы с тобой очень любим ходить пешком. Что случилось с твоими сапожками?

В его большой, квадратной ладони ее туфелька блестела, как слезы радости в глазах женщины.

– Они же не сверкают, как эти туфли, – задумчиво ответила она.

Патрик снисходительно посмотрел на Сару и начал надевать – ну, с усилием натягивать – туфлю ей на ногу, и по веселью в его глазах было видно, что он тоже понимает, какой это сказочный жест.

– Но они тебе малы.

Он ласково погладил пузырь перед тем, как натянуть задник, который будет опять натирать ей ногу.

– Я знаю, – нехотя ответила Сара.

Его брови встрепенулись. Он поднял ее, придерживая платье, чтобы оно не поползло вверх. Несколько человек вокруг них захлопали в ладоши – им казалось очевидным, что на верхней площадке Эйфелевой башни мужчина не будет стоять на коленях у ног женщины, если не имеет намерения сделать ей предложение, черт побери! Как она могла поверить, что Патрик так легко и просто стал совершенно романтичным? Почему не подумал о том, как легко может разбиться женское сердце?

– Эта сказка всегда казалась мне пессимистической. – Он обнял Сару одной рукой, и теперь они стояли и смотрели на город. – А тебе, наверное, она нравится?

Ну… не очень нравится, но Саре казалось, что сейчас она живет в ней.

– Пессимистической?

«Золушка»? Но что же в ней пессимистического?

– Парень думает, что нашел свою прекрасную принцессу, а она ему лжет, обманом заставляет поверить, что все эти ее перепачканные золой лохмотья и есть осуществление его мечты. Он должен дать ей все, чего у нее нет, ради их совместной жизни. По сути, вся любовная история основана на неспособности принца послать свою мечту куда подальше, если стало ясно, что эта его мечта ошибочна.

У Сары внутри все внезапно заледенело, даже сглотнуть стало трудно.

– Ну, то есть он ведь принц. Он дает ей все свое королевство целиком. А она ему всего лишь право надеть ей туфельку. Конечно, я люблю твои ноги, Сара, но…

Патрик напустил на себя вид законченного плута и усмехнулся.

Сару начало подташнивать. О, она никак не могла предвидеть, что разговор на Эйфелевой башне будет таким.

– Есть много таких сказок, Сара. Enfin, если девушка целует лягушку или чудовище, то всегда в конце сказки лягушка или чудовище превращается в принца. Но если парень влюбляется в красивую принцессу или женщину, которая прядет золотую нить, то это всегда уловка, чтобы заставить его отдать ей свои мечты, чтобы она могла подняться по социальной лестнице. Не очень-то похоже, что она вообще любит его, да? У него даже имени никогда нет, его называют в сказке просто le prince charmant[120]. Бедняга. И пока он исполняет ее мечты, о его мечтах никто никогда не заботится.

Сара смотрела на город, не зная, что сказать. Неужели этот момент прекрасен, но только не для нее? Она думала – о, здесь, наверху, даже начала верить, – будто все, что есть в их отношениях чудесного, приходит не только от него, но и она дает ему то, что нужно. Вся сила и красота, которую она ощущает в себе, когда находится рядом с ним… неужели всем этим она обязана ему? И на самом деле нет у нее никакой уверенности в себе, появившейся благодаря его вере в нее, а есть лишь проявление его способности предаваться мечтам?

– Как же мне повезло! – Патрик рассеянно погладил ее затылок. – Ты всегда была самой собой. Всегда была настоящей. Ни обманов, ни уловок. Если мужчина может получить тебя… он получает тебя.

Ее сердце отозвалось на слово «тебя», произнесенное так, будто речь шла о наивысшей награде. Будто более дивного приза не могло быть.

– Я не… Так я не Золушка?

– Нет, ты же добрая фея-крестная, которая проходит у нас практику, помнишь? Ты женщина, которая хочет научиться творить собственное волшебство для всех остальных, а не ждет, чтобы кто-нибудь сотворил волшебство для нее. – Он, чуть улыбаясь, смотрел ей в глаза, и в них не было даже намека на смех. – И мне повезло.

Ощущение у нее в животе стало таким же, какое было в стеклянном лифте, который поднимался на пугающую, головокружительную высоту над прекрасным городом.

– Везение-то тут при чем? – проворчала она.

Он устроил ее на место практикантки. Потом охмурил, притворяясь ее наставником. Обманом проложил себе путь в ее квартиру… да еще сделал из себя такого мужчину, в которого женщина не может не влюбиться.

Le prince charmant.

Патрик молчал, явно пытаясь вспомнить хоть один случай, когда везение помогло ему получить то, что он хотел.

– Мне повезло, что ты есть на свете.

Ей пришлось изо всех сил сдерживать слезы. Он мягко сжал ее затылок.

– Allez, Сара, пойдем, поедим.

Патрик повел Сару к лифту, и ее рот широко открылся от изумления. Как, и это все? Конечно, то, что он сегодня уже сделал для нее, было прекрасно, но… Черт побери, будто вернулись самые первые дни ее практики, когда он так часто подмигивал ей или улыбался, заставляя чувствовать себя чертовски особенной, а затем небрежно проходил мимо, будто ничего не произошло. Она не оказывала никакого воздействия на его мир, в котором Патрик жил просто сам по себе. Должен существовать специальный закон, запрещающий любому мужчине приводить женщину на верхнюю площадку Эйфелевой башни, начинать с ней романтический разговор, признаваться ей, как ему повезло, что она есть на свете, – и после всего этого просто идти поесть.

Черт побери, иногда есть польза от того, что она больше не ненавидит его. В противном случае она не сдержалась бы и огрела бы его по голове чем-нибудь тяжелым.

* * *

Огромные стальные балки обрамляли великолепный вид города, открывавшийся со второго этажа Эйфелевой башни. Как только Сара и Патрик вошли, официанты засуетились, будто Сара и Патрик были кинозвездами, которым надо обеспечить идеальное обслуживание. Сара взглянула на Патрика, пока их вели к столику, откуда открывался лучший вид.

– Что? Слишком много народу? Ты предпочла бы пойти куда-нибудь еще?

– Тебе все это кажется само собой разумеющимся?

Он не сразу понял, о чем она говорит, оглядел зал, уловил смысл ее вопроса и рассмеялся.

– Да они просто хотят переманить меня к себе. Удостоенные звезд рестораны всегда так действуют. А кроме того, даже если в ресторане работает знаменитейший chef patissier, никогда не следует недооценивать желание кухонной команды доказать, что они могут затмить его. – Он пожал плечами. – Мы в Leucé ведем себя так же.

Иногда требовалось время, чтобы переварить услышанное.

– Ты мог бы работать здесь? Они тебя пригласили?

Он подмигнул ей и поднял брови.

– Merde, Сара, они получили только одну звезду. Ну конечно, я мог бы работать здесь. Им же хочется получить вторую.

«Только» одна звезда Мишлен. Сара ощутила себя в заоблачном мире, а ведь мечтала только об одном танце на балу. Только о том, чтобы немного научиться в Париже кондитерскому делу à la[121] Хепберн[122] и потом вернуться домой, в свой мир. Когда Патрик вмешивался в чью-либо мечту, чтобы осуществить ее по-своему, то, конечно же, делал эту мечту только больше.

– Тебя не соблазняет работа в таком месте, где весь Париж распростерт у твоих ног?

Перед тем как ответить, Патрик убедился, что никто из официантов не может их слышать.

– Ни капельки не соблазняет. Но это не мешает нам делать друг другу одолжения. Нет уж, если я и решусь возглавить собственную кондитерскую кухню, то люди будут приезжать ради меня, а не ради чертова здания.

Сара слабо улыбнулась и провела рукой по кончикам его пальцев, лежащих на столе. Какие у него мозоли! Забавно, как он сдерживает свое высокомерие, чтобы никто не понимал, насколько оно сильно – причем заслуженно! Лишь изредка бывают случайные вспышки. Как, скажем, сейчас, когда он объявил, что должен быть знаменитее, чем Эйфелева башня.

– Сам-то ты хочешь открыть собственный ресторан? Или тебе все еще хочется стать инженером? Ты ведь был ребенком, когда мечтал о Марсе.

«Ты позволил себе заметить, как сильно ты любишь то, что делаешь, Патрик? Что сейчас ты в своей стихии? Не возненавидишь ли ты работу с холодными аппаратами, находящимися на другом краю Солнечной системы, до которых нельзя дотянуться и потрогать руками? Почему ты не хочешь признать, что существуют вещи, которые ты действительно любишь? Потому что боишься, что их опять вырвут из твоих рук?»

Он пожал плечами, будто все это не имело никакого значения. Ну да, конечно.

– Я пошел бы работать в двухзвездочный ресторан, если бы решился. Гораздо интереснее ловить свою следующую звезду, чем сохранять три, уже полученные. Все равно нельзя получить больше трех, а значит, ты просто застрял.

Застрял на трех звездах. Когда Патрик смотрит на мир с заоблачных высот, то в своем неосознаваемом высокомерии кажется чертовски восхитительным. Конечно, он не хочет быть высокомерным – просто привык быть идеальным.

– У Люка хорошо получается сохранять их, но мне это вроде как скучно. Ловить третью звезду было весело. Merde, и вправду весело! Но теперь мы снова и снова убеждаем критиков, что не выпали из игры. И знаешь, плевать я на них хотел, на этих гребаных критиков. Это одна из причин того, что я не совсем уверен, буду ли хорошим шеф-поваром. Но Люк такой, и… – Патрик лениво махнул рукой.

– И ты заботишься о нем, – мягко заметила Сара. – Тебе это отлично удается.

– Пока да. – Патрик шевельнул широкими плечами. – Иногда мне кажется, что если бы я встретил хорошего chef de cuisine, пусть даже без звезд, но целеустремленного и уверенного в себе, то мне было бы интересно открыть вместе с ним абсолютно новый ресторан где-нибудь в деревне, далеко отсюда, и превратить его в такую легенду, что люди будут прилетать к нам на вертолете. Думаю, – он усмехнулся, – вот это будет весело. Я уже вижу вертолетную площадку возле ресторана. И как только дела пойдут успешно, я начну работать на новом месте. Я ведь и вправду хорош в консалтинге. Ну, то есть если надо модернизировать кондитерскую кухню, заставить все и вся работать как надо, сделать идеальным меню. Я делал это всего пару раз, потому что Люку тяжело обходиться без меня достаточно долго, но я действительно хорош в этом. Я не хвастаюсь, так и есть.

Сара, улыбаясь, покачала головой. «Ну, Патрик, оцени себя честно. Тебе же будет лучше. Я знаю, что ты не хвастаешься, и не буду пытаться отнять у тебя то, что заставляет тебя чувствовать себя живым. И я прекрасно понимаю, насколько ты в этом хорош».

– Почти каждый раз, когда я чувствую, что пора уйти из Leucé, меня зовут сюда. Но Люк… мне всегда казалось, что я вгоню его в гроб, если уйду от него. Он, можно сказать, вырастил меня, сделал тем, кто я есть.

Сара взяла его за руку и переплела пальцы.

– Я очень сильно люблю тебя, – прошептала она и подумала о его прекрасном сердце.

– Сара. – Он крепче сжал ее руку. – Что я такого сделал, чтобы заслужить тебя?

Вопрос застал ее врасплох, и она засмеялась:

– Что ты сделал? Патрик, ты меня разыгрываешь? Вся твоя чертова жизнь! Вот что ты сделал.

– Сара. – Борясь с эмоциями, Патрик поднял ее руку, чтобы поцеловать и заодно скрыть свое лицо от гостей ресторана.

– Я надеюсь, что ты гордишься собой. И вполне уверена, что ты заслуживаешь большего и лучшего.

Его рука напряглась.

– Нет. Не существует ничего лучшего, Сара. Если я заслужил тебя, то я как бы получил свою третью звезду.

Он протянул свободную руку через стол и погладил ее сережку – тот звездный подарок, который вручил ей в тот вечер на Монмартре.

Может быть, для него сережки были знаком того, что Сара стала для него звездой? Наивысшей наградой, к которой мог стремиться шеф-повар?

Или нет, наивысшей целью, к которой мог стремиться астронавт? Тот юноша, который мечтал стать инженером и наклеивал на стены фотографии планет. Или прятал под кроватью, где его мама не смогла бы их найти.

О.

Сара потянула его руку через стол и поцеловала ее, пряча ото всех свое лицо.

Официант принес меню, и она открыла свое, устроив из него стену, отгородившую ее от зала. Она была рада передышке.

Когда принесли второе блюдо, Патрик заговорил о серьезных вещах, но, конечно, сделал это небрежно.

– Между прочим, когда ты была в душе, звонил Люк.

Сколько раз он мог упомянуть об этом? Много. Значит, это важно.

– Он вернулся? Ведь не мог же он звонить с Таити, или где он там? У них сейчас три часа ночи.

– Может, его заставили выпить каву[123], или что там у них дают пить, и он должен был согласиться, чтобы выжить во время диких местных ритуалов.

Сара бросила на него взгляд, полный безграничного терпения.

Патрик улыбнулся:

– Или он помирился с Саммер, и они… Ну, это будто мой брат ночь напролет занимается любовью, Сара, поэтому я не буду представлять себе всю картину. Он сказал, что собирается открыть свой собственный ресторан на юге Франции, и спросил, не хочу ли я присоединиться к нему.

Сара словно ощутила удар плоским и твердым предметом, как если бы врезалась в стеклянную стену. Вроде бы ничего неожиданного – она видела свое отражение задолго до того, как наткнулась на стекло. Но все равно ударилась!

Значит, исчез последний шанс дать слово ее собственной мечте? Что может быть лучше для Патрика, чем продолжать работать со своим героем, с человеком, которого он любил всю свою подростковую и взрослую жизнь и которому помог поймать три новые звезды? Сара не могла просить его выбрать вместо этого ее мечту. Никак не могла.

Та стеклянная стена, в которую она врезалась, была холодной и твердой. Безжалостной. Несокрушимой.

Что теперь? Стоять, прижав руки к стеклу, и с тоской смотреть, как Патрик удаляется? Или обойти стену?

Сара вздохнула до боли глубоко, и ей стало легче.

– Знаешь, Патрик, тебе удалось окружить себя людьми, которые просят тебя осуществить твою самую большую мечту. И они говорят искренне. Все в твоих руках. Я так горжусь тобой! – Но разве она имеет право гордиться им, будто он принадлежит ей? Возможно, это предстоит выяснить. – И еще тем, что меня видят с тобой.

Его лицо осветилось. Эмоции пробивались наружу, хотя он пытался их скрыть.

– Merde, Сара, я больше никогда не приведу тебя в людное место. Ты опасна. Пойдем, прогуляемся, пока не подали следующее блюдо.

Они вышли на площадку второго этажа и стали смотреть на лежащий под ними Париж.

Сара подумала о ресторане на юге Франции. Сумасшедшее, замечательное приключение! Она могла бы изучить новые приемы работы и узнать, как пахнет лаванда в конце июня.

Почему бы и нет! Она окончила Калифорнийский технологический институт, пережила почти шесть месяцев практики в одной из знаменитейших кондитерских кухонь мира и надела пояс с подвязками. Теперь она может все.

Но хочет ли он, чтобы она это делала?

Она взглянула в его глаза, почти такие же глубокие и бархатно-синие, как ночь, опускающаяся на Париж.

– А чего хочешь ты, Сара?

«Я хочу, чтобы у меня был ты. И еще хочу сохранить саму себя».

– Патрик, ты не можешь строить свою жизнь на основе моей мечты. Ты должен идти за своей.

Да. Уверенность росла в ней, пока она говорила это. Он заслужил возможность хотя бы раз в жизни бросить все силы на достижение своей мечты. И будет это юг Франции или Калтех – она поможет Патрику в любом случае.

«Я люблю тебя. Я хочу видеть и твою мечту, и то, как ты изо всех сил стараешься осуществить ее».

– Но я уже иду за своей мечтой, – сказал Патрик, немного помолчав.

Она нахмурила брови.

– Сара. – Он устало вздохнул. – Ты обладаешь даром видеть меня насквозь и заставлять говорить вслух то, о чем я хочу молчать. Почему же ты не была внимательна, когда я стоял на коленях у твоих ног? Мне надо нанять самолет, чтобы написать об этом на небе большими буквами, которые будут видны всему миру? Но тогда у меня не будет ни единого чертова шанса защитить это от тех, кто хотел бы все разрушить. Ты и есть моя мечта. Понимаешь? Именно поэтому мне так тяжело говорить об этом. Ты для меня самая важная на свете. А все остальное… Да, кое-какие планы, конечно, интересны и забавны. Я мог бы осуществить любой, и жизнь была бы прекрасна… но только если бы ты была со мной. Merde, Сара, я мог бы сбежать с тобой хоть в Непал и открыть небольшую гостиницу, предоставляющую ночлег и завтрак. Мы водили бы альпинистов в горы. И я был бы доволен этим. Но только если бы ты была со мной. Только благодаря тебе кажется, что все мечты легко достижимы. Пока у меня есть ты, стремление к чему-либо похоже на веселую игру. Но я могу расстаться с любой мечтой, если у меня останется та, в которой я и ты вместе.

Ее будто накрыло волной. Сара не могла ни дышать, ни думать. Вода бросала ее из стороны в сторону, Сара находилась в ее необоримой власти.

В его невероятной, потрясающей, неправдоподобной власти.

– Я всегда представляла тебя на Гавайях, – сказала она, стараясь дышать ровно.

О, ради бога, она же использует его приемы – немного юмора, чтобы дать себе достаточно эмоционального пространства, выйти из-под его власти, чтобы иметь возможность дышать.

Он лучезарно улыбнулся, отдавая должное ее шутке.

– Видишь, Сара, из нас двоих умная ты. Я и вправду хотел бы заняться серфингом. Уверен, что создан для него.

– Но, Патрик…

– Никаких «но», Сара, не говори «но». Все в моих руках. Я много чего могу сделать, и если это потому, что у меня есть собственные возможности… Что ж, d’accord, très bien, oui[124]. Ну, кое-что я смогу благодаря тому, что одна прекрасная женщина изъявила готовность помочь мне с учебой. – Он горячо поцеловал ее. – Ты жемчужина. Я не вижу в учебе ничего столь уж сложного. Но что ты сама-то хочешь делать? Мне кажется, тебе еще иногда трудно вести переговоры с людьми, которых ты любишь, и особенно со мной. Я хочу, чтобы у тебя было собственное пространство.

Она очень крепко обняла его.

– Я так сильно люблю тебя, – прошептала она. – Даже не могу выразить, как. От этого мне очень больно.

Он вздохнул, будто собирался что-то сказать.

– Самому не верится, что мне все еще трудно говорить вслух эти слова. – Он застонал. – После всего, что было. Но ты ведь понимаешь, Сара? – Он поцеловал ее в лоб. – Ты понимаешь, что я…

– Патрик. – Она уткнулась лицом ему в шею. – Я думаю, это очевидно.

Он прижал ее к себе. Казалось, пространство вокруг них принадлежит только им двоим, а переполненная людьми площадка второго этажа и сверкающая перспектива Парижа куда-то исчезли, будто их никогда и не было.

– Так чего же хочешь ты, Сара?

Она задумалась, а потом начала улыбаться.

– Не знаю. Раньше знала… Раньше у меня существовал только один путь – быть собой. Другого не было, и для меня было важно не отступать от него. Но теперь… Теперь я начинаю чувствовать, что есть много путей. И все могут быть… правильными. И я останусь собой. Останусь целой. – Она застенчиво улыбнулась. – Возможно, и вправду все в моих руках. Ты заставляешь меня… мою суть, – она постучала кулачком себе в грудь, пытаясь объяснить, – ощущать себя в безопасности, чтобы я могла сиять, блистать и быть идеальной. – Ее глаза начало щипать, и она опустила голову. – Будто я все это делаю сама, и без особого труда.

– Ну, не знаю, – ответил он. – Мне всегда казалось, что ты изо всех сил стараешься быть собой, но хочешь, чтобы казалось, будто это происходит легко и просто.

«Я люблю тебя. Так сильно, что нельзя выразить словами – только сжать в объятиях. Благодарю тебя».

– Не так уж мне и хочется работать инженером, но я смогу продержаться несколько лет, если это поможет тебе.

– Ну, у меня есть кое-какие сбережения, и их хватит на время учебы, – прервал ее Патрик. – Но, Сара, я не могу выразить, как много значит для меня твое предложение.

Значит, он откладывал деньги для ресторана – или колледжа, или какая там у него была мечта, которую он никому не хотел показывать, притворяясь, что у него нет вообще никакой.

– Я все еще хочу открыть собственную кондитерскую. Но, возможно… возможно, сначала мне надо стать хорошим специалистом. Надо, чтобы меня еще некоторое время учил кто-то… о, не знаю, кто-нибудь фантастический…

Она бросила на него быстрый взгляд.

На его лице вспыхнула восхищенная улыбка.

– Ты уже хороша. У тебя достаточно опыта. Я все время повторяю это тебе, Сара. Но, конечно, тебе неплохо бы еще подучиться, если хочешь стать лучшей в мире.

Он сказал это тоном человека, который всегда, всю трудовую жизнь, был только лучшим – просто не мог быть другим. Если он уедет в Непал, сколько времени ему потребуется, чтобы покорить все самые высокие пики в Гималаях? А выбираться из-под лавин он будет, стряхивая снег с плеч и смеясь, будто все это пустяки.

– А ты можешь представить жизнь на юге Франции? – спросила Сара.

Она же приехала из Калифорнии! Мягкая средиземноморская зима и наполненное ароматом лаванды лето казались ей намного соблазнительнее, чем засыпанные снегом горы.

Кроме того, Люк тоже был бы на юге Франции, и сердце Патрика осталось бы целым.

А сердце Сары… ну, не совсем.

Она была удивлена, увидев гримасу Патрика.

– Представить-то могу, – задумчиво сказал он. – Но думаю, что нам с Люком давно уже пора перестать быть друг для друга костылями, как бы ни было тяжело это сделать.

Сара почувствовала, какие сильные эмоции он скрывает, ощутила его любовь и силу. Она мягко обняла его за талию.

– Не хочу надоедать тебе про Гавайи, но ты и вправду рожден быть серфингистом. Интересно, на Мауи[125] нужна потрясающая французская кондитерская, как думаешь?

– Понятия не имею, какие кондитерские или рестораны нужны на Мауи, но если мы собираемся связать наше с тобой будущее с этой мечтой, то надо изучить потенциальную клиентскую базу, – сказал мужчина, который только что обещал сбежать с ней в Непал. – Но это можно устроить.

Она улыбнулась:

– И тогда мы будем уверены, что эта база не разлетится вдребезги, прежде чем сбудется мечта.

Он погладил большим пальцем ее бровь и ничего не сказал.

Но, конечно, она права. Ему нравилось делать ее мечты невероятными и заставлять их сбываться. А ей изо всех сил хотелось помочь осуществить его мечты.

Она вздохнула:

– Думаю, у меня тоже есть много вариантов. Я хочу быть собой, мне нужна возможность мечтать. И я не уверена, какой из вариантов для нас лучше. Но я вот что подумала. Мне двадцать четыре. Тебе всего двадцать семь. Мы можем изменить наш выбор, если у нас не получится. И кажется, я поняла самое важное. Несмотря ни на что, собой я могу быть и просто рядом с тобой.

Глаза Патрика пылали такой яркой синевой, будто свет шел изнутри.

– Ну, merde, – тихо сказал он, – так сколько, ты говорила, времени мне понадобится, чтобы проделать все мои сексуальные фантазии с твоим телом, Сара? Больше пятидесяти лет? – Он взял ее за руку. – Мне кажется, у нас достаточно времени, чтобы разобраться с этим.

И он повел ее обратно в ресторан, так и не… А-а-хх! Опять. Но успел вызвать у нее романтические ожидания.

Как ему это удается?

Глава 35

За столом он мимолетно поцеловал ее в губы, пока выдвигал для нее стул.

– Я должен пойти сказать bonsoir[126] поварам. Не возражаешь?

Сара, конечно, покачала головой, хотя его вопрос немного задел ее. Она не настолько хороша, чтобы знакомить ее с поварами? Даже как подруга Патрика? Но она напомнила себе, что нельзя быть беззащитной идиоткой, и стала спокойно ждать, рассматривая гостей и сверкающий огнями город. Полуночный вид был невероятен. Будто внизу расстилался бархатно-синий ковер, и Сара могла свернуться на нем клубочком, заснуть и видеть во сне ночной Париж. А под утро, медленно паря, этот ковер-самолет мягко опустит ее на землю.

– Соскучилась по мне?

Она повернулась на голос, и Патрик опять поцеловал ее. Он отсутствовал довольно долго. Наверное, его уговаривали работать здесь, а он сопротивлялся. Пальцы его были перемазаны шоколадом.

– Стащил кусочек?

Он молча пожал плечами и сел.

– Надеюсь, Сара, ты не будешь возражать, что я сам сделал для тебя десерт. Этот десерт заставил меня думать о тебе.

У него опять появилась улыбка серфингиста-аристократа, и его пальцы начали лениво поигрывать вилкой, когда подали десерт.

Блестящее испеченное шоколадное основание, покрытое прекрасной смесью шоколада с какао-маслом, чтобы глянец не пропал при подаче на стол. И над ним – сердечки. Фантастическая башня из сердечек. Одни – шоколадные, совершенно непрозрачные, другие – карамельные, в которых ее лицо отражалось, как в зеркале. Они поднимались сьюзианской[127] фантасмагорией, и было невозможно понять, какое из них настоящее. Официант очень осторожно поставил сюрреалистическую, причудливую конструкцию перед ней, затем чуть-чуть повернул. Там, за броней двух шоколадных сердец, в крошечном промежутке, который был виден только Саре, лежало изящное сердце, выдутое из карамели. Сердце из совершенно прозрачной, хрупкой карамели, драгоценность, украшенная розовыми полосами. Размер был точно таким, чтобы оно могло поместиться в ее руке. Через розовое карамельное стекло были видны золотые рукописные слова.

Je t’aime.

Впечатление было слишком сильным. Она, наверное, больше никогда не сможет дышать. Ее сердце было не в состоянии биться в ее теле – только в ладони Патрика.

– Ну, оказывается, Люк иногда прав. Действительно, то, что мы делаем, и есть лучший способ открыть другим свое сердце, – смущенно сказал Патрик.

И покраснел. Значит, на прошлой неделе он так часто выгонял ее из кухонь, чтобы добиться совершенства? Мужчина, который «ненавидел все это сердечное дерьмо»?! Сколько услуг он оказал кондитерам, которые работают здесь? Вчера, пока она покупала туфли и пояс с подвязками, как подарок для одной из фантазий Патрика, он, должно быть, приехал сюда, чтобы подготовить ингредиенты.

И он сделал это.

Патрик кашлянул:

– Я подумал, что если я, стоя на коленях, предложу тебе руку и сердце на самом верху Эйфелевой башни, то это будет банальным клише. На несколько минут я засомневался, но…

Он пожал плечами. Ну конечно. Будто то, что он предлагал взамен, было просто другим, беззаботно выбранным равноценным вариантом.

Глаза Сары наполнились слезами.

Патрик потер затылок:

– Я просмотрел много стихов, которые мог бы использовать, но подумал, что эти слова будут значить для тебя больше, чем что-либо еще.

– Патрик. – Слезы потекли по ее щекам. – Патрик.

Ее рука рванулась к глазам.

Он поймал ее.

– Все в порядке, Сара, – мягко сказал он. – Я не знаю твою маму, но уверен, она бы обрадовалась тому, что ее дочь плачет от счастья. – Он поднял свободную руку и вытер слезы. – Это совсем другое. Тебе повезло родиться в другом мире, и твоя боль имеет значение, как и твои радости, и ты можешь иногда плакать, когда я рядом.

Она покачала головой, пытаясь улыбнуться ему. Но ее взгляд упал на слова Je t’aime, написанные его уверенным изящным почерком на прозрачном хрупком сердце, и она опять разрыдалась.

«Я люблю тебя», – одними губами сказал он, прижимая ее руки к своему лицу, чтобы скрыть от всего мира ту форму, которую принимали его губы. Спрятать от тех демонов, которые могли украсть у него то, что ему дорого. Он поцеловал ее ладони, опустил руки на стол, держа их так, чтобы она не могла бороться со своими слезами, и нежно провел большим пальцем по ее пальцу так же, как время от времени стирал слезы с ее лица другой рукой.

Он, должно быть, много недель обдумывал это невероятное сердце, совершенствуя его во время редких перерывов или поздними вечерами, когда они с Сарой шли вдоль Сены, но никогда не говорил о нем. Ее дыхание замерло от изумления. Как же хорошо, что Патрик так заботится о ней! И как хорошо, что он у нее есть!

– Знаешь, то клише сработало бы просто великолепно, – всхлипнула она.

Три долбаных раза Патрик устраивал ей романтические моменты, когда весь Париж был у ее ног. И казалось, сам он считает все это, пустяком. Будто кто угодно может быть настолько очаровательным. Наконец он пустил в ход тяжелую артиллерию, вырвал душу из своего тела и отдал ее Саре, причем так тщательно защитившись от всех остальных людей, как только мог.

– Сработало бы? – Он смахнул еще одну ее слезу и внезапно поднял голову, глядя Саре прямо в глаза. – О, ты бы этого хотела? Тебе бы понравилось, если бы у тебя было и то и другое?

Сумасшедшие слезы полились потоком от одной мысли об этом, и дыхание стеснилось у Сары в груди.

А его лицо засияло нежностью.

– Ну, тогда иди сюда.

Патрик поднялся, взял Сару за руку и потянул за собой через переполненный ресторан назад, к лифту на верхнюю смотровую площадку.

И в самом уединенном уголке, какой только смог найти, над искрящимся городом, раскинувшимся ниже, он опять с легким изяществом опустился перед ней на колени – но в этот раз уже не для того, чтобы подразнить, выясняя, в чем же проблема с ее туфлями. Он нежно обнял ее и поднял к ней лицо, будто ни одной живой души не было на площадке, кроме них. Будто в мире были только они вдвоем – и еще Париж.

Он глубоко вздохнул, выдохнул и повернул голову, чтобы посмотреть на город.

– О, как это трудно.

Потому что Сара была мечтой, которую он больше всего хотел осуществить. А вдруг на его вопрос она ответит «нет»? Опять его мечта будет отнята…

Сердце Сары выросло и раскрылось, будто больше никогда не сможет стать прежним, маленьким, твердым и эгоистичным. Отныне оно всегда будет огромным, и в нем найдется место и для ее мечты, и для мечты Патрика, и для него самого.

Он коснулся ее щеки, ловя падающую слезинку. Потом посмотрел вверх. В этот миг башня начала мерцать[128]. Другая слезинка упала и задержалась в его ресницах. Он моргнул, – но слезинка осталась, отражая переливающийся свет, – взял руку Сары и поднес к своей щеке.

– Я люблю тебя. – Ему, казалось, совсем не трудно произносить эти слова, будто он мог думать только о ней. – Сара, ты выйдешь за меня?

Ей пришлось отнять у него свою руку, чтобы закрыть лицо. Она так расплакалась, что не могла ни смотреть, ни говорить, и поэтому лишь слепо кивнула.

Он опять поймал ее руку и прижал к своей щеке.

– Ну, вот и хорошо, – сказал он и с облегчением выдохнул, его напряжение исчезло.

И Саре стало понятно – все это время, хоть он и выглядел непринужденно, он боялся услышать «нет». «Ему потребовались все его силы, вся решимость, чтобы рискнуть мной».

Он поцеловал ее безымянный палец. Эйфелева башня все еще искрилась, и свет танцевал на его лице, мокром от слез Сары.

– Что ты думаешь насчет жемчужины? Хотя мне вроде как нравится и мысль о сапфире. – Большим пальцем он погладил то место, где носят кольцо. Потом поднялся, притянул Сару к себе и посмотрел на нее сверху вниз. Огни города были далеко внизу, а мерцание башни окружало их. – Что ты думаешь, милая? У тебя есть свои предпочтения, или мы будем искать то, что захотим, вместе?

Соблазнительные карамельные рецепты от Патрика Шевалье

Соленая карамель

Время приготовления: 20 минут

Сложность: **

Ингредиенты на 8 порций:

Крупная морская соль 4 г

Сахар 150 г

Сливки 35 %-ные 260 г

Сливочное масло 15 г

Инструкция

1. Поставьте на слабый огонь кастрюлю. Влейте сливки и оставьте медленно греться.

2. Достаньте вторую кастрюлю и поставьте на средний огонь. Добавьте в нее 2 столовые ложки воды, насыпьте сахар. Через 5 минут сахар приобретет коньячный оттенок. Размешивать не стоит, просто время от времени заботливо покачивайте кастрюлю из стороны в сторону.

3. К этому времени сливки уже должны стать горячими.

4. Теперь перелейте их в сахар и добавьте масло. Мешайте минуту, не переставая.

5. Добавьте половину соли. Мешайте 3 минуты.

6. Пробуйте и по желанию высыпьте остальную соль.

7. Готовую карамель добавляйте в десерты или храните в банке в холодильнике.

Маленькая хитрость

Нужно вовремя перестать жечь сахар: он должен быть насыщенного коньячного цвета. Если снимете рано – карамель будет переслащена, а зазеваетесь – горчить.

Если карамель нужного цвета, но кажется слишком жидкой – не пугайтесь, просто дайте ей остыть и поставьте в холодильник загустеть.

Круассаны с карамелью

Время приготовления: 2 часа 30 минут

Сложность: **

Ингредиенты на 2 порции:

Пшеничная мука 500 г

Сливочное масло 250 г

Сахар 50 г

Яичный желток 1 штука

Яйцо куриное 1 штука

Соль 10 г

Молоко 250 мл

Сухие дрожжи 5 г

Карамель по вкусу

Инструкция

1. Вымесите однородное, эластичное тесто. Дайте ему отдохнуть в холодильнике 30 минут. Выпейте, не торопясь, чашечку кофе.

2. Достаньте тесто из холодильника и раскатайте в квадрат 40×40 см.

3. Смажьте маслом 2/3 теста, сверните внахлест и потом еще раз, так, чтобы получился квадрат. Верните в холодильник еще на 30 минут.

4. Теперь необходимо повторить: еще раз раскатать, смазать маслом и снова поставить в холодильник на 30 минут.

5. Нарежьте тесто треугольниками и сверните в трубочку.

6. Переложите на противень и оставьте на 30 минут под полотенцем.

7. Смажьте желтком и запекайте при температуре 220 °C 15 минут.

8. Готовые круассаны разрежьте пополам и наполните карамелью из предыдущего рецепта.

Маленькая хитрость

Чтобы круассаны вышли пышными, обязательно просейте муку. Подавайте их к завтраку вашему amoureux и он будет вас одаривать французскими поцелуями весь день!

Макарон с соленой карамелью

Время приготовления: 50 минут

Сложность: ****

Ингредиенты на 15 порций:

Миндальная мука 250 г

Сахарная пудра 225 г

Яичный белок 100 г

Растворимый кофе 3,5 г

Лимонный сок 1 чайная ложка

Соль 1 чайная ложка

Карамель

Инструкция

1. Растворите кофе в 4 мл горячей воды. Взбейте белок с солью, лимонным соком и кофе. Крепкую белковую пену аккуратно понемногу вмешайте в просеянную с сахарной пудрой муку. Главное не давить на тесто, чтобы не выжать воздух. Вымешивайте до тех пор, пока поверхность не заблестит и тесто не начнет падать с лопатки.

2. Сразу же наполните тестом кондитерский мешок и выложите на ровный противень, застланный пекарской бумагой, аккуратные лепешки диаметром около 4,5 см. Когда все крышечки будут готовы, нужно постучать противнем по столу или похлопать по нему ладонью снизу, чтобы тесто чуть-чуть растеклось.

3. Пусть постоит двадцать минут. Выпекайте при температуре 150 °C 12 минут.

4. Остывшие крышечки нежно промажьте соленой карамелью из первого рецепта и сложите в готовые пирожные.

Маленькая хитрость

Накормите вашего любимого этим изумительным лакомством. Ô mon Dieu, сочетания вкусов еще сильнее вскружат ему голову!

Яблоки в карамели

Время приготовления: 30 минут

Сложность: *

Ингредиенты на 6 порций:

Красные яблоки 6 штук

Молоко 2 столовые ложки

Карамель

Растительное масло 1 чайная ложка

Ореховая крошка 12 столовых ложек

Инструкция

1. Вымойте яблоки и подержите в холодильнике всю ночь.

2. Положите на противень бумагу для выпечки и смажьте щедро растительным маслом.

3. Удалите веточки у яблок и аккуратно вставьте палочки для мороженого.

4. Подготовьте карамель по предыдущему рецепту.

5. Макайте яблоки по одному в карамель, чтобы они равномерно покрывались глазурью, и поставьте палочками вверх на выстланный противень.

6. Выложите ореховую крошку в глубокую миску. Когда карамель на яблоках схватится, но будет достаточно липкой, чтобы прилипли орехи – обваляйте яблоки.

7. Сложите обратно на противень для застывания карамели.

Маленькая хитрость

Не следует заворачивать яблоки в бумагу или салфетки. Вместо (или вместе) орехов можно взять кокосовую стружку, семечки, песочную крошку или любую другую присыпку. Используйте фантазию, мои богини!

Тарт-татен с карамелью

Время приготовления: 50 минут

Сложность: ***

Ингредиенты на 8 порций:

Пшеничная мука 200 г

Яичный желток 1 штука

Сливочное масло 150 г

Вода 3 столовые ложки

Кислые яблоки 4 штуки

Сахар 150 г

Соль щепотка

Инструкция

1. В охлажденную железную миску просейте муку. Высыпите соль и сахар, перемешайте. Холодное масло протрите на терке. Затем быстро смешайте его в крошку с сухими ингредиентами. Так же поступите и с желтком. Добавьте воду. Сформируйте шар из теста и оставьте его отдыхать в холодильнике на пару минут.

2. После этого раскатайте тесто между двумя слоями пищевой пленки и верните в холодильник на 30 минут. Основа требует предварительной выпечки перед заполнением ее начинкой, поэтому тесто в форме нужно накрыть смазанной с внутренней стороны фольгой и насыпать на фольгу груз (рис, сухую фасоль или специальные гирьки для выпечки), чтобы тесто во время выпечки не сползло со стенок формы.

3. Для начинки почистите яблоки и нарежьте дольками. Растопите на сковороде масло и подрумяньте яблоки. Добавьте сахар, заботливо помешивайте, пока яблоки равномерно не покроются карамелью.

4. Сформуйте тарт: в испеченную основу выложите яблоки, затем залейте их карамелью и потомите тарт в духовке 10 минут при 200 °C. Готовый тарт достаньте из печи и остудите. Bon appétit!

Маленькая хитрость

Яблоки можно заменить спелыми грушами или сочными нектаринами, это будет charmant! Не бойтесь экспериментировать!

Примечания

1

Financier – маленькие миндальные пирожные (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Sarabelle – Сара-красавица (фр.), созвучно Cinderella (англ.) – Золушка.

3

Phénix – Феникс (фр.).

4

Страстоцвет съедобный, или Пассифлора съедобная, или Гранадилла пурпурная, или маракуйя (Passiflora edulis) – вечнозеленая тропическая лиана. Используются мякоть и сок плода. В христианской культуре название «страстоцвет» вовсе не связано с амурными делами, как может показаться на первый взгляд: имеются в виду Страсти Христовы.

5

Преддесерт – до десерта подают преддесерт.

6

Chef pâtissier – шеф-кондитер (фр.).

7

Красный гид Мишле́н (от фр. Michelin, Le Guide Rouge), иногда также упоминаемый как «Красный путеводитель», – наиболее известный и влиятельный из ресторанных рейтингов на данный момент. Гид выпускается с 1900 года и имеет трехзвездочную систему оценки ресторанов.

8

Алмаз Хоупа (от англ. Hope Diamond) – крупный бриллиант глубокого сапфирово-синего цвета. Алмаз назван по имени своего первого известного владельца – британского аристократа Генри Филиппа Хоупа, в чьем распоряжении он впервые замечен по документам 1839 года.

9

Oui, chef, и Merci, chef – «Да, шеф» и «Спасибо, шеф» (фр.).

10

Meilleur Ouvrier de France – Лучший работник Франции (фр.).

11

Фильтрованный йогурт, йогуртовый сыр или греческий йогурт – тип йогурта, профильтрованного через ткань или бумажный фильтр с целью устранения сыворотки, что придает среднюю консистенцию между йогуртом и сыром, сохраняя характерный кислый вкус йогурта.

12

Culinaire – кулинарный (фр.). В данном случае название кулинарной школы.

13

Commis – мелкий служащий (фр.).

14

Изомальтит (изомальт, палатинит), пищевая добавка Е 953 – бесцветные, сладкие на вкус кристаллы, растворимые в воде. Менее сладок, чем сахароза. Используется как подсластитель и сахарозаменитель.

15

Bleu, blanc, rouge – синий, белый, красный цвета флага Франции (фр.).

16

Дежа – чаша, например тестомесильной машины.

17

Диэлектрическое зеркало состоит из подложки с покрытием из нескольких чередующихся тонких слоев разных диэлектрических материалов.

18

Merde – дерьмо (фр.).

19

Bordel de merde – твою мать (фр.).

20

Service – подавайте (фр.).

21

Chef de partie – повар-специалист, отвечающий за выделенное направление кулинарного производства, то есть за соусы, или за рыбные блюда, или за выпечку и т. д. (фр.).

22

Chaud – в данном случае возглас «Горячо!» (фр.).

23

Chaud derrière – «Горячо сзади!» (фр.).

24

Chef de cuisine – шеф-повар. В европейской кухне часто также выполняет обязанности начальника производства (фр.).

25

Meilleur Ouvrier de France – Лучший работник Франции (фр.).

26

Один из двадцати муниципальных округов Парижа.

27

Savoir-vivre – умение жить, житейский опыт (фр.).

28

Bonne nuit – доброй ночи (фр.).

29

Бальзамический уксус («бальзамик») (от итал. Aceto balsamico) – кисло-сладкая приправа из выдержанного в бочках виноградного сусла, изобретенная в итальянской провинции Модена. Оригинальный бальзамик также делают в провинции Реджо-нель-Эмилия.

30

Coulis – кули, соус из протертых овощей, фруктов или ягод. Кули не варят – этим он отличается от пюре (фр.).

31

Putain d’enculé, va – очень грубое ругательство (фр.).

32

Le salaud – предатель, подлец, сволочь (фр.).

33

Voilà – в данном случае готово (фр.).

34

Et voilà – и готово (фр.).

35

Parfait – идеально (фр.).

36

Глаз бури – область прояснения и тихой погоды в центре тропического циклона.

37

Oui – да (фр.).

38

Arc de Triomphe – Триумфальная арка (фр.).

39

Obélisque – Луксорский обелиск Рамсеса II (фр.).

40

Place de la Concorde – площадь Согласия (фр.).

41

Enfoiré – мразь, мерзавец (фр.).

42

Pâtisserie – кондитерская (фр.).

43

Небольшие создания из английской мифологии, их считают разновидностью эльфов или фей.

44

École Polytechnique – Политехническая школа, знаменитая высшая школа для подготовки инженеров, основанная французскими учеными Гаспаром Монжем и Лазаром Карно в 1794 году (фр.).

45

Église de la Madeleine – церковь Святой Марии Магдалины в Восьмом округе Парижа, на одноименной площади, вписанной в ансамбль более крупной площади Согласия. Наряду с другими зданиями площади представляет собой эталон архитектуры французского классицизма.

46

MOF – сокр. от Meilleurs Ouvriers de France.

47

Ladurée – одна из самых известных кондитерских сетей Парижа. В России тоже недавно открылось несколько кондитерский (фр.).

48

Salon de thé – чайный салон (фр.).

49

Macarons – французское кондитерское изделие из яичных белков, сахарной пудры, сахарного песка, молотого миндаля и пищевых красителей. Обычно делается в форме печенья, между двумя слоями которого кладут крем или варенье (фр.).

50

Pièces montée – ед. число pièce montée, в буквальном переводе «собранный кусок» или «установленный кусок», фигурное кондитерское изделие архитектурной или скульптурной формы, используется для официальных банкетов. Назначение этих изделий чисто декоративное.

51

Fauchon – «Фошон» – это одновременно магазин и ресторан. Здесь можно купить всевозможные кондитерские изделия, которые вы сможете отнести домой или съесть на месте, полуфабрикаты и фуа-гра, приправы и специи, чай и кофе, вино и шампанское. Заведение на площади Мадлен было основано в 1886 году Огюстом Фошоном, и если сегодня парижанин увидит у кого-нибудь в руках пакет с буквой «F», он сразу же определит, где именно был куплен ужин или вино (фр.).

52

Opéra Garnier – театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира. Расположен во дворце Гарнье в Девятом округе Парижа, в конце проспекта Оперы, около одноименной станции метро. Архитектор – Шарль Гарнье.

53

Период бонапартистской диктатуры в истории Франции с 1852 по 1870 год.

54

Café de la Paix – знаменитое кафе в Девятом округе Парижа. Было оформлено по проекту Шарля Гарнье – автора проекта здания парижской Оперы, находящейся на той же площади.

55

Столбики высотой сантиметров 80 установлены по краю тротуара, чтобы воспрепятствовать парковке на нем.

56

Chérie – дорогая (фр.).

57

Un vrai enculé – очень грубое ругательство, приблизительный перевод «настоящая мразь» (фр.).

58

Галахад – рыцарь Круглого стола короля Артура и один из трех искателей Святого Грааля. Сэр Галахад славился своим целомудрием и нравственной чистотой.

59

Qu’est-ce que tu es jolie – Как ты красива (фр.).

60

Si, si, si, si jolie – такая красивая (фр.).

61

Bébé – малютка, крошка, детка (фр.).

62

Oui – да (фр.).

63

Façade – внешний вид (фр.).

64

Allez réveille-toi – Давай, поднимайся (фр.).

65

Vas-y – давай (фр.).

66

Bistro – кафе, бистро (фр.).

67

Gaston Lenôtre – Гастон Ленотр (1920–2009) – французский повар, кондитер, предприниматель, автор нескольких поваренных книг. Профессиональные повара и СМИ считают его одним из великих новаторов в кондитерском искусстве. Основанная им École Lenôtre (Школа Ленотр) недалеко от Парижа подготовила целые поколения профессиональных пекарей и поваров.

68

Bonjour – добрый день (фр.).

69

Tiens, les voilà – Держи, вот они (фр.).

70

Enfin – Ну ладно (фр.).

71

Марк Шагал – российский, белорусский и французский художник. Плафон, расположенный в зрительном зале Оперы Гарнье, был расписан Марком Шагалом в 1964 году.

72

Grand Foyer – Большое фойе. Оно было задумано Гарнье по образцу парадных галерей старых замков (фр.).

73

Versailles – Верса́ль, дворцово-парковый ансамбль, бывшая резиденция французских королей (фр.).

74

Одиллия – персонаж оперы П. Чайковского «Лебединое озеро». Одиллия – дочь злого гения Ротбарта, похожа на главный персонаж оперы – Одетту. Одиллия могла превращаться в черного лебедя.

75

Зигфрид – принц, влюбленный в Одетту.

76

Одетта – прекрасная принцесса, превращенная злым гением в столь же прекрасного белого лебедя.

77

Café de la Paix (Кафе де ля Пэ) – знаменитое кафе в Девятом округе Парижа. Было оформлено по проекту Шарля Гарнье – автора проекта здания парижской Оперы, находящейся на той же площади.

78

Pigalle (Пига́ль) – район красных фонарей в Париже, расположенный вокруг площади Пигаль. Находится на границе Девятого и Восемнадцатого муниципальных округов. Площадь названа в честь французского скульптора Жана-Батиста Пигаля (1714–1785). Когда-то парижан и гостей города в квартал Пигаль влекли запретные развлечения вроде фривольного кабаре «Мулен Руж» и театра ужасов «Гран Гиньоль» (последний ныне закрыт). В наше время квартал Пигаль известен своими многочисленными секс-шопами на площади Пигаль и главных улицах. Прилегающие к ним переулки заполнены борделями.

79

Musée de l’Érotisme (Музей эротики) – уникальное место, посвященное искусству эротики во всех его формах. Семь этажей выставочного пространства, открытого в 1997 году, рассказывают о любовных традициях разных временных эпох и культур. Здесь собраны экспонаты со всего мира. Кроме того, музей регулярно проводит выставки зарубежных художников.

80

«Мулен Руж» (от фр. Moulin Rouge, буквально «Красная мельница») – знаменитое классическое кабаре в Париже, построенное в 1889 году, одна из достопримечательностей французской столицы. Расположено в Восемнадцатом муниципальном округе, на бульваре Клиши, в квартале красных фонарей близ площади Пигаль.

81

Je t’aime – Стена любви (от фр. Le mur des je t’aime) – стена размером 40 квадратных метров в сквере Жана Риктюса в Монмартре.

82

Фраза «Я люблю тебя» написана на плитках стены 311 раз на 250 языках.

83

Католический храм в Париже, построенный в 1875–1914 гг. по проекту архитектора Поля Абади в римско-византийском стиле, расположенный на вершине холма Монмартр, в самой высокой точке (130 м) города.

84

Funiculaire – фуникулер, канатная железная дорога (фр.).

85

Place du Tertre – площадь Тертр (от фр. Place du Tertre), также площадь Холма – «сердце Монмартра»; площадь в Восемнадцатом муниципальном округе Парижа 200 м западнее базилики Сакре-Кёр.

86

Позолоченный век (от англ. Gilded Age) – эпоха быстрого роста экономики и населения США после гражданской войны и реконструкции Юга. Название происходит из книги Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век» и обыгрывает термин золотой век, который в американской истории был позолочен лишь на поверхности.

87

Chérie d’amour – возлюбленная, дорогая (фр.).

88

I‘m not your fuck buddy – Я тебе не подружка для секса. Fuck buddy – (грубое выражение) тот, с кем занимаются более или менее регулярным сексом, но без эмоциональной связи и без романтических отношений. Buddy – дружище; приятель (англ.).

89

Pote – друг; приятель (фр.).

90

Plan cul – непостоянный половой партнер; секс без обязательств, секс на одну ночь (фр.).

91

Генри Джуда Хаймлих (Генри Геймлих) – американский врач и общественный деятель, получивший широкую известность благодаря разнообразным «экстравагантным» изобретениям и предложениям в области медицины.

92

Conciergerie – Консьержери, тюрьма в Париже (фр.).

93

Île Saint-Louis – остров Сен-Луи, меньший из двух сохранившихся островов на Сене в центре Парижа (фр.).

94

Maman – мама (фр.).

95

Tu es si jolie – Ты очень красива (фр.).

96

Boulangerie – пекарня (фр.).

97

Ката́на – длинный японский меч.

98

Enfin – в конце концов, наконец (фр.).

99

Bon Dieu – Боже мой (фр.).

100

Marais – Маре, также Марэ, «болото» (фр.) – квартал Парижа на правом берегу Сены. Он относится к Третьему и Четвертому муниципальным округам, т. е. расположен на север от Пятого округа, где живет Патрик, и на юго-восток от Девятого округа, где живет Сара.

101

Vraiment – правда, действительно (фр.).

102

Banlieue – пригород (фр.).

103

Шестой округ Парижа – один из наиболее элегантных районов. Там расположен великолепный Люксембургский дворец с одноименным садом, а также множество других достопримечательностей.

104

Ganache – гана́ш, ароматный крем из шоколада и свежих сливок, использующийся в качестве начинки для конфет и пирожных и для украшения десертов (фр.).

105

Паладин – рыцарь, преданный своему государю или даме и обладающий всеми рыцарскими доблестями.

106

Bon sang – черт побери! (фр.).

107

Обозначение сложности горнолыжных трасс в Северной Америке. Эти трассы более сложные, чем «Черный ромб», из-за исключительно крутых склонов и других опасностей, таких, как узость трассы, сильные ветра, присутствие помех, таких как крутые трамплины и деревья. Такие трассы предназначены только для наиболее опытных лыжников. Этот уровень сложности трасс был введен относительно недавно; к 1980-м усовершенствование технологии строительства и обслуживания трасс, а также возросшая конкуренция привели к созданию трасс исключительной сложности, которым и был присвоен рейтинг «Двойной черный ромб».

108

Martinique – Мартиника, остров в центральной части архипелага Малые Антильские острова, расположенного в Карибском море Атлантического океана. Административно является регионом и одновременно заморским департаментом Франции (фр.).

109

Bordel de cul – грубое ругательство, приблизительный перевод «Черт возьми!» (фр.).

110

Oui, chef? – Да, шеф? (фр.).

111

Калтех – Калифорнийский технологический институт (англ. California Institute of Technology; часто сокращается до Caltech), частный исследовательский университет, расположенный в городе Пасадина в штате Калифорния, один из ведущих университетов в США.

112

École Polytechnique – Политехническая школа, знаменитая высшая школа для подготовки инженеров, основанная французскими учеными Гаспаром Монжем и Лазаром Карно в 1794 году.

113

Марсоходы «Оппортьюнити» (Opportunity – «Возможность») и «Спирит» (Spirit – «Дух») были высажены на Марс в январе 2004 года.

114

Pont Neuf – Пон-Нёф, также Новый мост, старейший из сохранившихся мостов Парижа через реку Сену. Построен в XVI–XVII веках. Сейчас является одним из символов Парижа (фр.).

115

Pâtisserie – выпечка (фр.).

116

Luc: C’est toi qui gères. – Люк: Теперь командуешь ты (фр.).

117

Love handles – «спасательный круг», то есть жировые отложения на талии у мужчин; у женщин подобное называется muffin top, «пельмени по бокам» (англ.).

118

Trocadéro – дворец Трокадеро (или дворец Шайо). Это два огромных дугообразных павильона, между которыми расположена эспланада с живописным видом на Эйфелеву башню. Здесь же берет начало садово-парковый комплекс Трокадеро (фр.).

119

На втором этаже Эйфелевой башни находится ресторан «Жюль Верн», где можно побаловать себя изысканной французской кухней, глядя на город с высоты 115,7 метра. В этот ресторан есть отдельный прямой доступ с земли через лифт, установленный в южной опоре. Скоростные лифты поднимают туристов со второго этажа до верхней площадки, расположенной на высоте 276,1 метра.

120

Le prince charmant – прекрасный принц (фр.).

121

à la – наподобие, на манер (фр.).

122

Одри Хепберн – британская актриса, фотомодель и гуманитарная деятельница. Здесь имеется в виду американская черно-белая романтическая кинокомедия «Сабрина».

123

Кава – керец опьяняющий. Экстракт из корней обладает успокаивающим действием. От крепкого напитка возникает глубокий сон без сновидений.

124

D’accord, très bien, oui – согласен, очень хорошо, да (фр.).

125

Мауи – второй по величине остров Гавайского архипелага.

126

Bonsoir – добрый вечер (фр.).

127

Теодор Сьюз Гейзель, Доктор Сьюз, – американский детский писатель и мультипликатор.

128

Мерцающую подсветку Эйфелевой башни включают на несколько минут в начале каждого часа.

Content

Лора Флоранд
Француженки не заедают слезы шоколадом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Соблазнительные карамельные рецепты от Патрика Шевалье

Соленая карамель

Круассаны с карамелью

Макарон с соленой карамелью

Яблоки в карамели

Тарт-татен с карамелью

Примечания