Ирина Градова

Рай для неудачниц

© Градова И., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Расплатой за наши подозрения становится то, о чем мы подозревали.

Г. Д. Торо

Луна выглянула из-за облаков, осветив дорожки, аккуратно подстриженные кусты, деревья и статуи, ровными рядами расположившиеся вдоль аллеи, уходившей в ночное марево в глубине парка. Несмотря на конец лета, в воздухе уже чувствовалось ледяное дыхание близкой зимы, и он щипал и покалывал кожу, словно тысячи мелких иголок.

В одной пижаме и тапочках девушка ощущала себя практически голой, но холода не чувствовала: у нее имелись более серьезные причины для страха. Они уже нагоняли ее: за спиной так и слышалось тяжелое, прерывистое дыхание преследователей.

Девушка взглянула на свои руки – когда-то ухоженные и белые, сейчас они были покрыты запекшейся кровью. Тени в конце аллеи сгущались, колеблясь в призрачном свете луны, словно вода в бассейне. Сам бассейн, накрытый пленкой, подсвечивался снизу бледно-зелеными лампочками. Все казалось таким спокойным, таким безопасным. Но она-то знала, что безопасность эта – мнимая! На самом деле они нарочно создали такое впечатление, чтобы не вызывать подозрений. Но она их раскусила, и теперь ничто не сможет удержать ее в этих стенах… Ничто и никто!

Преследователи приближались, и она, секунду поколебавшись, вступила в темную аллею, оглянувшись напоследок всего лишь раз, чтобы раствориться в ночном тумане. Холодная роса на траве заставила ее поежиться, но мысль о том, что впереди ворота, за которыми ее ожидает свобода, заставила девушку немедленно забыть о неприятных ощущениях. Еще пять минут, и она спасена.

За невысоким аккуратным забором с чугунными воротами мужчина средних лет в спортивном костюме граблями убирал сухую траву и листья. Он работал не торопясь, со знанием дела и явным удовольствием, словно ценя каждое мгновение, проведенное на природе. Погода и в самом деле была отменная: несмотря на середину сентября, дни стояли теплые, и только к вечеру заметно холодало. Здесь, в двадцати километрах от города, дышалось легко, словно Питер находился на другом конце земного шара.

Тоня с наслаждением втянула ноздрями осенний воздух, напоенный ароматами свежескошенной травы, поздних цветов и опилок (где-то рядом строился небольшой коттедж). А она уже думала, что ничто ее теперь не порадует… Тяжело вздохнув, Тоня толкнула калитку, и через пару секунд оказалась нос к носу с огромным мраморным догом. Пес встал на задние лапы, опершись передними о калитку. Он не издал ни звука, но вид имел довольно серьезный, если не сказать угрожающий.

– А ну-ка, фу, да?

К забору подскочил мужчина, которого Тоня видела собиравшим листву. Команду он произнес почему-то с вопросительной интонацией, но дог, похоже, все понял правильно и соскочил на землю. Его длинный хвост лениво колыхался туда-сюда, словно пес не знал, стоит ли оказывать гостье теплый прием.

– Вам кто? – дружелюбно поинтересовался мужчина в спортивном костюме.

Тоня поняла, что это – своеобразная интерпретация фразы: «Вам кого?», и ответила:

– Мне бы Андрея… Эдуардовича, если можно.

– Ай, нет, нельзя, нельзя! – энергично замотал головой мужчина. – Нету его дома – нету!

– Но… сегодня же воскресенье! – недоверчиво воскликнула Тоня. – Даже Андрей не работает по выходным!

– А он и не работает, – согласился незнакомец. Теперь Тоня убедилась, что это, очевидно, тот самый Раби, домоправитель. – Только нельзя с ним говорить, понимаешь, да?

– Почему?

– Занята он, ясно, да?

– Чем это он так занят, что не может встретиться со старой подругой?

– Старый подруга? – подозрительно нахмурившись, переспросил Раби и тут же отмахнулся: – Неважно. Доктор ни с кем не разговаривает – болеет, да?

– Болеет? – встревожилась Тоня. – Чем?

Вместо ответа Раби легонько постучал по своей круглой черепушке, отчего она еще больше разволновалась. Да, конечно, они давненько не виделись с Андреем, и ей следовало хотя бы время от времени позванивать ему. Или, может, это ему следовало?

– Операция был очень серьезный, да? – продолжал Раби. – Доктор говорит, отдыхать надо, вот как! Отдыхать, чай пить и спать.

– Послушайте, Раби, – быстро заговорила Тоня, боясь, что домоправитель сочтет разговор оконченным и выставит ее за ворота. – Мне очень нужно поговорить с Андреем – это вопрос жизни и смерти! Я… я просто не знаю, куда еще обратиться!

Раби собирался ее прогнать, несмотря ни на что. Хозяину сейчас не нужны никакие сильные эмоции, а эта женщина источала их в огромном количестве. Однако, обладая колоссальным терпением и выдержкой, Раби все же имел одну слабость: он на дух не переносил женских слез, а у гостьи глаза были на мокром месте, и домоправитель понял, что не сможет так просто избавиться от нее и запереть ворота.

– Ладно, – тяжело вздохнул он, отступая в сторону. – Проходи, да?

Тоня поторопилась воспользоваться приглашением. Раби повел ее за дом, в глубину сада. Там, под раскидистой яблоней, стоял добротный деревянный шезлонг, накрытый толстым стеганым покрывалом. В нем спиной к ним полулежал человек.

– Вот, – указал пальцем домоправитель. – Десять минут – и я прихожу!

Тоня обошла шезлонг справа и остановилась. Андрей, похоже, дремал, заботливо укутанный в шерстяной плед, и потому не почувствовал ее появления. Как же он изменился со дня их последней встречи! У Тони защемило сердце, когда она одним взглядом охватила его худое тело и осунувшееся лицо. Казалось, его белые волосы сливаются с лишенными здоровых красок лбом и щеками. Но несмотря на все это, Андрей, как ни странно, выглядел моложе, чем она ожидала. Значит, он перенес какую-то серьезную операцию? Внезапно глаза больного распахнулись. Тоня на мгновение задержала дыхание. Взгляд широко открытых глаз Андрея, голубых и прозрачных, всегда действовал на нее так. Она испытала легкое раздражение оттого, что и сейчас, похоже, ничего не изменилось.

Безучастное выражение, какое бывает у людей, только что очнувшихся ото сна, изменилось, как только Андрей выхватил глазами из золотисто-зеленого окружения сада невысокий женский силуэт. Он еще испытывал трудности с фокусировкой зрения – Шилов говорит, что это пройдет со временем, однако ощущения, надо сказать, пренеприятнейшие!

– Здравствуй, Андрюша! – произнес знакомый голос, и смутный силуэт стал приобретать знакомые черты.

– Тоня – ты?!

Она изменилась. Не то чтобы постарела, но черты лица стали менее четкими. Немного располнела, но это ее не портило. Отпустила волосы, и теперь они крупными локонами вились по плечам. И еще в них появилось много седых прядей.

– Ну, не надо встречать меня так, будто я восстала из мертвых! – улыбнулась Тоня, ласково коснувшись рукой его щеки. Пальцы ее были холодными и сухими. – Я живу в том же городе, всего в получасе езды от тебя, помнишь? Нет, ты уж сиди, пожалуйста, – предупредила она, заметив, что Андрей пытается подняться, – а не то твой «охранник» меня прибьет – он и так отвел мне всего десять минут для разговора, и я попробую уложиться в срок.

– Ты могла хотя бы позвонить! – упрекнул он ее, с видимым облегчением откидываясь обратно на спинку шезлонга: несмотря на внешнюю браваду, с которой Андрей встречал порою навязчивую заботу Раби, он чувствовал, что ослаб сильнее, нежели готов признать.

– А я звонила, Андрюша, но твой мобильный все время отключен, а по домашнему отвечает автоответчик.

– Это Раби, – вздохнул Андрей. – Он почище мамаши будет: сюда не ходи, это не ешь… А я-то думаю, почему никто не звонит, не приходит!

– Да уж, – согласилась Тоня, – он охраняет тебя как пес, это верно! Прости, я не предполагала…

– Ерунда!

– Да нет, Андрюша, не ерунда. Тебя оперировали, а я даже ничего не знала!

– Откуда тебе знать? Я никому не сообщал. Так что заставило тебя приехать, Тоня? Ты же не проведать меня пришла?

Она взглянула на него из-под ресниц, не поднимая глаз. Да, он не мог ожидать, что она захочет его навестить просто так. Их расставание прошло тяжело и болезненно – для нее, и, хотя с тех пор минуло двадцать семь лет, Тоне сейчас показалось, что это произошло только вчера.

– Ты прав, – кивнула она. – Я по делу. Вернее… Мне нужен ОМР – так ведь называется организация, которую ты возглавляешь?

Прежде чем Андрей успел ответить, Тоня продолжила:

– Это касается Гены…

– Генки? – удивленно поднял брови Андрей. – Как он, кстати?

Тоня подняла на него глаза, но тут же отвела их в сторону и быстро ответила:

– Гена умер, Андрюша…

– Что?! Как…

– Его убили.

Андрей, казалось, не мог переварить эту новость. Он побледнел еще больше, хотя это и казалось невозможным, и Тоня испугалась, что станет невольной причиной ухудшения его состояния. Возможно, Раби не зря так ревностно охраняет его покой? Словно прочитав ее мысли, домоправитель вывернул из-за угла дома и решительно направился к ним.

– Десять минут! – провозгласил он, постукивая узловатым пальцем по циферблату часов на запястье. – Пора!

– Уйди! – глухо произнес Андрей, не оборачиваясь.

Раби обиженно поджал губы, и Тоня послала ему виноватую полуулыбку.

– Нельзя… – начал снова домоправитель, но Андрей тихо прервал его:

– Уйди – нам надо поговорить. И не появляйся, пока я не позову.

Какое-то мгновение казалось, что Раби не послушается, но пару секунд спустя, тяжело вздохнув, он все же развернулся и неохотно двинулся в том направлении, откуда появился.

– Что… как – Генка? – спросил Андрей, как только сгорбленная от обиды спина домоправителя исчезла за домом.

– Я не знаю. Понимаешь, это случилось почти месяц назад…

– Месяц?! И ты сообщаешь мне об этом только сейчас?

– Прости, мне было ни до чего! Кроме того, я звонила, чтобы сообщить о похоронах, но телефон…

– Да-да, понятно, – пробормотал Андрей. – Продолжай!

– Мы и в самом деле давненько не общались, я понимаю. Гена перешел работать в частную реабилитационную клинику.

– Лечить наркоманов?

– Нет, эта клиника другого рода. Она называется «Сосновый рай» – может, слышал?

– Это там, где лечатся всякие знаменитости?

– Точно!

– Не думал, что Гена променяет практику в больнице на… на такое, в общем.

– Ты еще всего не знаешь, – покачала головой Тоня. – Лет восемь тому назад он бросил онкологию.

– Бросил? Поверить не могу!

– Это давило на него, понимаешь? Я, конечно, Гену не оправдываю, но… Ты вот, например, занимаешься реконструкционной хирургией, возвращаешь людей к нормальной жизни, и работа приносит тебе удовлетворение. А Гена, видишь ли, устал хоронить своих пациентов! Мало кому удавалось по-настоящему помочь, и он переживал это очень тяжело. Переживания свои он приносил домой, и я с трудом могла с ним общаться, потому что он стал раздражительным и неуживчивым.

Тоня остановилась, чтобы перевести дыхание.

– Прости, – сказал Андрей, беря ее за руку. – Я зря наехал!

– Да нет, все правильно, – слабо улыбнулась она. – Я тоже поначалу возмутилась. Стоило ли писать докторскую, чтобы в одночасье все бросить и переквалифицироваться во врача нетрадиционной медицины?!

– Значит, он занялся этим?

– Акупунктура, остеопатия, аюрведа – все в таком роде. Даже в Индию и Китай ездил учиться, представляешь? Потом устроился в поликлинику.

– В поликлинику?!

– Да, но проработал там недолго, – попыталась оправдаться Тоня. – Примерно через полгода его пригласили в «Сосновый рай». С тех пор покой вернулся в нашу семью, да и деньги там платили хорошие – что уж скрывать. Я и подумать не могла, что все так закончится!

– Значит, это как-то связано с Генкиной работой?

– Я даже не знаю, что и думать! Понимаешь, его убила одна из пациенток… Но ты ведь не мог не слышать об этом случае?

– Ты говоришь, это произошло месяц назад? – уточнил Андрей. – Примерно тогда меня и прооперировали.

– Прости, я не подумала! Значит, ты не мог этого знать. Пациентка, восходящая звезда шоу-бизнеса, Татьяна Донская, насмерть забила моего мужа пресс-папье… Представляешь, такое огромное, в виде китайского болванчика! Весило оно килограмма два, наверное…

– Боже мой…

Андрей зажмурился, пытаясь отогнать от себя ужасное видение.

– Ее взяли, эту девицу? – спросил он, тяжело сглотнув.

– Нет. Она спрыгнула с крыши высотки в центре города.

– Сумасшедшая? – спросил Андрей, нахмурившись.

– Вроде бы нет… Этим делом занялись как следует, потому что, как говорят, Донская была любовницей какой-то шишки.

– Это же хорошо, да? Значит, дело не положат в долгий ящик. Но ты сказала, что с тех пор прошел уже месяц, разве они еще не закончили? В смысле, убийца мертва, дело можно закрывать…

– В том-то и дело, что все не так просто, Андрюша! Не нравится мне, к какому выводу пришло следствие.

– То есть?

Он внимательно посмотрел на Тоню, замечая каждую складочку, каждую морщинку на ее лице. Андрей хорошо знал людей, а уж Тоню-то всегда читал, словно открытую книгу. Сейчас он видел, что ей, похоже, трудно высказать вслух свои мысли. Это показалось ему странным. Андрей с удивлением ощутил просыпающийся в душе интерес к этой истории, а ведь ему думалось, что с этим покончено навсегда!

– Следователь… Понимаешь, Андрюша, он обвиняет Гену в изнасиловании Татьяны Донской!

Если бы где-то рядом взорвалась противопехотная мина, каких Андрей повидал на своем веку немало, это не произвело бы на него такого эффекта, какой возымели слова Антонины.

– Г-генку? В изнасиловании?! Что за…

Невольно приподнявшись на шезлонге, Андрей тут же почувствовал головокружение. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и твердая рука Тони аккуратно опустила его обратно.

– Ты в порядке? – с тревогой поинтересовалась она, когда ему вновь удалось сфокусировать взгляд и отдышаться. – Как твой гемоглобин? Судя по всему, на нуле?

– Ну, почему же – на нуле…

– Сто двадцать? Сто?!

– Это ерунда, Тонь, – отмахнулся Андрей. – Дай мне время!

– Дело не во времени, ты же понимаешь! Надо правильно питаться…

– Слушай, ты ведь пришла за помощью? Вот и рассказывай. Если бы я нуждался в твоей консультации, то записался бы к тебе на прием.

– Извини, – усмехнулась Тоня. – Я успела забыть, как болезненно ты реагируешь на других врачей! Так вот, якобы имеется свидетельница, которой Донская рассказывала о домогательствах моего мужа… Господи, говорю – и сама поражаюсь, какая же это ерунда!

– О ком угодно другом поверил бы, – пробормотал Андрей, – но Генка – и?..

Геннадий всегда любил Тоню. С первого курса института, когда они только познакомились, его как молнией поразило. Та же молния, судя по всему, ударила и Антонину – но, к сожалению, направив весь эффект от удара в сторону Андрея. К счастью, со временем она разобралась, что к чему.

– Не верю, – сказал он, так и не закончив начатую фразу.

– Я тоже, но следователь придерживается другого мнения.

– Чего ты хочешь? – прямо спросил Андрей. – Они все равно закроют дело, ведь Генка мертв, как и сама девица.

– Я хочу, чтобы с моего мужа сняли это постыдное обвинение! Кроме того, я хочу, Андрюша, чтобы они выяснили наконец, почему он погиб, ведь они приняли одну-единственную версию – об изнасиловании! Если бы эта девушка выжила, неизвестно еще, как обернулось бы дело!

Это верно, ведь мертвый всегда прав. Хотя, Генка тоже мертв, но его-то как раз и считают в этом деле крайним…

– В этой клинике, похоже, не все гладко, – продолжала между тем Тоня.

– Это тебе Генка сказал?

– Да… и нет.

Андрей вопросительно изогнул светлую бровь.

– Понимаешь, он намекал, что в «Сосновом раю» творятся странные вещи, но прямо ни о чем не рассказывал.

– Проблема в персонале, в пациентах, в методах лечения?

Тоня опустила плечи.

– Понятия не имею, Андрюш! Вот потому-то мне и нужен твой ОМР. Вы же занимаетесь такими делами, да?

Андрею не хотелось разочаровывать старую подругу, но, видимо, все же придется это сделать.

– Во-первых, Тонь, – начал он, тщательно подбирая слова, – дело еще не закрыто, насколько я понимаю? Значит, нет причин для вмешательства ОМР – несмотря даже на то, что следствие, как нам с тобой кажется, идет в неверном направлении. Во-вторых… Ты, конечно, не могла этого знать, но в данный момент я нахожусь на больничном и не руковожу Отделом.

– Что это значит?

– Это значит, что теперь ОМР руководит другой человек.

– Но он же из твоей команды? Ты мог бы попросить его…

– И речи быть не может! – мягко прервал ее Андрей. – Отдел возглавил Толмачев.

– Что-о-о?!

Это все-таки стало для нее ударом.

– Господи, как такое могло произойти? – спросила она, оправившись от первого шока. – Этот карьерист, этот моральный урод… Господи, Андрей, куда же смотрит руководство?!

– Не куда, а как – сквозь пальцы, как обычно, – пожал он плечами. – Кое-кому «наверху» очень хочется меня «подвинуть». Знаешь, я ведь не стремился к этой должности, меня вполне устраивало то, чем я занимался, но теперь, когда я нашел людей и механизм заработал, мне невыносима сама мысль о том, что Толмачев занял мое место. Но я ничего не могу поделать, особенно сейчас, когда на носу переизбрание губернатора, и объективные обстоятельства мешают мне вернуться к работе.

– Значит, никак? – грустно констатировала Тоня. – А я так надеялась!

Она напомнила ему печальную птицу, опустившую крылья перед лицом собственного несчастья.

– Ну, не падай духом, – сказал Андрей. В его мозгу постепенно оформлялась мысль, которую он покуда не торопился высказывать вслух. – Может, я и смогу кое-что сделать…

* * *

Леонид сидел на парапете, отделявшем газон от дорожки, идущей вдоль его собственного дома, – по ней время от времени проезжали автомобили, – и делал то, чего не позволял себе уже давненько – курил, с наслаждением затягиваясь. Чувствуя, как его чистые легкие наполняются отравленным дымом, напоенным канцерогенными смолами, он ощущал некое странное удовлетворение.

– Отдыхаешь?

Знакомый голос раздался прямо над ним. За секунду до этого Леонид увидел две симпатичные длинные ножки, обутые в тапки с помпонами.

– Угу, – буркнул он, затягиваясь еще раз и выпуская сизый дым через ноздри, как огнедышащий дракон из легенд о короле Артуре.

– А я увидела тебя из окна, – пояснила Настя.

– Я ушел из ОМР.

– Что? – переспросила девушка, подумав, что она ослышалась. – Но почему? Мне казалось, тебе нравилось там работать!

– Это было раньше, – резко поднимаясь, ответил Леонид. – Все изменилось с тех пор, как Лицкявичус загремел в больницу. С Толмачевым я не хочу иметь никаких дел. Представь, он угрожал, что, если я на самом деле выйду из Отдела, он накатает телегу в мою больницу!

– Он может это сделать? – испугалась Настя.

– Может, но мне плевать: в больнице никто не станет читать этот бред!

Настя внимательно посмотрела на Леонида, для чего ей пришлось слегка задрать голову вверх. Желваки на его скуластом лице ходили ходуном, а выступившие на щеках алые пятна говорили о крайней степени раздражения. За тот месяц, что они были вместе, девушка успела неплохо изучить Леонида. Она знала, что его довольно легко вывести из себя, но тупость, недальновидность и авторитарность начальства приводили ее бойфренда прямо-таки в бешенство. Работая в прозекторской, Леонид обладал значительной независимостью, и начальство не слишком его доставало: непосредственное – потому, что ценило его профессионализм, а вышестоящее – просто потому, что не могло до него добраться, ведь для этого потребовалось бы спуститься «в подвал». Глава ОМР Лицкявичус, насколько понимала Настя, похоже, оказался единственным человеком, кто пользовался у Леонида настоящим авторитетом. Толмачева же он считал пустым местом, а потому не видел смысла ему подчиняться. В то же время она не могла не видеть, что принятое решение далось Леониду тяжело: несмотря на явный недостаток «эмоционального инструментария», он сейчас чувствовал себя отвратительно. Толмачев так мечтал получить место Лицкявичуса, с которым они находились в контрах уже очень давно из-за того, что в свое время Толмачев возглавил несправедливую травлю женщины-врача[1]. Теперь его мечта сбылась. Настя знала, что Отдел формировал лично Лицкявичус, именно он подбирал персонал – тех людей, с которыми он хотел работать и на которых мог всецело полагаться. Вице-губернатор, непосредственный куратор новой организации, призванной заниматься сложными вопросами в сфере медицины, не подпадающими под прямую юрисдикцию Комитета здравоохранения. Команда Лицкявичуса успешно справилась с несколькими весьма трудными делами и прекрасно себя зарекомендовала. Тем не менее из-за болезни руководителя, вызванной давним ранением в голову, и необходимости срочного операционного вмешательства, было принято решение о его временной замене. Толмачев оказался как раз под рукой – насколько подозревала Настя, отнюдь не случайно. Пытавшийся вставлять Лицкявичусу палки в колеса в его предыдущем расследовании Толмачев явно выжидал подходящего момента, чтобы аккуратно подтолкнуть главу ОМР и спихнуть его с места.

– Какого черта! – воскликнул Леонид, с ожесточением выбрасывая недокуренную сигарету в урну. – У меня уже есть работа, а ОМР – это же чистая благотворительность.

– А что остальные думают? – осторожно спросила Настя. – Ну, Никита, там, Агния…

– Они еще не знают, – покачал головой Леонид, постепенно успокаиваясь.

Даже странно, но Настя, похоже, оказывала на него тот же эффект, что и хороший седативный препарат. Так повелось с самого начала их знакомства. Еще месяц тому назад Леонид даже не мог представить себе, что сможет провести больше десяти часов под одной крышей с какой-нибудь женщиной, ведь все его романы продолжались не дольше недели и в основном ограничивались постельным «общением». Это его вполне устраивало, а глубокие чувства и долгосрочные обязательства никак не входили в планы патологоанатома. Его собаки с успехом заполняли собою пустоту в доме, и лишний человек не вписывался в его планы на ближайшее будущее. И тем не менее Насте удалось создать вокруг Леонида теплый и мягкий кокон, способный оградить его от нежелательных внешних воздействий. Он чувствовал себя с ней комфортно, и это позволяло девушке надеяться на то, что рано или поздно ей удастся стать для него незаменимой.

– Кажется, Агния тоже намыливает пятки, – продолжал между тем Леонид. – В этом мы похожи: она не выносит тупость в любом ее проявлении! Никита переживает из-за Лицкявичуса: после операции мы видели его всего пару раз, а с тех пор, как он вернулся домой, домоправитель охраняет его, как Цербер врата Аида. Павел пока помалкивает. Он вообще такой, себе на уме, но, вероятнее всего, просто не хочет, чтобы у Лицкявичуса случились неприятности, пока он нездоров. Толмачев, судя по всему, вполне способен это устроить, если мы все рванем из ОМР одновременно! Остальные… Ну, знаешь, остальные меня вообще мало волнуют, ведь мы почти не знакомы.

Настя познакомилась с другими членами ОМР примерно тогда же, когда впервые встретилась с Леонидом. Ее отец умер в больнице – как заподозрили поначалу, в результате врачебной ошибки. Врачи, принимавшие участие в операции, подверглись жестокому преследованию со стороны небольшой группы людей в составе общественной организации «Начни сначала». Эта группа, в которую, как оказалось впоследствии, входил и родной дядя Насти, ставила своей целью физическое устранение медиков, которые, как им казалось, пренебрегали своими прямыми обязанностями в отношении пациентов и не понесли за это заслуженного наказания. Настя понятия не имела, что ее дядя способен на убийство – пусть даже тех, кого он считал виновным!

С тех пор Настя несколько раз виделась с Никитой, хирургом-трансплантологом, с Павлом Кобзевым, известным в городе психиатром, с анестезиологом Агнией Смольской и с самим Лицкявичусом, основной деятельностью которого являлась реконструкционная челюстно-лицевая хирургия. Учитывая замкнутый характер Леонида, Настя сомневалась, что его и всех этих людей связывает настоящая дружба, но если бы Леонид вообще знал, что это такое, то коллеги по ОМР, определенно, считались бы его единственными друзьями.

– Значит, – предположила Настя, – у тебя может появиться немного больше свободного времени, я правильно понимаю?

– А что? – с подозрением поинтересовался Леонид.

– Да я вот тут подумала… Мы никуда не ходим, ты замечаешь?

Это была чистая правда: бо́льшую часть времени, не занятого работой, он предпочитал проводить с Настей в постели. Они не ходили в кафе и рестораны, в кино и театр. Леонид об этом как-то не задумывался, но для Насти, похоже, это важно. Важно признание того, что они теперь вместе.

– Ну, и куда же ты хочешь пойти? – спросил он.

* * *

Утро выдалось теплым и солнечным. Для питерского пригорода осенью это большая редкость, но нынешняя осень, как и непривычно жаркое лето, стала исключением. Лужайки девственно зеленели, как в начале июня, поздние цветы окрашивали местность во все цвета радуги, повсюду с тихим журчанием работали садовые поливалки и небольшие мраморные фонтанчики. В длинных аллеях, уходивших в глубь обширного парка, не было видно ни одного гуляющего. Сейчас время завтрака, а его здесь пропускать не рекомендуется, ведь целая армия диетологов составляет индивидуальное меню для каждого «гостя», как здесь называют пациентов, и зорко следит за выполнением всех предписаний. Никто обычно не возражает, ведь сюда приезжают именно для того, чтобы избавиться от излишков груза прежней жизни, оставив его за воротами «Соснового рая».

Леонид потянулся, с тоской озирая аллею. Он работает здесь уже больше недели, и до сих пор ничто не нарушило покоя и безмятежности этого места. В принципе, жаловаться-то не на что – зарплата, даже на полставки, выше всяких ожиданий, и повышенный уровень комфорта, о котором любая клиника может только мечтать. Правда, некоторое беспокойство порою доставляли сексуально озабоченные «гости» женского пола. В другое время, возможно, Леонид не нашел бы никаких возражений против подобного, но сейчас он находился, можно сказать, «на службе», а потому многозначительные пассы в собственный адрес воспринимал, как некое досадное недоразумение. Он вовсе не нуждался в возникновении неприятностей с руководством, которое всячески подчеркивало необходимость сохранения с «гостями» исключительно профессиональных отношений. За любое нарушение можно было легко вылететь отсюда с «волчьим билетом», а Леонид так еще ничего толком и не выяснил.

…Написав заявление об уходе, он промаялся неделю – он даже не представлял, что работа в ОМР имела для него такое большое значение! Леонид не понимал, почему ему так плохо. Возможно, дело в том, что, занимаясь расследованиями в составе группы Лицкявичуса, он ощущал себя полезным и нужным? Его основная профессия не предполагала общения с живыми людьми, и долгое время это Леонида вполне устраивало. Теперь все изменилось. Ему нравилось общаться – по крайней мере, с теми, с кем его столкнула работа в Отделе. И теперь Леонид чувствовал себя потерянным, как путник, ушедший далеко от дома и забывший дорогу назад. Нет, не так! Беда в том, что он прекрасно знал дорогу назад, но ни за что на свете не вернулся бы под начало Толмачева. Поэтому он решил, что со временем все встанет на свои места и тоска по работе в ОМР у него пройдет. Убедив себя в том, что поступил правильно, он начал постепенно успокаиваться, жизнь возвращалась в обычное русло. И надо же было как раз сейчас случиться звонку от Лицкявичуса!

Подъезжая к его дому, Леонид нервничал. О чем, собственно, мог пожелать поговорить с ним бывший начальник? И почему он позвонил лично? Как правило, Вика, их компьютерный гений и по совместительству секретарша Лицкявичуса, связывалась со всеми от его имени, так что Леонид не знал, что и думать! Как водится, по телефону бывший шеф ничего толком не объяснил, просто попросил приехать Леонида, когда у него появится время, но как можно скорее. На самом деле Леонид вполне мог проигнорировать звонок, ведь Лицкявичус больше не является его боссом, более того – он уже не руководит отделом!

Раби встретил его не слишком приветливо, хотя Леониду на это, в сущности, было наплевать: он никогда не мог понять Лицкявичуса в том, что касалось его домоправителя. Он не только впустил этого «человека с юга», как патологоанатом называл его про себя, в собственный дом, но и дал Раби гораздо больше свободы в общении с ним самим, с хозяином, чем мог бы рассчитывать простой наемный работник. Для Леонида такие отношения были бы неприемлемы!

Честно говоря, у него имелась и еще одна причина опасаться этого визита. Леонид боялся увидеть Лицкявичуса в плохом состоянии. Он ненавидел перемены. Привыкнув к тому, что глава ОМР всегда в отличной форме и прекрасно выглядит, он пришел в ужас, когда с ним случился тот приступ. Раньше Леонид и предположить не мог, что босс нездоров – он всегда казался ему неуязвимым, как Ахилл! Теперь же, после тяжелой операции, он не знал, чего ожидать. Возможно, Лицкявичус уже на ладан дышит?

Опасения эти оказались напрасными. Бывший глава ОМР встретил Леонида на ногах. Правда, его кожа казалась бледноватой, на голове красовалась черная вязаная шапочка, отчего Лицкявичус выглядел как лыжник или биатлонист, однако поступь его оставалась твердой, как и до болезни, а взгляд голубых глаз не потерял своей пронзительности. Леонид вздохнул с облегчением.

– Спасибо, что пришли, – сказал Лицкявичус и указал гостю на один из трех бежевых диванов, стоявших в просторном холле, выложенном темно-вишневой паркетной доской. – Это тем более ценно, поскольку я больше не являюсь вашим непосредственным руководителем.

Леонид лишь слегка склонил голову, признавая его правоту.

– Неплохо выглядите, – заметил он. – Признаться, я ожидал худшего.

– Благодарю, но я вызвал вас не для того, чтобы получать комплименты, – сухо ответил Лицкявичус. – Значит, вы решили покинуть ряды ОМР?

– Это так.

– Могу я поинтересоваться о причинах столь радикального решения?

– Можете, но я предпочел бы оставить их при себе.

– Что ж, – усмехнулся Лицкявичус, – примерно такого ответа я и ожидал. Хорошо, что вы больше не связаны с Отделом. Дело, о котором я собираюсь с вами поговорить, личного характера, поэтому вы в любой момент можете отказаться…

– Отказаться – от чего?

Андрей внимательно всматривался в лицо Кадреску. Со времени их первого знакомства прошло больше года, и первое впечатление от этого человека было не самым благоприятным, если не сказать – неприятным. Он не смотрел собеседнику в глаза, враждебно реагировал на любые замечания в свой адрес, не отличался вежливостью и скорее отталкивал окружающих, нежели привлекал. С тех пор Леонид мало изменился, но Андрей чувствовал, что именно он ему ровня. Никита – милый и преданный, Паша – лучший друг, Агния… ну, это вообще другое дело, но Леонид – именно тот человек, который умеет принимать правильные решения и идти упорно вперед к их реализации, невзирая на все трудности и опасности. Он ничего не боится, ни перед кем не трепещет и плевать хотел на условности. Конечно, отсутствие понятия о субординации делает этого человека крайне неуживчивым, но его профессионализм с лихвой компенсирует этот недостаток. И поэтому Андрей ни секунды не сомневался, кому следует доверить предстоящее дело, и то, что Кадреску ушел из Отдела, только укрепило его в этом решении. По правде говоря, Андрей злорадствовал в глубине души: Толмачев получил-таки щелчок по носу, и это, скорее всего, только первая ласточка.

– Есть одна женщина, моя старая подруга, – начал он. – У нее появилась проблема…

Когда Лицкявичус закончил вкратце излагать историю Антонины Рубиной, Леонид недоуменно изогнул бровь.

– И зачем вы мне все это рассказываете? – спросил он. – Если я правильно понимаю, произошедшее в клинике, каким бы трагичным оно ни выглядело, никак не касается ОМР. Такими вещами занимается полиция, прокуратура… или кто там еще?

– Насколько я помню, вы у нас человек разносторонних талантов, с кучей дипломов, дополнительных специализаций, и в том числе по нетрадиционной медицине?

– Это правда. Хотя сейчас я занимаюсь именно тем, что мне на самом деле нравится.

– Я понимаю, – кивнул Лицкявичус. – Но вы же практикуете – на дому?

– Случается, – неохотно ответил Леонид. – Правда, не слишком часто.

– Это не имеет значения. Зная вас, я могу предположить, что любое дело вы привыкли делать хорошо.

– Но какое отношение все это имеет к нашей встрече? – все еще недоумевал Леонид.

– Я хочу предложить вам дополнительную работу, раз уж вы ушли из Отдела и теперь свободны.

– Не уверен, что мне нравится эта идея, – пробормотал патологоанатом, подозрительно глядя на своего бывшего босса. – Что у вас на уме?

– Как вы смотрите на то, чтобы поработать на полставки в одном из красивейших мест в пригороде Питера? Это настоящий рай – среди вековых сосен и елей, недалеко от чистого озера… и все такое.

– Вы… просите меня устроиться на работу в этот «Сосновый рай»? – не веря своим ушам, уточнил Леонид. – Им нужен патологоанатом?

– Нет, – покачал головой Лицкявичус. – Врач нетрадиционной медицины. После гибели мужа Антонины это место некоторое время оставалось вакантным, но руководство нашло частичную замену. Однако нужен еще один человек, и им, если повезет, станете вы.

Леонид задумался. В его практике подобная «подсадка» была бы не единственным случаем: он все еще прекрасно помнил случай, когда Агнию Смольскую засунули в Светлогорскую больницу для выяснения обстоятельств исчезновения в ней пенсионеров[2]. Он также не забыл, что та ситуация едва не завершилась для анестезиолога фатально. И теперь, похоже, Лицкявичус собирается втянуть его в подобную авантюру.

– Не скрою, – продолжил тот, видя колебания гостя, – я пытался прощупать каналы ОМР. Безуспешно: Толмачев отказывается даже слышать о «Сосновом рае». Он ссылается на неоконченное следствие, но у меня есть подозрения, что этот человек просто не хочет связываться с клиникой, ведь она пользуется покровительством многих известных людей. Так что одна надежда на неофициальное расследование.

– Что это даст? – спросил Леонид. – У вас нет никаких улик. Да что там улик – даже предположений насчет того, почему эта певичка грохнула доктора!

Лицкявичус едва заметно скривился при слове «грохнула».

– Ну, тут вы ошибаетесь, Леонид, кое-какие предположения у меня все же имеются. Во-первых, эта клиника – достаточно закрытое лечебное учреждение…

– А что, есть и открытые? – фыркнул Леонид.

– Это нечто другое. Как я уже сказал, там не столько лечатся, сколько приводят себя в порядок, возвращают себе, так сказать, хорошую форму. Несложные косметические процедуры, мелкая пластическая хирургия, липосакция, контроль веса и так далее. Естественно, люди там лежат известные и, следовательно, не нуждающиеся в огласке. Народу вовсе не обязательно знать, почему их любимая дива в свои пятьдесят выглядит на тридцать пять и почему какой-то там певец-мачо отсутствовал на сцене больше полугода, а потом с триумфом возвратился, сияя, как медный гривенник. Я точно знаю, что Геннадий не делал того, в чем его сейчас пытаются обвинить. Его беспокоило нечто, произошедшее в «Сосновом раю». А потом эта певица его убила и покончила с собой. Возникает вопрос – почему?

– Совесть ее замучила? – предположил Леонид.

– Вряд ли – если, конечно, принимать во внимание версию следствия об изнасиловании. В такой ситуации, думаю, девица направилась бы прямиком в полицию или к лучшей подруге – поплакаться в жилетку, или же в СМИ, чтобы обеспечить себе дополнительный пиар… А что делает она? Сигает с крыши высотного здания!

– Вы полагаете, она была не в себе? Сумасшедшая телка, убившая доктора… возможно, под действием наркотиков?

– Такая вероятность не исключается.

– Вскрытие проводили?

– Вы же понимаете – не сочли нужным.

– Ну да, ведь факт самоубийства налицо! Меня всегда бесит то, что самоубийцам секцию не проводят… Хорошо, ей – нет, а вашему приятелю ее делали?

– Разумеется. Смерть наступила в результате многочисленных ударов тяжелым предметом по голове и лицу жертвы. Во всяком случае, так гласит отчет судебного медика.

– А что за предмет, можно спросить?

– Вот, сами почитайте, – и Андрей протянул Леониду тонкую бумажную папку.

Тот внимательно изучил фотографию трупа и быстро пробежал глазами по тексту.

– Так, пресс-папье из гипсовой крошки в форме… Странное орудие для убийства, честно говоря! Характер повреждений указывает на крайнюю степень ярости нападавшей. Говорите, Рубина обвиняют в изнасиловании?

Лицкявичус слегка наклонил голову.

– Что ж, я могу ошибаться, но жертвы изнасилований обычно так себя не ведут. Может, вам проконсультироваться с Кобзевым?

– Уже. Он полностью согласен с вами, хотя и говорит, что только по этому факту трудно судить о случившемся объективно.

– Согласен, этого маловато. Вы серьезно хотите, чтобы я поработал в «Сосновом раю»? Что мне нужно там узнать?

– Понятия не имею, – покачал головой Лицкявичус. – Для начала попробуйте осторожно поболтать с персоналом: наверняка они знают гораздо больше, чем говорят следователю. В таких местах корпоративная этика работает даже сильнее, чем в обычном медучреждении, ведь на карту поставлены очень достойные зарплаты, и от сотрудников требуют соблюдения строжайшей секретности в отношении всего, что происходит в клинике!

– Вы же знаете, Андрей Эдуардович, что я не самый приятный собеседник? Считаете, они будут откровенны со мной?

Андрей уже думал об этом. Да, конечно, Кадреску – это вам не Агния или Никита, и, уж конечно, не Павел Кобзев в том, что касается знания человеческой психологии. Даже с точки зрения налаживания простых рабочих отношений Леонид – отнюдь не пример для подражания. Тем не менее нельзя отрицать, что он обладает многими достоинствами, на фоне которых недостатки становятся не так заметны.

– Мы просто попробуем, ладно? Если вы, разумеется, согласны. Что вы, собственно, теряете? Времени это займет не так уже много, деньги хорошие, работа в целом непыльная. Отнеситесь к ней как к дополнительной халтуре, если хотите. Вы сможете уйти в любой момент, если почувствуете опасность или даже если вам просто надоест – решение целиком за вами. Ничего не выясните – что ж, я допускаю и такой вариант, пусть вас это не беспокоит. Просто мне кажется, что при данных обстоятельствах нельзя упускать такой шанс. Попасть в «Сосновый рай» практически невозможно, он охраняется, как объект ВПК! Я, в свою очередь, попробую напрячь Карпухина, чтобы он держал нас в курсе следствия. Жаль, что делом занимается не он сам, но, в конце концов, нельзя же требовать, чтобы Артем Иванович выполнял всю работу по городу?

Лицкявичус правильно все рассчитал. Леонид Кадреску в душе был авантюристом, как и Агния Смольская или он сам. Под его внешне равнодушной оболочкой скрывалась деятельная и страстная натура.

– А как же… как это называется – моя «легенда»?

– Ничего такого не понадобится. Вы пройдете собеседование под собственным именем и предъявите свои дипломы. Я лишь немного подкорректирую ваши «рекомендации» и все, что относится к «опыту работы», а в остальном все будет зависеть только от вашего профессионализма. Насколько я знаю, вы – единственный, кто сумел вылечить позвоночную грыжу главврачу собственной больницы без оперативного вмешательства?

– Интересно, как вы об этом узнали? – хмыкнул Леонид. – Главный не любит афишировать, что пользовался услугами патологоанатома!

– И его вполне можно понять, – согласился Лицкявичус. – Тем не менее факт остается фактом, поэтому я за вас абсолютно спокоен.

– Хотелось бы и мне обладать вашим оптимизмом!

– Ну, – сказал его бывший босс, не обращая внимания на последнюю фразу Кадреску, – а теперь пора перейти к конкретике.

И вот тут-то до Леонида дошло, что Лицкявичус все это решил и обдумал заранее. И еще он понял, что ни за что не отказался бы от такой авантюры – особенно сейчас, когда больше всего на свете ему хочется утереть Толмачеву нос.

…Леонид и не подозревал, что в России могут существовать заведения, подобные «Сосновому раю». Он читал о них в прессе, видел по телевизору в иностранных репортажах, но не допускал, что совсем рядом с Питером, можно сказать, у него под носом, располагается столь элитная клиника, куда вход простым смертным заказан. В принципе, это происходило не только из соображений безопасности или банальных понтов – просто у «простых смертных» вряд ли нашлись бы деньги, чтобы оплатить хотя бы одни сутки своего пребывания здесь. Тем не менее Леониду в первый же день после его поступления сюда вручили документ под названием «Подписка о неразглашении». Бумага требовала не просто хранить в тайне все, о чем он мог услышать в стенах клиники, но и запрещала разговаривать с посторонними о «Сосновом рае», обсуждать местные порядки, расписание дня и процедуры. Ну и, разумеется, имена «гостей» значились под номером один в списке запретных тем. И Леонид быстро понял, почему так. Первой пациенткой, пришедшей к нему на прием, оказалась семидесятилетняя примадонна попсы советских времен, чье имя до сих пор постоянно мелькает в глянцевых журналах, как и ее фото. К чести дамы, нужно сказать, что выглядела она ничуть не хуже, чем на снимках, и Леонид не смог бы с уверенностью сказать, обязана она этим клинике или своим собственным генам и тщательному уходу за собой. В сущности, у певицы не было медицинских показаний для акупунктуры, но она пожаловалась на напряжение в мышцах шейного отдела позвоночника, и он не счел возможным ей отказать. С первых же минут общения с ней Леонид сообразил, что дива пришла к нему, чтобы просто навести справки о новеньком докторе.

– Это правда, что вы еще и патологоанатом? – поинтересовалась она после того, как он при помощи направляющей трубки воткнул ей в шею три позолоченных корпоральных иглы.

– Это вас смущает? – ответил он вопросом на вопрос.

– Ничуть. До этого у нас работал один доктор, чьей специализацией являлась онкология! Он был…

Внезапно женщина замолчала, словно бы сообразив, что сболтнула лишнее.

– Не волнуйтесь, – поспешил успокоить ее Леонид, – я в курсе гибели своего предшественника.

– А вы знаете, как он умер? – и, не дожидаясь ответа, она продолжила: – Говорят, его забили до смерти, представляете?!

– Говорят?

– Ну, слава богу, меня-то тут тогда не было!

Леонид мгновенно потерял к ней интерес. Совершенно очевидно: дива – не тот человек, который способен предоставить ему необходимую информацию. Да она и сама не слишком хотела продолжать беседу на эту тему: гораздо больше женщину интересовал вопрос его семейного положения. Узнав, что Леонид холост, она тихо рассмеялась:

– Вы хотя бы в курсе, что вас ожидает в этом рассаднике нерастраченной женской сексуальной энергии? За вами начнется охота… нет, я вам предсказываю настоящее сафари! Здешнее население обожает симпатичных врачей.

– Я подписал соответствующие документы, – холодно заметил Леонид.

– Ну и что? Все их подписывают, но это еще никому не мешало! Однако, если вы и в самом деле верите в то, что говорите, то честь вам и хвала. Лично я ложусь спать в девять вечера, а потому меня мало волнует все, происходящее позже этого часа за пределами моей комнаты.

Что за «комнаты» в «Сосновом раю», Леонид увидел тем же вечером. Одна из администраторов по имени Лера, видимо, пытаясь произвести впечатление на новенького, устроила ему небольшую экскурсию по клинике. Все номера относились к классу люкс. Они включали две смежные комнаты, гостиную и спальню, светлые и роскошно обставленные, и санузел поистине королевских размеров. На первом этаже располагался огромный тренажерный зал, весь в зеркалах, словно специально для того, чтобы здешние «гости» имели возможность во время тренировки любоваться собой. Кроме того, там находились два бассейна – с морской и пресной водой, – а также кабинеты для разнообразных процедур, включая криосауну и три сверкавшие чистотой и современной техникой операционные для пластической хирургии. Леонид спросил себя, подписывают ли «гости» бумагу, подобную той, что подписал он, ведь это место – настоящий клад для любого папарацци или скандального журналиста, мечтающего разоблачить какую-нибудь несчастную «звезду», уверяющую, что она остается молодой и красивой исключительно благодаря регулярному употреблению кефира и умыванию ледяной водой по утрам!

– Ну, и как вам? – с гордостью поинтересовалась Лера, завершив обход клиники. – Впечатляет?

– Да, ничего себе, – равнодушно согласился Леонид. Он никогда не придавал большого значения роскоши. Лера явно выглядела разочарованной, видимо, ожидая с его стороны бурных восторгов и поросячьего визга. – А ты работала здесь, когда убили врача?

Она мгновенно покрылась красными пятнами и отвела глаза.

– Да… нет, у меня был отгул в тот день. Господи, это так ужасно, просто сущий кошмар! Знаете, начальство не одобряет разговоров на эту тему, и нам недвусмысленно дали понять, что этот неприятный инцидент нужно забыть как можно скорее.

– А ты знала ту девушку? – не обращая внимания на явную неловкость Леры, спросил Леонид.

– Татьяну Донскую? Да не то чтобы… Она уже несколько раз ложилась в клинику до этого, но мы с ней не очень тесно общались.

– Ей лет-то было… сколько – двадцать? Двадцать два? Зачем же ей сюда ложиться?

– Ой, а то мы их всех не знаем как облупленных! – уперев руки в бока, усмехнулась Лера, и на ее лице появилось выражение превосходства над теми, кто был «гостем» в этом удивительном месте. – У них же у всех вот такой комплекс неполноценности! – и она широко развела руки в стороны, демонстрируя масштабы этой проблемы. – И уши-то у них оттопырены, и глаза-то недостаточно большие, и жира на попе многовато… В общем, на этих ребятах можно делать деньги до самой пенсии, ведь они все равно постоянно будут находить у себя различные недостатки, а мы готовы помочь им справиться с любой неприятностью, неважно, маленькой или большой.

Леонид внимательно, с интересом посмотрел на девушку. У нее, судя по всему, комплексы напрочь отсутствуют, хотя ее толстые коленки, выпиравшие из-под слишком короткой черной юбки, явно можно было бы «подправить», как и тонкие губы, и чересчур выступающий вперед подбородок, не говоря уж о лошадином прикусе желтоватых зубов. Да, Лера уж точно не страдает комплексом неполноценности, в отличие от большинства клиентов «Соснового рая»!

* * *

– Вы… что сделали?

Я не поверила собственным ушам. Лицкявичус только что объявил мне, что он отправил Леонида Кадреску в «Сосновый рай». Так как я сама уже через нечто подобное прошла, то прекрасно понимала, какой опасности подвергается патологоанатом – особенно с учетом странностей его натуры. Мне показалось, что нашего «засланного казачка» раскусят сразу и легко.

С некоторых пор мне стало неудобно встречаться с главой ОМР… вернее, теперь уже с бывшим главой. Просто мне до сих пор так трудно было в это поверить! Именно поэтому я не приходила к нему в больницу, предпочитая поддерживать непрерывную связь с Викой, всегда находившейся в курсе событий. Слова моего мужа о том, что в моем отношении к шефу скрывается нечто большее, чем простое уважение, вначале повергли меня в шок, но потом, признаться, заставили крепко задуматься. Я никак не отношусь к натурам ветреным… господи, да какое там – за всю жизнь, помимо моего бывшего, Славки, отца Дэна, я пережила от силы пару-тройку романов! Лариска, моя подруга и наперсница, утверждает, что в сорок лет женщине обычно есть что вспомнить о бурной молодости, а я похожа на выпускницу Института благородных девиц, отданную под крылышко супруга сразу после окончания учебы. В каком-то смысле так оно и есть. Выскочив замуж на первом курсе института, я почти сразу же забеременела и в срок родила сына. Потом я все время разрывалась между маленьким ребенком и учебой в меде, пока Славка безуспешно пытался заниматься предпринимательством. Если не считать букетно-конфетных отношений с мальчиками до свадьбы, после Славки и до Шилова у меня случилось всего одно серьезное любовное приключение, длившееся почти два года. Я до сих пор жалею о том, что связалась с Робертом Караевым, женатым человеком, да к тому же, как потом выяснилось, и нечистым на руку[3].

До последнего времени я всегда позволяла мужчинам выбирать меня. Собственные мои чувства и склонности хранились где-то глубоко в душе, и я предпочитала плыть по течению. Но Олега Шилова я выбрала сама – впервые за все время своего сознательного существования на свете, поэтому не сомневалась в том, что нашему идеальному браку ничто не угрожает – по крайней мере, с моей стороны. Однако все изменилось с тех пор, как в моей жизни появился этот отставной полковник военно-медицинской службы – желчный, невыносимый в своих шовинистических замашках, но тем не менее блестящий реконструктивный хирург, писатель, невероятно умный, эрудированный, проницательный… и чертовски привлекательный! Наверное, отдавая должное всем вышеперечисленным качества Лицкявичуса, я напрочь отрицала последнее, говоря себе, что такой человек ни за что не смог бы мне понравиться. Шилов – такой мягкий и теплый, добрый, честный и домовитый, – являлся воплощением мечты любой здравомыслящей женщины. До недавнего времени я считала и саму себя таковой. Теперь же, когда формально Лицкявичус перестал быть моим начальником, я спрашивала себя: что же мне делать? Я убеждала себя, что вступила в ряды ОМР по зову долга, исключительно из желания помогать людям. Однако теперь уже не имело смысла и дальше так обманываться: если бы не харизматическая личность Лицкявичуса, только бы они меня и видели! Толмачев, так внезапно занявший его место, выглядел, прямо скажем, бледно в сравнении со своим предшественником. Насколько я могла видеть, все мои коллеги отнеслись к кадровым перестановкам так же, как и я, и оставалась лишь последняя надежда на то, что Лицкявичус окончательно поправится и вице-губернатор Кропоткина сумеет отстоять его позиции перед вышестоящим начальством из Москвы. Конечно, она не слишком-то его жалует, но все же эта дама обладает достаточной долей здравого смысла, чтобы понимать: Лицкявичус – единственный в своем роде, а потому любая замена оказалась бы неравноценной. Толмачев собрал нас в первый же день своего назначения и сразу дал всем понять, кто теперь в ОМР главный. Тот разговор вызвал у меня и моих коллег весьма неприятный осадок. Выглядело все так, словно новый босс пытался самоутвердиться словесно, не имея возможности как-то иначе продемонстрировать свой авторитет. Говорил он долго и нудно, словно зачитывал некую дурацкую должностную инструкцию. К концу «лекции» я усвоила только один ее тезис, смысл которого заключался примерно в следующем: неукоснительно выполнять указания начальства, не проявляя ни малейшей инициативы, при этом шаг вправо или влево будет расценен как побег и наказан расстрелом на месте. После этого я твердо решила, что уйду из ОМР. Почему я не написала заявление сразу? Наверное, надеялась на чудо. Полагала, что там, «наверху», увидят, какую «колоду» нам поставили вместо Лицкявичуса, и уберут Толмачева сами. Однако пока что этого не произошло, и я не сомневалась, что Толмачев ни за что не уступит это место, единожды заняв его. Наверняка он надеялся если не на смерть Лицкявичуса на операционном столе, то как минимум на пожизненную потерю трудоспособности Андрея Эдуардовича. Ходили слухи, что, прослышав о выздоровлении своего предшественника, Толмачев принялся настаивать на его медицинском освидетельствовании, утверждая, что Лицкявичус не в состоянии вернуться к своим прежним обязанностям.

Поэтому сейчас я просто не могла не воспользоваться шансом увидеть бывшего босса. Я говорила себе, что просто хочу посмотреть, насколько он оправился, и можем ли мы надеяться на «свержение» Толмачева и «реставрацию» Андрея, однако в глубине души понимала, что дело не только в этом. Олегу о нашей предстоящей встрече я ничего не сказала.

К счастью, Лицкявичус выглядел вполне прилично, учитывая тяжесть перенесенной им операции. Шилов-старший, нейрохирург, оперировавший его, предупреждал, что впоследствии могут возникнуть осложнения, похожие на те, что случаются после инсультов, – нарушение или даже частичная потеря речевых и двигательных функций, проблемы с кратковременной памятью и тому подобное. К моему великому облегчению, ничего подобного не произо-шло. Но причина, по которой он меня вызвал, признаюсь, повергла меня в шок. Раби прикатил столик на колесиках, уставленный восточными сластями, памятуя о том, что они мне всегда нравились, а я все сидела с приоткрытым от изумления ртом.

– Поймите, Агния, я могу обратиться только к вам, – сказал между тем Лицкявичус. – Ведь вы уже имеете некоторый опыт…

– Но почему Леонид?! – перебила я его. – Из всех людей, кто подошел бы для выполнения подобного задания, он – самый странный выбор, вы не находите? Он же патологоанатом, а не практикующий врач! Леонид не умеет общаться с людьми, он может начать действовать так, что никто не сумеет предсказать его поступков…

– Как будто вы сами действовали иначе! – фыркнул Лицкявичус, и я, наверное, покраснела, признав справедливость этого упрека. Действительно, если бы не мои коллеги по ОМР, я едва ли выжила бы в Светлогорской больнице, пытаясь разыскать пропавших пенсионеров[4].

– Леонид уволился из ОМР, – пояснил он. – Толмачев больше не контролирует каждый его шаг. Кроме того, только Леонид обладает всей необходимой квалификацией. Вы же понимаете, что в «Сосновом раю» не нужны хирурги-трансплантологи, как, например, Никита, а анестезиолог там всего один, и он в штате уже лет восемь. Просто счастье, что за целый месяц им не удалось найти замену убитому врачу! Это позволило мне предложить Кадреску поработать, так сказать, «за интерес», и он согласился. Вы с Леонидом похожи гораздо больше, чем может показаться с первого взгляда, – продолжил Лицкявичус. – И вы – единственная, с кем он общается более или менее легко. Не знаю, чем уж вы подкупили Кадреску, но – факт остается фактом.

– Но чего вы от меня хотите? – никак не могла я взять в толк.

– Подстрахуйте его немного.

– Каким образом?! Самой лечь в клинику?

– Ни в коем случае! Если Тоня… Антонина Рубина подозревает, что дело в «Сосновом раю» нечисто, то это может оказаться опасным. Достаточно того, что я подвергаю риску Леонида.

При повторном упоминании о таинственной Антонине я едва не вздрогнула. От меня не укрылся тот факт, что Лицкявичус назвал ее уменьшительным именем, а потом как-то сразу смутился и поспешил исправиться. Что мне о ней известно? Только то, что она – его «старая подруга». Что я вообще знаю о своем бывшем шефе? Он разведен и имеет дочь, от которой одни лишь проблемы. В последний раз она попала в мою больницу, избитая своим сожителем, которого полиция разыскивала по всему городу! А эта Антонина… Когда Лицкявичус говорил о ней, в его голосе зазвучали странные нотки, которые я истолковала как нежность. Порождены ли они ностальгией по его молодости, или… Голос Лицкявичуса вернул меня на землю.

– Я лишь хочу, чтобы вы помогли Кадреску не терять связи с внешним миром. Это для него проблема: я еще немного не в форме, а с другими коллегами он отношений не поддерживает, поэтому остаетесь только вы. Позванивайте ему, возможно, придется вам пару раз с ним встретиться, если появятся какие-то подвижки в этом деле. Чутье не должно вас обмануть: как только почувствуете опасность, сразу же сообщите мне! Кадреску и в самом деле может не заметить очевидных вещей, но вы из разговоров с ним сумеете понять, все ли в порядке. Кроме того, меня беспокоит эта его новая пассия…

– Настя?

– Вот видите, вы даже знаете ее имя, а ведь никто из нас и понятия о ней не имеет!

– Значит, вы не слишком-то внимательны, – с сарказмом заметила я, не упуская случая подколоть Лицкявчуса, мстя ему за подобные уколы в мой адрес с его стороны.

Но, похоже, сегодня Лицкявичус не был расположен к пикировкам такого рода, потому что сказал:

– Возможно, вы правы. Так как, вы согласны?

– Я не знаю, Андрей Эдуардович. Дело в том, что…

Я хотела сказать, что и сама собираюсь последовать примеру Леонида. Представляю себе, как вытянется бесцветное лицо Толмачева, когда я шлепну ему на стол заявление об уходе! Но потом мне вдруг пришло в голову, что Лицкявичус может истолковать это таким образом, что я ухожу из-за него.

– Да? Вы не договорили, Агния, – в чем дело?

– Н-нет, ни в чем, – быстро ответила я.

– Насколько я понял, вы сейчас не слишком перегружены работой. Артем Иванович говорит, что вроде бы Толмачев вас не особенно задействует?

Это уж точно! Толмачев пытался «разбить» нашу команду, тогда как Лицкявичус – до него – старался нас сплотить. Новый шеф принимал нас поодиночке или по двое, но никогда не собирал вместе всю группу. Ни на одной из встреч не присутствовал майор Карпухин, наш следователь-координатор, словно Толмачев намеренно старался оборвать нашу с ним связь. В сущности, я ничего не потеряю, выполняя просьбу Лицкявичуса, даже если мне и придется пропустить парочку этих идиотских «летучек», на которых обычно звучал только зычный голос нового руководителя Отдела!

* * *

Если Леонид работал в «Сосновом раю» в пятницу, то в ночь на субботу он обычно оставался в клинике, в своем номере на этаже для персонала: возвращаться в город ночью не имело большого смысла. Вопреки его собственным ожиданиям работа Леониду нравилась. Несмотря на то, что он имел дело с известными, очень влиятельными или просто богатыми людьми, они, как правило, вели себя достаточно адекватно и уважительно. Правда, пару раз Леонид стал свидетелем их неприятных стычек с горничными, но медицинский персонал пользовался здесь непререкаемым уважением. Как и предсказала ему пожилая дива в один из первых дней его работы здесь, за Леонидом началась настоящая охота. Изнывавшие от скуки «звезды» жадными глазами разглядывали нового доктора в надежде завязать ни к чему не обязывающий романчик, чтобы просто скоротать время. Но Леонид оставался тверд, как скалы Норвегии, а это распаляло желающих развлечься еще сильнее. Являясь на процедуры, молодые и не очень молодые девушки и даже некоторые мужчины открыто флиртовали с ним, пытаясь прощупать, насколько новичок готов нарушить строгие правила заведения. Вот и сегодня пришедшая на рефлексотерапию актриса БДТ, дама бальзаковского возраста, не слишком привлекательная, но невероятно ухоженная и манерная, тягучим писклявым голосом задавала дурацкие вопросы.

– Ой, а это не больно? – высоко поднимая вытатуированные брови, вопрошала она, всем своим видом старательно демонстрируя испуг. Интересно, она и в самом деле хорошая актриса?

– Нет, – коротко ответил Леонид, раскладывая иглы в ряд и подбирая необходимую длину рабочей части.

– А в обходном листке написано «су-джок терапия» – это что значит?

– Это разновидность тибетской акупунктуры. – Голос Леонида звучал скучно и монотонно, словно он читал лекцию в немецком университете. – В основе метода лежит система соответствия. Кисть и стопа подобны человеческому телу: большой палец – голова и шея; указательный и мизинец – руки; средний и безымянный – ноги; тыльная сторона кисти – спина и так далее.

– О! – озадаченно произнесла актриса – то ли потому, что мало что поняла, то ли из-за укола иглы, мастерски введенной Кадреску. – И это действительно помогает?

– Если в какой-то области есть патологический процесс, то сигнал направляется из пораженных органов или частей тела в точки их соответствия на стопах и на кистях. В момент стимуляции таких точек с помощью особых игл, тепла, света и гомеопатических препаратов возникает лечебная волна, которая оказывает нормализующее влияние на заболевшие органы.

– А это не опасно? – не унималась женщина.

– Ни в коей мере, – спокойно, но уже начиная раздражаться, ответил Леонид: она вполне могла почитать о су-джок терапии в брошюре, выдаваемой каждому «гостю» клиники. Кроме того, из «истории пребывания» (так здесь именовали историю болезни) актрисы в «Сосновом раю» он выяснил, что эта процедура – одна из последних, что означает ее достаточно хорошее знакомство с иглоукалыванием и рефлексотерапией вообще. – Мы используем иглы очень маленького размера, чтобы не повредить сосудистые и нервные сплетения на кисти и стопе.

– А я не получу заражение крови случайно? Ведь эти иголки… китайские, да?

– Мать моя, женщина! – еле слышно выругался Леонид. «Может, она думает, что эти иглы куплены на вещевом рынке?» – подумал он.

– Верно, они китайские, но сделаны из металла высшего качества. Нержавеющая сталь, золотое и серебряное покрытие. Сначала игла полируется на автоматическом оборудовании, затем проводится ее затачивание. Все иглы проходят очистку ультразвуком и упаковываются полностью автоматически, что обеспечивает отсутствие любого загрязнения от соприкосновения с рукой че…

– Понятно-понятно, – вздохнула актриса, решив, что уже утомилась от этого потока информации. – Вы женаты?

Неожиданный переход от профессионального к личному настолько сбил Леонида с толку, что он едва не воткнул иглу не в то место.

– Н-нет, – пробормотал он тем не менее.

– Как же так? – оживилась дама, хотя ей и было трудновато двигаться в положении лицом вниз. – Такой симпатичный мужчина? Как-то не верится!

– А вы сами-то замужем? – сердито поинтересовался Кадреску.

– В данный момент я совершенно свободна, – промурлыкала актриса. – Мой последний, пятый, брак слегка не удался, видите ли…

То есть предыдущие четыре, надо понимать, оказались на редкость удачными? Женщина настолько утомила Леонида, что к концу получасовой процедуры он чувствовал себя как изношенный до дыр башмак в тележке старьевщика. К счастью, в этот день она оказалась последней пациенткой, и он ощутил настоятельную необходимость прогуляться в спортзал. Часы показывали половину десятого, и можно не бояться наткнуться на «гостей»: после ужина они обычно разбредаются по своим комнатам смотреть телевизор или выходят в сад, погулять и поиграть в карты или настольный теннис. Как и ожидалось, гимнастический зал обезлюдел, и Леонид с наслаждением принялся за тренировку. Ему не требовались услуги тренера: за пятнадцать лет регулярных занятий Кадреску досконально изучил каждую мышцу собственного тела. Он знал, какую нагрузку им следует давать, на каких именно тренажерах развиваются трицепс, бицепс, продольные и поперечные мышцы. За все эти годы он не пропустил ни единого дня занятий, за исключением двух недель, проведенных в больнице во время тяжелого воспаления легких. Стероидов Леонид не принимал, а потому не превратился в бесформенную груду литых мышц, на которой любой костюм сидит, как кусок мешковины на стоге сена. Его длинное тело с широкими покатыми плечами и тонкой талией танцора было сильным, жилистым и с анатомической точки зрения безупречным.

Он позанимался на беговой дорожке минут десять, провел полчаса на велотренажере последнего поколения и собирался уже перейти к штанге, как вдруг услышал восторженный возглас:

– Отличные мышцы живота и ягодиц! Давно тренируетесь?

Обернувшись, он увидел невысокую молодую женщину с темными волосами, стянутыми на затылке в конский хвост. Ее внешность поразила Леонида: длинные крепкие ноги и сильные рельефные руки, небольшая, но красивой формы грудь, длинная шея – тело амазонки, как он их себе представлял. Сколько ей может быть лет – тридцать, тридцать пять? В голосе женщины, при всей двусмысленности ее высказывания, не улавливалось сексуального подтекста, лишь профессиональный интерес.

– Давно, – кивнул Леонид после паузы, в течение которой успел как следует рассмотреть женщину. – А вы?

– Всю жизнь! – рассмеялась она. – Я здешний специалист по ЛФК и заодно – тренер в тренажерном зале. А вы, наверное, новый рефлексотерапевт?

– Так и есть, – согласился он и представился: – Леонид Кадреску.

– Да я в курсе: наши тетки только о вас и болтают!

– Неужели?

– Даже не сомневайтесь. Персонал здесь меняется крайне редко, поэтому любое новое лицо мгновенно становится объектом для пересудов. Кстати, меня зовут Лариса. Вы собирались заняться штангой? – сменила она тему. – Хотите, помогу?

Отказываться Леонид не стал и с готовностью улегся на лежанку, позволив тренерше подстраховать его. Минут десять он молча тягал штангу, а Лариса следила, чтобы все было в порядке. В течение этого времени они едва перебросились парой-тройкой фраз. Это понравилось Леониду: ведь женщина, умеющая держать язык за зубами, – большая редкость! Настя, к примеру, имела множество положительных качеств, но ее непомерная болтливость порою доводила его до состояния исступления. Леонид никогда не позволил бы себе поднять руку на женщину, как бы сильно она ни раздражала его, поэтому дома он находил спасение в долгих прогулках с собаками, во время которых мог побыть один и отдохнуть от бесконечной говорильни.

– Персоналу разрешается пользоваться бассейном? – поинтересовался он, когда Лариса помогла ему наконец положить штангу на держатель.

– После девяти вечера, когда он закрывается для «гостей». Но я вам настоятельно рекомендую пораньше вставать: ночью происходит чистка и продувка, поэтому в пять-шесть часов утра вода еще абсолютно чистая!

– Спасибо за совет. А почему вы сказали, что персонал в вашей клинике меняется редко?

– Я, например, работаю здесь уже девять лет, а большинство моих коллег, включая медсестер, нянечек и даже поваров и уборщиков, – и того дольше.

– Значит, вы хорошо знали Геннадия Рубина?

Лариса внимательно посмотрела на него.

– Почему вас это интересует? – спросила она, слегка напрягшись.

– Ну, он же как-никак был моим предшественником… Разве это так уж странно, что меня интересует все, что связано с этим человеком, – особенно учитывая факт его ужасной смерти?

Лариса вроде бы вновь расслабилась. Леонид между тем не мог оторвать взгляда от соблазнительных изгибов ее тела, облаченного в облегающий спортивный костюм, выгодно подчеркивающий достоинства ее фигуры. Легкий загар, явно полученный не в солярии, а оставшийся с лета, а потому выглядевший естественным, придавал облику женщины здоровый вид.

– Вы правы, это ужасно! – согласилась она, погрустнев. – Гена был хорошим человеком, хоть и говорят…

– А что говорят?

– Вы разве не знаете? – удивилась Лариса.

Леонид постарался придать лицу недоуменное выражение.

– Что ж, история неприятная… Поговаривают, что Геннадий то ли изнасиловал, то ли пытался изнасиловать одну из здешних «гостей», певицу Татьяну Донскую.

– Да вы что?!

– Вот-вот, – закивала тренерша. – Зная Гену, я просто не могу себе такого представить, понимаете?

– А эта певичка…

– Донская? Между прочим, она была совсем неплохой певицей, зря вы так, – покачала головой Лариса. – Одна из немногих, кто не зря открывал рот на сцене.

– Она была… адекватной? Ну, она же напала на Рубина, так? Думаете, человек в здравом уме способен так поступить?

– Даже не знаю, что вам и сказать! Глядя на Татьяну, никто не заподозрил бы помешательства.

– Насколько я понимаю, версия об изнасиловании основана на показаниях какой-то медсестры? – продолжал Леонид, хотя и чувствовал, что, пожалуй, он может вызвать подозрения со стороны тренерши своими слишком настойчивыми вопросами. Хотя она работает здесь давно, лично знала и Геннадия Рубина, и Татьяну Донскую, а потому может оказать ему неоценимую помощь в получении информации. Поэтому он решил проигнорировать опасность. Лариса между тем ответила, как ему показалось, с неохотой:

– Да, была тут такая, Оля ее звали… точно, Оля.

– Была?

– Пропала куда-то, представляете? Постоянно крутилась здесь, обожала с «гостями» общаться, сплетница, каких свет не видывал! А потом смотрю – нет ее.

– И куда же она, по-вашему, делась?

– Бог ее знает! – развела руками Лариса. – Честно говоря, я не спрашивала, ведь мы не очень-то тесно общались. Хотя… это странно, верно?

– Немного, пожалуй, – согласился Леонид, а про себя подумал: «Не просто странно, а прямо-таки удивительно! Единственный свидетель обвинения покойного Рубина исчез в неизвестном направлении – а следствие продолжается, вопреки тому, что и «преступник», и жертва мертвы!»

– Ну, что, пойдем в бассейн? – предложила Лариса. – Там сейчас ни души – зуб даю!

* * *

Мне сразу понравился этот маленький ресторанчик под странным названием «Квартира № 268» – видимо, у владельцев все в порядке с чувством юмора. В нем насчитывалось от силы штук восемь столиков, а интерьер и в самом деле соответствовал обстановке среднестатистической квартиры шестидесятых: нарисованные на стене платяной шкаф, диван и старый телевизор навевали ностальгические воспоминания, а столики покрывали чистые белые скатерти без рисунка. Единственная официантка, одетая в форму заведений общепита того времени, неторопливо сновала по небольшому, но уютному помещению. И действительно – куда торопиться, ведь в этот послеполуденный час в ресторане обедали всего трое клиентов, и двое из них – я и Карпухин.

Майор изначально вошел в состав ОМР против своей воли. А кому понравится, когда к твоей основной работе насильственно добавляют дополнительные обязанности за чисто символическую, особенно на первых порах, плату? Кроме того, сдается мне, Карпухин не верил в возможность плодотворного сотрудничества с медиками, людьми, далекими от проблем правоохранительной системы и живущими в казавшемся ему каким-то особым, изолированном от большинства населения мире. Однако теперь все изменилось, и для всех нас майор стал именно тем человеком, к которому всегда возможно обратиться в трудный момент – и не только по работе.

– Значит, Ольга Малинина, – пробормотал он, занося имя в свой блокнот. Меня всегда интересовало, зачем он это делает. Майор имел невероятную память и никогда ничего не забывал. Тем не менее он постоянно что-то записывал. – Надо проверить эту медсестру. Все-таки Андрей правильно поступил, отправив в клинику своего человека: я так и не смог узнать ее имя, как ни старался. Как будто идет подготовка к громкому судебному процессу где-нибудь в Штатах, и защитой свидетеля занимаются ФБР и ЦРУ, вместе взятые. В нашем-то случае суда вообще не предвидится!

– Значит, вы разговаривали со следователем, ведущим дело Рубина? – спросила я.

– Да уж, куда деваться-то было? Мужик, скажу я вам, Агния, неприятный. Скользкий какой-то: ни «да», ни «нет» не говорит, виляет, на вопросы практически не отвечает. В общем, у меня создалось такое впечатление, что что-то в этом деле действительно не так и подружка Андрея не зря подозревает нечистое.

Я почувствовала, что мне неприятно даже простое упоминание о таинственной Антонине Рубиной. Какую роль в жизни Лицкявичуса играет она теперь, по прошествии стольких лет? Почему она обратилась именно к нему и почему он с готовностью согласился ей помочь?

– Но мне все же удалось кое-что выяснить, – продолжал Карпухин. – Как говорится, не имей сто рублей… Так вот, поначалу руководство «Соснового рая» пыталось скрыть тот факт, что Рубин был убит.

– Как это? – не поняла я.

– Они даже предложили его жене кругленькую сумму, чтобы она согласилась на формулировку «несчастный случай», но она отказалась.

– Но каким же образом они собирались это провернуть, ведь, насколько я понимаю, имелась свидетельница, да и сам Рубин никак не мог ударить себя по голове несколько раз!

– Не знаю, но такое предложение поступило – из песни слов не выкинешь. Едва лишь Антонина отказалась участвовать в фальсификации, и тут же, словно из-под земли, возникла свидетельница «изнасилования»! Если доктор, как утверждают, не давал Донской проходу, то непонятно, почему она молчала? Она вполне могла пожаловаться на домогательства Рубина и раздуть скандал, который очень способствовал бы ее «раскрутке»: вы ведь знаете, как такие вещи ускоряют рост чьей-либо популярности! С другой стороны, если прецедент случился лишь однажды, в тот самый день, а она, предположим, именно за это его и убила, а потом бросилась с крыши высотки, то вновь возникают два вопроса. Во-первых, Татьяна Донская – девушка с прошлым. Одно время она даже подрабатывала в службе эскорта, а потому, полагаю, ее моральные устои далеки от тех, какие имела дама девятнадцатого века, силою лишенная девственности и предпочитающая смерть бесчестью. Во-вторых, если принять эту версию, то как, позвольте поинтересоваться, успела возникнуть свидетельница? Девица сразу же сбежала, а со слов Ольги Малининой известно, что об изнасиловании она узнала лично от Донской! Когда же певица ей об этом рассказала?

– Значит, медсестра не была непосредственной свидетельницей? – уточнила я.

– Разумеется, нет, ведь все произошло поздно вечером.

– А что, извините меня, певица делала поздно вечером в кабинете рефлексотерапевта?

– То-то и оно, Агния Кирилловна, – закивал майор. – То-то и оно! И потом… Видел я эту Донскую – полтора метра с кепкой, тонюсенькая, как спичка. А Геннадий Рубин весил девяносто восемь кило, между прочим!

– И как же она с ним справилась?

– Вот вам и еще один ребус! Если бы, скажем, она ударила его спящего, я мог бы еще это понять, но, судя по отчету криминалиста, Рубин был полностью одет. Итак, субтильная барышня весом в сорок восемь кэгэ аки дикая тигра кидается на огромного Рубина с тяжеленным пресс-папье и забивает его насмерть?!

В это действительно верилось с трудом, если, конечно, не принимать во внимание некие сверхъестественные силы, которые могли внезапно завладеть телом и разумом девушки.

– А как там Кадреску вообще? – неожиданно сменил тему майор.

– Да ничего вроде бы, – пожала я плечами. – Переживает, что ничего путного пока не выяснил. Не привык он с людьми работать, понимаете, Артем Иванович? Честно говоря, я за Леонида переживаю: если в «Сосновом раю», как вы говорите, не все чисто, то он, возможно, подвергается реальной опасности!

– Ну, он взрослый мальчик, Агния Кирилловна, – возразил Карпухин. – Кроме того, Андрей ясно дал понять, что, едва запахнет жареным, Кадреску надлежит немедленно покинуть клинику.

Однако меня эти слова не успокоили. Кто, как не я, знал не понаслышке, что азарт убивает чувство осторожности. Когда глубоко погружаешься в расследование, становится все труднее и труднее контролировать эмоции и трезво оценивать положение вещей. В мою голову полезли рассказы о дайверах, которые специально ищут встречи с акулами, чтобы сделать незабываемые снимки. Они подманивают мясом, обильно истекающим кровью, а потом ныряют в непосредственной близости от пожирающих угощение хищников. И кто может предсказать, удовольствуются ли они мясом животных или предпочтут испробовать человечинки? Леонид сейчас находился примерно в том же положении: он нырнул в бассейн с акулами и начал разбрасывать наживку. Кто знает, какая рыба на что клюнет?

* * *

Леонид уже успел полюбить эти утренние часы занятий гимнастикой таньчжон с Мишей Кимом. Первое время он просто бегал трусцой, и каждый раз видел корейца, в одиночестве делающего пассы руками, на лужайке в любую погоду. Его движения были медленными и плавными, словно он никуда не торопился, словно ничто на свете не смогло бы заставить его прервать это занятие. До этого Леонид не занимался корейской гимнастикой, но он никогда не возражал против нового опыта. Поэтому, когда Ким, заметив раннего бегуна, поинтересовался, не желает ли тот присоединиться к нему, патологоанатом охотно согласился. Михаил Ким в «Сосновом раю» новичком не являлся – так же, как и большинство персонала. Если Лариса вела лечебную физкультуру и тренажерный зал для молодых «гостей», то кореец в основном имел дело с пожилыми клиентами, которые не выдерживали больших нагрузок. Однако Леониду он волынить не позволял. Вот и в это хмурое, но свежее сентябрьское утро Миша выжимал из Кадреску все что возможно.

– Не тормози! – весело прикрикнул он на Леонида, ни на секунду не прерываясь. – Еще десять минут как минимум!

Патологоанатом и представить себе не мог, что кажущаяся простота и легкость таньчжон способна так изматывать. Боковым зрением взмокший от пота Леонид уловил какое-то движение на посыпанной гравием дорожке, ведущей к главному входу. По ней шел невысокий человек в ярко-красной куртке со спортивной сумкой в руке.

– Не отвлекайся! – одернул Леонида Миша. – Это вредно для твоей внутренней энергии: она должна свободно перетекать по всему телу, а ты ее стопоришь!

– Кто это? – не обращая внимания на слова корейца, спросил Леонид. – Слишком рано для «гостя»!

– Да они раньше девяти здесь не поднимаются! – согласился Ким со вздохом, поняв, что его ученик окончательно утратил контроль над своей «внутренней энергией» – по крайней мере, на сегодня. Было без пятнадцати семь. – Это твой коллега, между прочим, Денис Розбаш.

– Коллега? А разве он должен здесь сейчас находиться?

– Вообще-то нет, – задумчиво пробормотал Миша, набрасывая куртку: если не двигаться, тогда мгновенно становилось холодно. – Он работает в те дни, когда тебя нет, и сменщики обычно не встречаются. Может, он что-то забыл… А тебе-то что за дело?

Узкие, но проницательные глаза Кима с интересом смотрели на Леонида. Надо было как-то выкручиваться.

– Ну, мне все покоя не дает смерть Рубина, знаешь ли…

– Оно и понятно, – кивнул кореец, погрустнев. – Страшная трагедия! Но не волнуйся: вообще-то здесь спокойное место, такие вещи не происходят каждый божий день.

– А этот Розбаш – он работал здесь с Рубиным?

– Да. Правда, они друг друга недолюбливали.

– И в чем было дело?

– Трудно сказать, – пожал плечами Михаил. – Знаю только, что Денис хотел подмять под себя всю нетрадиционную медицину – и мою часть тоже, представь себе! Ему деньги нужны, вот он спит и видит, как бы заполучить побольше часов. Но начальству-то выгоднее держать нескольких специалистов – на все вкусы, так сказать. Кому-то из «гостей» нравится врач с узкими глазами, потому что они считают, что он более аутентичен, нежели круглоглазые специалисты в той же области. Другие, наоборот, терпеть не могут таких, как я, и предпочитают парней вроде тебя. Розбаш – просто еще одна пуля в обойме.

«Интересный образ!» – промелькнуло в голове у Леонида.

– И в самом деле, странно, что он тут появился в такую рань, – проговорил Михаил, глядя, как Денис Розбаш входит в двери главного корпуса.

* * *

– Агния, какие у вас планы на ближайшие выходные?

Именно с этого вопроса Лицкявичус начал наш с ним телефонный разговор в четверг после работы.

– Э… – пробормотала я, пытаясь сообразить, как бы мне пообщаться с бывшим боссом, не привлекая внимания Олега.

Он себя от счастья не помнил с тех пор, как Толмачев занял место Лицкявичуса, потому что это в его глазах, как, впрочем, и в глазах всего действующего состава ОМР, означало скоропостижную гибель Отдела. Не то чтобы Шилов открыто высказывал свои возражения в отношении моей дополнительной работы, но я знала, что он ее не одобряет. Толмачев же меня явно недолюбливал – это замечалось невооруженным глазом. Очевидно, он ошибочно считал, что я являюсь человеком, особо приближенным к его непримиримому врагу, а потому относился ко мне с большим подозрением. По этой причине он делал все для того, чтобы не задействовать меня в работе Отдела. Думаю, он, конечно, побаивался, что мы все одновременно можем побросать на стол свои удостоверения и написать заявления об уходе, но и одновременно желал этого. Если бы так произошло, Толмачев получил бы по шапке, но зато потом заново укомплектовал бы ОМР людьми, которые смотрели бы ему в рот и делали все, что он прикажет.

Я вышла в коридор с трубкой у уха, а оттуда передислоцировалась в кухню.

– А в чем, собственно, дело? – поинтересовалась я, убедившись, что Олег ничего не услышит.

– Артем Иванович нашел медсестру.

– Ольгу Малинину? Где?

– В Москве. Оказывается, она туда переехала, примерно месяц тому назад.

– Как интересно – именно тогда, когда…

– Вот именно – когда убили Геннадия Рубина! Ситуация по меньшей мере странная, не находите? Убивают врача клиники, где работает Ольга, она становится главным свидетелем обвинения – и тут же таинственным образом исчезает. Ее показания подшиты к делу, а сама девушка неожиданно срывается с места!

– Но как можно исчезнуть с такой легкостью и за столь короткий срок? – с недоумением спросила я. – У любого же человека есть знакомые, друзья, квартира…

– Квартиры-то у нее как раз и не было, – ответил Лицкявичус. – Жила у тетки, и та утверждает, что племянница снялась с якоря как-то в одночасье, ничего практически не объяснив.

– Может, кто-то запугал Ольгу?

– Возможно, но тетка говорит, что ничего такого не заметила. Напротив, девушка, казалось, выглядела довольной.

– Вот здорово: убит ее коллега и, судя по всему, ее приятельница, Донская, с которой Ольга поддерживала доверительные отношения, а она довольна?!

– В любом случае, сидя в Питере, мы ничего не выясним. Так как насчет ваших планов?

– Вы хотите, чтобы я съездила в Москву?

– Если вы не против.

Обычно Лицкявичус ведет себя более настойчиво. Может, он понимает, что я, как и Леонид, занимаюсь этим делом исключительно из любви к искусству? Если только Толмачев прознает о наших эскападах, то и заявления не понадобится – вылетим мы из ОМР под громкие и продолжительные аплодисменты нового начальника!

– Ни за что не поеду в плацкарте! – предупредила я.

– «Александр Невский» вас устроит?

– Кто-кто?

– Билет вам Вика подвезет, минут через пятнадцать. Да, кстати, лучше начинайте-ка собирать сумку: если повезет, Вика вас и до вокзала подбросит.

– То есть… что, сегодня надо ехать, что ли?!

– А как же? Куй железо, пока горячо: завтра может быть уже поздно.

И он, следуя своему обыкновению, бросил трубку. Да, рановато я решила, что операция и болезнь сделали Лицкявичуса мягче и человечнее! Он заранее все спланировал, и этот звонок являлся всего лишь предупреждением – не слишком-то упреждающим. Он знал, что я не скажу «нет»: во-первых, потому что пожалею его, а во-вторых, потому что уже заинтересовалась этим делом. За то время, что ОМР руководит Толмачев, я застоялась, как лошадь в конюшне, которую давно не выводили из стойла. Моему организму жизненно необходим адреналин – я обнаружила эту зависимость не так давно, с тех пор, как стала работать в Отделе… И как же мне все это объяснить Шилову, причем быстро и доходчиво, потому что, судя по словам Лицкявичуса, Вика скоро будет здесь?!

* * *

В жизни не видела таких поездов и уж точно не забуду «Александра Невского», даже если на старости лет меня хватит Альцгеймер! Если его внешний вид просто вызывал чувство глубокого удовлетворения из-за того, что в моем родном городе есть такое чудо науки и техники, то интерьер прямо-таки напрочь выбивал дух, стоило лишь подняться в вагон и гордо предъявить билет сияющей проводнице. В самом деле, здесь, похоже, рады каждому пассажиру – вот он, «коммунизм в действии»! Правда, цены-то отнюдь не коммунистические: на билете стояло число «5300 р.», и я ужаснулась, подумав, что Лицкявичус, скорее всего, заплатил за мою поездку из собственного кармана. Конечно, бывший босс вполне может это себе позволить, но не хочется думать, что он считает меня такой уж капризной! С другой стороны, вряд ли еще когда-нибудь мне посчастливится прокатиться в таком шикарном поезде, а потому я решила загнать свою вопящую совесть поглубже под свитер и, улыбнувшись в ответ проводнице, вошла в тамбур. Красные ковровые дорожки – не те, протертые до дыр, что обычно лежат в тамбурах всех наших поездов, а новенькие, с золотой вышивкой по краю – встречали каждого пассажира, независимо от заслуг перед Отечеством. Наверное, я была здесь самой бедной пассажиркой, и в этом мне очень скоро предстояло убедиться. В брошюре значилось, что мой вагон – один из двух VIP-класса, включенных в поезд, а имелись еще просто СВ и купейные вагоны. «Александр Невский», по моему мнению, даже при поверхностном взгляде скорее походил на пятизвездочный отель, чем на транспортное средство. Войдя в двухместное купе, своей площадью в два раза превышавшее площадь двух обычных, я замерла в восхищении, хотя мой рот уже устал от напряжения, каждый раз распахиваясь, подобно зеву пещеры Али-бабы при виде очередного «достижения народного хозяйства». Интерьеры купе, как и тамбура, были выдержаны в темно-красном и белом цветах, полки, которые язык не поворачивался так называть, представляли собою раскладные диваны вполне королевских размеров. Еще я обнаружила собственную душевую кабину и биотуалет – невиданная роскошь для среднестатистического командированного! Зато теперь я точно знаю, на что идут наши налоги – на то, чтобы раз в жизни люди, подобные мне, могли себе позволить прокатиться в таком вот вагоне, а потом, на смертном одре, припомнить этот чудесный опыт и умереть счастливыми. Найдя в туалете еще и два индивидуальных санитарно-гигиенических набора, я едва не завизжала от восторга: жизнь, бесспорно, удалась!

Поезд тронулся точно по расписанию, и я расслабилась, сообразив, что второго пассажира в моем купе не предвидится. Я одна, как какая-нибудь княгиня, проведу здесь время до прибытия в столицу нашей Родины. Разложив на столике и полочках в ванной самое необходимое, я услышала интеллигентный стук в дверь. За ней оказалась все та же улыбающаяся проводница.

– Агния Кирилловна, – обратилась она ко мне по имени-отчеству, чем несказанно меня удивила. Конечно, в списке пассажиров значатся все паспортные данные, но я и не подозревала, что наш российский сервис, о котором сложено немало легенд и анекдотов, может быть таким предупредительным! – Вы желаете кушать в купе или пройдете в вагон-ресторан?

Я уже открыла рот, чтобы попросить ужин прямо в апартаменты, но тут же передумала: грех не воспользоваться возможностью и не оценить еще одну местную достопримечательность!

– В ресторане, пожалуй, – небрежно ответила я, словно ежедневно путешествовала только в «Александре Невском» и никогда и не слыхала о плацкартных вагонах с их длинными проходными коридорами, шумом, запахом перегара с соседних полок и шустрыми карманниками.

– Он рядом с вашим вагоном, – предупредила меня проводница. – Далеко идти не придется!

Она еще немного постояла у двери, возможно, ожидая чаевых – кто знает? – но я не собиралась выходить за рамки своего бюджета.

Вагон-ресторан тоже оказался выше всяких похвал – столики, рассчитанные на четверых, стулья в стиле барокко и красивые шторы на окнах. Окинув быстрым взглядом ужинавших пассажиров, я отметила, что большинство их составляют, скорее всего, бизнесмены высшего звена, их жены и парочка представителей богемы. Я чувствовала себя Золушкой, попавшей на бал в королевский дворец, умом понимая, что мне здесь совсем не место, но в душе ликуя и еле сдерживаясь, чтобы не испустить победный клич ирокезов: смотрите, и все же я здесь!

В ожидании заказа я предавалась изучению брошюры о туристических достопримечательностях нашей столицы, как вдруг совсем рядом со мной прозвучал чей-то приятный голос с сильным акцентом:

– Вы не будете возражать, мадам, если я присяду здесь?

Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти пяти в отличном костюме и при галстуке, хотя путешествие в поезде, по моему плебейскому мнению, не предполагает дресс-кода, как на посольском приеме. Я тут же почувствовала себя абсолютно голой в джинсах и свитере и пробормотала, запинаясь:

– Н-нет, п-присаживайтесь, пожалуйста.

– Боюсь, здесь все парами, а я… как бы это сказать – не люблю есть в одиночестве, – располагающе улыбнулся незнакомец. Я сразу оценила его модную стрижку, аккуратные усики и очки в позолоченной оправе. На запястье мужчины тускло сверкали часы Girard-Perregaux – да, я точно не туда попала!

– Разрешите представиться, – продолжал между тем мужчина в дорогих часах. – Тиль Зинкнехт.

– О, немец! – выдала я глупейшую из всех возможных реплику.

– Швейцарец, – поправил он.

– И какими судьбами в Санкт-Петербурге?

– Я здесь работаю и часто езжу в Москву. Дома не появляюсь уже лет семь, честно говоря. А ваше имя?

Я назвала себя.

– И чем вы занимаетесь, позвольте поинтересоваться?

– Я врач.

– Правда?

Похоже, Тиль страшно обрадовался – с чего бы это?

– А где именно вы работаете, если не секрет?

– В… – И тут мне вдруг пришло в голову, что он наверняка ожидает услышать громкое название какой-нибудь известной частной клиники, раз я могу себе позволить путешествовать VIP-классом. Упоминание о моей скромной больнице вызовет с его стороны недоумение, а мне очень хотелось хоть чуть-чуть побыть Принцессой. Признаться, раньше я не замечала за собою подобного снобизма, но теперь дремавшее во мне тщеславие подняло свою уродливую голову, и я, нагло глядя в глаза новому знакомому, ответила: – Знаете, есть такая клиника под названием «Сосновый рай»? Вот там я и работаю.

– Да что вы говорите?!

Лицо Тиля Зинкнехта просто расцвело от счастья.

– Директор «Соснового рая» – мой большой друг! – тут же добавил он, и я с ужасом поняла, что, похоже, села в большую грязную лужу. – К сожалению, мы давно не виделись. Как он поживает?

– Да так… – растерянно пробормотала я. – Хорошо, в общем-то…

– Ну да, по-другому и быть не может, ведь у него прибыльный бизнес, связи и тому подобное! А вы давно там работаете?

– Н-нет, – покачала я головой, лихорадочно соображая, какой ответ будет наиболее нейтральным и безопасным. – Совсем недавно.

– Ну, должен сказать, что вам повезло – видимо, вы действительно хороший специалист. В какой области, кстати?

Врать не имело смысла.

– Я анестезиолог.

– А, ну да, у них же там есть отделение пластической хирургии, – закивал Зинкнехт. – А я, между прочим, тоже имею отношение к медицине.

– Неужели?

– Вот, возьмите, – и иностранец протянул мне красивую ламинированную карточку с его собственным именем, указанием должности и номерами телефонов. На карточке значилось: Тиль Зинкнехт, генеральный директор представительства «Schwar-zenberg & Co».

– Это тот самый «Шварценберг»? – уточнила я.

– Вы, должно быть, знакомы с нашей продукцией?

– Разумеется – кто же с ней не знаком?

«Schwarzenberg & Co» – одна из крупнейших фармацевтических компаний Европы, а возможно, даже и всего мира, и действительно, практически невозможно найти в Питере человека, не пользующегося какой-либо продукцией из ассортимента товаров этой фирмы. Воистину, «Александр Невский» – подходящее место для заведения полезных знакомств!

Мы немного поболтали о том о сем, а потом Зинкнехт спросил:

– А вы не хотели бы получать некоторый дополнительный доход, Агния? Не волнуйтесь, ничего незаконного! – тут же добавил он, заметив скептическое выражение моего лица. – Простите заранее, если вам это неинтересно, но я все время на работе, как говорится, поэтому постоянно ищу возможности завербовать новых торговых представителей. Особенно если они врачи, – улыбнулся он.

– Почему?

– Да потому, дорогая, что врачам люди доверяют гораздо больше, чем нам, людям коммерческим! Вы же понимаете, что мы продаем качественный товар, но существуют новые, еще не успевшие себя зарекомендовать лекарства, которым понадобится время для утверждения на рынке. Конкуренция, как вы понимаете, велика, а время в нашем случае – деньги. И деньги очень неплохие, Агния, поверьте!

– Я нисколько в этом не сомневаюсь, но ведь я сказала, что моя специальность – анестезиология…

– О, в этой области нам тоже есть, что предложить, но я имел в виду медикаменты другого рода. Это высококачественные психотропные в большинстве своем препараты.

– Но… позвольте, – удивилась я, – какое отношение я, как анестезиолог, могу иметь к препаратам такого свойства?

– О, ну вы же общаетесь с пациентами – перед операциями, к примеру? Эти медикаменты не узконаправленного, а многофункционального действия, а потому вы со спокойной душой можете рекомендовать их от многих болезней, а не только по их прямому назначению. Вы легко могли бы иметь, скажем, по тысяче рублей за одного пациента. Или даже больше – в зависимости от стоимости продукта.

Это и в самом деле выглядело щедрым предложением. Психотропные препараты – достаточно дорогое удовольствие, и компания вполне может себе позволить платить своим представителям хорошие комиссионные. Я знала, что в моей больнице многие врачи так подрабатывают, но лично мне совесть не позволяла втюхивать людям лекарства, которые, скорее всего, им абсолютно не нужны. Тем не менее я сделала вид, что предложение господина Зинкнехта меня заинтересовало, и спросила, мило улыбаясь:

– Я могу подумать?

– Разумеется, разумеется! – всплеснул руками мой собеседник. – Это даже хорошо: на моей родине ни одно важное решение не принимается сразу, его нужно… как вы это говорите – об… мозгить?

– Обмозговать, – мягко поправила я его. – У вас прекрасный русский, Тиль, – это такая приятная неожиданность!

Оставшуюся часть вечера, которую мы коротали за бутылкой отличного шампанского (оплаченного моим визави), Зинкнехт откровенно флиртовал. Мне это показалось невероятно смешным: сначала – дело, потом – развлечение! Все кончилось тем, что он предложил мне встретиться в Москве и поужинать в каком-нибудь уютном местечке, но я вежливо отказалась. Перед расставанием герр Зинкнехт выразил надежду, что мы хотя бы увидимся в Питере и что я, хорошенько обдумав его предложение, отвечу согласием.

Вернувшись в купе, я улеглась на свое «королевское» ложе. Перед тем как заснуть, я подумала, что небольшой скандальчик с Шиловым по поводу моего неожиданного отъезда полностью окупился роскошью этого путешествия и, возможно, одним полезным знакомством.

* * *

Я забросила сумку на квартиру к Шилову-старшему, умылась и переоделась для встречи с Ольгой Малининой. Мой свекор был на работе, но на столе я обнаружила записку с указанием открыть холодильник и угощаться всем, что в нем есть. Там нашлось множество всякой всячины, и я отдала должное предусмотрительной заботе папы Олега. Затем, вооружившись картой Москвы, я отправилась на поиски пропавшей медсестры.

Несмотря на очень поверхностное знакомство со столицей, я на удивление легко нашла адрес подруги Ольги, который она оставила своей тетке.

– Оля? – переспросила меня молодая женщина на последней стадии беременности, открывшая дверь на мой звонок. – Но она здесь и не жила никогда – только пару дней перекантовалась и съехала!

– Съехала? Но куда же, ведь у нее, насколько я понимаю, нет здесь никаких родственников или знакомых, кроме вас?

Взгляд Ольгиной подруги выразил подозрение.

– А вы, собственно, кто такая? – поинтересовалась она. – Почему разыскиваете Олю?

Я рассчитывала обнаружить медсестру по этому адресу лично, а потому не очень хорошо подготовилась к иному варианту. Пришлось врать экспромтом:

– Видите ли… меня попросили передать Оле некоторую сумму денег…

К счастью, видимо, мой расчет оказался верен.

– А, да, она что-то такое говорила! – закивала девушка. – Оля уже, наверное, переехала на новую квартиру.

– Да, но… ну да, конечно! А вы адрес не подскажете?

Я ожидала ее ответа с душевным трепетом. На самом деле на месте Олиной подруги я ни за что не стала бы давать ее адрес первому встречному, ведь на моем месте мог оказаться кто угодно, вплоть до наемного убийцы! Однако молодая женщина повела себя очень доверчиво и тут же написала мне новый адрес подруги на клочке бумаги.

– Передайте ей, что она могла бы и зайти как-нибудь, – с легкой обидой в голосе произнесла она, вручая мне бумажку. – Как ушла от меня, так даже ни разу не позвонила!

– Я обязательно ей напомню, спасибо! – выхватывая из ее рук записку, сказала я и быстренько ретировалась.

Интересно, почему это медсестра столь спешно покинула жилище своей подруги и перебралась в другое место?

Господи, как же тяжело ориентироваться в чужом городе – особенно в таком огромном, как Москва! Люди на первый взгляд кажутся здесь еще более неприветливыми, чем в Питере, но через некоторое время понимаешь, что дело не в дурном характере москвичей, а в том, что ритм жизни здесь очень отличается от «пульса» моего родного города. Так вот, значит, каким образом чувствует себя приезжий провинциал в мегаполисе! Никогда не считала себя провинциалкой, но, честное слово, теперь я оказалась в ее шкуре и от души этим людям посочувствовала. Тем не менее нашлись-таки и здесь добрые, никуда не спешившие граждане, которые объяснили мне, как добраться до дома Ольги Малининой.

Я трезвонила в звонок минут пять, но никакого ответа так и не получила. Возможно, она на работе? Если уж Ольга сумела снять жилье в чужом городе, то, возможно, за месяц своего пребывания в столице она нашла здесь и работу? А что, медсестры всегда требуются в больницах и поликлиниках, это вам не врачи-анестезиологи! Тем не менее тратить драгоценное время в ожидании Ольги как-то не хотелось, поэтому я принялась названивать во все двери на площадке. Третий звонок принес долгожданные плоды. Мне открыл мужчина лет шестидесяти. Из коридора тут же выскочила маленькая такса и начала обнюхивать мои ноги.

– Вы пенсию принесли? – спросил он приветливо.

– Нет, я по другому вопросу.

Мужчина сразу поскучнел, но дверь все же не захлопнул.

– Я ищу вашу соседку, Ольгу Малинину, – продолжала я. – Вы, случайно, не подскажете…

– Соседку? – удивленно приподнял брови мужчина. – А из какой квартиры?

– Из триста второй.

– Вы ошибаетесь, милая дама: там проживает мужчина.

– Не может быть!

– Валя, кто там еще?! – раздался зычный женский голос из-за спины моего собеседника, и, с легкостью отодвинув мужчину в сторону, несмотря на его внушительные габариты, вперед протиснулась маленькая, щуплая, но очень решительная женщина в спортивном костюме. – Вам чего?

Она выглядела гораздо менее дружелюбной, нежели мужчина, а ее маленькие цепкие глазки мгновенно оценили меня по десятибалльной шкале. Видимо, я получила чуть больше пяти, потому что лицо женщины стало еще суровее: неужели она полагала, что я претендую на внимание ее пожилого мужа? Воистину, ревность порою переходит всякие границы разумного! Я быстренько обрисовала ей ситуацию.

– Ольга Малинина, говорите? – переспросила соседка, покусывая нижнюю губу. – Странно… Здесь живет мужчина. Эту квартиру продали примерно месяц тому назад.

– А вы нового владельца видели? – спросила я.

Женщина затрясла неопрятной седой головой.

– Квартира уже больше месяца стоит закрытая. Жаль, тут жили очень приличные люди – милое семейство из трех человек, но они уехали за границу. Мы все гадали, кто сюда въедет. Это ведь важно, вы понимаете? Вдруг какие-нибудь алкоголики-дебоширы? Представить себе страшно…

Я извинилась и в задумчивости побрела к лифту. Неужели мой приезд – ошибка? Я не смогу предоставить Лицкявичусу никаких данных на Ольгу Малинину, а ведь он, судя по всему, очень на это рассчитывает! Терпеть не могу разочаровывать людей – особенно, если на меня потрачены деньги. Черт подери, «Александр Невский» стоит того, чтобы ради него еще немного потоптать московскую землю… Вот только с чего же начать?

Ничего не оставалось, кроме как вернуться к Ольгиной подруге, у которой я уже побывала с утра.

– Снова вы?! – изумилась она, увидев меня на пороге.

– Простите, – сказала я, – но, боюсь, у Оли неприятности!

– С чего это вы взяли? – недоверчиво спросила она.

Я объяснила, стараясь быть краткой, на этот раз перестав шифроваться и представившись работником Отдела медицинских расследований. Девушка с минуту помолчала, словно обдумывая, стоим ли доверия я и мое удостоверение, а потом, отступив в сторону, предложила:

– Может, вам лучше зайти?

Квартирка оказалась довольно бедной – одна из миллионов, снимаемых в больших городах молодыми семьями. Она выглядела безликой или, вернее, обезличенной: хозяева, сдавшие эти апартаменты, вывезли все, что представляло хоть какую-то ценность. У жильцов не было никакого желания обживаться здесь, ведь квартира чужая, а приобретение добротной мебели и всяческих безделушек, делающих дом Домом с большой буквы, означало бы отказ от мысли когда-нибудь обзавестись собственным углом. Поэтому я не обнаружила ничего, характеризующего привычки и наклонности молодых, за исключением разве что пары фотографий. Видавшие виды диван и кресло, в одно из которых усадила меня Диана (так, оказывается, звали подругу Ольги), судя по всему, покупались с рук, как и обшарпанный журнальный столик, заваленный книгами о материнстве и детстве, детскими вещичками и дешевыми пластиковыми игрушками, приобретенными впрок.

– Значит, пропала Олька-то?

Она скорее констатировала факт, нежели задавала вопрос.

– Во всяком случае, по адресу, который дали мне вы, Оля не проживает. Может, у вас есть какие-то другие ее координаты?

Диана озадаченно покачала головой.

– Непонятно! – пробормотала она. – В Москве у нее никого, кроме меня… А я ведь ей так завидовала – вы не представляете!

– Завидовали? – удивилась я.

– Да, – быстро закивала Диана, и на ее лице появилось виноватое выражение. – Тут пашешь-пашешь, еле-еле на съем квартиры наскребаешь, а Оле и пахать-то не пришлось – квартира сама на нее свалилась!

– Наследство, что ли? – предположила я.

– Да какое наследство – если бы! Клиника, где она работала, оплатила ей однушку в новостройке.

– Это… очень щедрый дар, – пробормотала я. – Что, теперь зарплату квартирами выдают?

– Вот и я ее о том же спросила! Только Оля не спешила распространяться на эту тему. Даже обидно, ведь я ей обо всем рассказывала, а она… Всего-то и молвила, что оказала некую услугу начальству, а оно ей за это отвалило подарочек. Да, и еще она говорила, что пришлось ей уволиться из клиники, но там ей дали хорошие отступные и рекомендации в несколько местных частных больниц.

– Оля не сказала, что это была за услуга?

Диана покачала головой:

– Мне показалось, что она не хочет об этом говорить. Мы даже едва не поссорились из-за этого, поэтому я решила на нее не давить, а потом Оля ушла, очень скоро, поэтому мы больше и не общались.

Я ненадолго задумалась.

– Слушайте, Диана, вы не знаете, куда именно ей дали рекомендации? Или, может, в какой риелторской фирме она оформляла документы на квартиру? И еще: положила ли она деньги в банк или носила их с собой?

– Вроде бы она сказала, что ей нужно в контору по недвижимости, чтобы окончательно все оформить. Клиника вроде бы только залог внесла, пятьсот тысяч… А почему вы про деньги спросили?

– Ну, у нее же с собой была такая большая сумма – на нее ведь могли напасть, ограбить…

– Правда, а я и не подумала об этом! – всплеснула руками Диана. – Господи, неужели?.. Но я ничего не знаю, честное слово: Оля была крайне немногословна. У меня даже создалось впечатление, что она старалась свести к минимуму наше общение. Это меня покоробило, ведь мы так давно не виделись!

Я поняла, что больше в этом доме ничего не выясню. Зато стало ясно и то, что мы с шефом правильно догадывались насчет Ольги Малининой: она не просто так уволилась из «Соснового рая», ее подкупили квартирой, но, очевидно, с условием – убраться подальше из Питера. Значит, вполне может статься, что давняя подруга Лицкявичуса не ошибается насчет обстоятельств смерти своего мужа, и подоплека всего этого вовсе не так очевидна, как то пытаются представить руководство клиники и следователь по делу.

– Возвращайтесь домой! – приказал Лицкявичус, едва я выложила ему все, что успела выяснить. – Вам там больше делать нечего.

– Но я…

– Не спорьте, Агния Кирилловна, – устало попросил он. – Просто возвращайтесь. Мы поговорим и решим, что предпринять дальше.

Конечно, я пообещала, однако вовсе не собиралась ехать в Питер несолоно хлебавши. Мне хотелось представить ему хоть какие-то полезные сведения, а иначе как оправдать мою поездку на таком дорогущем поезде? Естественно, никто от меня не потребует вернуть деньги за «красивую жизнь», но я сама не успокоюсь, пока не нарою хоть что-нибудь. Причем быстро, потому что времени крайне мало – только до воскресенья, ведь в понедельник мне на работу!

Как бы то ни было, я решила сходить в контору ТСЖ по месту расположения квартиры, которую якобы приобрела Ольга Малинина. Раз уж я не застала ее теперешнего хозяина, то могу, по крайней мере, попытаться узнать, фигурировало ли имя медсестры в первоначальном договоре. Приняв решение, я снова отправилась к станции метро.

* * *

Леонид, откинувшись на подушках, лениво следил за тем, как Лариса готовит кофе. Он мучительно боролся с желанием закурить – единственной дурной привычкой, с которой никак не мог расстаться окончательно, хотя периодически бросал. Курить в постели Леонид не любил, а вылезать из нее не хотелось: Лариса вытряхнула из него все силы за три ночных «захода» и один утренний. Это не женщина, а машина, многофункциональный тренажер, и секс с ней оказался изнурительной тренировкой, сходной с подготовкой к Олимпиаде! В нем отсутствовало то, что принято считать «прелюдией», осталась лишь чистая техника. Губы и шея Леонида болели от Ларисиных укусов, каждую мышцу саднило, словно он бежал марафон в горах при температуре выше сорока градусов по Цельсию. Как выяснилось, Лариса любила командовать, а Леониду не нравилось подчиняться, поэтому их ночная «забава» походила на борьбу с использованием всех силовых приемов, на какие только оказались способны их тренированные тела. Пару раз Леонида посетило раскаяние: Настя и не подозревает, чем он тут занимается! Однако он гнал от себя эти мысли. В конце концов, это – работа. Между ним и Настей существует то, чего у него никогда не возникало с другими женщинами, – кармическая связь, а с Ларисой его связывает только секс, как и с другими, до нее… И какой секс, черт возьми!

Леонид даже зажмурился, вспомнив их совместные ночные эскапады. За оконом едва брезжил рассвет, но сна уже не было ни в одном глазу. Лариса, в одних хлопчатобумажных трусиках и топе, не достающем до пупка с пирсингом в виде колокольчика, порхала у кофеварки. Ее тело напоминало тигриное – одни мускулы и ни капли жира.

– Тебе сахар класть? – крикнула она, не оборачиваясь.

– Нет!

– Сливки?

– Не-а…

– Вот и хорошо: нет ни того, ни другого!

Она вернулась к кровати, неся небольшой пластиковый поднос с двумя чашками. Чувствительные ноздри Леонида приятно защекотал запах жареных кофейных зерен. Протянув ему чашку, Лариса сказала:

– Ты как – после… всего?

– Ну, кажется, ты мне ничего не сломала, – ухмыльнулся он, делая глоток обжигающего напитка. Приятное тепло разлилось по всему его телу, возвращая к жизни каждую настрадавшуюся за ночь клеточку.

– А я могла бы! – пробормотала Лариса, с восхищением проводя рукой по его плоскому рельефному животу. – Занималась карате с шестого класса. Правда, тебя сломать нелегко, ведь ты похож на… Медного всадника, только теплее и намного живее!

– Меня впервые сравнивают с памятником… Пожалуй, приму это как комплимент.

– Это и есть комплимент. Кстати, ты пару раз назвал меня Настей.

– Правда?!

– Да ладно, успокойся, я не в обиде. А твоя Настя умеет вот так?..

И, отставив чашку с недопитым кофе на прикроватный столик, Лариса склонилась над Леонидом. Он попытался сосредоточить все силы на том, чтобы не ошпарить ее, но это оказалось выше его сил, и чашка с блюдцем полетели на пол.

Через десять минут, уже сидя за столом, Леонид спросил:

– Слушай, я вот все думаю о смерти Рубина…

– Такое впечатление, что ты испытываешь к этому какой-то болезненный интерес, Лень! Почему ты никак не хочешь выкинуть все это из головы?

– Понимаешь, слишком много тут непонятного… Не знаю, как объяснить!

– В тебе умер сыщик, – улыбнулась Лариса, откусывая крепкими зубами кусочек тоста. – А я вот стараюсь вообще об этом не думать.

– А парень этот, мой сменщик…

– Дениска? А он-то тут при чем?

– Медсестра Ольга Малинина, та, что недавно уволилась, была его ассистенткой?

– И его, и Рубина, – кивнула тренерша. – У рефлексотерапевтов одна медсестра на двоих. Правда, на субботу и воскресенье приходила еще одна, пожилая тетка… не помню ее имени. Да она до сих пор приходит, а на место Ольги взяли Танюшку.

Да, Леонид уже успел познакомиться со своей медсестрой – улыбчивой, смешливой девушкой из Украины. Она не скрывала своего восторга по поводу того, как же ей повезло попасть в такое «крутое» место, как «Сосновый рай». В первый же день совместной работы Леонид узнал, что главной целью Тани Семко было выйти замуж за человека с питерской или, на худой конец, пригородной пропиской, чтобы капитально зацепиться здесь: девушка не планировала возвращаться на родину. Кто бы ее осудил? Только не Леонид, ведь каждый вправе искать для себя лучшей жизни! Танюшка до сих пор ходила по коридорам клиники, разинув рот и с благоговением созерцая лица «гостей», которые до поры своего поступления сюда она видела лишь на телеэкране.

– А почему ты интересуешься Розбашем? – спросила тем временем Лариса. – Разве вы с ним виделись?

– Он сейчас здесь.

– Правда?

– Между прочим, что ему тут делать, а? Я сам – здесь, значит…

– Понимаешь, Дениска, он… – тут Лариса прервалась и пристально посмотрела на Леонида.

– Что?

– Только я тебе этого не говорила! – предупредила она.

– Я – могила, – пообещал он, подавшись вперед от нетерпения.

– Денис и заместитель главного, Анфиса, – любовники уже около двух лет!

Вот это поворот! Конечно, к делу Рубина это отношения не имеет, и все же – интересный факт. Леонид столкнулся с Анфисой Караваевой всего пару раз, но она показалась ему настоящим конем в юбке. Высокая, всего на несколько сантиметров ниже самого Кадреску, неизменно затянутая в костюмы наискучнейшей цветовой гаммы, поверх которых она надевала белый халат без единого пятнышка. Он даже как-то подумал, что, наверное, у замначальника штук семь таких халатов – на каждый день недели. Свои донельзя высветленные волосы начальница собирала в узел на затылке, и из него никогда не выбивалось ни волоска, словно она заливала прическу тонной сахарной глазури. В лице же Анфисы Емельяновны не было ни грамма сахара. Узкое, немного напоминавшее морду щуки, с прозрачными, ничего не выражающими глазами, с тонкими, вечно поджатыми губами, оно производило впечатление лика классической старой девы, занятой только продвижением по карьерной лестнице. Трудно представить ее в постели с мужчиной. Вернее, трудно представить мужчину, которого она пустила бы в свою постель и который осмелился бы на такой подвиг… Значит, этим выдающимся представителем сильной половины рода человеческого оказался Денис Розбаш?

– Что у тебя с лицом?

Вопрос Ларисы вывел Леонида из задумчивости.

– А? Нет, ничего… Говорят, Денис хотел остаться здесь единственным врачом нетрадиционной медицины?

– Кто говорит?

– Да так – слухами земля полнится.

– Было дело, – вздохнула Лариса. – Денис и в самом деле о себе очень высокого мнения, даже Мишу Кима он ни во что не ставит, а ведь у того конкурентов быть не может, потому что в его – очень специфической – области у нас других специалистов нет!

– По-моему, здесь и так неплохо платят, – заметил Леонид. – Неужели ему не хватает? Или Розбаш просто не выносит конкуренции?

– И то, и другое. Я знаю, что он постоянно занимает деньги – большие суммы, и многие уже перестали ему одалживать. Анфиса, конечно, на стороне Дениса, но главный придерживается теории о том, что во всем необходима возможность выбора, и чем он разнообразнее, тем лучше. На прием к хорошим врачам знаменитости ходят точно так же, как зрители ходят в кино и театр посмотреть на самых этих звезд.

– И многие ходят «на Розбаша»?

Лариса слегка замялась.

– Ну, – произнесла она наконец, – он не самый популярный персонаж в клинике. Если бы не Анфиса, его давно уже вышибли бы!

– Что так?

– Методы у него, как бы это сказать… не самые «чистые».

– То есть?

– Клиентов переманивать пытается, конфликтует с коллегами – в общем, не самая приятная личность для конкурентов. Ты, между прочим, тоже к ним относишься!

– И с Рубиным он конфликтовал?

Лариса сразу посерьезнела.

– Не могу сказать наверняка. Рубин ведь намного старше был, опытнее. К нему народ с большей охотой шел.

– Но он пытался изнасиловать Донскую!

– Это… очень странно, – покачала головой Лариса. – Честно говоря, я бы скорее поверила, если бы такое про Розбаша сказали!

– Значит, Денис, к женскому полу очень неравнодушен?

– Более чем. Пару раз он нарушал запреты на близкое общение с «гостями» – еще до того, как связался с Анфисой, естественно, ведь она бы такого не потерпела. Хотя, признаться, не думаю, что Денис хранит ей верность: у него просто зуд промеж ног, ни одной юбки не пропускает, но на работе теперь – ни-ни… Но с Татьяной Донской – вряд ли он пытался к ней подкатить.

– Почему?

– Ну, во-первых, она бы не позволила – ее такие, как он, не интересовали, Татьяна искала в мужчинах деньги и связи, а не секс и романтику. А на насилие Денис бы, конечно, тоже не пошел: зачем, если и так можно все получить? Он мужик привлекательный – вон, даже Анфиса, уж на что кремень-баба, не устояла!

Леонид крепко задумался. Принял ли Денис Розбаш какое-то участие в том, что произошло с Рубиным? Конечно, это казалось маловероятным, не могло же его желание устранить конкурента оказаться таким сильным? И какое, господи помилуй, отношение Татьяна Донская имеет ко всему этому? Нет, он не привык к таким вещам! Другое дело – копаться в трупах, вот это занятие по нему! А живые люди – это сплошные загадки, и Леониду совершенно не хотелось их разгадывать.

* * *

Поначалу визит в офис ТСЖ моих ожиданий не оправдал. Даже несмотря на наличие удостоверения ОМР, они вообще отказались давать какую-либо информацию о владельце злополучной квартиры, но потом все же соизволили назвать его имя: Даниил Ольшанский. Через пятьдесят минут и с помощью одной коробки конфет «Коркунов» я выяснила наконец дату приобретения им жилья – меньше трех недель тому назад.

– Понимаете, я ведь меньше месяца тому назад стала председателем, – немного подобрев после моего презента, проговорила немолодая дама в самом расцвете лет с ярким макияжем на полном, лоснящемся лице.

Интересно, почему почти все чиновники имеют столь необъятные размеры – виновата ли в том их сидячая работа или определенный склад характера плюс нарушенный гормональный фон? И поэтому эти люди так малоотзывчивы и равнодушны к чужим проблемам? Кстати, отличная тема для диссертации: «Эндокринно-психологические проблемы в сфере ЖКХ»!

– Еще не всех жильцов выучила, – продолжала Ирина Сергеевна Кожух – так ее звали. – На мне ведь четыре дома, а предыдущий председатель оставил кучу проблем!

Да уж, не сомневаюсь: дом-то сдали и начали заселять всего около четырех месяцев тому назад, и откуда же взяться такой уж куче?

– Видите ли, – неожиданно разговорилась моя собеседница, – народ скупает квартиры, не намереваясь в них проживать. Поэтому они не считают нужным оплачивать коммунальные услуги, тянут до того момента, когда сбагрят свои апартаменты другим, а ТСЖ страдает из-за отсутствия денег. Совести нет у людей, вот что!

– Значит, квартиры перепродаются по нескольку раз? – спросила я. Что ж, это и в самом деле не секрет: по телевизору то и дело показывают передачи о том, как квартиры переходят от одного собственника к другому, из-за чего становится все труднее определить первоначального покупателя.

– Совершенно верно, – словно бы изумляясь моей сообразительности, ответила председатель ТСЖ. – Договор с подрядчиком на эту квартиру заключал некий… – она полистала бумаги: – Илья Лукашин. Но он даже не видел ее, судя по всему, потому что еще до окончательной сдачи дома продал ее.

– Кому?

Дама неохотно вернулась к документам.

– Тут написано: «Анфиса Караваева». А уже от нее жилье досталось нынешнему жильцу. Кстати, я и его еще ни разу не видела: квартира стоит запертая, и соседи не могут сказать, где он в данный момент обретается. Одно хорошо: «коммуналка» оплачена на несколько месяцев вперед.

Имя, названное Кожух, ни о чем мне не говорило, а об Ольге Малининой в бумагах даже не упоминалось!

– А может быть такое, – начала я, слегка поразмыслив, – что организация или, скажем, частное лицо покупает жилье для кого-то другого?

– Да сплошь и рядом! Потом просто переоформляют документы – и нет проблем.

– Как узнать, через какие риелторские агентства все эти люди покупали и продавали квартиру?

* * *

– Я не знаю, что с ней делать – это не женщина, а ходячая беда!

Андрей как челнок ходил из угла в угол гостиной. Павел сморгнул – у него от этого монотонного движения уже в глазах рябило.

– Ты сам дал Агнии поручение, а теперь ее же и обвиняешь? – мягко заметил он.

– Я не просил ее ввязываться в дело о квартирных аферах!

– Значит, все именно так выглядит?

– Похоже на то. И это, между прочим, может быть чертовски опасно, ты же знаешь, какие люди занимаются подобными делами!

– Волнуешься за нее?

– Волнуюсь? Разумеется, я волнуюсь, а ты бы не волновался? Она же там совершенно одна…

– Ну, не забывай, что в Москве живет ее свекор!

– Но он же не имеет отношения к правоохранительным органам, да и вообще не в курсе дела… Дьявол, я уже жалею, что втянул их в это!

– Агнию и Леонида? Брось, они взрослые ребята, и до сих пор вполне справлялись! В любом случае, не воспринимай это, как что-то личное: если бы ты оставался у руля или хотя бы Толмачев не тормозил все мало-мальски серьезные расследования, Антонина Рубина вполне могла бы рассчитывать на то, что ОМР займется ее делом. Так ты говоришь, Агния упомянула имя Анфисы Караваевой?

– Подруга медсестры сказала, что руководство клиники внесло за квартиру залог в пятьсот тысяч. Это поручение вполне могли дать Караваевой, ведь она является вторым лицом в «Сосновом раю». Ольге Малининой оставалось лишь приехать в Москву с доверенностью от Караваевой, переоформить документы на свое имя и доплатить оставшуюся сумму.

– А почему они сразу не оформили все на Ольгу?

– Бог их знает, – пожал плечами Андрей. – Может, не хотели раньше времени рисковать?

– Желали убедиться, что девица и в самом деле уедет из Питера? – предположил Павел. – Думали, она собирается их надуть?

– Понятия не имею. В любом случае, без медсестры нам ничего не выяснить!

– Ну вот, а ты говоришь, что Агния занимается не своим делом…

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – сердито процедил Андрей. – Если бы не Толмачев, я прямо сейчас пошел бы в эту треклятую клинику, взял за грудки эту Анфису и вытряхнул бы из нее всю подноготную…

– Не надо преувеличивать свои возможности. Анфиса в любом случае имела бы право ничего тебе не рассказывать, ведь доказательств у нас пока что нет. Просто позволь Агнии работать дальше, ладно? Она прекрасно умеет общаться с людьми, и в этом ее главный козырь. А как там дела у Кадреску?

– У него есть еще один подозреваемый.

– Кроме покойной Донской? И кто же?

– Другой рефлексотерапевт, Денис Розбаш.

– У него и мотив имелся?

– Кажется, он хотел получить в свое ведение все отделение нетрадиционной медицины в «Сосновом раю».

– То есть Рубин являлся помехой для него? Но не слишком ли это очевидно?

– Ты прав. Однако Ольга Малинина работала с ними обоими. А Леонид…

– Думаешь, если Розбаш замешан, Кадреску может грозить опасность? Не попытается же Розбаш физически устранить Леонида, как очередного конкурента? По-моему, Розбаш уже должен был понять, что руководство не хочет видеть на этой должности только одного врача и на смену Леониду придет кто-то еще – и так до бесконечности!

– Есть еще кореец, Михаил Ким, – заметил Андрей. – Темная личность. Я просил Карпухина его проверить, но он пока ничего не выяснил. Правда, он работает немного в другой области – китайская и корейская медицина, всякие там тай-чи, кун-фу и тому подобное. А вот Розбашу, по словам Кадреску, постоянно требуются деньги.

– Интересно, на что?

– Вот и я о том же. Надо бы выяснить.

– Может, Вику попросить?

– Шутишь? Она пашет на Толмачева, как папа Карло! Едва выкраивает время, чтобы держать меня в курсе событий.

– Ты следишь за ним? Ждешь, когда он оступится?

– Толмачев занимается мелкими жалобами пациентов, дублируя работу Комитета здравоохранения и Комиссии по этике.

– Думаешь, Толмачев добивается ликвидации Отдела? – нахмурился Кобзев.

– Не удивлюсь, если так!

– Тогда давай я сам займусь этим Розбашем, – предложил Павел, но Андрей покачал головой:

– Для тебя у меня есть кое-что получше. Надо заняться Татьяной Донской.

– И как ты предполагаешь это сделать?

– Если уж она поделилась своими проблемами насчет Рубина с медсестрой, я ни за что не поверю, что она не рассказала о них кому-то еще. У такой знаменитости должно быть полно знакомых, и кто-то из них наверняка что-то знает.

– Хочешь, чтобы я нашел этих знакомых?

– И хорошо бы узнать побольше о ее характере. Способ убийства уж больно…

– Жестокий? Кровавый?

– Вот именно!

– Думаешь, она была не вполне адекватной?

– Чем черт не шутит?

* * *

– Ну, Леонид, и как вам здесь работается?

Анфиса Караваева старалась разговаривать дружелюбно, но он все равно ощущал мурашки на своей коже от одного взгляда этих прозрачно-карих, почти желтых, змеиных глаз. И как Розбаш вообще может с ней спать?

– Спасибо, Анфиса Емельяновна, – ответил он спокойно. – Вроде бы все в порядке. А что, есть жалобы?

– Нет, что вы! Напротив, все вами довольны – и пациенты, и коллеги. Руководство считает, что вы, Леонид, – ценное приобретение для клиники.

– Что ж… я рад.

Он и в самом деле не знал, как реагировать на подобные комплименты, ведь в его родной больнице предпочитали не замечать работников: чем меньше они о себе думают, тем лучше.

– Вас особенно хвалила Елизавета Савина, – говорила между тем Анфиса.

Ну да, престарелая эстрадная дива, как же – она четко дала Леониду понять, что он ее заинтересовал.

– Мы ценим мнение таких уважаемых «гостей», как она, – улыбнулась Анфиса. На любом другом лице такая улыбка выглядела бы мило, но, с учетом своеобразного строения лица Караваевой, Леониду показалось, что на него скалится из своего подводного укрытия узкомордая мурена.

– Кстати, как вы, врач нетрадиционной медицины, относитесь к медикаментозному лечению? – вдруг поинтересовалась она.

– Ну, я ведь тоже заканчивал медицинский. Пенициллин – великое открытие Флеминга и все такое…

– В своей практике, насколько я понимаю, вы не используете фармакологические средства?

Зачем она задает глупые вопросы – неужели, являясь любовницей Дениса Розбаша, не могла выяснить у него все подробности?

Леонид покачал головой:

– Моя специализация – акупунктура и массаж. Для этого никаких медикаментов не требуется, за исключением разве что кремов и гелей для тела. Еще кое-какие компрессы – в основном на растительной основе…

Анфиса поднялась из-за стола, словно сиденье ее стула раскалилось, и медленно прошлась туда-обратно вдоль окна. Ее длинное тело, обтянутое темно-коричневым костюмом и напрочь лишенное естественных изгибов, присущих женской фигуре, невольно притягивало взгляд – как притягивает ученого-энтомолога какое-нибудь удивительное, доселе невиданное им насекомое.

– Видите ли, Леонид, – произнесла она, немного растягивая слова, будто пытаясь придать им больший вес, – в нашем заведении существует, как бы это поточнее выразиться… определенная специфика. Вы не могли не заметить, что мы здесь имеем дело с весьма известными личностями.

Леонид слегка кивнул в знак согласия. Анфиса слегка замялась – очевидно, она предполагала, что новый доктор окажется более многословным. Леонид же давно усвоил одну простую истину: чем меньше говоришь ты, тем больше говорят тебе. Иногда – гораздо больше, чем действительно хотели бы.

– Наши «гости» имеют некоторые особенности, вы понимаете? Большинство из них, как вы могли заметить, вовсе не больны и нуждаются не столько в медицинской помощи, сколько в услугах другого рода. Вот возьмем, к примеру, Елизавету Савину. Она на сцене так давно, что несколько поколений зрителей уже и не помнят ее молодой. Тем не менее она – женщина без возраста, символ эпохи, можно сказать. Всегда в прекрасной форме, стройная и ухоженная, она до сих пор вполне способна составить конкуренцию молодым, начинающим певицам. И все почему? Да потому, что есть мы! Мы, всегда готовые поддержать наших «гостей», помочь им, привести их в хорошее настроение, успокоить их страхи и избавить от депрессии. И таких, как она, у нас десятки. У каждого – индивидуальная программа: кто-то приходит сбросить лишний вес или лишние годы, кто-то – чтобы получить психологическую помощь, исправить недостатки лица и фигуры и так далее. Как врач, вы должны понимать, что чудес не бывает. «Чуду» помогает свершиться не только наше неусыпное внимание и забота, но и современные медицинские препараты – препараты нового поколения. Вы должны сознавать, что «Сосновый рай» не может существовать лишь за счет «гостей», ведь их денежные вливания – всего лишь капля в море нашего благосостояния. Нас поддерживают спонсоры, крупные фармацевтические компании, которые сотрудничают с нами уже много лет.

– И, видимо, они делают это не совсем безвозмездно, – заметил Леонид, когда Анфиса ненадолго прервалась.

– Вы схватываете на лету! – осклабилась заместитель главного. – Думаю, вам пора окончательно влиться в нашу большую дружную семью и начать предлагать «гостям» некоторые препараты. Для начала вот, – она, вытащив из ящика стола красочную баночку, водрузила ее на стол перед Леонидом.

– И что это? – поинтересовался он.

– Флавоксипам. Очень эффективен для снижения веса, прошел обязательную сертификацию и так далее. В его основе – женьшень и экстракт ананаса.

– Пищевая добавка?

– В принципе, да. Флавоксипам безопасен, если соблюдать дозировку. В противном случае возможны небольшие побочные эффекты в виде расстройства желудка, сыпи и так далее. В общем, ничего серьезного.

Леонид с любопытством повертел баночку в руках. На ней стоял логотип знакомой европейской фирмы.

– Вы хотите, чтобы я рекомендовал флавоксипам пациентам?

– «Гостям», – мягко поправила его Анфиса. – В этом нет ничего незаконного. Как правило, их не приходится уговаривать, «гости» с удовольствием покупают препараты, так как они всегда открыты для всяческих инноваций, позволяющих им активно и успешно вести тот образ жизни, к которому они привыкли. Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Абсолютно! – кивнул Леонид. – Но у меня вопрос.

– Разумеется. Какой?

– Каков во всем этом мой интерес?

В блеклых глазах Анфисы зажегся радостный огонек.

– Что ж, вы правильно мыслите, – одобрительно сказала она. – Допустим, с каждой баночки флавоксипама вы могли бы получать по пятьсот-шестьсот рублей – в зависимости от оборота.

– И в моих интересах, чтобы оборот постоянно увеличивался?

– Я же сразу сказала, – улыбнулась Анфиса, – что вы – ценное приобретение для нашей клиники. Добро пожаловать в «Сосновый рай», Леонид!

* * *

Даниила Ольшанского, владельца злополучной квартиры, мне все же удалось обнаружить по месту его работы. Его контора по продаже элитных иномарок обреталась на улице Зорге.

– Ольга Малинина? – переспросил Ольшанский, невысокий полный мужчина слегка за сорок, довольно-таки импозантный. – Впервые слышу это имя!

– А у кого вы сами приобрели квартиру? – задала я вопрос.

– Я имел дело с фирмой по продаже недвижимости. Она называлась… вот, смотрите, у меня еще сохранилась их визитная карточка! – и он, покопавшись в кожаном несессере, протянул мне пластиковый прямоугольник, на котором крупными буквами значилось название: «Золотое руно». – Меня заверили, – продолжал он, – что жилье «чистое», что там никто не прописан – в общем, совсем новая квартира в недавно сданном доме! А теперь выходит, что все не так, да?

– Пока трудно сказать, – поспешила ответить я. – Может, Ольга вообще не обращалась в это агентство?

Распрощавшись с Даниилом, я отправилась в агентство.

«Золотое руно» располагалось в самом центре столицы. Наверное, цены на аренду здесь адские – возможно, именно поэтому сама контора меня не впечатлила: небольшое помещение в старом здании, вход со двора, а двор – темный, неблагоустроенный, заставленный автомобилями так плотно, что я едва сумела протиснуться между ними.

– Добрый день! – поздоровалась молоденькая девушка у стойки администратора. – Продаете или покупаете?

– Что, простите? – не сразу поняла я.

– Ну, жилье – продаете или…

– А, нет-нет, мне бы с вашим главным переговорить.

– С Павлом Леонидовичем? Что-то случилось?

– Ничего страшного, просто мне нужна кое-какая информация.

Павел Леонидович Колин оказался парнишкой чуть за двадцать, но он уже успел где-то нахвататься гонору и выработать довольно-таки развязную манеру поведения. Он носил дорогой, но заношенный костюм с сальными пятнами на локтях и лацканах, который, судя по всему, давно не удосуживался отдавать в чистку, и от него слегка попахивало застарелым потом. На плечах виднелись мелкие хлопья перхоти – как и костюмчику, ему самому тоже не помешала бы хорошая чистка! Поначалу Колин корчил из себя большого начальника и делал вид, что не понимает, о чем идет речь. Пришлось его немного припугнуть удостоверением ОМР и угрозой визита полиции. Мне действительно повезло, что он так молод – матерого риелтора мне ни за что не удалось бы «взять на понт» так легко! Другой на его месте непременно потребовал бы ордер, и мне пришлось бы убираться восвояси, но Павел Леонидович в итоге повел себя вполне сговорчиво.

– Ольшанский, Ольшанский… – роясь в бумагах, бормотал он. – В недавних, говорите?

– Около месяца.

– Ага! – он радостно выдернул тонкую папку из стопки. – Вот, Даниил Ольшанский, улица Авиаконструктора Сухого, дом пятьдесят два, квартира пятнадцать!

– Можно узнать, у кого она куплена?

– У некой Анфисы Караваевой. От ее имени внесли залог в пятьсот тысяч, платеж поступил… сейчас: из какой-то организации под названием «Сосновый рай». Интересно…

– Что – интересно?

– Тут что-то не так! Смотрите, Караваева внесла залог, но никакой информации об остаточной сумме нет…

– И тем не менее по бумагам Ольшанский купил квартиру именно у нее?

– Вот именно! Ничего не понимаю…

– Вам знакомо имя Ольги Малининой?

Парень затряс головой.

– Сколько риелторов работает в вашем офисе?

– Всего двое, – слегка покраснев, ответил Колин, словно внезапно устыдившись незначительности своего бизнеса. – Вернее, еще пару недель тому назад нас было трое, но один уволился…

– Вы лично занимались квартирой Ольшанского?

– Да нет же, я просто дела принял от Журыгина!

– Журыгин – это ваш уволившийся коллега?

– Точно.

– Как мне его найти?

– Вам адрес дать? – озадачился Колин. – Ладно. Этот Журыгин… вы знаете, он недолго у нас работал, и так быстро свалил – просто странно! Дела оставил в таком беспорядке… А что вообще происходит? У нас будут неприятности, да?

– Если вы прямо сейчас дадите мне адрес Журыгина, обещаю, что неприятности обойдут вас стороной. На всякий случай в следующий раз постарайтесь проявить бо́льшую бдительность, подбирая себе работников!

Я не была уверена в своей правоте, но чем дальше, тем больше мне казалось, что все дело тут в обычной квартирной афере. Мне просто необходимо было с кем-то поговорить, поэтому я позвонила Карпухину.

– Ну, вы даете, Агния Кирилловна! – взорвался майор, едва я успела объяснить, что происходит. – Вам стоило лишь приехать в Москву, чтобы сразу же столкнуться с «черными риелторами»!

– Так и мне самой кажется. Малинина пропала, человек, который должен был переоформить документы на ее имя, уволился, квартира продана… По-моему, все это выглядит очень подозрительно!

– По-моему, – передразнил меня Карпухин, – вы правы! Ладно, слушайте: раз уж вы все равно там – а я приехать не смогу, потому что официально понятия не имею об этом деле, – вам придется кое-что сделать. У меня есть один приятель в ОВД «Теплый Стан». Я ему звякну, а вы к нему съездите. Приятеля моего зовут Юрий Яблочкин, капитан полиции. Это, конечно, вообще не его район, но он мне должен. Расскажете ему все о вашем деле… Черт, и как это Андрея угораздило отправить вас в Москву?! Ну, в общем, я с вами свяжусь. Записывайте адрес ОВД.

* * *

Павел редко сталкивался с людьми, носившими статус «звезд». Честно говоря, это вовсе не было случайностью: Кобзев старательно избегал общения с данной категорией людей. С его именем это устроить непросто, ведь «звезды» всегда норовят заполучить все самое лучшее, а Павел и был «самым лучшим» в мире питерской психиатрии – ну, или одним из лучших он в любом случае являлся. И вот теперь, по просьбе Андрея, ему пришлось вновь окунуться в этот мир, который он презирал, немного его побаивался и, самое главное, не понимал, несмотря на все свои ученые степени, широту кругозора и знание человеческой природы.

Первым делом следовало побеседовать с музыкантами группы, в которой пела Татьяна. Прежде чем встретиться с ними, Павел навел кое-какие справки и выяснил, что раньше Донская являлась одной из трех солисток в «девчачьей» группе, но полгода тому назад объявила продюсеру о том, что она собирается начать сольную карьеру.

– Сольную «карьеру»! – воскликнул Петр Лушенков, бывший продюсер певицы, когда Павел позвонил ему по телефону. – У этой девицы была мания величия, не иначе!

– Что заставляет вас так говорить?

– Что? Да она и пары нот не могла спеть, чтобы не сфальшивить!

– Но вы же сами вывели ее на сцену…

– Правильно, потому что у нее была крепкая попка, классные силиконовые сиськи и огро-о-о-мное желание зарабатывать бабки. Девочка по имени Маша Рыльцева – Рыльцева! – приехала из своего Мухосранска с тремя тысячами рублей в кармане и в самом ужасном платье, какое я только видел в своей жизни. Я дал ей красивое, звучное имя: Татьяна Донская. Она была согласна не есть, не спать и не трахаться, ездить по городам и весям и петь под фонограмму вместе с еще двумя парами таких же попок и титек. До тех пор, пока она соблюдала мои условия, я мирился с полным отсутствием у нее мозгов и таланта. Но потом она вдруг вообразила себя примадонной и заговорила о сольной карьере. Я сразу дал Татьяне понять, что такая высота ей недоступна: она прекрасно смотрелась в группе, но петь одна не смогла бы ни за что!

– Значит, вы ошиблись, – спокойно заметил на это Павел. – Сольная карьера Татьяны шла в гору – только с другим продюсером.

– Господи, да неужели вы думаете, что все дело в продюсере?!

– А в чем же тогда?

– Да в спонсоре, конечно! Девка нарыла себе правильного «папика», и все у нее стало шоколадно!

– Я что-то об этом слышал. Татьяна вроде бы была любовницей какого-то высокопоставленного лица?

– Именно так!

– Вы знаете его имя?

– Шутите? Да это ж была ее самая большая тайна! Даже странно: мне казалось, что она совершенно не умеет держать язык за зубами, информация сыпалась из нее, как мелкое дерьмо из козы…

Кобзев давно не слышал такого изобретательного сквернословия, и его, пожалуй, даже отчасти позабавил разговор с бывшим продюсером Татьяны. Но кое-что полезное он все же у него узнал – адрес студии, которую снимала Татьяна до самого последнего времени. Он не слишком надеялся застать там кого-то в восемь часов вечера и изрядно удивился, когда охранник в форме ответил на его вопрос утвердительно:

– Да, они там. Во всяком случае, ударник и басист.

Так оно и оказалось. Уже в коридоре Павел услышал грохот – очевидно, ударник продолжал практиковаться, несмотря на утрату первого человека в группе. Обоим парням едва исполнилось по двадцать лет, и они выглядели какими-то растерянными.

– Она была клевая, – вздохнул Игорь, светловолосый паренек-басист, беспрестанно куривший и шмыгавший носом. Павел сделал вывод, что он, скорее всего, увлекается кокаином, оттого и этот бессознательный рефлекс. – Жаль, что все так повернулось…

– Кто ее теперешний продюсер?

– Макс. Макс Завьялов.

– Тот самый?

– Ага…

Макса Завьялова знал даже Павел, а ведь человека, более далекого от всех тонкостей шоу-бизнеса, чем светило психиатрии, трудно было бы себе представить. Завьялов считался настоящей «акулой» в этой среде, и многие его недолюбливали. Макс славился тем, что уводил вполне раскрученных певцов и певиц у других продюсеров и делал из них «мега-звезд». Правда, ни одна из них не продержалась дольше пары сезонов, но Завьялов умел делать большие деньги в кратчайшие сроки – неудивительно, что подобный талант, наряду с полным отсутствием принципов, порождал зависть среди ему подобных.

– Макс сделал нас «звездами», – мечтательно продолжал басист, пока ударник все долбал свои тарелки – правда, уже потише, потому что прислушивался к разговору. – Знаете, он обещал найти новую солистку, но Таньки нам все равно будет не хватать.

Какая ирония, подумал Павел: девушка недавно умерла, а ей уже ищут замену! Шоу-бизнес перемалывает людей, как большой электрический блендер: не остается даже костей.

– Вы знаете, как Татьяна попала в «Сосновый рай»? – спросил Павел, пытаясь подобраться к интересующей его теме.

– Да как всегда, – пожал плечами Игорь.

– Погодите, разве она не впервые…

– Да какое там – впервые! – подал голос молчаливый ударник. – Танька не вылезала из этих «сосен», уж можете мне поверить. Все была недовольна собой: то губы надо увеличить, то попа у нее обвисла – надо подтянуть, то… В общем, один врач сказал ей, что проблема у нее в голове, а вовсе не в отвисшей заднице – депрессия, видите ли!

– Интересно! А почему Татьяна страдала от депрессии, вы не в курсе?

– Да из-за «папика» своего, из-за чего еще-то?

– Поподробнее, пожалуйста, – попросил Павел.

– Держи язык за зубами! – предупредил Игорь. – Нам не нужны неприятности.

– Неприятности – от кого? От «папика»?

– Он может…

– Послушайте, если вы мне поможете, никто не узнает: я не из полиции.

– А тогда почему мы вообще с вами разговариваем? – задал резонный вопрос Игорь, с любопытством глядя на Кобзева. – Следователь говорит, что Таньку изнасиловал какой-то там врач…

– Вы в это верите?

Ударник хохотнул.

– Чтобы Таньку – изнасиловали?! Да у нее там проходной двор был!

– Заткнись! – прошипел Игорь злобно. – О мертвых плохо не говорят!

– Брось, разве это – плохо?

– Ребята, давайте ближе к делу! – взмолился Павел, начиная терять терпение.

– Ладно, ладно, – вздохнул Игорь. – В общем, Танька прекрасно понимала, что настоящей «звездой» ей не стать – голоса-то нету, да и слуха, честно говоря, кот наплакал. Вот она и хотела устроиться получше, надумала замуж выйти за своего «папика».

– А он оказался женат? – подсказал Павел.

– Откуда вы знаете?! – удивился ударник, глядя на него, словно Кобзев был древнеримским оракулом и только что его уста изрекли Великую Истину всех времен и народов. – Он и в самом деле женат, с детьми, и Танька ему была нужна, как… ну, как…

– Как барабану струны, – подсказал Игорь.

– Во-во! – согласился басист. – Но она-то надеялась, понимаете? Вот и худела, сиськи, опять же, поправляла, виниры на зубы ставила – и так далее. А «Сосновый рай» ей посоветовала одна из девчонок в ее бывшей группе, вот Танька и повадилась туда – по три раза в год ложилась «привести себя в порядок». Я знал, что все эти штучки добром не кончатся… В смысле, нормальные люди ведь такими вещами не занимаются?

Павел усмехнулся про себя. «Нормальные» люди? А где они, эти «нормальные»? Имея дело с человеческой душой, он пришел к выводу, что такого феномена, как нормальность, вообще не существует. У большинства людей есть свои собственные фобии, фантазии, странности, которые на первый взгляд могут остаться незамеченными, но при ближайшем рассмотрении оказываются непреодолимым препятствием на пути к достижению взаимопонимания. И Татьяна Донская не составляла исключения. Бедная маленькая девочка из провинции, с чужим именем, придуманным другим человеком, потерявшаяся в большом городе… Нет, не зря Павел так не любил общаться со «звездами».

* * *

– Флавоксипам – пищевая добавка, безобидный препарат, – изрекла Ирочка, лаборантка, к которой Леонид всегда обращался в тех случаях, если нужно было быстро, но точно провести профессиональную экспертизу. – Ты знал, что его давно уже продают в Питере? Лет пять-шесть уже, между прочим.

– Что-то я его в аптеках не встречал, – хмыкнул Леонид.

– Естественно, потому что в аптеки он не поступает. Флавоксипам – швейцарский препарат, распространяемый через больницы и поликлиники.

– Значит, он безвредный?

– Абсолютно. Я даже заказала пару баночек со склада – знала, что ты так просто с меня не слезешь, так вот: он вполне безопасен. А в чем дело-то? Ты же вроде бы ушел из ОМР?

– Ушел, ушел… Слушай, а он действует?

– Кто – ОМР?

– Да нет же, флавоксипам!

– Ну, как тебе сказать…

– Он действительно помогает избавиться от излишнего веса?

– Если ничего, кроме него, не есть, то, несомненно, помогает! Но стоит он прилично – по две с полтиной тысячи за баночку.

Леонид присвистнул.

– Клиенты «Соснового рая» вполне могут себе это позволить, – пробормотал он под нос.

– Что-что? – переспросила Ирочка, думая, что последняя фраза обращена к ней.

На пути в «Сосновый рай» он все раздумывал над этой проблемой. Как просто все обернулось бы, окажись флавоксипам опасным препаратом, – можно было бы прищучить клинику за использование нелицензионных БАДов. Хотя это все равно нисколько не приблизило бы их к разгадке обстоятельств гибели Геннадия Рубина. Самым странным Леониду казался тот факт, что ему все больше и больше нравилось работать в «Сосновом раю». Это не означало, что он теперь отдавал предпочтение живым, а не мертвым – ни в коей мере: покойники и причины их смерти по-прежнему интересовали его, но, как выяснилось, среди живых тоже встречаются занятные экземпляры. Вот взять хотя бы Ларису. Ее крепкое, упругое тело наездницы заставляло задумываться о самых невероятных вещах даже в моменты, отнюдь не располагающие к расслаблению. А Миша Ким – тоже интересная личность: никто в клинике не знает о нем практически ничего. Он мало говорит, быстро двигается и обладает даром привлекать к себе людей. Однако это относится только к пациентам, вернее, к «гостям», коллеги же почему-то избегают общества корейца, и Леонид никак не мог понять – почему. Анфиса – это вообще отдельный разговор, а директора клиники и, по совместительству, главного врача Леонид видел всего пару раз. Что же касается Дениса Розбаша, то тут он пока что так ничего и не разведал. В сущности, и неудивительно, так как они работают в разные смены. Когда Леониду все же случалось с ним встретиться, они лишь холодно кивали друг другу.

Оставалась еще одна проблема, и звали ее Настя. С тех пор, как Леонид стал проводить часть своего времени в «Сосновом раю», они оба решили, что девушке лучше вернуться к себе домой: в самом деле, глупо торчать в его квартире в отсутствие хозяина. Тем не менее два раза в день Настя гуляла с его собаками. Занимаясь с ней любовью, Леонид невольно вспоминал тело Ларисы. Он и сам не понимал, что так привлекало его в тренерше – уж точно не ее интеллектуальная составляющая, ведь у них с Настей гораздо больше общего!

Войдя в свой кабинет, Леонид накинул халат и принялся раскладывать иглы по толщине и размеру. Сегодня он ожидал шестерых «гостей», и одна из них, малоизвестная театральная актриса, но зато жена о-очень знаменитого режиссера, уже ждала за дверью. Внезапный шум в коридоре отвлек Леонида от его занятия.

– Нет, вам меня не достать, гады! – злобно и отчаянно орал мужской голос снаружи. – Не на того напали!!!

Женский вопль заставил Леонида кинуться к выходу: судя по всему, там происходило что-то из ряда вон выходящее. Распахнув дверь, он увидел Артура Степанова, молодого актера телесериалов, взгромоздившегося на стол посреди рекреации. Выпрямившись во весь свой рост, составлявший без малого сто девяносто сантиметров, он держал в руках табурет и угрожающе им размахивал, словно Дон Кихот, сражающийся с ветряными мельницами. Это выглядело одновременно и комично, и устрашающе. Актриса, Полина Позднякова, ожидавшая сеанса у Леонида, стояла, широко раскрыв рот и не отрывая взгляда от Артура. Вокруг, вжавшись в стенку, стояли еще несколько «гостей», ведь рекреация находилась на пути из столовой в комнату отдыха.

– Он что, «под газом»? – тихо спросил Леонид у растерянной женщины.

– Понятия не имею! – пробормотала она. – Никогда его таким не видела!

В это самое мгновение табуретка, описав в воздухе дугу, приземлилась на голову подоспевшего санитара. С громким стоном парень рухнул на пол. Несколько истеричных воплей со стороны присутствовавших при этой сцене «гостей» сопровождали это драматическое падение.

– Кто-нибудь, позовите санитаров! – крикнул Леонид, ни к кому особо не обращаясь, но двое из «гостей», двигаясь по стеночке, медленно направились в сторону столовой.

– А, еще один! – взревел Артур, срывая картину с цветами со стены над своей головой и замахиваясь ею на приближавшегося Леонида. – Все вы тут заодно!!!

– Не надо! – хватая Кадреску за рукав, прошептала Позднякова. – Он не в себе!

– Спокойно, – отрывая руку женщины от своего локтя, сказал Леонид. – Все нормально!

С этими словами он в три прыжка подскочил к столу, на котором бесновался Степанов. Выглядел он в эту минуту просто ужасно. Имея амплуа героя-любовника, актер тщательно следил за своей внешностью. Более того, за все время его пребывания в «Сосновом раю» Леонид никогда не видел, чтобы Степанов вышел из себя или ответил кому-то грубостью. То, что происходило сейчас, было совершенно не в его стиле!

Картина полетела в Леонида неожиданно, как снаряд, выпущенный из мортиры, и патологоанатом едва успел пригнуться. Однако «снаряд», к несчастью, все же достиг цели – Кадреску понял это по короткому вскрику за своей спиной, но обернуться в данный момент означало бы совершить большую ошибку. Топот множества ног по коридору возвестил о приближении помощи, но ждать, пока Артур вновь чем-либо вооружится, не имело смысла, поэтому Леонид бросился вперед и, подсечкой под колени сбив актера с ног, свалил его на пол. Отчаянно брыкаясь, несмотря на весьма ощутимый удар о выложенный плиткой пол, Степанов попытался освободиться от мертвой хватки Леонида, несколько раз больно ударив его ногой в висок и в плечо. В этот момент кто-то перехватил его извивающееся тело, и Леонид почувствовал, что ему стало легче. Повернув голову, он увидел Мишу Кима.

– Все в порядке! – пропыхтел маленький кореец. – Я его держу!

– Разойдитесь! Разойдитесь! – раздался пронзительный голос, принадлежавший Анфисе Караваевой.

Словно ледокол, прокладывающий себе путь во льдах Антарктики, она продвигалась сквозь толпу, собравшуюся в коридоре. В руке у нее сверкало нечто, чего Леонид никак не мог разглядеть: Анфиса двоилась и расплывалась в его глазах. Склонившись над клубком тел, состоявшим из сцепившихся Леонида, корейца и Артура Степанова, замглавного со всего размаху всадила актеру в шею шприц. Он завопил, дернулся в последний раз, как кит, попавший в сети, и обмяк, навалившись на Леонида и практически перекрыв доступ кислорода в его легкие.

– Унесите! – скомандовала Анфиса откуда-то сверху. – Вы в порядке? – ее вопрос был обращен к Мише и Леониду.

– Вроде бы, – пропыхтел кореец, поднимаясь на ноги.

Леонида слегка пошатывало – очевидно, удар тяжелым ботинком по голове даром не прошел.

– Не нравится мне ваш цвет лица! – заметила Анфиса, с подозрением разглядывая расплывающийся у него на виске багровый синяк. – Пойдемте-ка со мной.

Спорить Леонид не стал. В своем кабинете Анфиса со знанием дела осмотрела его, посветила в глаза, пытаясь по размеру зрачков оценить ущерб, нанесенный доктору буйным актером.

– Сколько пальцев?

– Пятьдесят, – пробубнил Леонид.

– Ну, раз вы не утратили чувства юмора, не все так плохо, – усмехнулась замглавного. – Хотя, полагаю, можно констатировать легкое сотрясение мозга. Спасибо за своевременное вмешательство, вы – наш герой!

По тону Анфисы невозможно было понять, говорит ли она серьезно или издевается, но Леониду отчего-то показалось, что в ее голосе звучит сарказм.

– Он, очевидно, находился под воздействием какой-то «дури», – сказал Леонид, потирая ушибленный висок.

– Откуда такой вывод? – подняла тонко выщипанную бровь Анфиса.

– Ну, алкоголем от него не пахло, даже при близком контакте, остаются наркотики. У него были проблемы такого рода раньше? Может, стоит взять у Артура кровь на анализ?

– Мы не разглашаем информацию о наших «гостях», – жестко ответила Анфиса. – Все, что вам необходимо знать, написано в карте Степанова. Спасибо за помощь, Леонид. Думаю, вам следует взять выходной до конца дня и немного отдохнуть. Возможно, стоит сделать рентген и томограмму?

– Не думаю, что это необходимо.

– Прекрасно. Тогда позвольте дать вам еще один совет, не относящийся к медицине?

– Извольте.

– Не надо ворошить прошлое.

– Вы это сейчас о чем?

– Думаю, вы все прекрасно понимаете. Расспросы заставляют персонал нервничать. Я понимаю, что вас беспокоит безвременная и трагическая кончина вашего предшественника… Поверьте, я сама до сих пор не могу прийти в себя, ведь мы с Геннадием были знакомы лично! Однако что было, то прошло. Мы все должны двигаться дальше, и вот мой вам совет: оставьте тот случай в покое, договорились?

Выйдя из кабинета Анфисы, он столкнулся с Ларисой: судя по всему, она дежурила у двери.

– Боже, ну и красавчик! – в ужасе воскликнула тренерша, разглядывая синяк. – А завтра он станет еще больше!

– Спасибо за участие, – язвительно пробормотал Леонид. – Ты – сама доброта!

– Ну ладно, ладно, – примирительно проговорила Лариса. – Все говорят, что ты геройски скрутил Артура и предотвратил вселенскую катастрофу!

– Вроде бы он не склонен к подобным эскападам?

– В принципе, нет… Во всяком случае, я не видела, чтобы он с кем-то дрался или даже спорил!

– А как насчет наркотиков?

– Ты думаешь?.. Погоди, но мы от этого не лечим! К нам приезжают уже после детоксикации, и в «Сосновом раю» их уже окончательно приводят в порядок.

– Что, если Степанов ширялся прямо здесь? Например, он мог притащить «дурь» с собой или получает все, что нужно, прямо здесь.

– Нет-нет, погоди – я бы заметила! Артур проводит в спортзале целые часы – все «формирует» свое тело: ему жизненно важно добиться совершенства, ведь от этого зависит, будет ли он и дальше играть супергероев…

– Мне нужны пробы его крови.

– Тебе нужно – что?!

– Хочу убедиться, что Артур действительно чист… или же нет.

– Леня, это же совершенно тебя не касается! – изумилась Лариса. – Твое дело – иголки, компрессы и массаж шейных позвонков – какого черта ты лезешь в это?!

– А что это ты так разволновалась? Я просто… переживаю за здоровую атмосферу в этом месте, хочу, чтобы все было… правильно, короче говоря.

– И как ты собираешься взять у Степанова пробу крови?

– Не я. Ты собираешься.

* * *

Капитан Юрий Яблочкин оказался примерно одного возраста с Карпухиным – этого я вполне могла ожидать. Чего я не могла ожидать, так это встретить интеллигентно выглядевшего, хорошо одетого мужчину в таком месте, как ОВД. Капитан носил короткую, но модельную стрижку и аккуратно подстриженные усы, его костюм не имел ни одной складочки, а галстук полностью соответствовал его цвету и покрою. Не скажу, что вещи были дорогие, но они казались такими, а это порою даже лучше, чем пахнущие большими деньгами бренды от Гуччи или Верлена. Обращение Яблочкина со мною полностью соответствовало его внешнему виду, и это также приятно меня удивило.

– Значит, – внимательно выслушав меня, произнес он, – вы полагаете, что эта ваша медсестра стала жертвой квартирной аферы?

– Ну а что еще я могла подумать при данных обстоятельствах? Согласитесь, она – легкая жертва: одна в столице, практически без знакомых, с деньгами… Да кто угодно мог ее объегорить! Я поговорила с менеджером этой риелторской фирмы – настоящие «Рога и копыта». Работники приходят и уходят, и любой из них мог воспользоваться вывеской, чтобы обмануть неожиданно разбогатевшую дурочку. Кроме того, я разговаривала с подругой Ольги Малининой. Это она рассказала мне, что у девушки была с собой внушительная сумма денег…

– Агния…

– Кирилловна.

– Агния Кирилловна, вы не думали о том, чтобы сменить специальность и поработать следователем?

– Нет, благодарю вас. Я слишком долго училась, чтобы стать врачом, поэтому мне было бы жалко потраченного времени!

– Артем говорил, что вы – дама незаурядная, – усмехнулся капитан. – Постараюсь вам помочь, хотя, признаюсь, это нелегко – все равно что искать иголку в стоге сена!

– Я понимаю…

– Но сделаю все, что в моих силах, не сомневайтесь, – продолжил он. – Буду рад услужить майору Карпухину. Он крайне редко обращается ко мне с просьбами, и только в критических случаях. Видимо, этот – как раз такой. Мы начнем с того, что проверим мобильный Ольги – ее подруга должна знать ее номер. Так мы выясним, куда она звонила в последний раз. А потом… Ну, ладно, это неинтересно. Вам же лучше вернуться в Питер, ведь поиски могут затянуться, а я могу ими заниматься только вне основной работы. Так что езжайте с богом, а мы тут покопаем маленько. Оставьте свой номер, я вам позвоню, как только что-то узнаю.

Несмотря на то, что общение с капитаном Яблочкиным произвело на меня самое благоприятное впечатление, я покидала его кабинет несколько разочарованной. На что я, собственно, рассчитывала? Наверное, на то, что приятель Карпухина тут же снимет телефонную трубку и в два счета найдет мне Ольгу! Что ж, по крайней мере, я сделала все, что могла. Время моего пребывания в Москве истекало. Завтра воскресенье, а в понедельник – на работу, ее ведь никто не отменял! С Шиловым я не разговаривала с самого отъезда – очевидно, он все еще дуется, а у меня совершенно нет настроения просить прощения. За что? Я просто пытаюсь помочь бывшему боссу, ведь он так часто делал то же самое для меня. Если бы не он, Олег вообще погиб бы несколько месяцев тому назад, когда брат умершего пациента, решив, что в его смерти виноват Шилов, ворвался прямо в операционную, желая застрелить моего мужа![5]

Так как в Питер «Александр Невский» ходит только по понедельникам, средам и пятницам, я возвращалась на сидячем «Сапсане». Глядя на мелькавший за окном осенний пейзаж, я думала об Ольге Малининой. Жива ли она? Почему медсестру отослали в Москву? По какой причине руководство клиники проявило столь неслыханную щедрость и дало ей деньги на покупку квартиры в столице? Не для того ли, чтобы убрать Ольгу подальше от расследования убийства Геннадия Рубина? То, что она так неожиданно исчезла, растворившись в огромном мегаполисе, как капля воды в Мировом океане, только на руку «Сосновому раю»: теперь-то тайна гибели Рубина похоронена – возможно, навсегда! Разве мало я видела репортажей о «черных риелторах» и их аферах, которые свели в могилу огромное количество обманутых людей? Если Ольга Малинина жива, то ей крупно повезло!

Помимо пропавшей медсестры, я думала и еще кое о чем. Мои мысли отчего-то постоянно возвращались к Лицкявичусу и той женщине. Кто она вообще такая, эта Антонина Рубина, и почему ради нее мой бывший начальник готов сделать так много? Я знала, что с бывшей женой он не общается, несмотря на то, что к Никите, ее пасынку от нового мужа, относится, как к собственному сыну. Такой мужчина, как Лицкявичус, не мог долго оставаться один: несомненно, женщины у него были. Однако одно дело – женщины во множественном числе, и другое – одна Женщина с большой буквы, способная стать единственной в его жизни… Черт, каким боком все это вообще меня касается?!

* * *

– Как ты это достала?

– Даже не спрашивай – ты не захочешь знать!

Леонид и Лариса встретились, как обычно, в ее постели. Он дал себе зарок больше не спать с ней: Настя, кажется, начала о чем-то догадываться. Не то чтобы он планировал с ней долгую совместную жизнь – это совсем не в его духе, но с Ларисой-то у них вообще нет ничего общего… кроме классного секса. Короче, все произошло как обычно – деловито, спортивно и изобиловало силовыми приемами. Пробы крови и мочи, продемонстрированные тренершей, привели Леонида в восторг: молодая женщина оказалась гораздо более изобретательной, чем этого можно было ожидать.

– Как он там? – поинтересовался Кадреску, мокрый от пота и практически обессилевший.

– Кто?

– Да Артур же, Степанов!

– А…

Лариса лениво перекатилась на живот, открывая его жадному взгляду свою подтянутую загорелую попку с тремя светлыми полосками от трусиков. Ее круглые ягодицы заставили его почувствовать, что он, оказывается, не так уж и устал.

– Он ни черта не помнит из того, что произошло вчера! – ответила тренерша. – Представляешь – как корова языком… Показывал мне синяки, которые вы с Мишей ему наставили, и спрашивал, где это он умудрился так удариться.

– Не знаешь, куда его девала Анфиса после нашей драки?

– В изолятор, куда же еще?

– О, у вас есть изолятор – как в тюрьме?

– Ну, он вовсе не такой уж плохой – так, просто кровать, привинченная к полу, и мягкие стены.

– Круто!

– Слушай, а зачем тебе вообще все это нужно? – спросила Лариса. – В смысле, моча, кровь?.. Если Степанов и наркоман, для нас это значения не имеет, ведь деньги, как говорится, не пахнут! Он в любом случае приезжает сюда не от наркозависимости лечиться, а шлаки из организма выводить, заниматься гимнастикой и восстанавливать форму после тяжелых съемок. Так почему же тебя так интересует, не наркоман ли он?

Леонид ненадолго задумался. Разумно ли посвящать Ларису в детали расследования? С другой стороны, она ведь ему помогает, по мере сил…

– Я думаю, – медленно произнес он, – что смерть Рубина может быть связана с вчерашним происшествием.

– Как это?

– Судя по всему, у Татьяны Донской случилась неконтролируемая вспышка ярости. Я говорил с персоналом – она была не из тех, кто без причины устраивает истерики. Более того, с ее телосложением она вряд ли была бы способна нанести Рубину столь серьезные увечья, приведшие к его гибели. Артур Степанов также слывет человеком, не склонным к насилию, однако наркотики могли бы все объяснить.

– Думаешь, и он, и Татьяна… были наркоманами?

– Нужно провести анализ.

– А если ты что-то обнаружишь?

– Даже не знаю. Поживем – увидим… А что ты там говорила про корову и язык? – внезапно сменил он тему, приподнимаясь на локте и вдавливая тренершу в матрас.

* * *

– Значит, все же это квартирная афера?

Лицкявичус стоял у большого окна в гостиной своего дома, сцепив руки за спиной. На улице шел дождь, в комнате горели бра по обе стороны от дивана, на котором сидела я, и его профиль четко вырисовывался на темном фоне. В прошлый раз голову бывшего главы ОМР покрывала черная вязаная шапочка. Я думала, это из-за того, что во время операции волосы ему пришлось сбрить. Теперь шапочки не было, и я поняла, что ошибалась: его седая, слегка вьющаяся шевелюра осталась нетронутой. Только резко выделявшийся шрам за правым ухом говорил о перенесенной им хирургии: Шилов-старший, несомненно, просто гений! Несмотря на то, что Лицкявичус, должно быть, потерял после операции пять-шесть кило, его тело оставалось все таким же крепким и гибким, как и до нее. Надо признать, он быстро возвращался в форму, и это наблюдение принесло мне изрядное облегчение.

Вопросительный взгляд его прозрачно-голубых глаз заставил меня вернуться к действительности.

– Афера – это единственное, что приходит мне в голову, – ответила я, сообразив, что молчание слишком затянулось.

– Это плохо, – вздохнул он. – Хотя, наверное, глупо было бы надеяться на легкое решение проблемы!

– Простите, что зря потратила ваши деньги, – виновато сказала я. – Правда, вам не стоило покупать для меня такие дорогие билеты…

– Да бросьте, Агния, о чем вы говорите! Я ведь оторвал вас от семейных дел, лишил возможности отдохнуть в выходные, так должен же был хоть как-то компенсировать вам эти неудобства? Кстати, вам понравилось путешествие?

– О, да, оно было очень… познавательным.

– Рад за вас.

По его тону, как обычно, невозможно было понять, говорит ли он серьезно или с сарказмом. Но к манерам Лицкявичуса я уже настолько привыкла, что научилась не обращать на это внимания.

– А как там Леонид? – поинтересовалась я. – Узнал что-нибудь?

– И да, и нет. У него появились подозрения насчет того, почему Татьяна Донская могла напасть на Геннадия Рубина.

– Серьезно? Что за подозрения?

– Наркотики.

– Наркотики? В такой крутой клинике?!

– Тем не менее он оказался прав: в крови и моче одного из пациентов «Соснового рая» действительно обнаружены следы кокаина. Он взял пробы после того, как парень устроил дебош и покалечил несколько человек.

– Надеюсь, сам Леонид не пострадал?

– Не особенно.

– Считаете, Донская тоже находилась под кайфом, когда убила вашего друга?

– Если так, то вывод напрашивается сам собой: кто-то в «Сосновом раю» снабжает народ «дурью».

– Господи боже мой!

– Странно другое. Павел Кобзев разговаривал с ребятами из группы Татьяны, и никто из них не упомянул об этой ее «маленькой слабости».

– Ну, о подобных вещах вообще-то говорить вслух как-то не принято, – заметила я.

– Возможно, вы правы. В «Сосновом раю» она делала пластику и лечилась от депрессии. Депрессия – один из сопутствующих наркомании эффектов.

– Если в день гибели Рубина Донская находилась под действием наркотиков, она вполне могла вообразить себе невесть что и напасть на него просто так!

– Между прочим у Леонида возникла еще одна идея.

– Я слушаю.

– Он полагает, что, возможно, Геннадия убила вовсе не Татьяна.

– Кто же тогда?

– Если б знать! В клинике работают несколько подозрительных личностей – например, Денис Розбаш, тоже рефлексотерапевт, который спал и видел, как бы ему остаться единственным специалистом в «Сосновом раю».

– Конкурент Рубина?

– Именно. Или вот, скажем, Анфиса Караваева…

– Караваева? Это ведь она внесла залог за квартиру Ольги Малининой!

– Видите, сколько тут всяких странностей, Агния? Дело, похоже, гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд, а без использования возможностей ОМР трудно действовать так, как необходимо.

– А как именно необходимо? Что бы вы сделали, Андрей Эдуардович, если бы по-прежнему руководили Отделом?

– Во-первых, я бы добился разрешения на эксгумацию тела Татьяны Донской с целью установления наличия следов кокаина в ее крови и тканях.

– Разве в отчете патологоанатома этой информации нет? – удивилась я.

– Вскрытие не проводили.

– Как?!

– Агния, факт самоубийства установили сразу же, а в таких обстоятельствах проведение экспертизы не считается необходимым. Если бы, конечно, родственники настаивали, возможно, так и произошло бы, но это – не наш случай.

– Я так понимаю, к Толмачеву обращаться бессмысленно?

– Даже не напоминайте!

Лицо Лицкявичуса исказила гримаса брезгливости и отвращения.

– А как насчет Карпухина? – сказала я, подавшись вперед. – Может, он сумеет…

– Боюсь я его задействовать, – покачал головой бывший босс. – Он уже столько раз подставлялся из-за наших дел, а теперь ведь у него даже «прикрытия» в лице ОМР нет: чуть что, Толмачев скажет, что он ничего не знает и Карпухин действовал исключительно по собственной инициативе. Да и вам я тоже не хотел бы навредить: Кадреску ведь уволился, а вы…

– Не думайте об этом, Андрей Эдуардович! – перебила я. – Чем я занимаюсь в свое свободное время – мое личное дело.

– Боюсь, Толмачев так не считает.

Вошел Раби. При взгляде на нас он сокрушенно покачал головой.

– Лежать надо! – заявил он авторитетно, тыкая пальцем в Лицкявичуса. Тот недовольно поморщился и снова отвернулся к окну. – Если не лежать, – продолжал свою лекцию домоправитель, – совсем плохо будет, да?

Его странная манера – произносить это междометие в конце утвердительных предложений с вопросительной интонацией – всегда меня забавляла.

– Надоел он мне, – вздохнул Лицкявичус, – хуже горькой редьки!

Вид у него при этом был самый что ни на есть мученический. Я подумала, что, если бы не Раби, он вряд ли так быстро вновь оказался бы на ногах: домоправитель заботился о своем хозяине лучше, чем любая сиделка. Внезапно я поймала себя на странной мысли: жаль, что я не имела возможности сама ухаживать за Лицкявичусом, ведь, в конце концов, я медик, и у меня бы это всяко вышло лучше, чем у малообразованного Раби. Он, конечно, хороший человек и очень трепетно относится к моему бывшему начальнику, но, что ни говори, он – не специалист!

– Что он говорит, да? Надоел ему Раби, да?

Несмотря на плаксивый тон, которым были произнесены эти слова, лицо домоправителя отнюдь не выглядело обиженным.

– Чай будете? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Кофе будем, – буркнул Лицкявичус.

– Значит, чай! – усмехнулся Раби и быстро удалился.

– Ну, что ты будешь делать? – развел руками Лицкявичус.

Я рассмеялась. Он внимательно посмотрел на меня, и мне вдруг показалось, что сейчас я получу замечание, как первоклассница, которую угораздило сорвать урок. Почему под его взглядом я всегда испытываю неловкость? Не раз замечала, что в присутствии Лицкявичуса я веду себя как-то иначе, чем в обычной жизни, словно вынуждена следить за каждым своим словом или движением. Это тем более удивительно, что он никогда не вел себя авторитарно ни с одним из сотрудников Отдела: авторитет Лицкявичуса непререкаем, поэтому ему никому ничего не приходится доказывать. Так почему же я все время чувствую себя так, словно обязана что-то доказать ему?

Однако он ничего не сказал. Вернее, сказал, но совсем не то, чего я ожидала.

– А как у вас… вообще, Агния? В смысле, как дела… на работе, дома?

Видимо, вид у меня был настолько ошарашенный, что Лицкявичус тут же счел необходимым объяснить свой неожиданный интерес:

– Я загружаю вас работой, за которую вы не получите ни денег, ни благодарности от начальства, но мне немного стыдно, что я ни разу не спросил у вас об этом. Шилов не возражал против вашей поездки в Москву?

Он наступил на больную мозоль, и я закусила губу. Не скажу, чтобы Олег разозлился, но наши отношения стали довольно прохладными с тех пор, как я вернулась. Он ничего не говорил, а я не сочла нужным рассказывать о результатах своей поездки. В общем, мы оба старательно делали вид, что ничего не произошло.

– Все наладится… со временем, – ответила я нерешительно.

– Значит, все-таки проблемы есть, – покачал головой Лицкявичус. – Послушайте, Агния, мне очень жаль…

– Что мы теперь будем делать? – прервала я, боясь, что он может сказать или спросить что-то такое, из-за чего у меня и в самом деле могут появиться проблемы. – Я имею в виду «Сосновый рай», конечно же.

– Разумеется.

В голосе бывшего босса мне послышались нотки разочарования.

– Попробую добиться эксгумации тела Донской, – продолжал он. – Дело в том, что следствие с самого начала идет по неправильному пути, и это наводит на мысли о вмешательстве сторонних сил.

– Вы о чем? – не поняла я.

– Да о том, что Татьяна Донская не просто покончила с собой – перед этим она убила человека. Почему вскрытие Геннадия Рубина провели, а певицы – не сочли нужным? Да, самоубийц не вскрывают, но ведь ситуация неординарная, так почему бы не проверить, все ли в порядке было с девицей во время совершения ею преступления? Может, она находилась под кайфом и не соображала, что творит? Собственно, на эту мысль должно было навести хотя бы то, что телосложение Донской в сравнении с телосложением Рубина едва ли позволило бы ей так легко с ним разделаться! Павел сразу сказал, что человек, убивший Геннадия, должен обладать недюжинной физической силой, ведь он видел фотографии с места убийства.

– Наркотики придают человеку силы, – заметила я.

– Вот именно! Но следователь предпочел принять во внимание одну-единственную версию – об изнасиловании.

– Да уж, – кивнула я, – к тому же – версию, выдвинутую руководством клиники!

– Конечно, ведь им не нужен скандал, особенно больший, чем сам факт убийства.

– Получается, у нас уже налицо два случая беспричинной агрессии… Ну, во всяком случае, один – точно беспричинный.

– Чай! – зычно объявил Раби, вкатывая в гостиную свой неизменный стеклянный столик.

* * *

– Ну, и как вы объясните ваши действия, Агния Кирилловна?

Толмачев возвышался надо мной, словно Каменный гость, и при этом выглядел скорбно, как тень отца Гамлета. Кстати, стоит заметить, что «возвышался» он лишь потому, что я сидела, а вообще-то Толмачев ниже меня сантиметров на десять! Невысокие мужчины всегда вызывают у меня чувство неловкости. Кажется, они ненавидят весь мир только потому, что он взирает на них свысока. И особенно, как показывают мои наблюдения, эти люди не любят высоких женщин – возможно, именно это является одной из причин стойкой неприязни Толмачева ко мне?

– Вы о чем, Денис Васильевич? – невинно поинтересовалась я.

– А то вы не понимаете! Как я должен рассматривать ваши штучки? С какой целью вы ездили в Москву?

– С туристической.

– Издеваетесь?!

– Что вы, Денис Васильевич, – никоим образом! Я и в самом деле давно там не была, а тут случились выходные, и…

– И билеты, совершенно случайно, вам купил Андрей Лицкявичус, да?

– Откуда вы знаете? – опешила я.

– Вика, если вы еще об этом не забыли, работает на меня, а не на него!

Господи, неужели Вика «заложила» нас? В это мне как-то совершенно не верилось!

– Я все равно не понимаю, каким боком это вас касается, – холодно сказала я. – У меня выдались несколько свободных дней, и я решила провести их в столице нашей Родины – что в этом плохого?

– Значит, вы утверждаете, что отдыхали, а не работали в Москве?

– Помилуйте, как я могла работать, если вы не давали мне никакого задания?! – развела я руками.

– Отвечайте, Агния Кирилловна: вы и Лицкявичус – любовники?

Я потеряла дар речи, а Толмачев, словно не замечая моего состояния, продолжал:

– Как еще объяснить вашу поездку? Либо вы работаете на Лицкявичуса, несмотря на то, что он отстранен от должности и я сейчас являюсь вашим непосредственным начальником, либо он купил вам билет в Москву, чтобы… ну, в общем, сами понимаете. Если вы работали, это значит, что в Отделе творятся нехорошие дела: я ни за что не поверю, что остальные ваши коллеги с этим не связаны! Кто вам помогает – Никита? Павел Кобзев? Кадреску швырнул заявление мне в лицо, словно я какой-нибудь… мальчик в коротких штанишках! Если вы за моей спиной пытаетесь провернуть какую-то афе…

– Хорошо, – быстро перебила я Толмачева. – Вы меня поймали: мы с Андреем Эд… Мы с Андреем – действительно любовники.

– Я так и знал! – обрадовался мой новый начальник. – Это все проясняет. И это также позволяет мне подать рапорт «наверх» о вашем служебном несоответствии.

– И чему же я «не соответствую»? – вздернула я бровь.

– Высокому статусу работника Отдела медицинских расследований.

– Вы о моем… э-э… моральном облике, что ли?

Я едва сдерживала смех: наш разговор напоминал вызов «на ковер» в партком лет этак сорок-пятьдесят тому назад!

– Агния Кирилловна, вы же замужняя женщина!

И тут я по-настоящему испугалась. Черт, а ведь он прав! Что, если этому поганцу взбредет в голову передать мои слова Шилову?

– Послушайте, Денис Васильевич! – резко поднявшись, рявкнула я. – Вы кто – церковный батюшка, чтобы делать мне выговоры насчет моей личной жизни?! Я никому не позволяю обсуждать свои дела, а уж вам-то – и подавно! Если вы добиваетесь того, чтобы я ушла из ОМР, – не дождетесь, пока не сможете представить более весомых доказательств моего «служебного несоответствия», чем интрижка с бывшим шефом. Кстати, не забывайте, что меня пригласила в Отдел вице-губернатор, и я, если потребуется, пойду к ней на прием и расскажу, что, с тех пор, как Лицкявичус ушел, мы не вели ни одного сколько-нибудь серьезного дела. Ваша цель – разогнать ОМР?

Толмачев смотрел на меня, широко раскрыв глаза, словно видел впервые в жизни. Совершенно очевидно, он никак не ожидал подобного нападения и уж тем более упоминания имени вице-губернаторши всуе, и я испытала настоящее удовольствие, наблюдая за тем, как цвет его обычно красноватого в прожилках сосудов лица постепенно багровеет. Краем глаза я заметила мелькнувшую в проеме двери рыжую шевелюру в разноцветных дредах: судя по всему, Вика подслушивала нашу беседу.

– Вы… вы понимаете, кому угрожаете? – хрипло спросил он.

– Я вовсе не угрожаю вам, Денис Васильевич, а просто предупреждаю, что, в том случае, если я права насчет ваших планов, мы не позволим им осуществиться так легко, как вам бы хотелось! Что же касается моей личной жизни, то никогда не смейте больше заговаривать на эту тему ни со мной, ни с кем бы то ни было, иначе я скажу, что вы… что вы… – я судорожно собиралась с мыслями и вдруг, неожиданно даже для себя самой, выпалила: – Я скажу, что вы домогались меня на рабочем месте!

Глаза Толмачева едва не вывалились из орбит. Он открывал и закрывал рот, и мне вспомнилась фраза из диккенсовской сказки «Сверчок на печи»: «…Он чувствовал себя, как молодой лосось на вершине большой египетской пирамиды…» Ну, молодым нового главу Отдела никто бы назвать не решился, но рыбу, выброшенную из воды, он напоминал – всем своим видом. Так и не дождавшись его реакции, я развернулась на каблуках и зашагала к выходу. Едва я вышла в коридор, как кто-то вцепился в рукав моего плаща. Это оказалась Вика. Бешено вращая глазами, она потянула меня в конец коридора, где располагался закуток, ведущий к туалетам и не просматривавшийся со стороны офиса.

– Что за дела, Вика?! – возмущенным шепотом спросила я, вырываясь из ее цепких лапок. – Какого черта ты разболтала Толмачеву о билетах?

– Это не я, Агния, честное слово! – до хруста заламывая пальцы, прохныкала девушка. – Но откуда ж мне было знать, что он полезет в мой ноутбук в мое отсутствие?!

– Что?! Он шарил в твоем компьютере?

– Ну да, меня чуть кондратий не хватил!

– А как же… господи, Вик, но ты же такая аккуратная, почему вход не запаролила?! Что еще Толмачев мог узнать, ты хоть можешь себе представить?

– Да это ж не мой личный ноут, а местный, я на нем секретной информации не держу. Подумала – ну какая беда, если билеты я закажу отсюда, да кому какое дело?!

– Как видишь, Толмачеву – даже очень большое дело!

– Когда я ему об этом сказала, он на меня набросился с криком, что вся техника здесь принадлежит Отделу, а значит, только он имеет право ею распоряжаться. Он не позволял заказывать билеты, потому что это никак не связано с работой… Толмачев прочитал нашу переписку с Андреем Эдуардовичем насчет Москвы и решил, что я веду подрывную работу!

– Глупости какие!

– Я больше никогда, клянусь чем угодно…

– Да ладно, Викусь, – уже успокоившись, пробормотала я, сожалея о том, что напала на девушку ни за что ни про что. – Проехали!

– А это правда… ну, то, что вы сказали Толмачеву?

– Я уже и не помню, о чем ты – я ему столько всего наговорила, самой страшно!

– Про вас и… про Андрея Эдуардовича? Что вы с ним… это?..

– Вика, ты что?! Я сказала это только для того, чтобы он не заподозрил нашего участия в этом деле – твоего, Павла и Никиты! А что мне было делать, интересно, если Толмачев подумал, что мы работаем над делом без его ведома? Он может настучать на вас, натравить на всех своих высокопоставленных приятелей, и тогда Отдел разгонят к чертовой бабушке! А так… Теперь он будет считать, что у нас с Андреем Эдуардовичем интрижка. Конечно, в этом тоже ничего нет хорошего, но все лучше, чем обвинение в «подрывной деятельности», как ты сама выразилась. Не думаю, что Толмачев понесет эту ложь дальше: ею руководство не удивишь, тем более что Лицкявичус сейчас моим начальником не является, а потому нашу с ним «любовь» к делу не пришьешь! Кстати, будь Толмачев хоть чуток поумнее, то спросил бы себя: почему ты заказала билет только для меня, а не для меня с Лицкявичусом вместе? Знаешь, как я тебе сочувствую, Вика, ведь тебе приходится терпеть присутствие этого чванливого осла целыми днями!

– Как вы думаете, Агния, Андрей Эдуардович скоро вернется? Потому что если нет, то что я здесь делаю? Что мы все тогда здесь делаем?

– Уверена, что вернется, – твердо ответила я. После сегодняшнего разговора у меня не осталось надежды на то, что Толмачев уйдет без боя. Нет, он сделает все, чтобы Лицкявичус остался не у дел, но он не учитывает один немаловажный фактор – нас, а мы, в свою очередь, тоже сделаем все возможное, чтобы наш прежний босс вернулся на свое место!

* * *

Леонид собирался ехать домой: выходные закончились, и ему предстояла встреча с Настей. Он и сам не знал, чего хочет. С одной стороны, приятно видеть девушку, хлопочущую по хозяйству, слушать ее милую болтовню о новом заказе и странных клиентах – она так забавно умела описывать смешные ситуации, происходящие с заказчиками… С другой, Леонид все острее ощущал, как вокруг него словно сжимается стальное кольцо, и оно мешало ему дышать полной грудью, ограничивало его свободу движений и мыслей. Всю жизнь он жил, не оглядываясь, а теперь появился человек, перед которым ему следовало отчитываться в своих поступках.

С тяжелым вздохом Кадреску застегнул сумку. Тихий шорох заставил его обернуться. Из-под двери торчала какая-то бумажка. Леонид распахнул дверь и выглянул в коридор – никого. Он с сомнением поглядел на лежавший на полу листок. Вот так возьмешь ее в руки, откроешь, а там – сибирская язва! Или оспа. Или… Взъерошив свои густые волосы пятерней, Леонид все же решился поднять записку и развернуть ее. Текст был напечатан на принтере: «Проверьте этих людей». Дальше следовал список из полудюжины фамилий.

– Ну, – пробормотал Леонид себе под нос, – и что это все должно значить?

Кадреску никогда не доверял подметным письмам. Кто мог подбросить записку – и почему именно ему?

* * *

– Ну, как здоровьечко, Андрей Эдуардович?

– Не дождетесь!

Карпухин удовлетворенно кивнул, одобрительным взглядом окинув высокую, худую фигуру приятеля. Тот художественно выдохнул сизые колечки дыма в потолок. Карпухин с удовольствием втянул ноздрями вкусный дым от сигареты Андрея.

– Угостить?

– Нет, мерси – я бросаю, – вздохнул майор. – Раби, – обратился он к застывшему в позе суриката на сопке домоправителю, – принеси-ка нам кофе и чего-нибудь существенного вроде мяса, лады?

Майор был единственным человеком из окружения его хозяина, с которым Раби не осмеливался спорить. Поэтому он растворился в темноте коридора, едва тот высказал свои пожелания.

– Выглядишь вполне здоровым, – продолжал Карпухин, плюхнувшись в кресло, жалобно пискнувшее под его немалым весом. – Как насчет того, чтобы вернуться к работе?

– Ты какую работу сейчас имеешь в виду?

– А то ты не понимаешь! – развел руками майор. – Толмачев совсем твоих ребят замордовал, знаешь? Леонид ушел, Павел одной ногой в дверях, да и Агния…

– Что – Агния?

Карпухин внимательно изучал лицо Андрея.

– Ты не думаешь, что она долго не выдержит? Она у нас дама деятельная, а Толмачев ее к делам вообще не подпускает, да и дела-то, честно говоря, плевые.

– Она не говорила, что у нее с ним проблемы, – заметил Андрей. – Наоборот, сказала, что все в порядке…

– А что ты ожидал услышать? Ты у нас, так сказать, болящий, она – добрый доктор…

– Ты мне расскажешь или хочешь, чтобы я сам выяснил?

– Все из-за этих треклятых билетов в Москву! Толмачев прознал о том, что тут без тебя не обо-шлось, вызвал Агнию на ковер и устроил ей допрос с пристрастием.

– Черт, как он узнал-то?

– Сейчас речь не об этом. Просто для сведения – чтобы ты опосля себя дураком не чувствовал: Толмачев вынудил Агнию признаться, что вы с ней… ну, что у вас…

– Что ты там бормочешь? Что там – у нас?

– Роман у вас, вот что! – выпалил Карпухин, не отрывая испытующего взгляда от собеседника.

Андрей, в этот момент делавший глубокую затяжку, едва не проглотил сигарету. Захлебнувшись дымом, он закашлялся и согнулся в три погибели. Майор принялся отчаянно хлопать его по спине.

– Ч-что… т-ты… с-сказал?! – просипел Лицкявичус, наконец отдышавшись.

– Да ладно, а то ты не знаешь, что все думают?

– Да кто – все-то?!

– Ну, Толмачев… Ладно, не пугайся ты так, Агния это ляпнула просто потому, что боялась, как бы он не прижал остальных. Твое «самостийное» расследование могло выплыть наружу, а это, сам понимаешь, дело серьезное, и Толмачев не преминул бы за него уцепиться!

– Он… что… В смысле, она так и сказала – про нас?

– Прямым текстом. Там, знаешь ли, вопрос стоял так: либо вы – любовники, либо – ты за его спиной ведешь расследование, используя силы ОМР. Вот она и выбрала наименьшее из двух зол, понимаешь?

Андрей тяжело опустился в кресло напротив.

– Ну, – пробормотал он спустя насколько секунд, – и что нам с этим делать?

– Просто хотел, чтобы ты знал, – пожал плечами майор. – И чтобы между вами не возникло… неловкости, что ли? Но ты же меня не для того вызвонил, чтобы узнать последние сплетни? Помощь тебе требуется, да? Иначе почему я здесь после работы, злой и голодный?

Словно по мановению волшебной палочки, Раби в этот момент вкатил столик, на котором красовалось большое блюдо с восхитительно пахнущими куриными ножками, запеченными с чесноком и красным перцем, в окружении риса и овощей. Морщины усталости на лице Карпухина разгладились при виде этой умиротворяющей картины, и взгляд его заметно потеплел: он приметил небольшой графинчик с прозрачной жидкостью, примостившийся на краю столика.

– Я же за рулем, горе ты луковое! – проговорил он строгим голосом.

– Я тебя отвезу, – сказал Андрей. – Можешь расслабиться.

– А тебе уже можно машину водить?

– Вот как раз и проверим.

– Ну, так что мне для тебя сделать?

– Вот, взгляни, – и Андрей положил на диван рядом с майором листок бумаги с набранным на компьютере текстом.

– «Петр Аникеев, – прочитал он, усиленно орудуя челюстями и мысленно благословляя кулинарные способности Раби, – Алена Руцкая, Евгений Смолкин…» Слушай, я их знаю? Звучит знакомо…

– Петр Аникеев – известный футболист…

– О, так это он – «звезда» «Зенита»?!

Андрей кивнул.

– Алена Руцкая – телеведущая, а Евгений Смолкин…

– Это тот артист, который играл в… – майор щелкнул пальцами, прося подсказать ему название фильма.

– «Смертельном транзите».

– Точно – в последнем блокбастере Руслана Дамайкулина! Слушай, это же все известные люди – что за бумаженция, а?

– Леонид мне это перекинул по факсу: кто-то подсунул записку с этими фамилиями ему под дверь в «Сосновом раю».

– Во как… Интересно!

– И, похоже, опасно, – добавил, нахмурившись, Андрей. – Если Кадреску подкинули эту писульку, значит, его расспросы не остались без внимания. Может, его уже раскусили?

– Если бы так, то, наверное, он уже вылетел бы из клиники, – покачал головой Карпухин. – Но кто-то его вычислил – в этом, боюсь, ты прав. И он хочет, чтобы мы проверили этот список?

– Здесь так написано.

– Ладно, ладно… А на предмет чего проверять-то?

– Шут его знает! Ты просто попробуй хоть что-то выяснить, только особо не усердствуй, ведь твоему начальству, как и Толмачеву, это может не понравиться.

– И как, по-твоему, мне это сделать? Я ведь и ребят своих привлечь не смогу…

– Привлеки моих – Никиту, к примеру.

– Тебе мало Агнии?

– Ее больше вообще нельзя трогать, пусть отдыхает. Чем дальше Агния будет держаться от Толмачева, тем лучше.

* * *

Тяжело опираясь на трость, Никита одарил девушку белозубой, немного стеснительной улыбкой. Это всегда срабатывало так, как надо: девичьи сердца мгновенно таяли при виде милого парня, похожего на большого плюшевого мишку с красивыми глазами, а его физический недостаток возбуждал сочувствие и ликвидировал любой намек на подозрение. На самом деле в трости, в сущности, необходимости не было: Никита испытывал неудобства лишь после долгой ходьбы или бега – только тогда легкая хромота и тянущая боль давали о себе знать. А ведь все могло обернуться иначе – там, в Южной Осетии…

…Они развернули полевой лагерь. Медикаментов и перевязочных материалов не хватало, несмотря на бодрые рапорты военного начальства начальству еще более высокому. Вот и отправились в рейд двое врачей и двое сопровождающих из ОМОНа. Надеялись разжиться чем-нибудь в местной больнице, которую обстреливали трое суток подряд, а этим утром, видимо, решили, что хватит зря снаряды тратить, и замолкли. Собрав все, что только было можно, из уцелевшего больничного добра, рейдеры двинулись в обратный путь, однако будто их сглазил кто-то: едва они вылезли из укрытия, как обстрел начался с новой силой. Кровля, уже поврежденная многочисленными обстрелами, обрушилась и погребла под обломками всех четверых. Начальник полевого госпиталя, пославший ребят в больницу, испугался, что с него спросят за гибель врачей, а потому не стал высылать спасательную экспедицию, предпочтя сделать вид, что он ничего не знает, а потом сказать, что они проделали все это по собственной инициативе. Почти сутки Никита и выживший омоновец Мишка Горелов провели под завалом, поддерживая друг друга вялой беседой. Потом Мишка замолчал, и Никита понял, что он остался один. Помощь пришла неожиданно, но узнал он об этом лишь две недели спустя, очнувшись в госпитале ГУВД в Москве. Тот день, когда Лицкявичус, дядя Андрей, приехал в полевой лагерь с инспекцией, стал его вторым днем рождения. Андрей не только настоял на спасательной операции, но и не дал пожилому усталому хирургу оттяпать Никите ногу. На войне ведь заботятся в лучшем случае о жизни пациента, а качество этой жизни мало кого интересует под шквальным огнем вражеской артиллерии: жив – благодари бога и врача! Несколько повторных операций и год реабилитации сделали свое дело. Трость теперь ему почти не требовалась, но эффект, производимый ею на окружающих, не позволял Никите окончательно от нее отказаться. Вот и сейчас она «сыграла», как положено, и симпатичная полноватая девушка вся так и растворилась в волнах сочувствия и симпатии к нему.

– Видите ли, я большой поклонник Аникеева, – продолжал Никита прерванный разговор. В течение паузы, пока девушка отвечала кому-то по телефону, он успел обдумать, как лучше «подъехать» к интересующей его теме. – Хожу на все матчи. А вот позавчера «Зенит» со Швецией играл, а Аникеева что-то видно не было…

Ее звали Галей, и она работала помощником руководителя пресс-службы команды «Зенит». Никита представился курьером и даже принес пакет, набитый всяким рекламным хламом. Галя оказалась девушкой сердобольной и долго сокрушалась, что ему приходится бегать по городу с больной ногой. Никита рассказал жалостливую историю о себе – бывшем военном, комиссованном по ранению. Затем, воспользовавшись своим природным обаянием и больной ногой, он напросился на чашечку кофе. Галя поддавалась на его уловки так легко, что Никита даже испытывал угрызения совести. Однако дело – прежде всего.

– Да, он хороший парень, – согласно кивнула девушка. – Петя сейчас вообще не играет, у него проблемы… Только я тебе этого не говорила! – Она испуганно посмотрела на Никиту, округлив и без того большие серые глаза.

– Галя, я – могила! – прижав руку к груди, пообещал он. – А что за проблемы-то – не со здоровьем, надеюсь?

Галя зыркнула по сторонам, словно боясь, что в полупустом офисе их может кто-то подслушать.

– Нет, – ответила она, – не со здоровьем. С законом, – прошептала она.

– Да ты что?!

– Только, умоляю – ни единой живой душе!

– Да за кого ты меня принимаешь?

Эх, девочка, какая же ты наивная! Окажись Никита журналистом, уже вечером эта «горячая» новость оказалась бы на первых полосах газет и в заставке всех информационных программ.

– Так что случилось-то? – продолжал выпытывать Никита.

– Человека он избил, представляешь? Когда я узнала, чуть не рухнула! Петя совсем не такой, он мирный, добрый… в общем, милый парень, а они говорят – избил!

– И кого же?

– Да не знаю, мужика какого-то… Тот его подрезал на шоссе, остановился, хотел разобраться, а Петька из машины выскочил – и как на него накинется! В общем, дядьку того увезли в Поленовский с травмами головы, сотрясением мозга и переломами, а Петю, разумеется, в полицию забрали.

– Вот это да! А как же ему удалось отмазаться?

– На самом деле, не удалось. Подписку о невыезде с него взяли. Как руководство клуба ни билось, в Швецию он не поехал, да и вообще, все его заграничные поездки сорвались. Парень, конечно, в шоке, но ничего тут не попишешь…

– Как же так вышло, что пресса ни о чем не пронюхала? – удивился Никита.

– Да как-как… Подмазали того, попросили этого… Беда в том, что такая ситуация надолго затянуться не может. Рано или поздно журналисты все равно пронюхают и начнут задаваться вопросом – почему Петр Аникеев не участвует в заграничных матчах? Сейчас начальство пытается уладить вопрос с пострадавшим, но это сложно: он в тяжелом состоянии, а родственники отказываются вести разговор о компенсации, пока мужик на поправку не пойдет!

– Да-а, – сокрушенно покачал головой Никита, – надо же, невезуха какая!

– И не говори! Так что Петьке карьеру могут здорово подпортить… Но ты никому…

– Обижаешь, Галочка! А что ты скажешь, если я приглашу тебя на кофе?

Девушка зарделась – от удовольствия, но еще больше от неожиданности. Галя Ивлева всегда относилась к своей внешности критически. Многие могли бы позавидовать ее пышным формам, большой мягкой груди, длинной русой косе и пухлым, свежим губам, не нуждавшимся в помаде. Однако Галя, сколько себя помнила, стеснялась своей полноты и «слишком» уж русского, круглого лица. Ей казалось, что ни один мужчина не посмотрит на нее с вожделением, как на тех худых красавиц, чьи фото печатают на обложках гламурных журналов.

Никите девушка понравилась, и он не мог не отблагодарить своего невольного информатора. Потом он уйдет, и они никогда больше не увидятся, но зато у нее останется приятная память об обеде… или об ужине… или… а, неважно!

* * *

Я не знала, что у Лицкявичуса в городе есть квартира. Что ж, пора привыкнуть к тому, что, сколько бы ни узнавала я об этом человеке, информация эта, похоже, никогда не будет полной. Квартира выглядела именно так, как я и ожидала от апартаментов, в которых никто не живет, – огромной, обставленной безликой мебелью и с восхитительным видом на Лиговский проспект. Я буквально летела на эту встречу: наконец-то я снова увижу всю команду в полном сборе, не опасаясь нависающей над нами злобной и подозрительной тени Толмачева.

Как я ни торопилась, все же опоздала – впрочем, как всегда. Дверь мне открыл Карпухин, сообщив, что все уже в сборе. Гостиная поражала воображение, как своими размерами, так и обстановкой: ничто в ней не напоминало жилое помещение. Скорее она походила на штаб-квартиру НАСА – вернее, на ее голливудскую версию. На противоположной от двери стене висела плазменная панель, занимая колоссальное количество места. Вдоль стен расположились длинные кожаные диваны, рядом с каждым из которых стояло по низенькому столику. В таком помещении вполне возможно проводить пресс-конференции, нужно лишь поставить на столики бутылки с минеральной водой!

– Ну, теперь можно начинать? – спросил Лицкявичус.

– Можно! – отозвалось одновременно несколько голосов.

– Отлично. В целом, насколько я понимаю, каждый из вас знаком с делом, которым мы сейчас занимаемся, – убийством Геннадия Рубина. Возможно, вы не знаете только о последних событиях. Итак… Агния, – он кивнул в мою сторону, – прокатилась в Москву и выяснила, что медсестра Ольга Малинина, единственная свидетельница по делу, бесследно исчезла. Мы предполагаем, что она случайно вляпалась в квартирную аферу, и сейчас над этим работает один столичный следователь. Я правильно понимаю, Артем Иванович?

Майор молча кивнул.

– Далее. В «Сосновом раю» произошел неприятный инцидент, во время которого известный актер Артур Степанов устроил дебош, избил медбрата и едва не покалечил Леонида. К счастью, ему удалось скрутить парня и «оприходовать» его раньше, чем пострадали другие люди.

Вглядевшись в Кадреску пристальнее, я и в самом деле заметила на его лице то, что поначалу приняла за причудливую тень – довольно-таки приличных размеров синяк на виске.

– Ты – наш герой! – усмехнулся Никита, глядя на Леонида. – Просто Зорро какой-то!

Патологоанатом скроил «козью морду» и отвернулся к окну.

– В добытых с большим трудом пробах крови и мочи Степанова обнаружены следы кокаина. Мы не обратили бы на это внимания, если бы не предыдущий случай, закончившийся, к сожалению, смертью человека: похоже, в «Сосновом раю» подобные вспышки ярости у «гостей» становятся доброй традицией, и, как мне кажется, пришла пора выяснить, что же там все-таки происходит.

– Вы думаете, кто-то снабжает знаменитостей наркотиками прямо в клинике, чтобы они могли вести привычный образ жизни и ни в чем себе не отказывать? – поинтересовался Никита.

– Возможно. Хотя это и кажется мне странным: клиника – не нарколечебница, и люди приходят туда совершенно добровольно, чтобы вернуть себе форму. Согласитесь, странно было бы нюхать кокс, в то время как ты пытаешься сбросить лишние килограммы и избавиться от депрессии!

– Нет, Андрюша, ты плохо знаешь эту братию, – возразил Павел Кобзев. – Для многих из них наркотики – это и в самом деле образ жизни, как для других выпивка или игра. Понимаешь, имея такой напряженный график работы, живя практически «на чемоданах», трудно вести нормальную жизнь. Для поддержания сил требуется много энергии, и «дурь» с выпивкой с этим помогают – на первых порах, по крайней мере.

– В любом случае, – продолжал Лицкявичус, – становится ясно, что в «Сосновом раю» не все ладно. Павел, что ты узнал о Татьяне Донской?

– Ну, – начал психиатр, – я выяснил, что девица испытывала множество физических и психологических трудностей. В «Сосновый рай» она наведывалась частенько – делала мелкую пластику, занималась с диетологом и физиотерапевтом, а также посещала психоаналитика и рефлексотерапевта Геннадия Рубина из-за проблем с пояснично-крестцовым отделом.

– Эх, хорошо бы допросить этого психоаналитика! – мечтательно проговорил майор.

– Ты же понимаешь, что это невозможно? – отозвался Лицкявичус. – Во-первых, расследование неофициальное. Во-вторых, даже являйся оно таковым, врачебная тайна не позволила бы врачу рассказать нам правду о сеансах Татьяны.

– Ну, можно же получить ордер – ввиду смерти певицы… Да, мечтать не вредно!

– Никита, что у тебя?

– Я еще не со всеми успел поговорить из списка Леонида, – ответил молодой человек.

– Из какого такого списка? – в один голос спросили мы с Павлом.

– Мне его под дверь подсунули, – скучным голосом пояснил патологоанатом. – Там шесть или семь фамилий известных людей.

– И что с ними? – спросила я удивленно.

– Понятия не имею: некий неизвестный доброхот предложил мне их «проверить».

– На предмет? – задала вопрос Вика.

– Черт его знает – просто проверить!

– Вот я и начал «проверять», – продолжил Никита, как только поток вопросов наконец иссяк. – Первым в списке шел Петр Аникеев.

– Футболист, что ли? – заинтересованно переспросил Павел.

– Ага. Я поговорил с одной девчушкой из пресс-службы…

– Ну почему он всегда говорит с девушками, а я?..

Павел не закончил фразу и махнул рукой. Мы засмеялись – все, кроме Лицкявичуса и Леонида.

– Так вот, – снова заговорил Никита, – Галя сказала, что у Аникеева в данный момент проблемы с законом из-за того, что он избил какого-то мужика – здорово избил, судя по всему, потому что того доставили в «Полено».

– Это все? – вопросительно поднял брови Лицкявичус.

– Нет. За ужином я еще Галю попытал…

– А, так вы и на ужин сходили! – усмехнулся Павел. – Так, глядишь, и до загса недалеко!

– Брось, Паш, – ты что, хочешь, чтобы он так рано себе жизнь испортил? – возразил Лицкявичус.

Я посмотрела на бывшего босса. Значит, его отрицательное отношение к браку не изменилось, и даже Никите он не желает подобной участи – участи женатого человека!

– Что дальше-то, Никита?

– Галя сказала, что уголовное дело на Аникеева уже заведено, хотя руководство «Зенита» и просило не торопиться. Они своих попыток не оставят. Аникеев – «звезда», и он нужен команде – особенно накануне Кубка мира. Следователь дал понять, что «при определенных обстоятельствах» делу можно дать обратный ход.

– Интересно, во сколько он оценивает эти «обстоятельства»? – хмыкнул Леонид.

– Думаю, Аникеев заплатит. Или, может, даже клуб.

– В любом случае это лучше, чем тюрьма! – согласился Павел.

– Еще одна вспышка немотивированного насилия? – задумчиво пробормотал Лицкявичус. – Я прихожу к выводу, что неизвестный информатор Леонида знал, что делает, подсовывая ему этот список…

– А как насчет остальных? – задал вопрос Кобзев.

– Я успел поговорить еще с соседкой Алены Руцкой. Не самый лучший вариант, конечно, но она же у нас знаменитость, и до нее не так-то легко добраться!

– И что соседка? – спросила я.

– К счастью, дама разговорчивой оказалась. Живет одна с тремя пуделями и двумя болонками, часами сидит у окна и все обо всех знает. Она рассказала, что Алена – беспокойная соседка, к ней постоянно ходят толпы народу, как поклонники, так и коллеги с телеканала. Ночью, говорит, спать невозможно, потому что у нее музыка гремит. Она даже пару раз полицию вызывала, но там уже знают, кто в квартире проживает, поэтому никак не реагируют – никто не хочет с телевизионщиками связываться.

– Что-то пока непонятно, какое отношение Руцкая имеет к нашей проблеме, – проговорил Леонид недовольным голосом.

– А я еще не закончил! – ответил Никита. – Две недели тому назад Алену увезли в психиатрическую клинику.

– Да ты что?! – пискнула Вика. – С чего вдруг?

– Соседка точно не знает, но поговаривают, что она пыталась покончить с собой.

– Она еще в клинике? – спросил Лицкявичус.

– Домой, во всяком случае, не возвращалась, – пожал плечами Никита.

– А в какую именно лечебницу она попала?

– Понятия не имею.

– Вика, – сказал Лицкявичус, – обзвони все больницы этого профиля. Начни с Кащенко и Скворцова-Степанова, разумеется, и дальше по списку. Вполне вероятно, что информацию попытаются скрыть, ведь Руцкая – тоже в своем роде «звезда» и наверняка не захочет, чтобы ее имя всплыло в связи с попыткой самоубийства. Может, придется и поехать туда, если по телефону они разговаривать откажутся. У Вики времени, скорее всего, не будет…

– Я могу! – подняла я руку, как в школе. До сих пор помню, что обожала отвечать по истории и по химии и всегда тянула руку вверх, надеясь, что учительница заметит меня и спросит. Вот и сейчас, под задумчивым взглядом бывшего начальника, я почувствовала себя так же, как тогда, в детстве: на его лице читалось явное нежелание задействовать меня, и я не могла понять причин такого отношения, ведь Лицкявичус сам просил меня съездить в Москву и выяснить все об Ольге Малининой!

– Думаю, психушками… психиатрическими лечебницами, то бишь, – заметив гримасу Кобзева, поправился Лицкяивчус, – лучше заняться Паше. В конце концов, это его профиль. Я возьму на себя Евгения Смолкина – у меня есть пара знакомых в БДТ… Остаются Олеся Олымская, «звездный» стилист, бард Алла Данько, модельер Борис Ключин и Шамиль Усманов, режиссер «мыльных опер». Полагаю, разумно было бы распределить этих ребят между всеми вами.

– Погодите! – сказала я. – Понятно, что Артур Степанов, Петр Аникеев и наша покойница, Татьяна Донская, связаны общими симптомами – вспышками беспричинной агрессии и насилия. В свою очередь, Донская и Руцкая пытались покончить с собой.

– Первая – весьма успешно, – цинично заметил Кадреску.

– Да, – согласилась я. – Но остается вопрос: почему записку подкинули именно Леониду и почему именно в «Сосновом раю»?

– Что вы имеете в виду? – заинтересованно спросил Лицкявичус.

– Не попытаться ли выяснить, как связаны все эти знаменитости с нашей клиникой?

– В этом, несомненно, есть смысл, – ответил он. – Тем не менее вряд ли они сами или их окружение согласятся предоставить нам такую информацию… Леонид?

– Я могу попробовать поковыряться в их базе данных, – пробормотал патологоанатом. – Должны же в «Сосновом раю» вести какой-то учет пациентов?

– Вы все-таки продолжаете думать, что в самой клинике что-то не так? – спросил Павел, привычным движением поправляя съехавшие на кончик носа очки с толстыми стеклами.

– Один человек – это случайность. Два человека, вместе с Артуром Степановым, – это уже наводящая на определенные мысли последовательность. Если нам удастся доказать, что и все остальные люди подпадают под некую закономерность…

– И что тогда? – задал резонный вопрос Никита. – Что мы можем, не имея поддержки ОМР и возможности использовать Артема Ивановича?

– Э, почему это не имеете возможности? – возмутился молчавший до сих пор майор. – Там видно будет! Вы мне инфу предоставьте, зацепки какие-нибудь, а потом уж я и подумаю, что со всем этим делать.

* * *

Несмотря на то, что сведений от Кадреску насчет списка пока не поступало, я решила проявить инициативу и, хоть никто мне специально и не поручал заниматься Аллой Данько, навела справки. Дело в том, что я лично знала одного человека, который занимался тем же ремеслом, что и она. Так вот, этот человек, дядя моей подруги Риты, строил дома, причем довольно успешно. Работал главным инженером в конструкторском бюро известной фирмы в течение бог знает какого количества лет, и вдруг ни с того ни с сего решил, что жизнь прожита зря. В сорок восемь дядя Женя круто изменил свою судьбу и подался в авторы-исполнители. Никто в его затею не верил: да, он постоянно бренчал на гитаре, сочинял – так, по мелочи, пользовался большим успехом на свадьбах и днях рождения друзей и родственников. Однако одно дело покорять знакомый контингент, и совсем другое – собирать полные залы людей, которые не просто захотят тебя послушать, но и заплатят за это, возможно, весьма сомнительное удовольствие, деньги! Тем не менее дядя Женя никого не слушал. Нет смысла описывать его мытарства в течение многих лет, когда у него ничего не получалось. Жена, плюнув на все, ушла от него, поняв, что отговорить мужа от этой гибельной затеи все равно не сумеет. Для заработка на пропитание ему приходилось разгружать вагоны или работать сторожем при складах. Теперь все изменилось. Конечно, слава Розенбаума дяде Жене пока не грозила, но он приобрел довольно широкую известность в узких кругах любителей авторской песни. Сама я не имела счастья его слышать, но от подруги, до сих пор удивлявшейся неожиданной удаче своего дяди, знала, что его частенько крутят по радио. Набирая его номер, я побаивалась, что известность и соответствующее окружение сделали свое дело, и дядя Женя не захочет встречаться с подругой племянницы, которую он и видел-то от силы пару раз. Однако я приятно удивилась, узнав, что Евгений Лужин прекрасно меня помнит и с удовольствием встретится со мной в перерыве между репетициями в кафе напротив Дома кино.

– Ну надо же, а ты не изменилась! – сказал он радостно, безошибочно выцепив меня из толпы посетителей кафе, в тот час довольно многолюдной. – Все такая же молодая, красивая… А вот Ритка совсем не та стала – растолстела, как замуж вышла, распустилась, вот мужик ее и сбежал.

– Правда?

Мне стало стыдно. Разговаривая с Ритой, я даже не поинтересовалась, как у нее дела, – все, что меня занимало, так это телефон ее дяди-артиста. Оказывается, у нее не все в порядке!

– Да ты лучше мне о себе расскажи! – как ни в чем не бывало продолжал дядя Женя. Вот уж кто изменился так изменился! Раньше это был невысокий, худой мужчина с плохой стрижкой и частоколом желтых зубов. С тех пор дядя Женя, конечно, не вырос ни на сантиметр, но зато отрастил бороду и густые усы, что придавало ему сходство с бывалым моряком. Я не могла не признать, что такой образ ему здорово идет. Кроме того, теперь он носил дорогие джинсы и пуловер от «D&G» – ничто так не красит мужчину, как дорогие шмотки. Ну и, конечно же, зубы: видимо, дядя Женя заплатил немалые деньги за то, чтобы зрители в первом ряду могли восхищаться поистине голливудской улыбкой артиста.

Мы немного поболтали, и мне пришлось-таки поведать дядя Жене и о своем втором замужестве, и о деятельности в ОМР.

– Вот уж никогда не подумал бы, что ты – сыщик! – рассмеялся он, откинувшись на спинку стула. Официантка, принесшая заказ, улыбнулась дяде Жене, как старому знакомому. – Я всегда думал, что тебе на сцену нужно…

– А что бы я там делала, дядя Женя? Я ж ни петь, ни плясать не умею!

– Да просто ходила бы туда-сюда и глаз радовала! Ладно, ты же меня не для того вызвонила, чтобы предаваться воспоминаниям?

– Дядя Жень, я хотела бы немного узнать про Аллу Данько. Она вроде бы из вашей «касты» – или как вы там это называете?

– Алка-то? Ну, разумеется, знаю такую. Очень успешная у нее карьера была до недавнего времени. Знаешь, барду в телик прорваться не так-то просто, скажу я тебе, особенно в наши дни! Раньше цензура проходу не давала, теперь ее нет, зато всем и всюду надо деньги давать – жизнь стала гораздо тяжелее…

– Дядя Жень, а что Алла-то? – поспешила я вернуть его в нужное русло.

– Да-да, Алла… А что с ней?

– Так это я у вас спросить хотела! Вы сказали, что карьера у нее была успешная – «до недавнего времени». Что это значит?

– А то и значит! Вот ты, к примеру, хорошо питаешься?

– Что?

– Ну, на диетах-то сидишь небось?

– Случается – время от времени. А что?

– Вы, девки, диетами этими себя гробите! Я Ритке говорю: «Не стоит голодом себя морить, просто надо меньше жрать и больше двигаться!» А она чего только не перепробовала – и кремлевскую диету, и безуглеводную, и грейпфрутовую – ни черта не помогает! И Алка – туда же. Она всегда к полноте склонность имела, да только до поры до времени ее это не слишком беспокоило. А чего беспокоиться, мужики ведь не собаки, как говорится, на кости не бросаются! Да только в телике нельзя иметь круглую ряшку и широкий зад, там надо быть тонкой и звонкой…

Он умолк, задумавшись.

– И что, дядя Жень? – поторопила я его.

– Да ничего… Стала она по клиникам разным мотаться. Жир вроде бы где-то откачивала – чуть не угробилась! Потом лечение сном, психотерапия, диетологи всякие… Ты не подумай, я лично с Алкой эти вещи не обсуждал, да мы и виделись-то только на сборных концертах и на тусовках, но я общаюсь с некоторыми ее знакомыми, вот оттуда и в курсе кое-чего. В общем, допрыгалась деваха – еда у нее в желудке не задерживалась: только кусок проглотит – и два пальца в рот, все и наружу, а на бедрах и талии ничего не оседает.

– Значит, Алла страдала от булимии?

– От чего?

– Неважно. А она лечилась?

– Так я же говорю: по три раза в неделю к психотерапевту ездила, все клиники прошла, какие только есть на свете!

– А поконкретнее?

– Ну, я не знаю конкретнее… Тебе лучше со Светкой Потемкиной поболтать – она все про Алку знает.

– А кто такая эта Светка?

– Да приживалка ее… Они давно друг друга знают, еще со школы. У Светки дела никак не ладились – с мужем развелась, работы приличной не нашла, вот ее Алка к себе и взяла. То ли секретарем она у нее, то ли костюмершей… Дать телефон-то?

* * *

– Да-да, Аллочка сейчас в больнице, – горестно заламывая руки, закивала Светлана Потемкина. – Очередной приступ случился.

– Что за приступ?

– Обезвоживание. У нее это не впервые.

– Что, часто в больницу попадает?

– Не то слово!

Светлана оказалась именно такой, какой я ее себе и представляла – такой, какой только и могла быть женщина, постоянно пребывающая в тени известной личности. Насколько Алла Данько была яркой, настолько Светлана напоминала серого мышонка. Она и не пыталась выглядеть как-то иначе, совсем напротив: серая вязаная кофта невероятных размеров, тонюсенький «хвостик», в который она собирала волосы, и стоптанные домашние туфли полностью соответствовали ее положению.

– Из-за этого у нее постоянно случаются депрессии, – продолжала Светлана, – и это мешает карьере. Знаете, ведь все так здорово начиналось! То есть начиналось-то не слишком здорово, конечно… Аллочка никак не могла пробиться на большую сцену, выступала в клубах, от случая к случаю, на свадьбах пела, на корпоративных вечеринках, но она всегда мечтала о том, что афиши с ее именем буду развешаны по всему городу. Так оно и случилось! Просто повезло, что в одном из клубов ее увидел продюсер Кирилл Знаменский. Он предложил Аллочке записать пару песен на диск, выпустил сингл, вложил деньги – и понеслось! После этого на нее посыпались приглашения, Аллочка стала нарасхват, но новый статус требовал нового имиджа… Нет, Аллочка никогда не была толстухой, но килограммов десять-пятнадцать лишку в ней все же имелось. Ее часто показывали по телевизору, а ведь на экране виден каждый лишний сантиметр – тем более в концертном платье!

– Из-за этого она увлеклась диетами? – уточнила я.

– Да-да, из-за этого, именно, – кивнула Светлана, снова заламывая руки и щелкая костяшками пальцев. Ненавижу эту привычку, у меня от нее мороз по коже – сразу вспоминается Кощей Бессмертный! – Аллочка испытала столько всяких диет, даже липосакцию делала…

– Слышала, она едва не умерла от этого?

– Точно, так и было! Просто мясник какой-то попался, а не врач: ей же еще сорока нет, сердце здоровое, сосуды, а он едва ее не угробил, представляете?! А диетологи эти, шарлатаны, чего только не прописывали ей: то употреблять в пищу только зеленые продукты или же вареную курицу и салат, то… Короче говоря, ничего не помогало. Едва она завершала курс диеты, как тут же набирала все потерянные килограммы плюс еще столько же!

– Послушайте, – сказала я, – но разве это так уж необходимо для певицы – быть стройной? А как же голос, простите, или тот факт, что она сама пишет стихи и музыку?

– Так-то оно так, – грустно усмехнулась Светлана. – Аллочка всегда мне завидовала, можете себе представить? Тому, что я такая тощая! Она тоже хотела добиться такого результата, а все наоборот получилось, и у нее началась булимия. Она ела так, что смотреть на это было страшно – поэтому Аллочка никогда не делала этого на людях, а в ресторане сдерживалась, только пила там и курила, не притрагиваясь к пище. Зато дома… А потом ее из туалета было не вытащить! Вы ведь врач, верно? Иначе бы я вам всего этого рассказывать не стала, потому что никто, никто не должен… Вы же обязаны хранить тайну пациента, да?

– Да, конечно, – согласилась я с ее предположением, хотя, честно говоря, я ведь не являлась лечащим врачом Аллы Данько, а потому ничто не мешало мне, при желании, рассказать об этом всему миру. Однако, к счастью для нее, это в мои планы никак не входило. Оставалось лишь пожалеть несчастную женщину, ведь она так старалась соответствовать пресловутому «медиаформату»!

– Послушайте, Света, – вновь заговорила я, – а вы, случайно, не помните названий клиник, где Алла консультировалась или лежала?

– У меня есть брошюры, – ответила она, поднимаясь из глубокого кресла, в котором ее и без того хрупкая фигурка казалась еще меньше. – Сейчас принесу.

Женщина вернулась через пять минут, таща целый ворох красочных рекламных брошюр, обещавших вернуть стройность, красоту и молодость за считаные дни. Пока я их просматривала, Света говорила:

– Я, к сожалению, не могу вам точно сказать, какие из этих заведений Аллочка действительно посещала, потому что она просила ее не навещать.

– Почему? – удивилась я.

– Не хотела, чтобы я ее видела. Каждый раз, возвращаясь, она прекрасно выглядела и вроде бы отлично себя чувствовала, но очень скоро все повторялось сначала. Вот только в последний раз ей вроде бы на самом деле помогли.

– Да? И почему же тогда Алла вновь попала в больницу? Вы же сказали, у нее было обезвоживание?

Светлана внезапно вся как-то подобралась и съежилась, затравленно глядя на меня.

– Я… вы же никому не расскажете? Я правда не знаю, к кому еще обратиться!

– Света, расскажите мне, в чем дело, – может, я смогу помочь?

– У вас, случайно, нет знакомого психиатра, а? Только хорошего, настоящего специалиста?

– Почему вы спрашиваете, ведь Аллу уже лечили от булимии?

– Булимия – это ерунда! – махнула рукой Светлана, немало меня удивив. – Аллочка… она пыталась покончить с собой… Поэтому ее и забрали… в психушку!

Вот оно что! Теперь понятно, почему жизнь Аллы Данько в последнее время окружена такой тайной, что в СМИ не просачивается никакой информации – кому понравится, если все узнают, что ты являлся пациентом психиатрической лечебницы? Хотя, с другой стороны, в наше смешное время это вполне могло бы сделать и неплохую рекламу.

– А как… как она пыталась это сделать? – спросила я осторожно.

– Наглоталась снотворных таблеток… люминала, кажется. Или фено… барбитала?

– Это одно и то же, Света. Вы ее нашли?

– Да, к счастью, я вернулась раньше, чем предполагала. Вообще-то я должна была заночевать у мамы – мы с Аллочкой именно так и договорились, – но к маме приехала подруга, и я решила, что отправлюсь домой… Господи, я представить себе не могу, что вернись я только на следующий день, и…

– Давайте не будем об этом, ведь все обошлось! – я успокаивающе похлопала свою собеседницу по руке. – Не знаете, с чего это вдруг с ней произошло?

– Да никаких особых причин… Правда, недавно она рассталась с очередным парнем. Ну, не совсем с парнем, конечно, ему уже полтинник, наверное… Тем не менее она очень переживала, что он решил вернуться к жене.

– Думаете, из-за него она и попыталась покончить с собой?

– Нет, что вы – оно того не стоило, Аллочка бы еще миллион таких себе нашла! Но в последнее время она была… немного не в себе, что ли…

– А у нее не случалось вспышек беспричинного гнева?

Светлана широко распахнула бесцветные глаза:

– Откуда… откуда вы знаете?

– Это – ее работа? – задала я следующий вопрос, ловко схватив женщину за запястье и задрав свободный рукав ее страшной вязаной кофты. Еще раньше я заметила темные пятна на внутренней стороне предплечья, и теперь хорошенько их рассмотрела. Светлана вскрикнула и вырвала руку.

– Аллочка не хотела! – воскликнула она гневно, снова опуская рукав и даже обмотав его вокруг тонкого запястья, словно боясь, что я повторю свою попытку. – Просто у нее в последнее время нервы были на пределе, вот она и срывалась время от времени… Но потом она очень об этом сожалела и просила прощения!

Я снова взялась за брошюры. Даже не думала, что в Питере и его окрестностях такое количество частных клиник и центров здоровья – всего я насчитала штук тридцать!

– А вот и «Сосновый рай»! – пробормотала я, и сердце мое подпрыгнуло чуть ли не где-то в районе желудка, потому что я поняла, что, возможно, нащупала нечто важное. – Алла посещала эту клинику, Света?

Та нерешительно покачала головой.

– Я же говорила, что не знаю, в какие из них обращалась Аллочка. Но она чуть ли не все обошла, уж можете мне поверить!

Внезапно мне в голову пришла одна мысль:

– Света, а вы не знаете, какие препараты принимала ваша подруга?

– Ой, столько всего – я просто в ужас приходила при виде такого количества пилюль, пластырей и отваров, которыми она себя пичкала! Мы можем осмотреть ее шкафчик для лекарств, если хотите.

– Это бы мне здорово помогло! – обрадовалась я.

* * *

– Значит, вы – психиатр… И хороший?

Алена Руцкая полулежала на подушках, заботливо подложенных под ее спину.

Павел оглядел палату «повышенной комфортности». По сути, название это никак не соответствовало убранству помещения – кроме того, что она была одноместной. В остальном – обычная палата с обшарпанными стенами, старыми оконными рамами, готовыми вот-вот вылететь во двор и шарахнуть по голове самого невезучего человека в городе, которому вздумается в этот неудачный момент пройти внизу по улице. Туалет и душ – по одному на этаже, зато в палате имелся стол, на котором умостился старый телевизор.

– Роскошно, да? – криво усмехнулась Алена.

Павел заметил, что даже сейчас, без косметики и с растрепанными волосами, Алена несмотря на свои сорок пять лет выглядит очень даже неплохо. Интересно, делала ли она пластику или это – гены? С трудом, используя все свои связи, ему удалось установить, в какой именно больнице находится телеведущая, но он не испытывал уверенности, что она захочет с ним разговаривать. Тем не менее, к его удивлению, женщина согласилась.

– Так как? – снова спросила она, так как Павел не торопился отвечать. – Насколько вы хороши?

– Один из лучших в городе, – спокойно сказал он. – Возможно, самый лучший.

– Отлично! – тихо рассмеялась она. – Я еще в юности поняла, что скромность не украшает человека, но успешно уничтожает его карьеру.

На взгляд Павла, телеведущая была такой же сумасшедшей, как и он сам – если принимать за истину постулат о том, что нет абсолютно нормальных людей, есть лишь недообследованные.

– Почему вы смотрите на мои руки? – с интересом спросила она.

– Ваша соседка…

– Да, и что она?

– Сказала, что вы вроде бы с собой покончить пытались?

– Я?! Господи, глупости какие! – воскликнула Алена, всплеснув руками безупречной белизны, на которых Павел не заметил никаких шрамов или бинтов. – Думаете, я нахожусь в том возрасте, когда режут себе вены? Ну, в семнадцать, в двадцать лет – еще куда ни шло, но мне… Неважно! В общем, не знаю, что вам там напели про меня, но я сюда пришла совершенно добровольно, по предварительной записи, между прочим! И не так-то легко это было устроить, а то лежала бы я в одной палате со всякими придурками… Простите, конечно.

– А почему же вас на «Скорой» увезли?

– Для конспирации, конечно… Не слишком удачно все вышло, да? И многие в курсе?

– Алена Афанасьевна…

– Ой, никто меня так не зовет – просто Алена, этого вполне достаточно!

– Хорошо, Алена, так почему же вы пришли сюда?

– Потому что поняла, что схожу с ума, – спокойно пояснила телеведущая.

– И… как вы это поняли?

– А у вас, доктор, когда-нибудь случалось такое, что вы вдруг открыли глаза, огляделись и увидели, что стоите на подоконнике с распахнутым настежь окном, а под вами – двадцать восемь этажей и асфальтовое шоссе?

– Честно говоря, нет.

– Ну, вот и со мной – нет. До того самого дня, понимаете? И еще одно: я не испытывала страха – совсем, мне даже показалось забавным, что вот я стою на подоконнике, готовая спрыгнуть вниз… И я спрашивала себя, останется ли в моем теле хоть одна целая кость после… Не нужно быть психиатром, чтобы поставить самой себе диагноз: мозги пошаливают!

– Вы пили что-нибудь накануне? – спросил Павел.

– Пару бокалов вина – сухого, за ужином. Я всегда так делаю, но до сих пор не пыталась выпрыгнуть из окна.

– Может, у вас депрессия?

– Боже, да постоянно! Те, кто не задействован в этом бизнесе, просто не способны понять… Мне уже за сорок, и, хоть я выгляжу на десять лет моложе, начальство очень даже в курсе моего возраста. Дверь подпирают молодые, образованные и чертовски амбициозные девчонки модельной внешности, а я, как видите, до сих пор удерживаюсь на своем месте – думаете, это так легко?

– Полагаю, нет.

– Правильно полагаете! Так что стресс, депрессия – это мое второе «я» уже лет пятнадцать, но до сих пор ничего подобного со мной не происходило. А вы что думаете?

– У вас есть собственный психиатр? Или психолог, возможно?

– Психоаналитик – и не один, да толку-то? Один прописывает одно, другой – другое… Сначала вроде бы помогает, потом меня начинает мучить бессонница, кошмары, и снова депрессия – и так без конца, по кругу!

– Что вы принимали?

– Какой период времени вас интересует?

– Если возможно, то в течение всего времени, что вы лечитесь. Но самое главное – в последние несколько месяцев.

– Сейчас скажу, – вздохнула она. – Меня тут уже спрашивали, но что-то я не очень доверяю местным эскулапам. Они не считают, что я серьезно больна, но, так как я плачу деньги за отдельную палату, из-за моего имени они делают вид, что с ног сбиваются в поисках правильного лечения! Вот, смотрите, – и Алена протянула Павлу листок бумаги.

Взглянув на длинный список, он не удержался и присвистнул.

– Вот и я о том же, – вздохнула телеведущая. – У меня желудок отказывать начал, понос, уж извините, замучил, есть ничего не могу – только если выпью немного…

– А кто вам прописал салант, Алена? Один из ваших психоаналитиков?

– Я в клинике лежала, совсем недавно. Хорошая клиника, куча моих знакомых через нее прошли – в основном делали мелкую пластику, массажи там всякие… Там и психоаналитики работают, но салант мне выписал не он, а гинеколог.

– Гинеколог?

– Да… Лапиков, кажется.

– Что-то я не совсем понимаю!

– Ну, он сказал, что, возможно, все мои проблемы по женской части – а они действительно имеются – связаны с психикой.

– Очень интересно! А название клиники не припомните?

– «Сосновый рай».

– И как долго вы принимаете эти таблетки? – поинтересовался Павел.

– Около года.

– Что?!

– Ну да, они же вроде бы помогают… А что такое?

– Вы можете мне кое-что обещать?

– Только если вы тоже пообещаете мне одну вещь.

– Какую?

– Сначала вы!

– Ладно. Вам наверняка уже сказали, что до тех пор, пока вы находитесь здесь, следует воздержаться от приема любых лекарств, не прописанных здешним врачом, так?

– Так.

– Тогда отдайте мне весь салант, который у вас есть.

Алена внимательно посмотрела на психиатра.

– Вы и в самом деле один из лучших, – усмехнулась она и потянулась за сумочкой. В ней оказалось две упаковки саланта, одна – наполовину использованная. – Между прочим, я чертову кучу бабок за это отвалила! Доктор сказал, что он продается только со склада, в обычных аптеках его не найдешь… А теперь – ваше обещание.

– Я вас внимательно слушаю.

– Вы берете себе новых пациентов?

* * *

Леонид закончил работу позже обычного: в расписание неожиданно включили еще двоих «гостей», и это означало прибавку к зарплате. Возможно, в «Сосновом раю» и не все гладко, но политика выплаты зарплат у них отменная! Есть твердая ставка, которую ты получаешь в любом случае, а за каждого нового пациента тебе выплачивается дополнительный процент. Леонид с удовлетворением заметил, что его клиентура неуклонно возрастает количественно. Значит ли это, что «гости» все менее охотно ходят к Розбашу и Мише Киму? Хотя, нет, пожалуй, Ким не потеряет никого, ведь его приемы нетрадиционной медицины отличаются от других методик, а потому конкуренты вряд ли сумеют перебить ему бизнес.

Часы показывали начало одиннадцатого, когда Леонид, собрав сумку, двинулся по коридору к выходу. Сначала он собирался заночевать в «Сосновом раю», но потом передумал. Следовало уделить Насте немного времени – хотя бы из чувства вины перед нею. В конце концов, она присматривает за домом и псами в его отсутствие, и он просто обязан ее отблагодарить. Проходя мимо кабинета Анфисы, располагавшегося на первом этаже, Леонид увидел, что дверь приоткрыта. Тем не менее света внутри не было, и это показалось ему немного странным. На самом деле он никогда не страдал избытком любопытства – этим скорее отличалась Агния Смольская, но, как говорят, с кем поведешься, от того и наберешься: с тех пор, как Леонид познакомился со своими коллегами из ОМР, он начал замечать, что его привычки постепенно изменяются. Леонид толкнул дверь, и тут же в кабинете раздался такой звук, как будто что-то тяжелое упало на пол.

– Кто здесь? – спросил он громко и, нащупав выключатель, включил свет. Посреди кабинета, рядом со столом Анфисы, стоял Денис Розбаш. В руках он держал нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся дамской сумочкой.

– Какого черта вы здесь делаете?! – прошипел Розбаш, кидая сумочку на стол, словно надеялся, что Леонид не разглядел ее у него в руках.

– Этот вопрос я мог бы задать и вам, – невозмутимо ответил Леонид. – Полагаю, Анфиса Емельяновна попросила вас что-то достать из ее сумочки? Может, ключи от машины или еще что-нибудь?

– Не ваше дело! – процедил Денис, но вид у него все еще был растерянный.

– Так почему же вы тут в темноте копались? – поинтересовался Леонид как ни в чем не бывало.

Неожиданно, в три прыжка преодолев небольшое расстояние, отделявшее его от Леонида, Розбаш схватил его за грудки и прижал к стене. Денис был на целую голову ниже, но очень силен, к тому же Леонид не ожидал нападения.

– Послушай, Кадреску, – тихо, но с явной угрозой в голосе, заговорил Розбаш, – думаешь, я не знаю, для чего ты здесь? Тебя подослали! Вынюхиваешь, высматриваешь тут все… Под меня копаешь?! Фиг тебе, понял? Не дождешься: я здесь был до тебя и буду после тебя, а вот ты отсюда очень скоро вылетишь – это я тебе клятвенно обещаю!

Леонид уже пришел в себя, поэтому, крепко сжав широкие запястья Дениса своими сильными пальцами, привыкшими к тяжелому физическому труду в морге, оторвал его руки от собственной шеи.

– Так мне передать Анфисе Емельяновне, чтобы она не разбрасывала ключи от кабинета где попало? – спросил он, с трудом восстанавливая дыхание.

– Ах, ты…

Розбаш уже готовился к повторному броску, но в этот момент за их спинами раздался спокойный голос:

– Эй, ребята, что тут у вас происходит?

В дверях, уперев руки в бока, стоял Миша Ким. На лице его читался живейший интерес.

– А где Анфиса-то? – добавил он, покрутив головой и не увидев хозяйки помещения.

– У нас тут возник… – начал Леонид.

– …мужской разговор, – быстро закончил за него Денис и, опустив руки, отступил назад.

– Да неужели? – недоверчиво поднял бровь кореец.

Леонид подтвердил, вовсе не горя желанием рассказывать Киму о реальной причине их столкновения с Розбашем.

– А дверь была открыта? – задал Миша следующий вопрос.

– Ага, – кивнул Розбаш. – Видимо, Анфиса… Анфиса Емельяновна забыла ее запереть.

С этими словами, кинув злобный взгляд на Леонида, Денис быстрым шагом покинул кабинет.

– Он что-то спер? – поинтересовался кореец, пристально глядя на Леонида.

– А такое уже случалось?

Миша вздохнул, будто размышляя, стоит ли продолжать, затем предложил:

– Хочешь выпить?

– Зеленого чаю?

Ким тихонько хихикнул и, ничего не ответив, вышел из кабинета. Леониду ничего не оставалось, как последовать за ним.

Леонид впервые оказался в комнате Кима и не мог не признать, что тот устроился с комфортом и в полном соответствии с древними восточными традициями. В отличие от его собственных апартаментов и комнаты Ларисы, здесь было еще меньше мебели, зато окна выходили прямо в парк. На стенах висели несколько корейских миниатюр, на подоконнике расположились в ряд симпатичные горшочки с какими-то лекарственными растениями, а по обе стороны от двери стояли две яркие вазы, дешевые, но весьма внушительных размеров. Указав Леониду на глубокое ротанговое кресло, кореец подошел к тумбочке и извлек оттуда бутылку виски «Святой Патрик» и пару стаканов из толстого хрусталя. Леонид издал одобрительный возглас.

– А я думал, что у тебя подают только безалкогольное пойло! – сказал он.

– Я редко кого приглашаю сюда, – усмехнулся кореец. – Только тех, кто не сдрейфил и осмелился сцепиться с Розбашем, а ты – первый такой!

– Не любишь его, да?

– Его многие не любят, но все молчат.

– Из-за Анфисы?

Миша кивнул, разливая напиток по стаканам.

– Думаешь, что он там делал? – спросил он, протягивая один Леониду.

– Шарил в сумочке Анфисы.

– Денег хотел стрельнуть. Обычно она запирает дверь, но сегодня почему-то сплоховала!

– Значит, и ты, и она…

– Разумеется, все в курсе.

– И начальство держит в клинике вора?!

– Ну, наше непосредственное начальство – Анфиса, а ей Розбаш нужен.

– Зачем? У нее зарплата, как у председателя Городской думы, положение, должность – зачем ей какой-то рефлексотерапевт с сомнительной репутацией?

– Это ты зря. Судьба у Анфисы не самая завидная. Она ведь не из этих мест, знаешь? Из Кировска. Там родилась, там же и замуж вышла, родила двоих детей, работала на комбинате «Апатит», терапевтом. Муж ее, доктор геолого-минералогических наук, один из видных специалистов в своей области, погиб в результате несчастного случая.

– Правда? А что случилось-то?

– Поехал в командировку, на комбинат «Североникель» в Мончегорске, остановился в гостинице, а гостиница старая, деревянная… В общем, произошло замыкание в электропроводке, и все небольшое здание вспыхнуло как спичка. К приезду пожарных тушить уже было нечего, а в пожаре погибли или задохнулись от дыма восемь человек, и Анфисин муж в том числе. Ужас, да?

– Угу…

– Она не смогла больше оставаться в Кировске, поэтому перебралась в Питер, к сестре мужа. Работала в какой-то больнице, ломалась по две смены, чтобы девчонок прокормить, дослужилась до заведующей отделением. Потом главный врач больницы вместе с парочкой приятелей решили открыть собственную клинику. Когда встал вопрос о заме, им подошла кандидатура Анфисы. Вот так она здесь и оказалась.

– Хорошо, но я все равно не понимаю, почему Розбаш…

– Со времени гибели мужа Анфиса страшно изменилась. Ты, может, не поверишь, но я видел ее фотографию в молодости, с мужем и детьми, – она раньше стояла на столе, пока Анфиса ее не убрала, чтобы она лишний раз не мозолила Денису глаза. Она тогда была очень симпатичной женщиной, а теперь…

– Теперь она похожа на старую щуку, – заметил Леонид.

– Вот и я о том же, – кивнул Миша. – Думаю, Розбаш – единственный мужчина за последнее время, который обратил на нее внимание, а она и растаяла.

– Он пользуется ее деньгами?

– А то!

– И Анфиса этого не осознает?

– Ну почему же, вполне осознает. Но у нее выхода-то особого и нет: либо хоть какой-то мужик, либо она опять одна останется. Одиночество ведь никого не красит, особенно женщину – особенно ту, которой оно уже столько лет поперек горла стояло! Кроме того, видимо, Денис ее неплохо ублажает в постели.

– Слушай, а зачем ему столько денег, а? Ведь зарплаты здесь неплохие, да и свободного времени много – всегда можно подработать…

– Играет он, причем по-крупному.

– И что, все знают?

– Ну, из старых работников, пожалуй, все. Он пару раз брал в долг большие суммы, да так и не расплатился. Вот, у Ларисы твоей, например, он тоже одалживался.

– Почему это у «моей» Ларисы?

Ким издал короткий вздох и откинулся на спинку плетеного кресла.

– Будь осторожен, – произнес он тихо, глядя на Леонида поверх стакана. – Здесь все обо всем знают. Если ты спишь с кем-то из «гостей» – это неприемлемо, но с коллегами не возбраняется, лишь бы вы оргий не устраивали на глазах у клиентов.

– Тогда к чему такая осторожность? – не понял Леонид.

– Здесь не все то, чем кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, ничего особенного, – рассмеялся Миша и одним большим глотком допил остаток виски. – Не бери в голову!

* * *

Андрей еще не вполне уверенно чувствовал себя за рулем, поэтому, как ни неприятно ему было это обстоятельство, до БДТ его подкинул Раби. Домоправителю редко доводилось водить его новенький «Кайен», поэтому он вез Андрея самой длинной из всех возможных дорог, наслаждаясь гладким ходом автомобиля и нежным урчанием двигателя.

– Значит, вы хотели видеть Женю? – переспросила секретарша главрежа Эрика Хинкевича, немолодая, но весьма представительная дама в строгом коричневом костюме.

– Да. А что, есть проблемы?

– Да нет, никаких… Но его нет.

– Погодите, насколько я понял, сегодня у вас состоится генеральная репетиция спектакля «Ночные откровения», и Евгений Смолкин – в главной роли, так?

– Э-э… в принципе, так.

– Что значит «в принципе»?

– Послушайте, а Эрик Владимирович дал вам разрешение?..

– Позвоните ему.

– Что?

– Звоните, – Андрей кивнул на стоявший на столе маленького душного офиса телефон. – Прямо сейчас.

Через пару минут их разговор возобновился. Теперь, получив разрешение, секретарша почувствовала себя увереннее.

– Понимаете, Андрей…

– Эдуардович.

– Так вот, Андрей Эдуардович, Женя в данный момент переживает не самую лучшую полосу в своей жизни. У него семейные проблемы…

– Какие?

– Идет бракоразводный процесс, и жена, похоже, твердо вознамерилась раздеть его донага. Это его четвертый брак, и… Понимаете, Жене уже почти пятьдесят, а слава пришла к нему всего пару лет назад – из-за этого известного сериала о полиции. Да вы, наверное, знаете?

– Разумеется.

– Нет, то есть Женя и всегда был «звездой» труппы, но ведь театральную славу не сравнить с той, какая бывает у киноактеров… В первых трех браках он почти ничего не нажил, детей родил только во втором, платил на них алименты и едва сводил концы с концами. Потом он женился на Олесе, и дела пошли в гору – все одновременно. Но надо знать Олесю. Ей двадцать шесть лет, и она прекрасно знает, чего хочет, а хочет она денег. Не прошло и года, как Женя сообразил, с кем связался, и решил развестись, но Олеся – далеко не дура. Она наняла адвоката, и теперь требует «свою долю», можете себе представить?! И это именно сейчас, когда у Жени все наладилось с работой на телевидении, ему предложили вести собственную программу, а она хочет откусить от его доходов огромный кусок!

– Послушайте, Юлия Сергеевна, я не совсем понимаю, к чему вы мне все это рассказываете? Какое отношение неприятности с женой имеют к тому, что Евгений не участвует в генеральной…

– Так я же о том и говорю! Его заменили во всех спектаклях – после того, что произошло, и теперь вообще неизвестно, когда Женя сможет вернуться на сцену, не говоря уже о съемках! Подумать только, а ведь дата начала съемок его сериала в новом сезоне уже назначена…

– Погодите-погодите, а что случилось-то?

– Как, неужели вы не в курсе?

– Видите ли, Юлия Сергеевна, я, к своему стыду, не являюсь поклонником Смолкина, а потому не слежу так уж пристально за его творчеством, – с легким раздражением ответил Андрей. – Так вы мне расскажете?

– Примерно месяц тому назад в театре имел место инцидент, во время которого Женя избил… ну, избил – это, конечно, громко сказано, но… Короче, он ударил девушку-осветителя, причем довольно сильно. Хотя, конечно, не так сильно, чтобы не попытаться позже уладить дело миром. Однако у девчушки тут же нашлись советчики, с удовольствием науськавшие ее на Женю, они раздобыли ей адвоката, который пообещал выбить из него хороший куш в качестве компенсации за моральный ущерб – как говорится, беда не приходит одна! Так что теперь ему грозит аж два суда, и до тех пор, пока не прояснится дело с избитой осветительшей, Эрик Владимирович счел за лучшее снять Женю со всех спектаклей – уж слишком силен резонанс в СМИ, и, судя по всему, без крови дело не обойдется… Я, конечно, выражаюсь фигурально, – тут же добавила секретарша, словно испугавшись, что ее могут в чем-то заподозрить. – Вы не представляете, что здесь до сих пор творится, хотя прошло уже столько времени! Весь театр, включая гардеробщиков и уборщиц, разделился на два лагеря. Одни клеймят Женю позором, другие считают, что ему просто не повезло.

– А вы что думаете?

– Я?! – удивилась секретарша. Видимо, ее мнением здесь обычно интересовались очень редко. – Ну, я… Знаете, я считаю, что виной всему напряжение. Развод, инцидент с избиением, надвигающиеся съемки, новая передача – все как-то сразу на него навалилось…

– Раньше вы не замечали за Смолкиным склонности к насилию?

– Насилию?! Да что вы, Женя – самый мирный человек из всех, кого я знаю! – всплеснула руками женщина. – Он даже голос повышал редко. Хотя в последнее время, должна признать, это случалось все чаще.

– В самом деле?

– Ну да, но ничего такого, вы не подумайте… Это все стресс.

– Вы, случайно, не знаете, посещал ли Евгений какие-нибудь клиники? Или, может, психоаналитика?

– Об аналитике я ничего сказать не могу, но вот клинику точно посещал. Видите ли, режиссер сериала поставил ему условие: сбросить шесть-семь килограммов, убрать мешки под глазами и чуток «подкачаться». Когда тебе уже под полтинник, трудно поддерживать хорошую форму, особенно с таким бешеным графиком. Вот вам, например, сколько лет?

– Больше, чем Смолкину, – усмехнулся Андрей.

– Правда? А я бы вам столько не дала… Во всяком случае, у Жени были проблемы, которых у вас, скорее всего, нет. Вот ему и порекомендовали лечь в клинику недели на три. Женя все сокрушался, что не может позволить себе так растрачивать время. Думаю, если бы не твердые указания режиссера, он бы на это ни за что не решился. Однако после этих трех недель Женя выглядел просто потрясающе! И надо же было случиться всем этим неприятностям разом, когда все казалось таким безоблачным…

– Вы, случайно, не знаете названия клиники, где Смолкина так быстро привели в порядок?

– Нет, к сожалению. Понимаете, он старался это дело не афишировать, но мы-то все равно знали – шила в мешке не утаишь!

– Где его можно найти сейчас, не подскажете?

– Даже не знаю… Новую его квартиру Олеся уже оккупировала, поэтому туда Женя не сунется. Правда, есть у него домик в Репино – может, там он и прячется? Журналисты нас совсем одолели – не только за ним самим, но и за всеми артистами труппы охотились. Некоторым это только на руку, ведь Женя стал «звездой», а кое-кому тоже хочется свой статус повысить, вот они и раздают интервью направо и налево! Странно, что вы ничего не слышали… Хотя, с другой стороны, когда вращаешься в этом мире, невольно думаешь, что он интересен всем, а на самом-то деле люди живут и дышат чем-то совсем другим… Забавно, да?

* * *

Леонид лежал на кушетке, а Лариса со знанием дела разминала ему спину. У этой женщины в руках столько силы – а с виду и не скажешь, если увидишь ее полностью одетой: в джинсах и мешковатых свитерах, которые предпочитала носить тренерша, она ничем не отличалась от большинства представительниц женской части персонала «Соснового рая».

– Как там твой тест? – поинтересовалась Лариса, сильно нажимая на болевую точку под ключицей. Леонид шумно выдохнул и ответил:

– В крови и моче Артура Степанова обнаружены следы кокаина.

– Да ты что! Значит, все-таки наркотики?!

– Ты не в курсе, он «торчок»?

– Да не похоже вроде… Он же спортом серьезно занимается!

– Ну, тяжелый график, напряг на съемках, перелеты…

– Черт, вот не подумала бы! И что ты теперь собираешься делать?

– У меня создалось также впечатление, что Анфиса в курсе этой «маленькой слабости» Артура.

– Почему ты так решил?

– Она запретила мне вмешиваться в это дело.

– Знаешь, Анфиса печется только о репутации «Рая» – не думаю, что она в чем-то замешана.

– Может, ты и права.

Два дня назад Леониду удалось-таки проникнуть в кабинет заместительницы главврача. В компьютере Анфисы обнаружился длинный список клиентов «Соснового рая», где среди прочих имен значились и те шесть, что предложил ему проверить неизвестный доброжелатель. Леонид скопировал данные на флешку и уже переслал их Лицкявичусу. Да, ничего не скажешь, клиентура у клиники богатая – и в прямом, и в переносном смысле: от известных имен прямо-таки захватывало дух! Интересно, кто же здесь пытается ему помочь? Лариса? Не похоже, что она что-то знает: случай с Артуром и результаты его анализов явились для нее полной неожиданностью.

– Слушай, Ларис, а как насчет Розбаша?

– Ты сейчас о чем?

– Ему ведь нужны деньги…

– Брось, думаешь, он может иметь отношение к наркоте?

– Чем черт не шутит? Согласись, он – странный тип!

Сказав это, Леонид подумал, что в его устах эти слова звучат как-то неуместно. Он объективно оценивал собственную личность и вполне сознавал, что большинство окружающих описали бы его тем же самым словом – «странный». Только Лариса, кажется, этого не замечает!

Некоторое время она молча продолжала массаж, потом вдруг сказала:

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– У Дениса ведь есть своя комната здесь?

– Как и у всех.

– Можешь помочь мне пошарить там?

* * *

– Он позвонил, – сказала я, едва лишь Карпухин приблизился к столику. Зная, что майор весь день бегает как заведенный, не имея возможности как следует перекусить, я назначила встречу в кафе, неподалеку от его работы.

– Кто?

– Ваш приятель, Яблочкин. Кажется, они нашли Ольгу!

– Да ну! Она жива?

– Вроде бы. Он ничего толком не объяснил, кроме того, что медсестра находится в больнице с черепно-мозговой травмой.

– Значит, все-таки вы были правы и она вляпалась в квартирную аферу?

– Судя по всему, да. Яблочкин взял это дело себе – не зря же, говорит, так долго он разыскивал Малинину, чтобы потом все лавры «дяде» отдать!

– Ну да, это правильно – в любом случае, он знает об этом деле гораздо больше, чем кто-либо другой. Она заговорила?

– С этим – проблемы.

– Как так?

– Ольга, оказывается, долгое время находилась в искусственной коме во избежание дальнейших повреждений мозга. Очнулась она всего сутки назад, и врачи пока не подпускают к ней вашего друга для разговора. Тем не менее он рассчитывает побеседовать с девушкой в ближайшее время. Разумеется, в первую очередь капитана интересуют обстоятельства, в результате которых медсестра оказалась в столь плачевном положении. Как только он допросит Ольгу, с ней можно будет поговорить и о нашем деле.

– Может, Никита или Паша сумеют вырваться? – пробормотал Карпухин, но я возразила:

– Не думаю, что это правильно! Я лично знакома с Яблочкиным, мы уже обсуждали это дело, так давайте я туда съезжу?

Майор внимательно посмотрел на меня, и я не могла отделаться от ощущения, что он словно бы изучает мое лицо.

– Агния, давайте-ка начистоту, – сказал он через несколько секунд, показавшихся мне вечностью. – Мне ваша поездка в Москву не кажется разумной. Шилов может подумать невесть что, понимаете?

Первым моим побуждением было выпалить что-то вроде: «Не ваше дело!», но я сдержалась, понимая, что Карпухин этого не заслуживает.

– Все в порядке, – ответила я, собравшись. – Он поймет.

– Что поймет, Агния? ОМР на ладан дышит, у вас есть две работы, в больнице и в меде, а вы занимаетесь неизвестно чем! То есть нам это, конечно же, известно, но…

– Вы думаете, Отдел расформируют? – спросила я, сразу погрустнев.

– Дело даже не в этом, а в вашей семье. В последнее время вы слишком много внимания уделяете всем этим расследованиям. Никто другой, кроме меня и Андрея, не посвящает этому столько сил. Но не забывайте, что для меня это – основная работа, а Андрей одинок и полностью располагает своим временем. У вас же совершенно другая ситуация, и вы должны это понимать.

– Я понимаю, Артем Иванович! – воскликнула я. – Я поговорю с Олегом…

Я говорила, как провинившаяся школьница, которую учитель физкультуры застукал в раздевалке курящей. Это все мой дурной характер: когда у меня есть все, чего только может пожелать человек в здравом уме, я обязательно все порчу!

И все же я добавила:

– Тем не менее в Москву следует ехать именно мне, и я назвала вам причины. А как именно я улажу вопрос с мужем – согласитесь, это мое личное дело.

– Ну, как хотите, – вздохнул майор. – Вы уже поговорили с Данько?

– Не смогла к ней прорваться, она не желает ни с кем общаться. Удалось только перемолвиться парой слов с ее лечащим врачом.

– Ну, и что он сказал?

– Она сказала, что пока трудно квалифицировать поступок Аллы как преднамеренный: в ее крови обнаружено множество лекарственных средств, среди них – и люминал, с помощью которого она и пыталась свести счеты с жизнью, а также флуоксетин.

– Это что еще за зверь?

– Насколько мне известно, его используют при борьбе с булимией, а Данько как раз страдала от этого заболевания.

– Ясно. Никита говорил с Шамилем Усмановым, режиссером, и он полностью отрицает факт своего пребывания в «Сосновом раю» или в какой-либо другой клинике, говорит, что он полностью здоров и ни в чем подобном не нуждается.

– Вы ему верите?

– Обратного, во всяком случае, я доказать не могу. Тут есть два обстоятельства. Во-первых, Никите удалось узнать у кого-то из его «шестерок», что пару лет тому назад у Усманова был сильный нервный срыв, в результате чего он едва не загремел на нары.

– Да вы что?!

– Вот-вот, именно! Подрался с женой, ее доставили в больницу с переломом носа и многочисленными гематомами. К счастью, дело решилось миром, и она не подала на него в суд, а вместо этого потребовала развода и хороших отступных. Он, естественно, на все согласился, только бы дело замяли. Второе обстоятельство такое: меньше чем через месяц состоится престижный кинофестиваль, и последняя картина Усманова номинирована. Он очень рассчитывает на Гран-при. Может, он полагает, что пребывание в лечебнице повлияет на его рейтинг?

– Что за чушь, это же не психбольница, а, можно сказать, санаторий!

– Чужая душа – потемки, – пожал плечами майор.

После встречи с Карпухиным я поспешила домой. Мне редко доводится возвращаться раньше Шилова. Несмотря на то что его работа заведующего отделением ортопедии и травматологии требует гораздо больше времени, чем моя, я, помимо ОМР, подвизаюсь и в своей альма-матер как преподаватель. Когда я возвращаюсь домой, на улице обычно уже темно, поэтому я решила сделать этот вечер отличным от других. Заскочив по дороге в супермаркет, я накупила всякой всячины. Дома, облачившись в фартук, которым я обычно не пользуюсь, и засучив рукава, я принялась за стряпню. На самом деле я обожаю готовить, просто в последнее время мне редко приходится это делать, и кухню оккупировал Шилов. Сегодня я его удивлю! Я нарезала филе семги, посыпала его любимыми сладкими специями Олега, полила соусом карри и поставила в духовку запекаться. Только я собиралась приступить к приготовлению супа-пюре из брокколи со сливками, как в дверь позвонили. Сначала я испугалась, решив, что это муж вернулся раньше положенного и сюрприза не получится, но, как оказалось, за дверью стояла Лариска, моя подруга и наперсница. С Лариской мы знакомы так давно, что страшно даже сказать, и она остается единственной из всех моих подруг, с кем я общаюсь более или менее регулярно. О встрече мы не договаривались, но заявляться без приглашения – вполне в духе Лариски, поэтому удивляться не стоило.

– Он меня бросил, представляешь? – сказала она, упираясь одной рукой в притолоку двери и подбоченившись другой. В голосе ее звучало лишь легкое удивление, но никак не отчаяние.

Лариска ни разу в своей жизни не «сходила замуж». Так уж вышло, что ее замечательные девчонки родились от разных мужчин, но от этого они не стали менее чудесными. Моя подруга постоянно ведет борьбу с одиночеством, причем весьма успешно. Она редко проводит ночь одна, что для многих замужних женщин – достижение столь же невероятное, как Эверест для черепахи! Тем не менее ни один «кандидат» в мужья не задерживался рядом с Лариской достаточно надолго, чтобы по-настоящему почуять опасность оказаться окольцованным. Некоторые сбегали сами, увидев ее детей, от других она предпочитала избавляться, не найдя того, чего так жаждала ее душа, – покоя, стабильности и доверия. По мне, так никто в этом мире в большей степени не заслуживает личного счастья, как Лариска, но бог, очевидно, имеет на ее счет другие планы… или пока еще у него руки не дошли до устройства семейной жизни моей подруги. Если не ошибаюсь, последней ее «добычей» стал полковник военной авиации, и Лариска страшно гордилась его формой, когда им случалось вместе выходить «в свет». И вот снова провал!

– Что на этот раз? – сочувственно спросила я.

– Он оказался женат.

И это – не впервые! Лариска, наивная душа, до сих пор верит каждому мужчине, желающему затащить ее в постель, если он плачется ей о своей тяжелой холостяцкой жизни.

– Тебя это сильно беспокоит? – поинтересовалась я. – У вас же вроде бы все шло хорошо, любовь-морковь и так далее?

– Моим дочерям нужен отец! – пожалуй, чересчур возмущенно, так что это выглядело наигранно, отозвалась подруга.

– А их матери просто нужен мужчина под боком, готовый ублажить ее в постели и «прогулять» в театр! – в тон ей заметила я. – И твой полковник вполне справлялся с этой задачей.

– Между прочим, оказывается, он не полковник.

– Правда? – удивилась я.

– Он – всего лишь подполковник, вот!

В голосе Лариски звучало откровенное злорадство, словно это она лично понизила парня в звании.

– Ты готовишь? – продолжала она, легко перескакивая с одной темы на другую. Повар из Лариски совершенно никакой, поэтому она с таким трепетом относится ко мне с Шиловым, любителям вкусно поесть и умеющим стряпать. Она же едва может заварить кашу «Быстров» или сделать пюре из «Картошечки», залив содержимое пакетика кипятком. Ну, еще, пожалуй, бутерброды и салат сумеет приготовить – вот и все, чем ограничиваются кулинарные «изыски» моей лучшей подруги. Возможно, проблема именно в этом, и мужики убегают, как только голод физиологический возобладает над голодом сексуальным?

– Ой, а что это в кастрюльке? Фу, брокколи!

– Погоди, вот сделаю суп – пальчики оближешь, – пообещала я.

– Ты оставляешь меня на ужин? – и глаза Лариски плотоядно заблестели.

Что ж, я хотела романтического свидания с мужем, но нельзя же просто выгнать подругу на улицу – вот так, в ночь, с разбитым сердцем и урчащим желудком? Кроме того, мне пришло в голову, что ее присутствие сгладит острые углы в моей семье.

Усадив Лариску за разделочную доску и дав ей подробные инструкции, что и как надо нарезать, я продолжила готовку, одновременно выслушивая нескончаемый поток жалоб, перемежавшийся довольно-таки остроумными замечаниями в отношении характера подполковника, его поведения и сексуальных пристрастий.

– Представляешь, ему нравилось, когда я надевала костюм медсестры! – хихикнула она.

– А у тебя есть?!

– Купила по случаю. Ой, знаешь, сейчас в этих магазинах чего только нет – прямо дым из ушей!

В этот момент в коридоре раздался звук открывающейся двери.

– Больше ни слова о медсестрах! – предупредила я Лариску, сделав страшные глаза.

– Лариса? Привет! – поздоровался Олег, входя в кухню. Судя по всему, он ожидал застать меня одну и выглядел несколько разочарованным. Значит, не все еще потеряно, ведь я так же сильно хочу наладить отношения, как и он.

– Голодный? – спросила я бодро. – Почти все готово. Можешь пока принять душ, а мы тут все закончим.

Олег последовал моему совету. Как только за ним закрылась дверь в ванную, Лариска закатила глаза и простонала:

– Го-о-осподи, какая же ты счастливая! Шилов – шикарный мужик, таких сейчас уже не выпускают в открытую продажу, их можно заполучить только из-под прилавка… – Неожиданно она замолкла и уставилась на меня: – Слушай, что-то случилось, да?

Я едва не проглотила деревянную ложку, которой помешивала аппетитно пахнущий суп, пробуя его на вкус. Лариску никто не назвал бы мозговым трестом – не в этом ее прелесть, – но порою ее проницательность заставляет меня вздрагивать.

– С чего ты взяла? – промямлила я.

– Ты пришла домой пораньше, готовишь, меня вот к столу позвала… В общем, ведешь себя, как мужик, который только что вернулся от любовницы и испытывает чувство вины перед женой!

– Не мели ерунды! – разозлилась я и снова отвернулась к плите.

Больше до появления Олега мы не произнесли ни слова, но я все время чувствовала пристальный взгляд подруги на своем затылке. Он вернулся, свеженький и вкусно пахнущий травяным мылом, и я уже пожалела о присутствии Лариски. Однако делать нечего, пришлось мне смириться с этим фактом. Честно говоря, она сумела здорово разрядить обстановку, и через десять минут мы втроем уже хохотали над ее очередной неудачей.

– Шилов, – взмолилась Лариска, – ну неужели у тебя на работе нет никого подходящего? Ну, хоть какого завалящего мужичка, но чтоб с головой проблем не было?

– Прости, я как-то об этом не думал, – растерялся Олег и посмотрел на меня в поисках поддержки.

– А ты подумай, Шилов, подумай, – поддержала я подругу. – Надо пристроить девушку!

– Но я совершенно не умею этого делать! – развел руками Олег. – И как я должен выполнить ваше распоряжение – просто подойти к кому-то из коллег и сказать: «Привет, у меня есть одна хорошая знакомая, которая очень хочет замуж, но никак не может подобрать достойной кандидатуры»?

– А что, это мысль! – кивнула я. – Иногда самый правильный путь – прямой. Зачем зря время терять на всякие экивоки?

– Не забывай, что я – начальство, и каждое мое слово может быть воспринято как приказ!

– Вот и хорошо – если, конечно, приказ правильный.

В такой приятной беседе ни о чем мы и провели бо́льшую часть ужина. Когда пришло время чая, я решила, что пора раскрыть карты.

– Шилов, мне надо тебе кое-что сказать.

Он напрягся, поняв, что я собираюсь говорить о неприятном.

– Помнишь, я ездила в Москву?

Он лишь кивнул.

– Ту медсестру, похоже, нашли, – продолжала я.

– Какую медсестру? – насторожилась Лариска. – Ты же сказала, о медсестрах – ни слова!

Пришлось рассказать ей в двух словах, с чем мы имеем дело.

– Так вот, мне снова придется туда поехать, – закончила я. – Я лично знакома со следователем, в курсе всех событий и более свободна, чем вся остальная команда.

– Насколько я понимаю, к ОМР это расследование отношения не имеет? – уточнил Шилов мрачно.

Мне пришлось это признать.

– Я помогаю другу – вернее, другу друга, и это очень важно, потому что Толмачев не хочет ничего делать. Видно, он поставил себе целью доказать несостоятельность ОМР, надеясь на его ликвидацию.

– Зачем ему это нужно? – удивилась Лариска. – Разве он не стал начальником, как и хотел?

– Думаю, – неожиданно ответил ей Олег, – Толмачев прекрасно понимает, что долго он на этом месте не продержится. Если Лицкявичус полностью поправится, он вернется, а самому Толмачеву придется убираться восвояси. Другое дело – если бы Лицкявичус умер во время операции, тогда на пути Толмачева уже никто бы не встал. Значит, ты твердо вознамерилась ехать?

– Я не могу не поехать, понимаешь? От этого зависит так много…

– Хорошо.

Я опешила, так как не ожидала, что Шилов так быстро сдастся. Возможно, причиной тому – присутствие Лариски?

– И когда же? – спросил он.

– В четверг у меня выходной, в пятницу можно отменить пару лекций…

– Значит, в четверг? Что ж, раз так, завтра я закажу билеты.

– Билеты? – переспросила я изумленно.

– Ну, разумеется: я еду с тобой!

* * *

– Ну, и какие будут мнения? – спросил Павел, раскуривая сигарету. Вопрос о «мнениях» во множественном числе прозвучал несколько странновато, учитывая тот факт, что Павел и Андрей находились в комнате вдвоем. Павел только что поведал бывшему шефу о результатах своей беседы с Аленой Руцкой. От Андрея он узнал новости об остальных людях из списка Леонида. Охватить не удалось лишь двоих – «звездного» стилиста Олесю Олымскую и модельера Бориса Ключина, которых не оказалось в стране.

– Даже не знаю, что и сказать, – покачал головой Андрей. – Чем дальше в лес, тем больше дров… Поначалу разговор шел только о гибели Геннадия, но теперь я просто не представляю, с чем мы имеем дело!

– Я тут для себя кое-что выписал, – сказал Павел, раскрывая свой неизменный блокнот в кожаном переплете. Он всегда носил его с собой – уже лет двадцать, насколько помнил Андрей. Разумеется, это не мог быть один и тот же блокнот, но Павел отличался удивительной тягой к похожим вещам и терпеть не мог перемен, потому и блокноты покупал совершенно идентичные, как только заканчивался предыдущий. – Руцкая дала мне пузырек с неким лекарством под названием «Салант».

– Да, ты говорил, – кивнул Андрей.

– А футболист Аникеев, судя по сведениям, полученным от «девушки Никиты», принимал обезболивающие: у него случилась серьезная травма колена несколько месяцев тому назад, и без анальгетиков он обойтись просто не мог. Препаратов было несколько, но заинтересовал меня один – проксифан.

– И что же тебя так заинтересовало в этих препаратах?

– Я же занимаюсь психиатрией, помнишь? Начну, если не возражаешь, с последнего. Проксифан – аналог пропоксифена, представленного на рынке под наименованиями «Дарвон», «Вигезиг», а также «Дарвоцет», то есть это пропоксифен в сочетании с ацетаминофеном.

– Знаешь, это мне мало о чем го…

– Понимаю-понимаю. Так вот, чтобы тебе было понятно: пропоксифен по своей структуре очень близок к метадону, но обладает более слабым обезболивающим действием.

– Значит, это – наркотик?

Павел коротко кивнул.

– Пропоксифен назначается для купирования слабой боли и находится в списке десяти наркотических веществ, которые могут в итоге привести к смерти.

– Великолепно! Жаль, что нам нельзя воспользоваться эгидой ОМР, – вздохнул Андрей. – Тогда можно было бы проверить Аникеева на содержание в его крови пропоксифена!

– И еще один интересный факт: американское Управление по продуктам и лекарственным препаратам, FDA, намерено в ближайшее время запретить применение этого анальгетика. Думаю, в этом и кроется причина того, что весь пропоксифен сейчас прямо-таки хлынул на российский рынок, ведь мы, как водится, позади планеты всей в том, что касается здоровья населения!

Андрей заметно насторожился.

– При своей низкой эффективности, – продолжал Павел, – это лекарство имеет достаточно высокий потенциал осложнений. В FDA поступило около трех тысяч сообщений о серьезных случаях, связанных с приемом пропоксифена, включая суицид, зависимость и передозировку. В инструкциях по медицинскому применению дарвона и дарвоцета противопоказаниями для их назначения указаны депрессия, повышенная агрессивность и суицидальные попытки.

– Как раз то, что мы и имеем! Но ведь это пишется в аннотациях на все психотропные препараты, разве не так?

– Так, но процент может быть разным, и его никто никогда честно не укажет. Представляешь, что это означает в наших, российских, условиях?

– То, что у нас пропоксифен и его производные будут применяться еще лет десять.

– Да! По нашим правилам, информировать власти о побочных эффектах лекарств, уже выпущенных на рынок, должны медики, пациенты не имеют на это права. Как ты понимаешь, врачи делают это неохотно. Денег за это не платят, а в России наших дней, как ни печально, сдвинуть что-то с мертвой точки можно только за бабки!

– Ты хочешь сказать, что российский рынок, как до этого рынки европейских стран, постепенно захватывает ГЛОБОФАРМА?

– Ну, мы все сетовали, что она к нам не идет и не идет, а теперь вот – нате, кушайте на здоровье! Только, боюсь, «кушать» мы станем то, от чего уже давно несварение желудка у всех остальных.

– А что насчет этого… саланта, ты сказал?

– Как минимум двое из списка испытывали проблемы с весом – Алла Данько и Евгений Смолкин, так?

– Но они ничего не говорили о саланте.

– Зато о нем говорила Руцкая. Смотри, что получается. Я отдал салант Леониду, и он прогнал его через свою лабораторию. Главным действующим веществом в препарате является флуоксетин.

– Постой-постой, а не его ли, случайно, используют при лечении анорексии?

– И булимии – тоже. Алла, судя по информации Агнии, страдала именно этим заболеванием.

– А при чем тут Руцкая? У нее вроде об этом вопрос не стоял?

– Видишь ли, люди, страдающие от подобного состояния, ведут борьбу сначала с результатами обжорства, а потом – с хронической формой депрессии. На самом деле последствия булимии катастрофичны, так как под ней прячется иное психическое расстройство, именуемое дистимией, или депрессией психического характера.

Больные постоянно испытывают тревогу, не могут избавиться от напряженности во всем теле, настроение у них снижено. Если сама по себе депрессия носит нерегулярный характер, то дистимия не слабеет и может продолжаться годами. Именно из-за ее затяжного характера человек приходит к обжорству, и получается замкнутый круг. Пациенту не нравится его внешний вид, но он продолжает есть в больших количествах, не имея возможности остановиться. Кстати, булимики обычно имеют пониженную самооценку.

– Как Алла Данько, – пробормотал Андрей.

– Если такое состояние запустить и не лечить, то в дальнейшем человек не сможет выбраться из депрессии, и последствия булимии могут быть весьма тяжелыми. Вот именно для лечения этого вида депрессии в качестве антидепрессанта частенько применяется флуоксетин – он же прозак, сарафем, саолакс и так далее. И заметь, хотя в последнее время на фармакологическом рынке появилось много новых антидепрессантов, флуоксетин занимает лидирующие позиции, несмотря на наличие у него серьезных побочных эффектов. В описаниях препаратов, разумеется, основной упор делается не на усиление депрессии, галлюцинации и суицидальные побуждения, а лишь на головную боль, тошноту и потерю аппетита. И еще одно: как и при приеме большинства антидепрессантов, не допускается их смешение с алкоголем.

– А Руцкая, по твоим словам, «уговорила» два бокала вина, прежде чем влезла на подоконник? И, видимо, она не впервые принимала пилюли и потом выпивала?

Павел кивнул.

– Если подумать, – проговорил Андрей после довольно-таки продолжительной паузы, во время которой он зажег еще одну сигарету, – то все сходится. Смотри: Леонид говорил, что заведующая «Сосновым раем» предложила ему, а вернее, самым настоящим образом навязала, распространение некой пищевой добавки и среди «гостей» клиники.

– Совершенно верно – флавоксипам, если не ошибаюсь. Но он вполне безобиден, судя по проведенному биохимическому анализу.

– Да, но флавоксипам – это только начало. Что, если врачи клиники, пользуясь тем, что их клиентура – люди богатые и склонные к заниженной самооценке, как все творческие личности, к частым депрессиям, вынужденные постоянно поддерживать хорошую физическую форму, так как от этого зависит их карьера, не постоят за ценой и с удовольствием станут принимать препараты, которые, как они полагают, могут им помочь с их проблемами? Кому больной доверяет больше, чем врачу?

– Значит, это может быть один из психоаналитиков, работающих в «Сосновом раю»?

– Не факт. Фармацевтическим компаниям мало одних только психиатров, они дают антидепрессанты на реализацию и терапевтам, и хирургам, и гинекологам, и так далее, чтобы расширить круг потребителей. Конечно же, это противозаконно, но труднодоказуемо, к сожалению. На самом деле, навязывание пациентам любого лекарства, если ты получаешь за это «откаты» от фармакомпаний или непосредственно от аптек, является преступлением, но спроси себя, слышал ли ты хоть об одном деле подобного толка, доведенном до суда?

Павел покачал головой:

– Возможно, ты прав – Руцкой салант прописал гинеколог, представляешь?! А недавно я узнал, что, оказывается, существуют антидепрессанты для собак…

– Серьезно? А что, по виду собаки реально понять, что она впала в депрессию?

– Видимо, у тех, кто торгует этими препаратами, наметанный глаз, или, может, они знают собачий язык? В нашей практике бывали случаи, когда спортивные врачи вместо обезболивающих прописывали спортсменам антидепрессанты, припоминаешь?

– Да, механизм известен: врачу предлагают «грант» на так называемые клинические исследования. Фарминдустрия платит больше, чем больницы, основное условие – прописывать лекарства бо́льшему количеству пациентов…

– Да, а еще, к примеру, лицензия получается на лечение этим лекарством одних болезней, а лечат ими от других – вот тебе и еще один источник дохода. Проще зарегистрировать препарат как, скажем, лекарство от булимии или анорексии, чем как антидепрессант, или как таблетки от гриппа, нежели как гормональное средство… Все люди из списка Леонида страдали либо синдромом повышенной агрессии, либо вплотную приблизились к совершению суицида.

– Донской последнее, к сожалению, даже удалось осуществить! – вставил Павел.

– Если все дело в таблетках, которые принимала Татьяна Донская, и именно они довели ее до нападения на Геннадия Рубина, то мы имеем дело с уголовным преступлением!

– Эх, Андрюша, это тебе не Америка! Там умелый адвокат на основе какого-нибудь прецедента добился бы обвинения руководства и персонала клиники в убийстве – как минимум – Донской, а как максимум – в покушении на жизнь еще нескольких человек. Но у нас это – дохлый номер, сам понимаешь! Лекарства зарегистрированы Российской врачебной палатой, а значит, с ушлых эскулапов и взятки гладки – это ведь не какой-нибудь «левый» препарат, поступающий прямиком из вьетнамского подвала, а продукт известной фирмы!

– Фирма эта, между прочим, входит в ГЛОБОФАРМУ.

– Вот именно – ты что, всерьез думаешь, что мы способны бороться с мировой фарминдустрией? – недоверчиво поинтересовался Павел, покачав взлохмаченной головой.

– Пока не знаю. Для начала нужно доказать, что имеет место незаконная торговля антидепрессантами и обезболивающими, а там видно будет! Похоже, пора снова собрать нашу команду. На Леонида в этом случае ложится самая тяжелая задача…

Они снова замолчали, обдумывая все ожидаемые, причем отнюдь не радужные, перспективы.

– А я вот все-таки не понимаю, – сказал Павел, потирая переносицу, – откуда в крови и моче Артура Степанова кокаин? Согласись, уж кокаин-то не разрешен к применению Врачебной палатой!

– Может, его случай – особенный, и «Сосновый рай» не имеет к этому никакого отношения? Откуда мы знаем, что Степанов в свободное время не балуется наркотой?

– Значит, надо это узнать!

* * *

Мы снова собрались в квартире Лицкявичуса, и на этот раз я явилась первой. Открывая дверь, он явно не ожидал увидеть именно меня.

– Завтра еду в Москву! – выпалила я, влетая в широкую прихожую.

– В Москву? Зачем?

– Ольга Малинина пришла в себя и, возможно, она сумеет пролить какой-то свет на то, что случилось с вашим приятелем!

– Агния, а вы не думаете… – начал он, но я, поняв, что сейчас услышу запрет, поторопилась его перебить:

– Нет, Андрей Эдуардович, я не думаю, что мне не стоит этого делать!

– Это опасно…

– Что именно опасно – поговорить с только что вышедшим из комы человеком? Кроме того, я ведь еду не одна, со мной будет Олег!

– В самом деле? Что ж, тогда… Тогда не смею возражать.

В его тоне мне послышалось нечто странное, неуловимое, но на размышления времени не оставалось, так как вновь раздался звонок в дверь и в квартиру ввалились Никита и Павел. Почти сразу же после них прибыл Леонид. Вика появилась последней, но Лицкявичус почему-то не торопился начинать брифинг.

– К нам присоединится еще один человек, – сказал он в ответ на вопрос Никиты. – Для него очень важно присутствовать на нашем совещании, так что давайте подождем.

В ожидании этой таинственной личности мы с Викой занялись приготовлением кофе и бутербродов на всю ораву. К счастью, предусмотрительный Лицкявичус все купил в нарезанном виде: нам осталось лишь вынуть из пакетов сыр, рыбу и мясо и разложить на хлеб, пока кофеварка, стоявшая в кухне на почетном месте, справлялась с «заказами». Мне пришло в голову, что Лицкявичус, вероятно, купил эту квартиру, чтобы иметь возможность отдохнуть от неусыпной бдительности Раби. Окажись он сейчас здесь, непременно закричал бы: «Кофе нельзя – чай! Бутерброды плохо – мясо с горошкой, да?» Но домоправитель остался в другом доме, и поэтому здесь наш бывший начальник чувствовал себя свободным от его опеки.

– Как дела, Вик? – поинтересовалась я, пока мы хлопотали над приготовлением нехитрой закуски.

– Ой, Агния, и не спрашивайте! – вздохнула девушка.

Я не могла не заметить, что выглядела она бледной и замотанной до невозможности. Я знала, что сынуля практически не видится с ней, так как давеча он спрашивал, не слышала ли я что-нибудь о Вике. С тех пор, как они познакомились, я привыкла к мысли о том, что девушка стала почти что членом нашей семьи. Несмотря на некоторую разницу в возрасте, они, казалось, отлично ладили. Дэн восхищался ее способностями к технике и компьютерам, а она не уставала превозносить его художественный талант. Вика – настоящий вундеркинд. Окончив школу в тринадцать лет, она по требованию родителей поступила в медицинский, но так и не доучилась, перейдя на биологический, – ну не лежала у нее душа к медицине, что тут поделаешь? У Вики всегда были проблемы с общением: сверстники не принимали ее, считая девушку слишком умной и вдобавок «гигнутой», а более старшим ребятам она казалась малявкой, недостойной их внимания, несмотря на ее недюжинный ум. Поэтому я радовалась тому, что она легко нашла с Дэном общий язык, и всегда поощряла ее визиты в наш дом.

– Толмачев совсем озверел, – продолжала она, присев на стул и печально подперев ладошкой острый подбородок. – Вздохнуть мне не дает: засыпал бесполезной бумажной работой, и на звонки я отвечаю, словно секретарша какая-то! А еще он постоянно вызывает меня в кабинет и требует отчета обо всем, что я знаю о вас, Леониде, Никите…

– Значит, он подозревает, что мы заняты каким-то делом?

– Не подозревает, Агния, – знает, точно вам говорю!

– Да нет, ты ошибаешься, Викусь, – откуда ему знать? Никто из нас не мог…

– Да при чем тут мы? Думаете, у Толмачева мало своих глаз и ушей? Знаете, Агния, по-моему, мы его здорово недооценивали: этот мужик далеко не так прост, как мы поначалу думали! И еще, я тут кое-что слышала, чего не должна была… Только вы пока Андрею Эдуардовичу не говорите, ладно?

– Почему?

– Потому, что я могу ошибаться. И еще, потому, что я боюсь его волновать, ведь он еще не вполне поправился, а Толмачев, кажется, намерен этим воспользоваться! В общем, похоже, он намерен доказать, что Андрей Эдуардович после операции не способен к осуществлению руководящей деятельности.

– Что?! Он собирается доказать, что Лицкявичус… умственно неполноценный?! Но… это же глупость несусветная!

– Конечно, глупость, но вы же понимаете, как трудно это доказать или опровергнуть?

– А потом что, как в том анекдоте – ложки позже нашлись, но осадок остался?

– Вполне вероятно.

– Но Лицкявичус уже вернулся к работе в своем реконструкционном центре! – все еще не желая верить в подобное вероломство, воскликнула я.

– Только к консультированию, – со вздохом ответила Вика. – К операциям он пока даже сам себя не допускает! А недавно я получила для Толмачева заказное письмо в Комитете – знаете, откуда? Из Москвы. И знаете, от кого? От Шилова-старшего!

Вот это уже и в самом деле плохая новость. Значит, Толмачев действительно «копает» под Лицкявичуса, причем подошел он к этому делу со всей серьезностью, на какую только способен. Каким боком Шилов-старший имеет отношение к Толмачеву и Комитету? Само собой напрашивался только один ответ: Толмачев пытался выяснить у Шилова, оперировавшего Лицкявичуса, насколько сильно повлияла операция на мозговую деятельность его предшественника!

– Ты читала письмо?

– Да вы что – он бы меня прямо там же и пристукнул!

– Жаль, жаль… Понаблюдай за Толмачевым, Викуся, ведь ты – наш единственный «засланный казачок» в ОМР на данный момент!

– Бр-р, – сморщила носик Вика, – видеть не могу его в кресле Андрея Эдуардовича!

В этот самый момент раздался еще один звонок в дверь.

– Похоже, сейчас начнем! – заметила она, и мы вдвоем вышли полюбопытствовать, кого это все ожидали так долго.

На пороге стояла невысокая, полноватая женщина лет пятидесяти. Внешность незнакомки была не лишена приятности. Густые каштановые волосы, вперемежку с седыми прядями, локонами падали на узкие плечи, глаза, довольно большие и все еще яркие, с веселым изумлением окинули присутствующих, столпившихся поглазеть на вновь прибывшую.

– Значит, это – твоя команда, Андрюш? – спросила она, мягко клюнув Лицкявичуса в щеку. Теперь представлять ее не требовалось, и так стало кристально ясно, что гостья – та самая Антонина, вдова Геннадия Рубина! Я жадно изучала ее лицо, пытаясь понять, что же связывает эту женщину с моим бывшим начальником.

Лицкявичус между тем пригласил всех в гостиную.

– Я держал Тоню в курсе событий на протяжении всего времени расследования, – пояснил он. – Так что введения не потребуется. Тем не менее я должен сказать, на каком направлении мы в данный момент должны сосредоточиться. Похоже, выясняется, что в «Сосновом раю» вовсю идет торговля разнообразными психотропными препаратами ГЛОБОФАРМЫ.

– Разве это запрещено? – удивился Никита. – У каждого врача есть свой набор медикаментов, которым он отдает предпочтение.

– Верно, однако существует как минимум два «но». Во-первых, одно дело, когда успокоительное или снотворное пациенту прописывает специалист соответствующего профиля, и совсем другое – если это делает любой другой врач, заключивший договор с поставщиком и получающий с этого дела «откаты». Во-вторых, есть и некая грань, переходя которую врач перестает быть врачом и из «адвоката пациента» превращается в агента по продажам!

– Я слышал, что за прописывание пациентам дорогостоящих лекарств врачи получают в среднем от ста до двухсот пятидесяти рублей за одну упаковку! – согласно кивнул Леонид. – Это – в обычных больницах и поликлиниках, а в дорогих, как «Сосновый рай», ставки значительно повышаются.

– Кроме того, – поддержал его Павел, – фармакомпании откровенно дают взятки и даже устраивают увеселительные поездки для медиков из высших эшелонов. Это делается, к примеру, так. Вас, как видного специалиста в какой-то области, приглашают на конференцию, скажем, на Сейшелы. Таким образом, один день посвящается самой конференции, а остальные шесть дней – пляжу и развлечениям, вплоть до посещения публичных домов с девочками, и за все это платит пригласившая сторона!

– Что-то мне пляжа с девочками ни разу не предлагали! – мечтательно пробормотал Никита.

– Погоди, – отозвался Лицкявичус, – доживешь до моего возраста, тогда и поглядим.

– А вам предлагали? Правда?! – Никита чуть не подпрыгнул на своем стуле.

Лицкявичус предпочел проигнорировать его возглас.

– Пожалуй, – продолжил он, – я был не прав: тут имеются даже не два, а три «но», и третьим является эффект, который оказывают те или иные препараты на пациентов. Все мы понимаем, что российский рынок чрезвычайно импортозависим.

– Да уж, – хмыкнула я, – и чего только к нам сюда не сливают!

– Вот именно. Конечно, необходимо признать, что мы получаем и прекрасные медикаменты, по поводу которых никаких нареканий нет и быть не может. Более того, все мы в курсе, что «безопасных» лекарств не бывает, все они, в той или иной степени, являясь химическими соединениями, влияют на деятельность организма, на обменные процессы и так далее.

– Как говорится, одно лечим, другое калечим, – поддакнул Павел.

– Однако существуют также и препараты, необходимость применения которых выглядит делом весьма спорным. Кроме того, количество побочных эффектов и степень их серьезности также имеют огромное значение. Не секрет, что на наш рынок сейчас хлынуло большое количество препаратов, которые либо уже запрещены в большинстве стран Европы и Америки, либо там в данный момент идут горячие дебаты по этому поводу. И вот под шумок они перекочевывают туда, где царит полная неразбериха не столько даже с законами, связанными со здравоохранением, сколько с их соблюдением…

– То есть к нам, в Россию, – закончил его мысль Никита.

– Правильно. В России никто не может точно сказать, сколько человек на самом деле пали жертвой лекарственной терапии. Дело в том, что у умерших так называемой «естественной» смертью не берут кровь для исследования. Таким образом, если виною гибели человека стали именно лекарства, узнать об этом практически невозможно!

– Ты думаешь, Татьяна Донская находилась под воздействием психотропных препаратов, когда… – Антонина не закончила фразу, но этого и не требовалось.

– Скажем так: подобного варианта я не исключаю. В любом случае сейчас это все равно не удалось бы доказать, даже если бы мы получили ордер на эксгумацию. Скорее всего, по прошествии столь длительного времени в тканях Донской уже вряд ли возможно обнаружить следы медикаментов. С другой стороны, руководству «Соснового рая» этот расклад более чем невыгоден, ведь они в итоге получили бы чуть ли не обвинение в убийстве двух человек.

– Двух? – переспросила я.

– Геннадия – если Донская и в самом деле находилась под воздействием лекарств, когда убила его, – и самой певицы, если ее самоубийство явилось результатом этого воздействия.

– Слишком много «если», – пробубнил Леонид.

– Верно, – согласился Лицкявичус. – Именно поэтому наше расследование все еще далеко от завершения.

– Погодите! – вдруг сказала Вика. – Что за препараты мы вообще-то обсуждаем? Моя мама, к примеру, уже лет десять не обходится без снотворного, а вы говорите мне, что это опасно для жизни?!

– Ты же биолог, Вика, – неодобрительно покачал головой Лицкявичус. – Должна сама понимать!

– Нет, она права, – поддержала я девушку. – Дело в том, что психотропные препараты, как и антибиотики, сейчас воспринимаются в обществе как панацея «от всего». Практически любой врач, видя, что у пациента поднимается температура, ничтоже сумняшеся прописывает ему антибиотик. Никто не скажет больному, что такая «терапия» со временем может привести к привыканию. Если впоследствии человек, чей организм многократно подвергался отравлению различными группами антибиотиков, вновь серьезно заболеет, то вылечить его будет практически невозможно!

– А ведь для того, чтобы сбить температуру, достаточно, к примеру, обложить пациента льдом, – покачивая головой, заметил Павел. – Только гораздо проще всадить ему укольчик – и «вылечить».

– Да, на тот момент – вылечить, – возразила я, – но что потом?

– Да кому интересны последствия! – отмахнулся Никита. – В следующий раз больной попадет к другому врачу, и лечение станет уже его головной болью. Так и живем.

– Думаю, Паша, – сказал Лицкявичус, когда мы наконец прекратили обсуждение, – тебе стоит немного нас просветить. Понятно, что, так как все мы медики…

– Не все! – воскликнула Вика. – Я почти ничего не понимаю!

– И по этой причине – тоже, – продолжил Андрей, – так что давайте послушаем специалиста-психиатра.

– Мне что, лекцию вам прочитать по антидепрессантам? – спросил Павел.

– Разумеется, опуская излишние подробности и, если можно, без химических формул.

– Ну, ладно… Черт, не знаю, с чего и начать-то!

– А ты представь, что мы – твои студенты, Паша, – предложил Лицкявичус. – Только уже перед госами – чтобы лишний раз не излагать нам курс биохимии для новичков.

– Хорошо… В общем, друзья мои, как все мы прекрасно знаем, человеческое тело – это чрезвычайно сложное устройство, химические реакции в котором происходят в гармонии друг с другом. Их течению присущи особые последовательности и определенные соотношения. Когда в тело вводится чужеродное вещество, например психотропный препарат, эти внутренние механизмы разлаживаются. Препараты могут ускорять, замедлять или прекращать поступление критически важных составляющих обмена веществ…

Гладкость речи лектора – именно то умение, которому я всегда завидовала. Беда в том, что я, особенно когда волнуюсь, страдаю косноязычием, тогда как многие известные ораторы – Аристотель, Платон, Цицерон, Цезарь, Линкольн, или, скажем, Ленин, – именно в такие минуты становились наиболее красноречивыми. Павел Кобзев, несмотря на его непритязательную внешность и кажущуюся простоту, несомненно, обладал этим даром.

– Вот почему, – продолжал он тем временем, – психотропные лекарства вызывают побочные эффекты. В действительности именно в этом и состоит их действие – они ничего не лечат! Однако человеческое тело наделено непревзойденной способностью выдерживать подобное вмешательство в «работу» своих органов и защищаться от этих воздействий, пытаясь переработать чужеродное вещество и уравновесить его воздействие на тело. Но организм не может сопротивляться бесконечно долго, и рано или поздно его системы начинают ломаться.

– Как автомобиль! – пискнула Вика.

– Почему бы и нет? Представьте себе автомобиль или, допустим, речной катер, заправленным ракетным топливом: возможно, они и способны развивать скорость до тысячи километров в час, однако шины, двигатель, штурвал не предназначены для этого и, как следствие, распадаются на части. Сильные транквилизаторы и антипсихотические препараты часто вызывают трудности с мышлением, ухудшают способность сосредоточиться, вызывают кошмары, подавленность, сексуальные нарушения, провоцируют возбуждение и психоз…

– Это действительно приводит к таким опасным последствиям? – с ужасом перебила Вика. – То есть… и помереть можно, что ли?

– Потенциально смертельным является так называемый злокачественный нейролептический синдром, – ответил Павел, – включающий изменение состояния сознания и нарушения в работе сердца.

– Ну, при появлении подобных симптомов, думаю, достаточно прекратить прием лекарства? – предположил Никита.

– Ошибаешься! – покачал головой Кобзев. – Резкое прекращение приема не раз приводило к эпилептическим припадкам и смерти. Седативные и снотворные средства часто вызывают те же побочные эффекты, а также потерю координации и провалы в памяти.

– Как у Алены Руцкой, – вставил Лицкявичус. – Ты говорил, она очнулась на подоконнике собственной квартиры, готовая к «полету»?

– Ага. Кроме того, антидепрессанты могут вызывать пониженное содержание белых кровяных телец, что повышает риск всевозможных инфекций, повреждение печени, паралич – список можно продолжать бесконечно.

– Че-ерт! – протянула Вика, схватившись за голову. – Отберу у мамаши все таблетки и спущу в унитаз!

– По крайней мере, один из препаратов, замеченных в «Сосновом раю», относится к избирательным ингибиторам обратного нейронального захвата серотонина. Они способны вызвать головные боли, возбуждение и чувство тревоги, сопровождаемое суицидальными мыслями или чувством враждебности и насильственным поведением.

– Наш случай! – обрадовался Никита. – Почти все опрошенные показывали либо склонность к суициду, либо повышенную агрессивность!

– Проблема в том, – сказал Павел, – что люди в наши дни, как сказала Агния, слишком полагаются на «чудодейственные» таблетки. Когда действие препарата закончится, любая боль, дискомфорт или расстройство, которые наличествовали перед приемом лекарств, могут усилиться, что заставляет человека продолжать принимать препарат.

– Чистой воды «подсадка»! – пробурчал Леонид. – Ничем не отличается от «крэка» или «кислоты».

Кому-кому, а уж Леониду прекрасно известны последствия приема тяжелых наркотиков: его брат-близнец стал примером того, как не надо жить. И, несмотря на то, что под конец Костян попытался изменить свой образ жизни, взявшись наконец за ум, его преждевременная смерть, так или иначе, все равно была обусловлена именно наркотой[6].

– Научные свидетельства, показывающие связь между насилием, самоубийствами и психиатрическими препаратами, весьма многочисленны, – продолжал Павел. – Обывателя вводят в заблуждение, так как медицина слишком упрощает их воздействие на мозг. Большинство лекарств этого ряда способны как понижать, так и развивать уровень маниакального поведения депрессивных пациентов, то есть может иметь место «эффект переключения», который практически невозможно контролировать. Вот возьмем, к примеру, тот же прозак, или флуоксетин: в собственных документах исследователей-психиатров утверждается, что у некоторых пациентов наблюдалось учащение появления самоубийственных мыслей или случаев агрессивного поведения с признаками насилия.

– Флуоксетин – это тот, что входит в салант? – уточнила я.

– Просто еще одно название, – пожал плечами психиатр. – Пациент может этого не понимать, но врачам-то все отлично известно! Антидепрессанты нового поколения имеют стимулирующий эффект амфетаминов. Даже валиум…

– Валиум?! – взвизгнула Вика. – Мама его горстями ест, особенно если впереди маячит доклад на какой-нибудь конференции!

– Ну, валиум считается сравнительно мягким препаратом, однако я спешу подчеркнуть слово «сравнительно»! Ту есть еще один «подводный камень», если можно так выразиться. Иногда утверждают, что насилие имело место потому, что пациент якобы не принял свое лекарство.

– А это не так? – уточнил Лицкявичус.

– Подобные тезисы, Андрюша, проводятся в средствах массовой информации в интересах психиатрии, для того чтобы отвлечь внимание от препаратов как источников возникновения склонности к насилию. Однако я готов отстаивать свою точку зрения перед кем угодно: именно психотропные препараты вызывают такие состояния, и они должны продаваться с уведомлением о возможных рисках. Естественно, это невыгодно как продавцам, так и производителям. Истина заключается в том, что неконтролируемое насилие – это побочный эффект прекращения приема психотропных препаратов. Кроме того, у больного возникает точно такая же ломка, как и у любого наркомана, принимающего героин или экстази. При этом некоторые из них «слышат» не только предложения «полетать» с крыш зданий или утопиться, но и приказы убивать… Последствия могут оказаться еще тяжелее. Вы, должно быть, слышали о талидомиде?

– Если не ошибаюсь, это такой иммунодепрессант, – неуверенно проговорила я.

– Верно. Талидомид – седативное и снотворное средство, получившее широкую известность из-за своей тератогенности. В пятидесятые годы в ряде стран мира родилось, по разным подсчетам, от восьми до двенадцати тысяч детей с врожденными уродствами, обусловленными тем, что матери принимали препараты талидомида во время беременности. Это заставило многие страны пересмотреть существующую практику лицензирования лекарств, ужесточив требования к препаратам. Тем не менее талидомид не снят с производства: он применяется для лечения проказы и онкозаболеваний. Самое главное, его применяют при лечении ВИЧ.

– Серьезно? – удивился Никита. – А как же тератогенность?

– Ну, тут уж, как говорится, пан или пропал! – ответил Павел.

– Отличное «клиническое испытание»! – пробормотал Леонид. – Подопытные – все население!

– Ну, давайте не будем драматизировать, – сказал Кобзев, видимо, испугавшись, что полностью подорвал нашу веру в медикаментозную терапию. – Талидомид скорее печальное исключение, нежели правило. Все, что я хотел сказать, – нужно проявлять чрезвычайную осторожность при применении любого психотропного препарата, и уж совершенно неприемлема ситуация, когда его назначает врач, не имеющий непосредственного отношения к психиатрии! Кроме того, не забывайте, что большинство таких лекарств относятся к новому поколению, то есть период времени, в течение которого их принимают, еще недостаточно длительный. Кто знает, что выявят врачи в дальнейшем?

– И захотят ли они об этом сообщить общественности! – мрачно добавил Лицкявичус.

– Это точно, – кивнул Павел. – Должна взорваться «бомба» – такая, как в случае с талидомидом, чтобы общество и власти всерьез занялись сей проблемой!

Внезапно Вика вскочила с места.

– Мне надо срочно позвонить! – пробормотала она и скрылась за дверью.

– Что это она? – спросил Никита.

– Думаю, звонит матери, – усмехнулся Лицкявичус. – Теперь будет с пристрастием проверять, что она принимает в качестве снотворного!

– Между прочим, это правильно! – подняв вверх указательный палец, заметил Павел. – Мы… я, конечно, не имею в виду нас с вами, но люди без медицинского образования пихают в себя что ни попадя, совершенно не думая о последствиях. Ко мне ежедневно приходят пациенты с разными проблемами. Я начинаю разбираться, задавать вопросы, а мне говорят: «Доктор, зачем тратить драгоценное время – дайте мне таблетку, и вся терапия!»

– Все хотят панацею! – усмехнулся Никита.

– Беда не в желании пациента получить панацею, – покачал головой Лицкявичус. – Это вполне нормально для больного человека. Проблема во враче, который прописывает ему лекарство, уверяя, что оно действительно является панацеей!

– И не предупреждает о последствиях, – закончил Кобзев.

– Разумеется! – воскликнул Леонид. – Разве станешь предупреждать пациента, получая «откаты» за каждый пузырек препарата? Это – проблема системы, а не какого-либо отдельно взятого врача или лекарства.

– Но мы, к счастью, бороться с системой не собираемся, – сказал Лицкявичус. – Наше дело на данный момент – ситуация в «Сосновом раю». И тут я вижу сразу несколько препятствий. Во-первых, мы никогда не докажем, что Татьяна Донская принимала салант или какой-то другой антидепрессант: если уж руководство клиники позаботилось о том, чтобы «сослать» медсестру Малинину, то оно не могло оставить без внимания медицинскую карту певицы с терапевтическими назначениями.

– А эксгумация? – предположил Никита.

– Снова проблема. Начнем с того, что у нас нет полномочий, Никита, – ты забываешь, что я официально больше не руковожу ОМР. Кроме того, сейчас мы вряд ли обнаружим в тканях Донской следы антидепрессанта, ведь прошло слишком много времени, а он выводится из организма довольно быстро. Возвращаясь к вышесказанному, – продолжил он, – второе и, на мой взгляд, самое серьезное препятствие заключается в том, что мы не сумеем доказать, что препарат, принимаемый опрошенными нами людьми или Татьяной Донской, и в самом деле потенциально опасен. Побочные действия антидепрессантов известны всем, кто хоть мало-мальски имеет отношение к психиатрии, но прецедентное право здесь не сработает. Необходимо доказать, что именно прием этого конкретного препарата спровоцировал неадекватное поведение, а это практически невозможно!

– Мне звонил следователь.

Мы одновременно повернули головы в ту сторону, где отдельно от всех сидела Антонина Рубина. Все это время она хранила молчание, внимательно и напряженно вслушиваясь в нашу беседу.

– Зачем? – резко спросил Лицкявичус.

– Сказать, что дело закрыто.

– С формулировкой?..

– «Самоубийство» – в случае Донской и «Попытка изнасилования и доведение до самоубийства» – в случае Гены!

Она не сдержалась и всхлипнула. Тут же попыталась взять себя в руки, подняла глаза к потолку, чтобы помешать появиться слезам, но снова не вышло, и женщина, закрыв лицо руками, разрыдалась в голос. Лицкявичус быстро подошел к ней, сел рядом и притянул ее к себе.

– Ничего еще не кончено, – заговорил он, успокаивающе гладя ее по волосам. – Достаточно того, что мы подозреваем правду!

– Господи, за что?! – всхлипывала Антонина, комкая в руках отвороты пиджака Лицкявичуса и спрятав голову на его груди, из-за чего ее голос звучал приглушенно. – Такой позор! Все наши знакомые от меня отвернулись – даже те, кто присутствовал на похоронах, ведь тогда еще не было известно, в чем именно обвиняют Гену! Никто мне даже не звонит, Андрюша, – никто, представляешь?! А ведь у нас было так много друзей, знакомых… Все они поверили, что Гена действительно изнасиловал эту девушку, а она из-за этого покончила с собой! Еще немного, и я сама в это поверю…

– Ни за что! – воскликнул Лицкявичус, отрывая Антонину от себя. – Пусть так говорят те, кто его не знал. Но мы-то – мы знали Генку, и никто никогда не убедит меня в том, что он был способен на насилие по отношению к женщине!

– Кстати, – вставил Никита, – заметьте осторожную формулировочку: «попытка» изнасилования – даже в случае эксгумации тела и установления, что изнасилование как таковое места не имело, придраться было бы невозможно! С другой стороны, ребята из группы Донской говорили, что она не из тех, кто мог сигануть с крыши из-за расстроенных чувств и поруганной невинности – весьма спорной, между прочим. До того, как попасть на сцену и в «ящик», Татьяна прошла огонь и воду. Жизнь ее закалила, и не раз на своем пути ей приходилось уступать мужчинам, чтобы добиться поставленной цели. Судя по всему, она была крепким орешком! Если бы даже Татьяну и в самом деле кто-то изнасиловал, она поднялась бы, отряхнулась и двинулась дальше!

– Для большинства женщин изнасилование – тяжелейшая травма, – сказал Павел, сняв тяжелые очки и потирая переносицу. – Они никогда об этом не забывают. Однако в случае с нашей певицей, пожалуй, я склонен согласиться с Никитой: ее «послужной» список достаточно длинный, несмотря на юный возраст, и она явно не относилась к типу личностей, легко впадающих в истерию.

– И тем не менее она совершила убийство! – сказала я.

– А мы должны доказать: это произошло не потому, что она подверглась насилию со стороны своего лечащего врача, а под воздействием психотропных препаратов, которые принимала, – возразил Никита.

– Предположительно принимала.

Слова Лицкявичуса охладили нас всех, словно холодный душ.

– Нам нужно нечто более весомое, чем предположения, – добавил он, обводя нас взглядом. – И найти это «нечто» надо как можно быстрее!

– Думаю, у меня кое-что имеется.

Теперь мы все посмотрели на Кадреску: именно из его темного угла раздалась последняя реплика.

– Ко мне в руки попал один очень интересный документ, – продолжал он в полной тишине: казалось, если за стеной побежит паучок, мы все услышим топот его многочисленных лапок. Леонид достал из заднего кармана брюк небольшой прямоугольный предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся ежедневником в кожаном переплете. Кадреску поднялся и, приблизившись к дивану, где сидели Лицкявичус и Антонина, все еще судорожно сжимавшая его руку, протянул ежедневник женщине.

– Это… это почерк Гены! – пробормотала она, быстро пролистав страницы. – Откуда он у вас?!

– Вот это как раз самое интересное, – кивнул он. – Я обнаружил его в комнате Дениса Розбаша, второго рефлексотерапевта.

– Конкурента Геннадия? – уточнил Лицкявичус.

– Как он там оказался? – удивилась я.

– В том-то и вопрос!

– Нет, – сдвинув брови, сказал Лицкявичус, – как вы там оказались?

– Взломал дверь, – передернул плечами Леонид. – Ну, не взломал, а открыл ключом – Розбаш сам виноват, что разбрасывает вещи где ни попадя!

– А если поточнее?

– Один человек мне помог – Лариса Смирнова, тренер тамошний из гимнастического зала.

Леонид говорил нехотя, что заставило меня заподозрить нечто большее, чем просто «помощь». Наверное, другие подумали о том же.

– Выкладывайте все как есть, Леонид, потому что это может иметь определенные последствия в дальнейшем, – потребовал Лицкявичус.

– Ладно, – вздохнул Кадреску, поморщившись, словно у него болели зубы. – Я попросил Ларису достать мне ключи от апартаментов Розбаша в «Сосновом раю». Она пошарила у него в брюках, пока он качался в зале, а я, в свою очередь, покопался в его номере и нашел вот это, – он указал на ежедневник.

– Но зачем вы вообще это сделали? – спросил Лицкявичус.

– Интуиция. Ну, и еще тот факт, что Денис и Геннадий никогда не были друзьями, судя по тому, что я узнал из моих бесед с персоналом.

– Это правда, – вставила Антонина, уже окончательно пришедшая в себя. – Гена мало говорил о своей работе, но упоминал, что у него трения с Розбашем.

– А на какой почве? – оживился Лицкявичус.

– Розбаш злился, что он якобы переманивал у него клиентов, – пояснила Антонина. – Судя по тому, что рассказывал Гена, Денис – тип неуравновешенный, нетерпимый и резкий, даже злой, а мой муж… ну, ты сам знаешь, Андрюш: терпеливее его трудно найти человека!

– И причину этой нетерпимости, как мне кажется, я также могу объяснить, – как бы между прочим сказал Кадреску, вновь полностью завладев нашим вниманием. Честное слово, ему бы в театре работать: таким умением «держать паузу», эффектными появлениями на сцене и репликами, брошенными в точно выбранный момент, он мог бы заполучить толпы поклонников и стать настоящей «звездой»!

– И что же это за причина? – поинтересовалась я.

– Розбаш – игрок, причем, весьма неудачливый. Он постоянно нуждается в деньгах, и в «Сосновом раю» уже нет ни одного человека, готового одолжить ему бабки. Он даже подворовывает мелочь из сумочки своей любовницы Анфисы, заместителя главного клиники.

– Ну, Леонид… ты и фрукт! – воскликнул Павел, восхищенно покачивая головой. – Штирлиц отдыхает! Что же это у вас там происходит, в этом «Сосновом раю»?

– Похоже, что-то отнюдь не «райское», – пробормотала я.

– Но ведь Геннадия убила Татьяна Донская! – воскликнула Антонина, о которой на время все позабыли, переключив внимание на Кадреску. – При чем же здесь Денис?

– Не знаю… – проговорил Лицкявичус задумчиво. – Что-то одно с другим совсем не сходится! Похоже, без Карпухина нам не обойтись.

– А я еще самого интересного вам не сказал, – снова заговорил Кадреску. – Вы, наверное, не заметили, а я вот почитал ежедневник Рубина.

– Нашел что-то?

– Не то чтобы… Гораздо интереснее то, чего я там не нашел: в нем вырваны страницы!

– В самом деле?!

– Во-первых, самая последняя, где должно было быть рабочее расписание на день его гибели. Кроме того, отсутствуют и некоторые другие. Можно предположить, что Розбаш вырвал их по какой-то одной, только ему ведомой причине.

– Очень интересно! – пробормотал Лицкявичус. – Зачем вырывать листы, но хранить у себя улику – не проще ли ее просто уничтожить, если в ежедневнике содержалась информация, способная навредить Розбашу?

– Бог его знает, – пожал плечами Леонид. – Вы послали меня в «Сосновый рай» собирать информацию, и я свое дело делаю. А выводы за вами!

* * *

Может, конечно, обычный спальный вагон и не сравнится с вагоном «Александра Невского», но ведь от компании зависит так много! Наскоро разобрав необходимые вещи, я сказала:

– Интересно, кого к нам подселят? Хорошо бы кого-нибудь поспокойнее – я так устала!

– Жаль, – сказал Олег, – а я надеялся на второй медовый месяц…

– Ты в уме, Шилов?! Нас же будет четверо!

– Ошибаешься, – ответил он. – Только трое – ты, я и…

– И?..

– И шампанское! – сказал он, извлекая из спортивной сумки две бутылки «Моет Шандон». Я распахнула глаза и восхищенно посмотрела на мужа.

– Господи, Шилов! Выкупил все купе, притащил вино… Ты полон сюрпризов!

– Стараюсь, – ухмыльнулся он. – А то вдруг тебе станет со мной скучно?

– Никогда! – воскликнула я и обвила его шею руками.

– Так я получу свой медовый месяц? Или хотя бы ночь?

– Ночь африканской страсти гарантирую! Разливай!

Самое ужасное, что можно себе представить, – это шампанское в пластиковых стаканчиках, – особенно такое, как «Моет Шандон», однако сегодня Олег превзошел самого себя, вытащив из той же сумки два бокала, пакет с мандаринами, бананы, фрукты в шоколаде и виноград.

– Все, что ты любишь, – сказал Олег.

– Я люблю тебя! – улыбнулась я и потерлась щекой о его плечо. – В последнее время мы мало разговаривали, но это не потому, что я не хотела…

– Давай забудем об этом, хотя бы на сегодня, – перебил Шилов. – Сегодняшний вечер – только наш, и я не хочу слышать ни про ОМР, ни про больницу… ни про Лицкявичуса.

– Договорились! – легко согласилась я, отпивая шампанское и щурясь от удовольствия, когда пузырьки, лопаясь, попадали мне в нос. В мире нет напитка, к которому я относилась бы так же трепетно, как к шампанскому. Разумеется, я имею в виду настоящее шампанское, а не газированное вино, называемое этим высоким именем, от которого сворачивает желудок, а во рту остается стойкий привкус сивушных масел. Возможно, это снобизм, но я не люблю обижать свой желудок, поэтому придерживаюсь принципа: лучше голодать, чем есть что попало. И пить – тоже.

За окном быстро темнело, загорались огни на перроне. Сентябрь близился к концу, и природа постепенно готовилась к мраку и холодам. Вот за что я не люблю Питер: осень, зима и часть весны там проходят во мгле и мороси, а я, имея южные корни, с трудном переношу этот климат.

Поезд тронулся, а я все смотрела в окно, попивая шампанское.

Шилов сел рядом и обнял меня за плечи.

– Тебе хорошо? – спросил он, и я поняла, что мой ответ для него невероятно важен.

– Мне, наверное, еще никогда не было так хорошо! – честно сказала я. – Нам нужно почаще сбегать из города… Может, съездим в Выборг? Или в Новгород?

– Тебе стоит только сказать, – улыбнулся Олег. – Это ведь ты у нас всегда занята!

И я снова почувствовала себя виноватой. Терпеть этого не могу – и надо же было Шилову испортить такой чудный момент!

* * *

– Ну, как ты? – спросил Андрей, пропуская Антонину в квартиру.

– Ничего, Андрюш, спасибо, – ответила она. – Знаешь, хотела тебе сказать: у тебя замечательная группа! Такое впечатление, что вы понимаете друг друга с полуслова.

– Уверяю тебя, это не так. Мы постоянно цапаемся, но в присутствии посторонних стараемся вести себя прилично.

– Посторонние – это я?

– Прости, я не имел в виду…

– Да ладно, Андрей, что уж там! На самом деле я ведь по делу пришла. Это касается ежедневника Гены.

– Ты что-то обнаружила?

– Не знаю, важно ли это…

– Важным может оказаться что угодно, – прервал ее Андрей. – Леонид сказал, что часть листов вырвана.

– Да, но я не о них хотела поговорить, а о той странице, что осталась в ежедневнике, – за двадцать пятое июня.

– А это?.. – Андрей вопросительно поднял брови.

– Двадцать пятая годовщина нашей свадьбы!

– Извини, забыл.

– Ты и не обязан помнить. Дело в том, что мы готовились, собирались устроить большой праздник – дети просили. Гена должен был вернуться в пятницу вечером, но днем он позвонил и сказал, что ему поставили рабочий день на субботу. Очень извинялся, конечно, но он никогда не отказывался от дополнительной работы, потому что она приносила хороший приработок. В общем, я не стала устраивать скандал, хотя, конечно, обиделась: пришлось мне самой гостей развлекать, а настроение… ну, ты сам понимаешь!

– И что же не так с этой датой в ежедневнике?

Вместо ответа Антонина пролистнула страницы и протянула его Андрею. Он прочитал: «Двадцать пятое июня, суббота – празднование годовщины».

– И что? – спросил он, все еще не понимая, к чему она клонит.

– Гена все записывал – до мелочей. Если ему поставили рабочий день, то это обязательно должно было найти свое отражение в ежедневнике. Сам посуди, ведь необходимо следить за собственным расписанием!

– Может, он забыл? – предположил Андрей. – Или записал где-то в другом месте? Или…

– Исключено! Гена всегда был человеком дотошным, иногда это могло раздражать, зато он никогда ни о чем не забывал – из-за того, что серьезно относился к своему «склерознику»!

– Я не совсем тебя понимаю, Тоня, – взъерошив пятерней роскошную седую шевелюру, проговорил Андрей. – К чему ты клонишь?

– Я думала, это ты мне скажешь… Даже не представляю, что бы это значило!

– Это все, что показалось тебе странным? Как насчет отсутствующих страниц?

– Не могу сказать. Я запомнила день годовщины – как можно такое забыть? Но другие дни… Прости, мне ничего не приходит в голову!

– Ладно, – вздохнул Андрей. – Значит, попробуем зайти с другого конца. Ты разрешишь мне передать ежедневник одному компетентному товарищу?

– Все что угодно, если это поможет оправдать Гену!

* * *

Шилов остался с отцом, который специально взял выходной по случаю нашего визита, а я поспешила на встречу с капитаном Яблочкиным. Он любезно предложил подбросить меня до больницы, учитывая тот факт, что в Москве я ориентируюсь плохо.

– Вы узнали что-нибудь об афере? – спросила я, едва лишь мы закончили обычный обмен приветствиями.

– Все как обычно, – пожал плечами следователь. – Однако я должен вас поблагодарить.

– Это за что же? – удивилась я.

– Выяснилось, что дело Малининой связано с целой серией риелторских афер. Ваша медсестра позволила мне собрать их все в одно и разрабатывать одновременно. Если все сладится, я, возможно, заслужу благодарность начальства и, надеюсь, еще нечто посущественнее.

– Ой, совсем забыла! – воскликнула я. – Майор сказал, что вы любите наш шоколад, – и я вытащила из пакета, в котором несла купленные для Ольги фрукты и сок, большую коробку конфет «Летний сад». За ней последовала бутылка «Наполеона» – не совсем, конечно, питерский продукт, но я рассудила, что он достаточно хорош для любого случая.

– Агния, вы меня балуете! – растрогался капитан. – На самом деле, это я должен сделать вам подарок, ведь Малинина оказалась единственной свидетельницей, которая не просто выжила, но и запомнила все детали, а также людей, которые все это провернули.

– А что же все-таки случилось?

– Ольгу и в самом деле «прихватил» один парень, прежде работавший в фирме, которую вы навестили в поисках девушки. Правда, имя его – не настоящее, на самом деле его фамилия Орленко, и он уже не раз попадал в поле зрения полиции. Она дала его описание, которое полностью совпало с уже имевшимися сведениями об одном из участников преступной группы. Он показал ей квартиру, за которую внесла залог мадам из «Соснового рая», взял остаток денег, но с оформлением бумаг все тянул и тянул. Дело кончилось тем, что Ольга конкретно «наехала» на парня и потребовала отдать ей документы, оформленные на свое имя. В противном случае она грозилась пойти в полицию. Не думаю, правда, что она рискнула бы это сделать, ведь квартира явно досталась ей неправедным путем! Скажу я вам, Малининой крупно повезло. Эта группа «черных» риелторов работает в Москве уже примерно три года, и мало кто из пострадавших остался в живых. Конечно, в основном они старались иметь дело с незащищенными слоями населения, а Малинина к ним не относилась, но все же она удобная жертва.

– Почему – удобная?

– Да потому, что она – нездешняя! Вы же сами искали ее, а обратиться, кроме единственной подруги, оказалось не к кому. Такая ситуация – настоящий подарок для мошенников. Убей они Малинину, никто ее не хватился бы. Если бы не вы, мы бы и понятия не имели о том, что Ольга вообще находится здесь! Избавиться от нее было бы проще простого.

– А почему же не избавились?

– Я же говорю – повезло ей. Конечно, многие могут со мной не согласиться и сказать, что попасть под машину на пешеходном переходе – везенье весьма сомнительное, но это только в том случае, если бы Ольга при этом погибла. К счастью, она осталась жива.

– Думаете, авария была случайной?

– Пока трудно сказать, предстоит долгое следствие. Но вы, вероятно, получите интересующие вас сведения. Опять же, это просто удача: Ольга пролежала в коме около трех недель, а потом выяснилось, что она страдает провалами в памяти. Мне пришлось встретиться с ней несколько раз, чтобы она смогла рассказать более или менее связную историю. Теперь она почти в порядке – если не считать аппарата Илизарова на правой ноге и легких последствий сотрясения мозга.

Ольга лежала в переполненной народом палате. Просто ужас, как много человек оказалось в травматологии, а ведь до зимы с ее скользкими тротуарами, жуткими гигантскими сосульками и падающим с крыш снегом еще далеко! К моему удивлению, девушка, казалось, даже обрадовалась, увидев нас с капитаном. Особенно ее порадовали фрукты и сок.

– Спасибо! Знаете, меня ведь никто не навещает – лежу, как сирота казанская! Вот только капитан Яблочкин и приходит. А вы кто?

– Это та самая Агния, из Отдела медицинских расследований, – мы с вами о ней говорили, помните?

– А можно мне вас попросить? – последовал встречный вопрос, обращенный лично ко мне.

– Конечно. Что вы хотели?

– Вы не могли бы… помыть виноград, а? Здесь ужасно кормят, а я, как назло, отсутствием аппетита не страдаю. Извините, но мне еще не очень удобно ходить, и…

– Я помою, – сказал Яблочкин. – А вы пока поговорите.

– Глупо все вышло, да? – сказала Ольга, как только капитан вышел в поисках умывальника. Теперь я получила возможность рассмотреть девушку как следует. Ничем не примечательная, небольшого, даже, пожалуй, маленького роста, она могла бы сойти за пятнадцатилетнюю – особенно сейчас, в больничном халатике, без макияжа и с жиденьким «конским хвостиком» на затылке. – Думала, – продолжала медсестра, – мне счастье привалило – ведь такая возможность!

– Вы о квартире в Москве?

– Знали бы вы, как мне надоело скитаться по углам, не имя возможности приобрести собственное жилье! А ведь платили в клинике хорошо – достаточно, чтобы потратить деньги на красивую мебель, например, или на всякие милые штучки для ванной и кухни, но слишком мало для покупки квартиры или хотя бы комнаты в коммуналке. Видно, бог все же есть!

– Вы это к чему? – спросила я.

– Да все к тому же! Неправедная это квартира, и деньги – тоже… Наверное, с самого начала не следовало мне их брать!

Я как раз обмозговывала, как бы поделикатнее перейти от личных проблем Ольги к интересующей меня теме. Она сама мне помогла.

– Оля, – сказала я, – за какие именно заслуги вам купили квартиру?

Она опустила глаза на свои руки. Я обратила внимание на то, что ее ногти обкусаны, как у подростка, не умеющего сдерживать собственные эмоции.

– Честно говоря, – ответила она после некоторого колебания, – я и сама не вполне понимаю…

– То есть?

– Если я вам все расскажу, меня накажут?

– А есть за что? – встрепенулась я.

– Я же как бы взятку приняла, да?

– Насколько я понимаю, – осторожно начала я, – вам дали эту взятку не как должностному лицу, а как частному?

Ольга кивнула, напряженно глядя на меня.

– Значит, доказать, что это именно взятка, будет не так-то легко?

Она снова нерешительно кивнула, но ее лицо просветлело.

– Вы не нарушили своих должностных обязанностей, – продолжала я, – не совершили ничего противоправного. Кроме того, если вы станете с нами сотрудничать, мы что-нибудь придумаем, и вы никак не пострадаете.

– Хорошо, – вздохнула Ольга. – Что конкретно вы хотите знать?

– Я хочу выяснить, что заставило руководство «Соснового рая» купить вам квартиру. Мы выяснили, что Татьяна Донская жаловалась на приставания одного из врачей в клинике – я говорю о Геннадии Рубине. Его обвинили в изнасиловании певицы, а она покончила с собой.

– Обвинили?! – Ольга выглядела изумленной донельзя. – Но… как его могли в чем-то обвинить, ведь он же умер?

– Разве вы не разговаривали со следователем? – в свою очередь, удивилась я. – Он же взял у вас письменные показания!

– Да, но… Понимаете, Агния, он сказал, что это – простая формальность, мол, надо же как-то объяснить самоубийство Татьяны… Я не думала, что мертвого можно в чем-то обвинить!

– Жена Рубина пытается обелить его имя, так как не верит, что он был способен причинить вред женщине и довести ее до самоубийства.

Ольга снова опустила взгляд на свои руки. Ее тонкие пальцы с широкими подушечками нервно сжимались и разжимались.

– Помните, вы сказали, что я не совершила ничего противозаконного? – проговорила она наконец, не поднимая глаз.

– Конечно. Что-то не так?

– Я дала ложные показания. На самом деле Геннадий Борисович никого не насиловал… Господи, да он Таньку вообще всерьез никогда не воспринимал – она для него была слишком молодой, слишком глупой! Геннадию Борисовичу нравились женщины постарше и поопытнее.

– Кто-то конкретно? – насторожилась я.

– Не могу сказать наверняка, но за время работы с ним я некоторым образом изучила его вкусы.

– Почему вы солгали, Оля?

– Потому что я действительно не думала, что кто-то пострадает, ведь они оба, Геннадий Борисович и Татьяна, мертвы! Следователь сказал, что закрыть дело в таких обстоятельствах проще простого…

– Оля, мне нужно точно знать, что произошло в день убийства.

– Да я и сама не знаю! – кисло ответила девушка. – Дело было так. Татьяна обычно приходила в самом конце приема – не знаю, почему, так уж повелось, то есть не раньше восьми-девяти часов вечера. В тот день она опоздала и появилась только в половине десятого. Я готовила ее и стерилизовала иглы на массажном столе, а Геннадий Борисович находился в своем кабинете, смежном с процедурной. Потом мне позвонили по мобильному…

– Кто позвонил?

– Да так, парень один. Я не хотела, чтобы Татьяна слышала наш разговор, поэтому вышла, а когда вернулась…

– Погодите, Оля, – перебила я. – Когда вы выходили, Рубин был в своем кабинете, правильно?

– Да. Вернее, я знала, что он там, но не видела его: из процедурной есть еще один выход, прямо в коридор. «Гости» обычно входят через главный вход, а выходят через вторую дверь, чтобы не встречаться друг с другом в кабинете и не создавать толчею.

– Понятно. И как долго вы отсутствовали?

– Да минут, наверное, семь-восемь… но никак не больше десяти, честное слово! В любом случае, мое присутствие не требовалось: Геннадий Борисович просто вошел бы и…

– А разве вы не должны были предупредить его, что все готово к процедуре?

– Ой, забыла совсем! – хлопнула себя по лбу медсестра. – Конечно, должна была, но я не стала этого делать, потому что к Геннадию Борисовичу пришли.

– Пришли? Другой пациент?

– На самом деле в тот день Татьяна была последней, – задумчиво проговорила Ольга. – Не знаю точно, была ли другая его посетительница пациенткой…

– Но вы уверены, что приходила женщина?

– Совершенно – я слышала женский голос.

– Узнали его?

– К сожалению, это было бы невозможно.

– Почему же?

– Видите ли, в процедурной хорошая звукоизоляция. Геннадий Борисович любил включать музыку для релаксации – знаете, звуки природы типа «шум прибоя» или «шелест ветра», а иногда и какую-нибудь легкую классику. Чтобы не беспокоить других врачей и «гостей», там сделали звукоизоляцию.

– То есть, – уточнила я, – вы могли бы разобрать, что голос женский, но не сумели бы идентифицировать его?

– Точно.

– Хорошо. Что случилось потом?

– Потом – просто кошмар какой-то! Я вернулась, а в процедурной – ни души, зато дверь в кабинет Геннадия Борисовича была приоткрыта. Оттуда доносились какие-то странные булькающие звуки. Я вошла и увидела… увидела…

Девушка прикрыла глаза и глубоко вздохнула, будто пытаясь прогнать от себя стоявшее перед ее глазами страшное видение того вечера.

– Я увидела Татьяну Донскую, – наконец продолжила Ольга. – Она стояла на коленях в луже крови… Господи, я никогда в жизни столько крови не видела – как будто корову зарезали! Ой, что я говорю?! – она тут же прикрыла рот рукой и устремила на меня круглые, как плошки, глаза с расширенными зрачками.

– Ничего-ничего, – сказала я. – Все в порядке.

– У Татьяны руки были измазаны кровью по локоть… и лицо… она все пыталась… подняться, но ее ноги скользили по полу – из-за крови!

Я на мгновение представила себе эту картину и поняла, какой ужас, должно быть, испытала Ольга, увидев место преступления. И этот ее ужас наверняка не шел ни в какое сравнение с тем, что чувствовала Татьяна Донская, сообразив, что она натворила!

– А голова Геннадия Борисовича… – все говорила медсестра, словно забыв о моем присутствии и уставившись в стену за моей спиной, – ее просто не было… Вернее, голова была, но лицо!..

– И что сделала Татьяна, увидев вас? – спросила я, возвращая девушку в настоящее.

– Не думаю, что она вообще осознавала мое присутствие!

– Почему?

– Ну, у нее был такой взгляд, как будто… как будто она…

– Да?

– Даже не знаю, как описать. Глаза пустые, как у зомби… да, точно – зомби, вот на кого она походила в тот момент! Я заорала, конечно, несколько раз спросила, зачем она это сделала, а она… она вдруг шарахнулась от меня, посмотрела на Геннадия Борисовича и тоже закричала, да так, что я едва не оглохла, и кинулась вон из кабинета!

– А вы?

– Я ударила по кнопке сигнализации со всей дури. Завыла сирена, а я выскочила в коридор и позвала на помощь… Что еще можно было сделать?

Я этого не знала, и не представляла, как сама повела бы себя в схожих обстоятельствах.

– А как вы заполучили квартиру и деньги? – поинтересовалась я.

– Ой, я и сама не пойму! – всплеснула руками Ольга. – Все было как во сне… Всю ночь я не спала. Как только пришла на работу, меня вызвала к себе Анфиса Емельяновна и стала расспрашивать, что да как. Я ей все рассказала, как было.

– И она предложила вам квартиру в Москве?

– Ну, не сразу, конечно, – слегка пожала плечами Ольга. – Сначала она долго рассказывала, какая прекрасная репутация у «Соснового рая», что у нас лечатся не только наши знаменитости, но и зарубежные, что мы не можем себе позволить скандала, его нужно погасить…

– Погодите, Оля, – перебила я, – о каком «погашении скандала» шла речь? В клинике убили врача, пациентка выбросилась из окна – это ли не скандал?!

– Понимаете, Агния, Анфиса Емельяновна сказала, что лучше всего представить это дело как сугубо частный случай. Если между Геннадием Борисовичем и Татьяной Донской что-то было, то это – их личные разборки, не имеющие отношения к «Сосновому раю», к его порядкам и ко всему остальному персоналу.

– Но как вообще возникла идея об изнасиловании? – продолжала давить я. – На пустом месте подобные предположения не делаются – это слишком серьезно! Зачем порочить репутацию покойного?

Девушка снова опустила взгляд на свои руки, не торопясь с ответом. Я уже успела понять, что она так поступает, когда нервничает или не уверена, что именно следует сказать.

– Оля?.. – поторопила я ее.

– Мне показалось, что Анфиса Емельяновна… в общем, что она подготовилась заранее.

– То есть?

– Ну, я об этой версии с изнасилованием. Она не просто так возникла в разговоре, вы правы… И еще, думаю, Анфиса Емельяновна не могла бы такое придумать сама.

– Это почему же?

– Потому, что после расспросов о вечере убийства она стала спрашивать о личной жизни Геннадия Борисовича, как будто…

– Как будто пыталась подвести вас именно к такому выводу?

– Вот именно! – с облегчением выдохнула Ольга, теребя край больничного халата. – Она упоминала о том, что до нее уже доходили слухи о не совсем благовидных поступках Геннадия Борисовича, сказала даже, что слышала – он, мол, изменяет своей жене направо и налево…

Вот это номер! Конечно, или Анфиса могла все придумать сама, в содружестве с главным врачом клиники, или же эта версия возникла как продукт коллективного творчества лиц, имеющих отношение к руководству «Соснового рая», включая и главных акционеров, но ведь это могло оказаться и правдой? А Лицкявичус считал, что Геннадий Рубин – самый что ни на есть верный муж!

– Оля, – тем не менее сказала я, – как бы там ни было, одно дело – супружеские измены, и совсем другое – изнасилование, вы это понимаете?

– Понимаю, – виноватым голосом ответила медсестра. – Жадность меня сгубила! Анфиса Емельяновна так ловко подвела к тому, что надо дать ложные показания следователю, чтобы не вызывать общественного резонанса и не тревожить спонсоров, а в ответ пообещала… Она ведь знала, что у меня жилищные проблемы, что моя заветная мечта – заполучить собственное жилье! Конечно, я не планировала уезжать в Москву, ведь у меня в Питере тетя, и почти все мои друзья здесь живут, но Анфиса Емельяновна сказала, что мне обязательно нужно уехать, чтобы держаться от этого дела подальше: чем дальше я окажусь от питерской полиции, тем лучше!

– И что же вы рассказали следователю, Оля?

– То, о чем мы договорились с Анфисой Емельяновной. Я рассказала, что якобы знала о приставаниях Геннадия Борисовича к Татьяне, потому что она сама мне на него жаловалась.

– Вы предположили, что Донская убила Рубина из-за того, что он попытался ее изнасиловать?

– Нет, – покачала головой медсестра, – не я – следователь. Он спросил меня, не считаю ли я, что все было так, и я согласилась с ним.

– А он не выразил удивления по поводу того, что Татьяна, несмотря на приставания Рубина, продолжала оставаться его пациенткой? Ведь в клинике есть и другие врачи той же специальности, так почему же она не попросилась к другому специалисту?

– Нет, он ни о чем в этом роде не упоминал. У меня создалось такое впечатление, что этот следователь хочет просто поскорее закрыть дело, поэтому подобная версия его очень даже устраивала.

– Понятно. Скажите, Оля, вы ведь работали и с Розбашем?

– Работала. А что?

– Что вы можете сказать о нем?

Девушка ненадолго задумалась.

– Да что о нем сказать? Врач он – так себе, насколько я могу судить.

– Почему?

– Да его ведь только деньги и волнуют! Вы, наверное, и обо мне так же думаете, да?

Она бросила на меня вороватый взгляд и тут же отвела глаза.

– Нет, – возразила я, – ничего подобного! Так в чем тут еще дело?

– Денис… на «гостей» ему, в сущности, наплевать. С Геннадием Борисовичем они делились своими проблемами – прямо как с психоаналитиком, рассказывали ему о своей жизни, о семье, а Денис думал лишь о том, как бы их ободрать. Как и всегда думает…

– А у него имеется такая возможность? Разве клиника не платит врачам твердую зарплату?

– Ну, есть ведь и другие возможности…

Ольга вдруг замолчала и закусила губу, словно сообразив, что нечаянно сболтнула лишнее.

– Вы о чем, Оля? – нахмурилась я. – Какие такие «возможности»?

Она тяжело вздохнула, видимо, поняв, что отпираться не имеет смысла, ведь сказано уже слишком много.

– Денис активно торговал медикаментами, – ответила она.

– Какими?

– Честно говоря, я настолько глубоко в это не вникала. Знаю только, что рефлексотерапевт вроде бы не должен прописывать пациентам успокоительные и седативные средства… Я не права?

– Совершенно правы! Значит, Денис этим злоупотреблял?

Она кивнула:

– Он совершенно внаглую втюхивал людям всякую дрянь, причем, очень дорогую, утверждая на голубом глазу, что без нее их проблемы никогда не закончатся!

– И вы не сообщили об этом руководству?

– Я что – дура?! Все врачи «Соснового рая» этим грешат, даже Анфиса Емельяновна! Только они делают это очень осторожно и ненавязчиво, а Денис на людей давит, поэтому от него многие перешли к Геннадию Борисовичу…

– Значит, Рубин продажей медикаментов не занимался? – спросила я.

– А как же, занимался, только…

– Только – что?

– В последнее время вроде бы он это делать перестал.

– Правда? А почему?

– Даже не знаю, но уверена, что последние пару-тройку месяцев Геннадий Борисович этого не делал, потому что я слышала как-то раз его беседу с Анфисой Емельяновной. Она уговаривала его передумать, уверяла, что все препараты протестированы и разрешены к использованию, а потому ничего незаконного он не совершает.

– Но Рубин все равно отказался?

– Ага, отказался.

– У него могли из-за этого возникнуть серьезные неприятности?

– Не думаю. Геннадий Борисович был очень хорошим специалистом, люди к нему тянулись. Скорее всего, Анфиса Емельяновна все равно не захотела бы его потерять.

– Ну, вы закончили?

Я даже вздрогнула, совершенно забыв о том, что вместе со мной в больницу пришел Яблочкин. Видимо, он уже некоторое время находился в палате, подпирая плечом дверь, но не вмешивался в наш разговор.

– Что теперь со мной будет? – с тревогой спросила Ольга, переводя взгляд с меня на капитана.

– Будем ловить этих «риелторов», – пожал плечами Яблочкин. – Потом дадите показания в суде – ну, когда мы их поймаем.

– Нет, – махнула рукой медсестра, – я о том деле!

– О питерском? Ко мне оно отношения не имеет. Насколько я понимаю, пока что расследование неофициальное?

Я нехотя кивнула.

– Неофициальное? – переспросила девушка. – Но я думала… Послушайте, а мне оно надо, а?! Зачем я вам все рассказала!

– Дело в любой момент может перейти в разряд официальных расследований, – сказал Яблочкин, заметив мою растерянность. – Если его возобновят по вновь открывшимся обстоятельствам.

– По вновь открывшимся?

Я ничего об этом не знала, а вот капитан, похоже, был в курсе последних событий.

– Карпухин хочет добиться именно этого, – пояснил Яблочкин. – Зная его, не сомневаюсь, что он это сделает!

– А со мной-то что будет? – снова подала голос Ольга, явно нервничая. – Меня в чем-то обвинят?

– Вы солгали следователю, – ответил капитан. – Это серьезное преступление. Но, полагаю, учитывая неоценимую помощь, которую вы еще можете нам оказать, на это посмотрят сквозь пальцы.

– Правда?!

– Такое вполне возможно, – подтвердила я, ободренная словами капитана: я не сомневалась, что Карпухин сумеет добиться и этого. В любом случае, становилось ясно, что мы все не зря старались, и наш «скорбный труд» не пропадет втуне, если уж Карпухин все же решился взяться за дело!

* * *

Наверное, отец Шилова нутром почувствовал, что между нами не все в порядке – не думаю, что Олег что-то ему рассказал. Я поняла это по тому, как исключительно ласково Шилов-старший общался со мной вечером, перед нашим отъездом. Он объездил кучу магазинов и приготовил нам такой ужин, от которого мы оба «отвалились», как два напившихся крови клопа (надеюсь, мой свекор простит мне такое сравнение – к качеству еды оно не имеет никакого отношения!). Его молодой любовницы в тот день и след простыл, и это говорило об уважении к Олегу, до сих пор не простившему отцу «эту женщину». Муж никогда не рассказывал мне о причине развода своих родителей, но я догадывалась, зная, насколько неравнодушен его папа к прекрасному полу. После развода Шилов-старший, словно наверстывая упущенные годы, проведенные в борьбе с самим собой за верность семье, принялся менять одну женщину за другой. Наконец, устав от этой гонки, не соответствовавшей его возрасту и статусу, мой свекор несколько успокоился и остановил свое внимание на сорокалетней Дине (ему самому в тот момент уже стукнуло семьдесят три). В мой прошлый визит сюда мы с ней познакомились, хотя Дина деликатно уехала к себе в квартиру ночевать – очевидно, ее об этом попросил Шилов-старший. Сегодня она также отсутствовала. В общем-то, Дина показалась мне довольно милой и интеллигентной женщиной, и, хотя она и не имела отношения к медицине, у нас нашлось много общего. Естественно, Олегу знать об этом совсем необязательно.

После ужина Шилов-старший отправился на боковую, а я пошла в кухню мыть посуду, чувствуя себя виноватой в том, что свекор вынужден спать в одиночестве. Через несколько минут появился Олег.

– Поговорим? – спросил он.

– О чем?

– О твоем новом расследовании.

– Ты же не хотел о нем слышать!

– Ну, знаешь, все меняется.

Да, судя по всему, Шилов-старший неплохо потрудился, пока мы с Яблочкиным навещали Ольгу Малинину. Интересно, какие аргументы он выдвинул в беседе с сыном, что заставил его изменить свое непримиримое отношение к этому делу? Ломаться смысла не имело, и я вкратце поведала мужу обо всем, что было мне известно на текущий момент.

– Значит, вы считаете, что смерть этого Рубина – не частный случай? – задумчиво произнес Олег, помешивая чай. – Ты понимаешь, как трудно такое доказать?

– Еще как понимаю! – отозвалась я, вытирая последнюю тарелку и ставя ее в буфет.

– Все препараты, использование которых можно доказать, имеют соответствующие сертификаты, а не продаются в «Сосновом раю» из-под полы, верно?

– Точно. А сколько там еще такого, чего мы вообще никогда не сможем доказать… Но люди пострадали, и против этого не попрешь! Пока что погибли только два человека, но ты можешь себе представить, что случится, если и остальные пациенты, проявляющие признаки агрессии, продолжат принимать эти лекарства?

– Значит, вы решили идти до конца?

– Если Яблочкин прав и Карпухин в самом деле решил заняться расследованием, то – да.

– И чего вы надеетесь добиться – запрета продажи означенных препаратов на территории России?

– Ну, так далеко наши возможности, к сожалению, не распространяются! А вот наказать тех, кто использует свое влияние на пациентов, навязывая им различные медикаменты с огромным количеством возможных побочных эффектов, не ставя их об этом в известность… Кроме того, где это видано, чтобы антидепрессантами торговал гинеколог или, скажем, офтальмолог?!

– Уничтожите это явление в отдельно взятой клинике? – усмехнулся Олег.

– Лучше делать хоть что-то, чем ничего не делать! – парировала я сердито. – Кроме того, не забывай, что в «Сосновом раю» произошло как минимум одно убийство. Если удастся доказать, что виною всему послужили именно антидепрессанты, принимаемые Донской, клинике можно сказать «пока-пока»!

– Как у тебя все просто! А почему как минимум одно убийство?

– Потому что, если получится доказать, что самоубийство Татьяны стало следствием приема лекарств, выписанных врачом «Соснового рая», его руководство можно будет обвинить в косвенном убийстве… или как там это называется в нашем Уголовном кодексе?

– По-моему, Агния, ты смотришь слишком много американских детективов! – вздохнул Шилов. – У нас ведь самое громкое дело может превратиться в пшик… Думаешь, начальство «Соснового рая» признает сам факт навязывания их персоналом медикаментов пациентам? Да оно просто открестится от тех врачей, кто попадет под подозрение, и скажет, что не имело к этому никакого отношения!

– Нам требуется большее количество свидетелей, готовых дать показания, – согласилась я. – Леонид подтвердит, что Анфиса заставляла его продавать препараты, Ольга Малинина знает, что Геннадий Рубин тоже этим занимался, хоть и перестал в последнее время… Интересно, почему?

– Совесть замучила? – предположил Олег.

– Столько лет не мучила – и вдруг проснулась? Нет, что-то должно было это спровоцировать, только вот что? Знаешь, между прочим, в мой прошлый приезд сюда я едва не попалась на удочку рекрутера из известной швейцарской фармацевтической фирмы!

– Да? Ты мне об этом не рассказывала!

– Ты не хотел со мной разговаривать, припоминаешь? Сейчас… где-то у меня валялась эта карточка…

Я пошла в коридор и, порывшись в кошельке, вытащила оттуда пластиковый прямоугольничек.

– Ого! – присвистнул Олег, прочитав название фирмы и имя владельца карточки. – Они уже крепко вгрызлись в наш рынок! Главный как раз на днях устраивал совещание, где выступал представитель «Schwarzenberg & Co»: они предлагают неплохие условия.

– Надеюсь, это официально? – встревожилась я.

– Не волнуйся – совершенно официально! Их ценники немного ниже, чем у тех, с кем мы раньше имели дело.

– Этот парень работает и с «Сосновым раем», – заметила я, ткнув ногтем в карточку, которую Шилов все еще держал в руках. – Боюсь, скоро мы просто захлебнемся от обилия продукции ГЛОБОФАРМЫ, а ведь далеко не все, что они предлагают, надлежащего качества.

– Ну да, – кивнул Олег, – в Америке, к примеру, препарат запрещают по какой-то причине, и рынок сбыта перетекает к нам, где правила фармакопеи не так строги и правая рука никогда не знает, чем занята левая! Не боишься, что вы ввязываетесь во что-то большее, чем рядовой случай злоупотребления медикаментозными средствами?

– Боюсь, – честно ответила я. – Но выхода нет, раз уж мы начали… Хотя, как ты и предсказываешь, вряд ли наше дело выйдет за пределы отдельно взятого «Соснового рая»!

В ту ночь, впервые за долгое время, мы с Шиловым были близки как никогда. Долго разговаривали, потом занимались любовью и снова разговаривали. За период недавнего взаимного напряжения и недоверия у каждого из нас накопилось столько всего, о чем хотелось рассказать другому! Слава богу, что Олег предложил поехать со мной в Москву… Вернее, он просто не оставил мне выбора, и за это я была ему очень благодарна.

* * *

– А что на все это скажет Толмачев?

Артем сидел на широком подоконнике в квартире Андрея и смотрел на открывавшуюся его глазам панораму Лиговского проспекта. Вернее, «панорамой» этот вид вряд ли можно было назвать, ведь на противоположной стороне улицы располагались большие торговые центры, заслонявшие от его взгляда старинные здания, расположенные в глубине территории. Тем не менее Карпухин, проживающий в доме, построенном тридцать лет тому назад в так называемом спальном районе, не мог не восхищаться видом из окна своего приятеля.

– А при чем здесь Толмачев? – не отводя взгляда от окна, спросил он. – К ОМР мое расследование отношения не имеет: это, возможно, дело о двух убийствах.

– О двух? Ты все-таки собираешься обвинить «Сосновый рай» в убийстве Татьяны Донской? – уточнил Андрей, присаживаясь на низкую спинку кресла.

– Возможно, – пожал плечами Артем. – На основании полученных от Ольги Малининой данных, им, по крайней мере, можно вменить сокрытие улик, оказание давления на медсестру – лицо, заведомо от них зависимое, – и введение следствия в заблуждение. Но теперь я точно уверен, что Донская свела счеты с жизнью не по собственной воле.

– Ты серьезно?

– Абсолютно!

– И что же позволяет тебе сделать подобный вывод?

– Здравый смысл, многолетний опыт… ну, и несколько пар быстрых ног.

– Чего-чего?

– Мои ребятки подсуетились, – пояснил майор. – Пришлось им побегать – зато не зря!

– Может, ты перестанешь словесную плести паутину, как конфуцианский философ, и объяснишь наконец, что случилось со времени нашей последней встречи? – предложил Андрей.

– Ладно, объясняю. Дела о гибели Рубина и Донской возобновлены по вновь открывшимся обстоятельствам и переданы в мое ведение.

– И тебе их так легко отдали?

– Кто сказал, что легко? – оскорбился Артем. – Этот Горчанинов попортил мне крови, надо признать… Но я-то в долгу не останусь и обеспечу ему большие неприятности за то, что он спустил оба дела на тормозах и не провел следствие должным образом – обрадовался, что кругом, понимаешь, одни покойники, а значит, суда не будет и можно особо не затрудняться!

– Горчанинов – это следователь?

– Точно.

– Ты считаешь, он проявил халатность?

– Нет, Андрей Эдуардович, боюсь, тут другое…

– Что – другое?

– После приватной беседы с этим горе-дознавателем я пришел к выводу, что его действиями руководили.

– Из «Соснового рая»?

– Пока не могу сказать, но я это обязательно выясню. Одно очевидно: он сознательно обходил все острые углы, сосредоточившись целиком на показаниях Ольги Малининой, да и с ней он встречался всего лишь единожды! Ни один другой работник клиники, кроме Анфисы, допросу не подвергался – можешь себе представить?! А ведь только Малинина утверждала, что Рубина и Донскую связывало некое подобие сексуальных отношений – то ли роман, то ли приставание, то ли изнасилование… Больше нет ни свидетелей, ни хотя бы элементарных доказательств того, что такое вообще могло иметь место! Что же касается Татьяны Донской, то ни одна версия, кроме самоубийства, во внимание не принималась.

– Погоди, Артем Иванович, какая еще «другая версия»? – удивленно прервал друга Андрей.

– Вот послушай, что мои ребята нарыли – всего-то за пару суток. А Горчанинов, кстати, больше двух месяцев мусолил это дело, слюнявил страницы и наконец благополучно отправил его в архив! Так вот, во-первых, никто почему-то даже не придал значения тому, где именно погибла Татьяна Донская.

– А это важно?

– Сам решай. Помнишь, ребята из Татьяниной группы рассказывали, что у нее был какой-то «папик», который, собственно, и протолкнул ее в шоу-бизнес? Я узнал, кто он такой.

– Да ну?! Значит, тебе удалось то, чего не смогли сделать ни папарацци, ни желтая пресса!

– Все зависит от усердия. И от связей, разумеется.

– И кто же наш герой?

– Ты не поверишь – депутат Городской думы, Тимофей Петрович Дружников!

– Тот самый Дружников?

– Тот самый – громче всех ратующий за прочную семью, гонитель алиментщиков, разоблачитель неверных мужей и прочая, и прочая!

– Значит, ему можно, а другим нельзя?

– Видимо, так!

Артем увидел, что развеселил Андрея, и обрадовался этому: приятель в последнее время здорово упал духом, хоть по нему это и нелегко было понять. Во-первых, последствия операции все еще давали о себе знать. Зрение порою играло с Андреем дурацкие шутки, по-прежнему случались приступы головных болей, пусть и не такие сильные, как раньше. Во-вторых, Толмачев активно копал под своего предшественника, делая все, чтобы не допустить его восстановления на прежнем месте. Ну и, наконец, в-третьих: это расследование, неожиданно возымевшее столь серьезные последствия, отнюдь не добавляло оптимизма бывшему шефу ОМР.

– Хорошо, – стерев с лица изумленную улыбку, сказал между тем Андрей, – и что нам это дает?

– Кое-что интересненькое, уверяю тебя. Как я уже говорил, Горчанинов работал спустя рукава – то ли по собственной инициативе, то ли под давлением. Как ты думаешь, с какой именно крыши сиганула наша певичка?

– Ну не томи же!

– В деле об этом ни слова – можешь себе представить?! То есть там есть адрес – и все.

– Не понимаю, к чему ты ведешь…

– Да к тому, что Горчанинов даже не удосужился проверить, что это за дом! А вот мои ребята это сделали. Они пробежались по квартирам и выяснили, что Татьяна Донская проживала в одной из квартир именно в этом доме!

– Что-о-о?!

– Именно!

– То есть она покончила с собой, спрыгнув с крыши собственного дома?

– Вот тут ты ошибаешься!

– Что-то я ничего не понимаю!

– Это вовсе не ее собственная квартира, она принадлежит Дружникову!

– Да ну?

– На самом деле за ним числится несколько объектов недвижимости в Питере, и эта квартира – лишь одна из них.

– Значит, Татьяна не была там прописана?

– Верно. Адрес ее прописки совершенно в противоположном конце города – это комната в коммуналке.

– Получается так: Донская убивает Рубина, – как мы предполагаем, под воздействием антидепрессантов, – сбегает из клиники в одной пижаме, каким-то образом добирается до квартиры любовника и… прыгает с крыши дома?

– Не совсем. В бумагах Горчанинова полно нестыковок, и вот еще одна. Судя по телерепортажу, у всех создалось такое мнение, что Донская умерла в ночь убийства Рубина, однако это не так. Она спрыгнула с крыши около трех часов следующего дня!

– Сбежала ночью, а покончила с собой только на другой день? – поджав губы, пробормотал Андрей.

– Странно, да?

– Если Донская и в самом деле находилась под влиянием медикаментов и в состоянии истерии, то почему это не произошло сразу? Действие лекарств ослабевает со временем, а уж никак не усиливается…

– Ну, она могла хватить еще одну дозу и закумариться повторно… В любом случае дело не только в этом. «Сосновый рай» вызвал полицию только утром, именно по этой причине Донскую начали искать с большим опозданием. Возникает вопрос: почему они столько тянули?

– Пытались придумать правдоподобную версию? Подговаривали Ольгу Малинину солгать?

– Зачем?

– Не хотели поднимать скандал, ведь такой случай здорово подмочил бы репутацию любого учреждения!

– Или они знали, почему Донская сорвалась. Знали – и ждали этого. Если это правда, то речь идет именно о двух убийствах, и второе было спровоцировано руководством «Соснового рая». Если бы Донскую начали искать раньше, она, вероятно, осталась бы в живых.

– И доказать это…

– …очень трудно, почти невозможно – спасибо, я знаю!

– Даже если провести эксгумацию тела, вряд ли что-то удастся обнаружить – особенно с учетом того, что Донская умерла не сразу же после принятия лекарств. Они выводятся с мочой в течение нескольких ча…

– Эксгумация невозможна в любом случае, – перебил Андрея майор. – Тело кремировали, я выяснял.

– Кто об этом распорядился – семья?

– Ее семья здесь не живет. Они приезжали на похороны, но хоронили Донскую ребята из ее группы.

– Это они додумались кремировать ее?

– Нет, родители хотели забрать останки дочери на родину, а с урной сделать это легче, чем с гробом. В общем, тупик, как ты понимаешь!

– Из всего сказанного тобой выходит, что Донская никак не могла находиться в состоянии аффекта из-за содеянного с Рубиным и покончить с собой по этой причине?

– Получается так.

– А еще получается… В деле есть фотографии?

– Конечно. Все видно в красках – мозги на асфальте, кровища и так далее.

– А одежда?

– Понимаю, к чему ты клонишь. Да, Донская переоделась: в момент смерти на ней было мини-платье от «Дольче и Габбана» и туфли на высоких каблуках.

– То есть она забила до смерти своего врача тяжеленным пресс-папье, поехала на «конспиративную» квартиру, приняла душ, хорошенько выспалась, переоделась в выходное платье – и скакнула с крыши?

– Кстати, это не простая крыша, а крытая оранжерея. Дом элитный, и жильцы частенько выходят туда покурить или просто воздухом подышать. При приеме антидепрессантов случается потеря памяти?

– Бывает. Думаешь, она просто забыла об убийстве Рубина?

– Черт, даже не знаю! Надо бы с Кобзевым пообщаться на эту тему… Однако я еще не закончил.

– В самом деле?

– Я поднял всю информацию о пациентах «Соснового рая» за последние пять лет. Надо сказать, делом это оказалось непростым: сама клиника отказалась предоставить эти сведения, ссылаясь на их конфиденциальность, поэтому пришлось действовать обходными путями – не совсем законными.

– Узнал что-то стоящее?

– Да так, кое-что. Помнишь, как неизвестный доброжелатель подбросил Леониду листок с именами?

– Как не помнить, ведь с него-то мы и начали разрабатывать версию об антидепрессантах!

– Так вот, список оказался неполным.

– То есть?

– Выяснилось, что с бывшими пациентами «Соснового рая» частенько происходили неприятности, вроде попыток самоубийства и бессмысленных агрессивных нападок на других людей. Так как все это случалось вне стен клиники, никто не связывал эти происшествия именно с ней. Но я узнал о еще одной смерти – до сих пор неизвестно, самоубийство это или несчастный случай, но парень лечился в «Сосновом раю»!

– Кто?

– Анатолий Серов, фигурист. Я не слишком интересуюсь коньками, но одна девчонка на работе сказала, что некоторое время назад он был настоящей «звездой» отечественного фигурного катания. Правда, его возраст уже перевалил за тридцать пять, а значит, из большого спорта ему пришлось уйти. Он работал в различных ледовых шоу и даже участвовал в передаче «Танцы на льду». Видел?

Андрей покачал головой.

– Ну, там фигуристы учат кататься всяких актеров и певцов… В общем, не в том суть. Так вот, перед началом съемок этого шоу он впервые лег в «Сосновый рай», чтобы прийти в форму. Шоу прошло с успехом, и в конце мая Серов вернулся в клинику – повторно. А в июне он неожиданно погиб.

– Ты сказал, это либо самоубийство, либо несчастный случай?

– Он спрыгнул с балкона в цирке, где проходил очередной ледовый спектакль, прямо на залитую льдом арену. На самом деле там не так уж и высоко.

– Судя по всему, он тоже так подумал! – хмыкнул Андрей.

– Да, парень просто упал неудачно, сломал себе шею и умер на месте. Очевидцы говорят, он просто стоял там, смотрел вниз и, как говорится, ничто не предвещало… А потом вдруг перекинул ногу через перила – и вот он уже на льду, остывает!

– Как я понимаю, вскрытия не проводили?

– Разумеется, нет – все произошло на глазах у как минимум десятка свидетелей!

– Уж больно много несчастных случаев! – проговорил Андрей, задумчиво потирая подбородок.

– И не говори! Кстати, я поболтал по телефону с моим приятелем из Москвы, который нашел Ольгу Малинину.

– С капитаном Яблочкиным? Агния, кажется, о нем очень высокого мнения?

– И он его заслуживает! Так вот, я попросил капитана выяснить у Ольги, помнит ли она этого Серова. Знаешь, что она сказала?

– Что же?

– Что, разумеется, прекрасно помнит и что он являлся пациентом твоего друга Геннадия Рубина! Ольга сказала – для них известие о гибели фигуриста стало настоящим шоком, а Рубин несколько дней ходил как в воду опущенный.

– Ну, это можно понять, ведь они близко общались!

– Ну да, ну да… Кстати, я распорядился задержать Дениса Розбаша.

– По какому обвинению?

– Убийство Геннадия Рубина.

– Это из-за ежедневника?

– Как еще он мог попасть к Рубину? Ежедневника вполне достаточно, чтобы заподозрить причастность Розбаша к смерти коллеги, да еще плюс их давнее соперничество, личная неприязнь, конкуренция. Я поспрошал там и тут и выяснил, что Рубин и Розбаш однажды не на шутку сцепились. Причиной их потасовки стало то, что в один день три пациентки перекочевали от Дениса к Геннадию, не сочтя нужным предупредить об этом врачей. Рубин, естественно, не знал, что они раньше ходили к Розбашу, потому что начальство, как обычно, просто молча переделало расписание «по просьбе клиентов»: никто не любит раздувать дело по таким мелким поводам, если вполне можно обойтись без скандалов. Только вот Розбаш так не считал, а потому устроил Рубину настоящую истерику и даже пытался начистить ему лацканы, однако недооценил размеры противника и его вес, поэтому драка вышла серьезная: Рубин сломал Розбашу нос, а тот, в свою очередь, вывихнул Геннадию кисть. Короче, всего этого оказалось вполне достаточно для задержания гражданина Розбаша.

– Погоди, я не понял: ты считаешь, что Татьяна не убивала Геннадия? Это сделал Денис Розбаш?

– В том-то и дело, Андрюша, что как раз в этом я сильно сомневаюсь.

– Ты совсем меня запутал!

– Я и сам запутался! С самого начала версия о том, что Татьяна убила Рубина, выглядела не совсем правдоподобной. Во-первых, ее рост. Если бы она, скажем, застрелила его или отравила – это одно, но забить при помощи пресс-папье… Донская не сумела бы шарахнуть его по голове, даже подпрыгнув!

– А если он сидел?

– Тогда поговорим о ее весе. В девчонке было около сорока восьми килограммов, а сила ударов – приличная!

– Антидепрессанты?

– Да, под их воздействием силы увеличиваются, но не настолько же! Вот что я тебе скажу: Рубин должен был спать, чтобы Донская так легко убила его таким способом – причем, спать мертвецким сном, раз он не проснулся от первого же удара!

– И все это следователь Горчанинов благополучно не принял во внимание? Просто фантастика!

– Не фантастика, Андрюш, а русская народная сказка о лени, пофигизме и страхе перед вышестоящим начальством. Придется побеседовать с господином Дружниковым о его предполагаемом участии в деле сокрытия правды от следствия и, возможно, о давлении.

– Не боишься неприятностей? Дружников – большой человек!

– С тех пор, как я стал с тобой работать, Андрей Эдуардович, «неприятности» – мое второе имя! – криво усмехнулся майор.

– Прости, что втянул тебя во все это.

– Ерунда! Я сам втянулся, ведь никто не просил меня отнимать у Горчанинова дело, я сам принял это решение, да еще и побегать пришлось, чтобы мне его передали. Так что не бери в голову.

– Я правильно понял, что ты задержал Розбаша, но не веришь в его причастность к убийству Геннадия? – спросил Андрей после недолгого раздумья.

– Правильно, правильно. Розбаш, конечно, тот еще типчик – с Рубиным дрался, на Кадреску набросился, но он не показался мне человеком, способным на убийство.

– В состоянии гнева – почему нет? Он, похоже, парень вспыльчивый!

– Может, и так, но что-то меня все же смущает. Розбаш, естественно, все отрицает, говорит, что его в тот день даже не было в клинике, но алиби-то у него отсутствует, поэтому мне ничего не оставалось, как его повязать.

– А что Денис сказал о ежедневнике Геннадия – зачем он его забрал?

– Говорит, что понятия не имеет, откуда он взялся в его вещах. И знаешь, что? Я ему верю! Даже если в этом ежедневнике и было нечто, бросавшее подозрение на Розбаша, к чему вырывать страницы и оставлять у себя улику?

– Да, в этом что-то есть… – согласился Андрей, озадаченно потирая затылок. – Считаешь, его подставляют под удар намеренно? Кто – руководство клиники?

– Вполне возможно. Мне все не дает покоя та медсестра и ее показания, состряпанные в кабинете Анфисы Караваевой. Зачем изобретать версию с изнасилованием? Либо руководство было уверено, что приступ злобы у Донской спровоцировали лекарственные препараты, либо Татьяна не убивала Рубина, убийца – кто-то другой.

– И они, зная об этом, покрывали его? А теперь решили выдать? Или снова подставить другого?

Артем тяжело вздохнул вместо ответа и откинулся спиной к прохладному простенку. За окном окончательно стемнело, но яркие огни фар машин, проносившихся по дороге, и горевшие витрины торгового центра напротив не позволяли ночи окончательно завладеть улицей.

– Есть одна хорошая новость во всем этом, – сказал майор после довольно долгого молчания.

– Да неужели? – скептически скривился Андрей.

– Алена Руцкая подает иск на «Сосновый рай»!

– И в чем же она намерена их обвинить?

– В непрофессионализме, едва не повлекшем за собой ее собственную гибель. Она уже рассказала газетчикам о том, как гинеколог клиники, не имея на то никакого права, выписала ей антидепрессанты, так что шумиха поднимется не хилая! Может, к ней захочет присоединиться еще кто-нибудь из списка Леонида?

– Будем надеяться, что общественное мнение иной раз срабатывает лучше, чем любой суд!

– И проблем меньше, чем с возбуждением уголовного дела – это уж наверняка!

Они снова помолчали.

– Слушай, – вдруг подал голос Андрей, – а как же тот парень, Артур… как его?

– Степанов? С которым Кадреску подрался?

– В его крови и моче обнаружили следы кокаина, так?

– Ну?

– Что-то не вяжется! С одной стороны – антидепрессанты, с другой – наркотики… Не слишком ли много всего для одной-единственной клиники? Не думаю, что они там намеренно гробят своих клиентов!

– Случай со Степановым может оказаться единичным, – пожал плечами Артем. – Что, если парень – просто наркоман со стажем?

– Ты его проверял?

– Пока нет, но теперь проверю: возможно, это ничего и не даст, но в нашем случае следует использовать любые возможности!

* * *

Мы возвращались в Питер втроем – я, Шилов и Ольга. Возможно, Олег и не обрадовался тому факту, что нам придется делить полностью выкупленное четырехместное купе с неожиданной попутчицей, но он никак не выразил своего недовольства. С выпиской Ольги проблем не возникло – в отличие от ее госпитализации. Уже постфактум мы узнали, что, несмотря на тяжелое состояние, ее нахождение в больнице все это время оставалось под вопросом, ведь у девушки не оказалось с собой медицинского полиса! С тех пор как она пришла в себя, ее ежедневно изводили вопросами о прописке и о том, кто будет платить за лечение. В конце концов Шилов-старший «напряг» свои связи, и из Питера в больницу по факсу переслали полис, переданный из поликлиники по месту жительства Ольги. В очередной раз я спросила себя: а правильно ли мы сделали, перейдя на американскую систему страхования? Ольге еще повезло, что ее согласились спасти, ведь теперь больницы получили возможность отказывать гражданам в надлежащем лечении при отсутствии у них медицинской страховки! Как ни странно это звучит, Ольге сопутствовала удача, и она впала в кому, а потому оказалась надолго избавлена от проблем, связанных с бумажной волокитой.

Несмотря на потерю квартиры и денег, заплаченных ей начальством за ложные показания, девушка выглядела вполне счастливой.

– Как приеду, сразу в церковь схожу, – сказала она, едва лишь поезд тронулся. – Никогда не думала, что по-настоящему в бога поверю, а вот, гляди ж ты!

– С чего вдруг такая набожность? – с улыбкой спросила я.

– Ну, смотрите сами, – начала загибать пальцы Ольга. – Перво-наперво, эти бандиты из риелторского агентства запросто могли меня грохнуть – и не грохнули!

– Просто не успели, ты же попала под машину! – возразила я.

– Это – второе знамение! Бог уберег меня от большей опасности, подвергнув меньшей, и заодно наказал за жадность и вранье.

Мы с Шиловым переглянулись.

– Дальше – появились вы, – продолжала девушка, не замечая наших перемигиваний. – Без вас я бы просто не справилась, совсем одна, в чужом городе… В общем, это ли не провидение божие?

– Может, и так, – предпочла согласиться я. – Будем надеяться, что больше ты такой ошибки не совершишь.

– Ни за что! – горячо воскликнула Ольга. – Теперь – только честные деньги!

– Похвальное стремление, – хмыкнул Шилов, принимая у проводницы заказанный чай. – Даже из самых тяжелых ситуаций человек извлекает полезные уроки.

– Главное – успеть это сделать до того, как ситуация станет необратимой, – поддержала я мужа.

Решение забрать с собой в Питер Ольгу созрело у меня вчера, сразу после моего разговора с Лицкявичусом по телефону. Яблочкин взял с нас слово, что медсестра вернется по первому требованию, чтобы, если это потребуется, выступить на суде по делу риелторов-мошенников. Первоначально мы не планировали этого, хоть медсестра и упрашивала нас взять ее с собой: в Москве она чувствовала себя одинокой и никому не нужной, а дома ее ждали. Но я все равно не стала бы этого делать и позволила бы девушке долечиться на месте, если бы не боязнь того, что ее могут «увести» прямо у нас из-под носа. Ольга на данный момент являлась единственным свидетелем того, что на самом деле произошло той злополучной ночью, когда погиб Геннадий Рубин. Более того, она могла предоставить серьезную информацию в отношении всего, что творится в «Сосновом раю», так как остальной персонал просто не станет с нами разговаривать. Это делало Ольгу самым важным звеном в нашем деле, и упустить ее было никак нельзя. Лицкявичус, признаться, здорово меня напугал. Мне казалось, что обнаружение медсестры одним махом решит все вопросы, но, судя по тому, что мне рассказал бывший босс, все было совершенно не так! Напротив, все шло к тому, что Татьяна Донская, возможно, даже не убивала Геннадия Рубина, а это тут же поднимало кучу разных вопросов, пока что не имевших ответов. Тем не менее Ольга по-прежнему знала больше других, и это могло дорого ей обойтись.

Попив чаю, мы с Шиловым расположились на моей полке, а медсестра улеглась напротив, осторожно расположив больную ногу на свернутом в рулон одеяле.

– И что теперь? – тихо спросил Олег.

– Понятия не имею! Карпухин – отличный следователь и в любом случае доведет дело до конца.

– Ты имеешь в виду расследование гибели Рубина или незаконное распространение медикаментов в «Сосновом раю»?

– Скорее, первое, со вторым определенно проблем будет гораздо больше, – вздохнула я. – В любом случае, жене Рубина станет легче оттого, что его имя наконец очистится от грязи: он никого не насиловал и даже не пытался это сделать! Безупречная репутация послужит ей утешением в ее го…

Я запнулась, услышав странный звук, долетевший до нас с полки Ольги. Этот звук походил то ли на всхлип, то ли на смешок.

– В чем дело? – нахмурившись, спросила я.

– Да нет, извините, – пробормотала медсестра, но я не могла так это оставить.

– Нет уж, Оля, говори, раз начала!

– Ну, это я насчет безупречной репутации…

– А что с ней? Мне казалось, что тебе нравился Геннадий Рубин?

– Конечно, нравился! Он был добрый, приятный мужчина, хороший профессионал. Но вы говорили о его жене, и я подумала…

– Что ты подумала? – начала раздражаться я, так как девушка опять замолчала, словно требуя, чтобы я вытягивала из нее слова, как Торквемада – показания из мучеников святой инквизиции.

– Геннадий Борисович вовсе не был таким уж скучным человеком, как могло показаться, – уж я-то его знала!

– Скучным? – переспросил заинтригованный Шилов. – Что это значит?

– Я помню, как ты, говоря о Рубине и Донской, поставила под сомнение саму возможность его влечения к такой женщине, как она, – проговорила я, начиная догадываться. – Ты сказала, что ему нравились дамы другого типа, имея в виду кого-то конкретного?

– Нет, я ведь вам уже сказала, – пожала плечами Ольга. – Но я точно знаю, что у Геннадия Борисовича была любовница!

– То есть, – уточнил Шилов, – вы знаете о существовании любовницы, но понятия не имеете, кто она?

– Вот именно. Пару раз я слышала, как они общались по мобильнику.

– А откуда ты знаешь, что он разговаривал не с женой? – спросила я.

– Агния, так с женами не разговаривают!

– Так – это как же? – заинтересовался Шилов, и я пихнула его локтем в бок, но Ольга уже ответила:

– Жен не называют «кисоньками» и «лапушками», не планируют встретиться с ними подальше от людских глаз… И еще – им не покупают дорогущие подарки, если, конечно, нет особого повода!

– Значит, Рубин покупал кому-то подарок? А как ты узнала об этом?

– Видела. Когда я однажды вошла в его кабинет, Геннадий Борисович что-то держал в руках и внимательно эту вещь рассматривал. При моем появлении он поспешно сунул предмет в карман пиджака, висевшего на спинке стула. Я не удержалась и пошарила там, улучив минутку. Это оказался небольшой бархатный футляр, а внутри – золотой браслет с рубиновой застежкой, очень стильная вещица!

– Может, все-таки он купил подарок жене? – не сдавался Шилов. – А что касается ласковых прозвищ – да, конечно, мало кто так общается в семье, но ведь все люди разные, в конце концов!

– У него была любовница! – упрямо поджав губы, повторила Ольга.

И тут мне кое-что пришло в голову.

– Послушай-ка, – торопливо заговорила я, – помнишь, ты рассказывала, что в день убийства к Рубину приходила женщина?

Девушка кивнула.

– Это могла быть его любовница?

– Не знаю… Возможно.

– Голос ты не смогла узнать…

– Из-за звукоизоляции!

– И все же, ты уверена, что это была именно женщина?

– Да.

– Это могла быть Анфиса?

– Анфиса?!

Ольга вдруг резко откинула голову назад и звонко расхохоталась.

– Да вы что, Агния?! – воскликнула она, немного успокоившись и глядя на меня увлажнившимися от смеха глазами. – Анфиса, эта вобла сушеная? Да никогда! Кроме того, она, кроме своего Дениски, ни на кого даже и не глядит – тоже, нашла себе героя с перепоя…

– Значит, это кто-то из пациенток?

– Может, и так, – пожала она плечами. – На Геннадия Борисовича многие обращали внимание, ведь он был мужчина видный, хоть и старый уже.

Рубину едва-едва перевалило за пятьдесят, но двадцатишестилетней Ольге он, должно быть, и в самом деле казался стариком.

– Вы расскажете об этом его жене? – посерьезнев, спросила она.

– А что?

– Может, не надо, а? Зачем зря ее расстраивать? Умер мужик, и делу конец – пусть считает себе, что всю жизнь прожила со святым!

Наша беседа о Рубине и его таинственной посетительнице заставила меня задуматься еще кое о чем. Лицкявичус по телефону упомянул о том, что Артур Степанов как-то выбивается из общего ряда людей в списке Кадреску, и это ставит его и Карпухина в тупик. Поначалу я пропустила это замечание мимо ушей, но сейчас решила задать вопрос, раз уж Ольга так разболталась.

– Оля, при поступлении в «Сосновый рай» пациенты обычно сдают анализы?

– «Гости», – поправила меня девушка. – Да, сдают, причем делают не только клинический, но еще и биохимический и анализ на гормональный фон.

– Не хило! – буркнул Шилов.

– Это же не обычная больница, – пояснила Ольга. – Люди приходят туда, чтобы выйти через пару недель и выглядеть на все сто – а это дело нешуточное!

– А случалось ли такое, – продолжала я, – что в анализах па… «гостей» обнаруживали следы наркотиков?

– Ну-у-у, пару раз бывало, – протянула Ольга. – Но мы таких не принимаем, просим, чтобы сначала прошли детоксикацию, то же самое и с алкоголиками. Это настоящая проблема, ведь мы имеем дело в основном со знаменитостями, а они снимают стресс сами знаете как! Но мы же не специализируемся на выведении из запоя и лечении от наркотической зависимости, поэтому при поступлении в «Сосновый рай» наш «гость» должен быть абсолютно чист.

– Понятно. А как насчет Артура Степанова?

– Этого актера из «Надежных парней»? А что с ним такое? Он, по-моему, вполне милый…

– Как насчет его образа жизни – наркотики, алкоголь?

– Алк… да вы что?! Артур Степанов же помешан на здоровом образе жизни!

– И в чем это выражается?

– Да во всем! Каждое утро, независимо от погоды, он пробегает по шесть-семь километров, ежедневно проводит в тренажерном зале не меньше двух часов, делает все процедуры – душ Шарко, кислородные ванны, гидромассаж, обычный массаж… Да, кстати, Артур – вегетарианец, поэтому ест он в основном зеленую пищу, а по утрам всегда заказывал коктейль из шпината и свеклы.

– Фу-у! – ухнула я, представив себе вкус этого «термоядерного» напитка.

– Зря ты так, – осуждающе покачал головой Шилов, тоже давно отказавшийся от мяса и предпочитавший разнообразные овощи и фрукты даже самой толстой и вкусной отбивной. – Шпинат – чрезвычайно полезный продукт, а свекла…

– Шилов, – перебила я, – если ты не хочешь, чтобы меня вырвало прямо в купе, завязывай со своими лекциями «о вкусной и здоровой пище»!

– Поддерживаю! – весело взвизгнула Ольга. – В больнице меня кормили только кашей, обезжиренным кефиром и вареной путассу – жуть! А еще говорят, что они заботятся о здоровье пациентов!

– Вот если бы вам давали суп из шпината… – вновь завелся Шилов.

– Тишина! – закричала я. – Если у меня с памятью все в порядке, мы говорили не о еде, а об Артуре Степанове. Судя по сказанному тобой, Оля, он мало похож на человека, склонного к саморазрушению.

– Что вы, Артур даже пива не пил: когда в комнате отдыха затевались какие-то сабантуи, он пил только минералку «Эвиан» и грыз орешки! – подтвердила медсестра.

– Таким образом, просто непонятно, как кокаин оказался в крови такого парня, как Степанов! – подытожила я.

– Кокаин?! Да быть того не может!

Ольга выглядела совершенно ошарашенной.

– Видимо, ты права, – согласилась я.

* * *

Леонид взглянул на часы: без десяти десять. Последняя пациентка, юная хохотушка из девчачьей группы, только что скрылась за дверью, предварительно засунув в карман его халата бумажку с номером ее мобильного телефона. Леонид тоскливо поглядел на нее и, скомкав, выбросил в корзину для мусора. Этот телефон был далеко не первым, но какой прок их хранить, ведь правила клиники запрещают близкое общение «гостей» и персонала! С другой стороны, может, оно и к лучшему, а то Леонид вполне мог бы оказаться в самой гуще женской свары, ведь красивые и известные дамы не любят делиться.

Эту ночь Леонид намеревался провести здесь, несмотря на то, что завтра ему с утра надо было выходить на работу в больнице. Днем он встретился с Агнией, и она рассказал ему о том, что узнала об Артуре Степанове. С тех пор, как парень учинил скандал в рекреации «Соснового рая», Леонид его не видел. Степанов не являлся его пациентом, но ни в столовой, ни в других местах общего пользования, включая спортзал, он ему ни разу не повстречался. После встречи с Агнией Леонид выяснил у регистраторши, что актер несколько дней тому назад покинул клинику. Это выглядело странным. Обычно «гости» проводили в ее стенах от двух до четырех недель, а Степанов пробыл тут всего одиннадцать дней – почему? Неужели его попросили покинуть «Сосновый рай» из-за недавнего дебоша? Или по другой причине? Агния также пересказала утверждение Ольги Малининой о наличии у Рубина любовницы. Интересно, имеет ли это значение? В его ежедневнике нет ни единого упоминания о женщине, которая значила бы для него больше, чем другие. И кто она – одна из «гостей» или коллега? Леониду вспомнился разговор в квартире Лицкявичуса, во время которого Антонина Рубина рассказывала о пропущенном праздновании юбилея. Рубин отсутствовал в тот день, сославшись на неожиданные изменения в его рабочем расписании. Не следует ли это проверить? Как и анализы Степанова.

Разговор с Агнией решил дело. Раз уж за щитом ОМР им укрыться нельзя и получить необходимые сведения законным путем не представляется возможным, значит, следует действовать по-другому. Интересно, Анфиса все еще имеет обыкновение не запирать свой кабинет? В прошлый раз ему легко удалось влезть туда, вдруг и во второй раз повезет? Хотя, даже если и нет – не беда: Леонид знает пару фокусов и наверняка сможет открыть замок, ведь дверь Анфисы, в конце концов, ведет не в банковское хранилище!

Несмотря на то, что к этому времени почти все процедуры закончились, в коридорах еще царило оживление, поэтому Леонид решил подождать со взломом. Чтобы скоротать время, он отправился в бассейн. Его закрывали в девять вечера, но персоналу разрешалось плавать до полуночи, после чего вода очищалась ночью. К счастью, в бассейне не оказалось ни души, и Леонид с удовольствием нырнул и поплыл. Примерно на двадцатом заходе он услышал насмешливый голос:

– Хочешь добиться совершенства?

Подняв голову, он увидел стоявшую на краю бассейна Ларису.

– Разве я его еще не достиг? – ответил он вопросом на вопрос.

Она выглядела невероятно соблазнительно в облегающем цельнокроенном купальнике темно-синего цвета с узкой белой полосой на талии: такой стиль идет только очень стройным женщинам. Лариса была именно такой – стройной, сильной, мускулистой, как непальская тигрица, и Леонид ощутил приятное покалывание внизу живота – хорошо, что он в воде по самый подбородок и женщина не видит его ниже пояса! Однако он также испытал и легкое разочарование при виде тренерши. Честно говоря, Леонид начал уставать от нее. Настя, милая и домашняя, всегда готовая подстроиться под него, не задающая лишних вопросов, казалась ему такой же удобной, как и его любимое кресло. Лариса совсем не была на нее похожа. В тренерше было столько жизненной энергии, что каждый раз после общения с ней Леонид чувствовал себя выжатым как лимон – и дело заключалось не только в их интенсивных совместных сексуальных упражнениях. Лариса все заметнее пыталась доминировать над партнером, а этого Леонид не терпел ни от кого: независимость была тем флагом, которым он начинал размахивать сразу же, как только на горизонте начинали маячить какие-то обязательства.

– Скромность – не твой конек! – усмехнулась она, присаживаясь на бортик и опуская свои длинные ноги в воду. Леонид невольно следил взглядом за каждым ее движением.

– Зато у меня есть другие, – сказал он.

– И я все их знаю?

– Я – многогранная личность…

Лариса тихо рассмеялась.

– Ты ведь завтра не работаешь? – спросила она. – Почему ты еще здесь?

– Тебе это неприятно?

– Неприятно? Наоборот, я просто в восторге… У тебя или у меня?

Предложение звучало заманчиво, но у Леонида имелись свои планы на эту ночь, и Лариса, к сожалению, в них не входила.

– Прости, – сказал он, – я слишком устал, а наши встречи вышибают из меня дух!

– Слабак! – ухмыльнулась она, слегка наклоняясь вперед и приближая к нему свое лицо. Ложбинка между ее небольшими упругими грудями углубилась, и Леониду потребовалась вся его решимость, чтобы не поддаться влечению и напомнить себе об одном немаловажном факте: он оказался здесь лишь потому, что Лицкявичус его попросил. Несмотря на то, что работа в «Сосновом раю» ему нравилась, Леонид ни на минуту об этом не забывал.

* * *

– Если бы я не знал тебя, Артем Иванович, решил бы, что ты сбрендил!

Полковник Седов говорил спокойным голосом, но это не могло обмануть Карпухина: его начальник был вне себя от гнева. Несомненно, этому состоянию немало способствовало огромное количество звонков «сверху», полученных в течение всего лишь одного утра, после каждого из которых Седов чертыхался и на несколько минут запирался в кабинете – очевидно, для того, чтобы тоже кому-то позвонить. Поэтому майор избрал тактику молчаливого сопротивления – это всегда срабатывает с начальством, если оно не в духе. Между тем полковник, подождав ответной реплики подчиненного и столкнувшись с его молчанием, продолжил:

– Ты опечатал квартиру депутата, его, между прочим, законную собственность, учинил там обыск!

– Вы сами дали добро на получение ордера, Иван Игнатьевич, – хладнокровно возразил Карпухин, глядя прямо перед собой, словно пленный американский десантник во вьетнамском лагере.

– Я думал, квартира принадлежит этой певичке… как ее?

– Татьяне Донской. Это не имеет значения: квартира – место преступления.

– Место преступления – зимний сад на крыше дома!

– И туда очень легко проникнуть из пентхауса депутата Дружникова! – тут же парировал майор.

– Господи, и зачем только ты в это дело встрял, а? – потирая лысый череп, пробормотал полковник. – И как я дал себя втянуть? Да и вообще – каким образом дело о самоубийстве неуравновешенной девицы превратилось в убийство с участием представителя местной политической элиты?!

– Я полностью уверен в том, что это именно убийство, Иван Игнатьевич, – ответил Карпухин. – И намерен это доказать.

Полковник внимательно посмотрел на майора. В его взгляде читалась тоска. В сущности, Карпухин являлся его лучшим следователем. С тех пор как майор стал часть своего времени уделять ОМР, Седов иногда даже скучал по нему – но не в те моменты, когда его собственная голова не слишком крепко держалась на шее из-за «качки», устраиваемой ему вышестоящим начальством. Может, стоит предоставить майору некоторую свободу действий? В любом случае, если исход дела окажется неудачным, он всегда успеет наказать своего подчиненного. А что, если все же он будет удачным, этот исход?

– Ладно, Артем Иванович, – вздохнул полковник, плюхаясь на свой стул. – Поступай как знаешь, но я жду докладов о каждом твоем шаге, который ты, заметь, делаешь по очень тонкому льду! Не надо создавать нам всем лишних проблем.

– Есть, товарищ полковник! – отрапортовал Карпухин, поднимаясь. – Да, еще одна вещь: я хочу допросить Дружникова лично в своем кабинете. Это можно считать проблемой?

* * *

Дружников был вне себя. Его и без того красное лицо побагровело еще больше, и майор опасался, как бы допрос не закончился вызовом «Скорой помощи» – вот тогда это точно станет большой проблемой, и на этот раз майору уже не выйти сухим из воды.

– Просто неслыханно! Какое вы имеете право?!

Эти две фразы депутат повторял уже в шестой или седьмой раз, поэтому Карпухин не удостоил его ответом.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Тимофей Петрович, – спокойно предложил он, указывая на пластиковый стул напротив себя.

– У меня заседание через сорок минут!

– Нам хватит и двадцати, так что вы успеете.

Бросив на майора мрачный взгляд, выражавший его крайнее презрение по отношению к какому-то «менту», депутат присел на краешек неудобного сиденья. От его полного, дебелого тела веяло жаром, и Карпухин невольно отодвинулся, испытав чувство острой неприязни к нему. Какой же, черт подери, непритязательной женщиной была Татьяна Донская, если с легкостью отдавала свою красоту и молодость этому напыщенному лицемерному борову с дурным запахом изо рта!

– Давайте побыстрее! – потребовал Дружников.

– О, я буду очень краток, – пообещал майор, и в его глазах при этом сверкнул недобрый огонек, отлично знакомый его подчиненным, но почти незаметный для мало и плохо знавших его людей. – Вы убили Татьяну Донскую потому, что она грозилась рассказать о вашей с нею связи членам вашей семьи, или же потому, что ваши отношения могли разрушить ваш имидж борца за семейные ценности?

Дружников чуть не свалился со стула. Если бы депутат был чайником, а стул под ним – плитой, то сейчас с Дружникова слетела бы крышка, и кипяток выплеснулся бы прямо в лицо Карпухину.

– Да что вы себе позволяете?! – взревел он, приподнимаясь и нависая над майором.

У Карпухина возникло сильное желание совершить неприемлемый поступок, а именно – перебросить депутата через колено и повалить его на лопатки, однако он мужественно подавил в себе этот порыв и даже не шелохнулся.

– Вы понимаете, что вылетите с этого места, как только я покину кабинет?! – продолжал орать Дружников. – Да я…

– Сядьте, Тимофей Петрович! – рявкнул майор. – Вполне возможно, что вы покинете этот кабинет в сопровождении людей, которые препроводят вас прямиком в КПЗ до дальнейшего выяснения обстоятельств, и тогда вы уж точно опоздаете на заседание в Думе.

Рот депутата раскрылся, как у карася, только что извлеченного из воды, потом снова закрылся – и так повторилось еще несколько раз. Тем не менее он последовал настоятельному совету Карпухина и опустился обратно на стул.

– Квартира в доме, с крыши которого упала Татьяна Донская, принадлежит вам.

– Я этого и не отрицаю! – прохрипел депутат, вытаскивая из кармана платок и утирая взмокший лоб. На короткое мгновение майор испытал приступ жалости к допрашиваемому, но это мгновение пришло и ушло.

– Она была вашей любовницей, – сказал он.

– Этого я тоже… не отрицаю.

– И правильно, потому что вас опознали по фотографии соседи по лестничной площадке, – удовлетворенно кивнул Карпухин. – Я запросил распечатку звонков, сделанных с телефона Татьяны на ваш мобильный и служебный телефоны.

– Мы ведь уже выяснили, что она и я…

– Да-да, но я говорю о звонках, поступивших и сделанных в тот день, когда она погибла. По нашим расчетам, Донская объявилась дома в половине второго ночи и сразу же начала звонить вам – двадцать восемь звонков, Тимофей Петрович!

– Я отключил телефон.

– Два разговора длились по пять-семь минут.

Депутат снова промокнул лоб платком.

– Я сказал ей, чтобы она не смела звонить мне домой!

– Значит, вы все же говорили с Татьяной в ту ночь?

– Да, иначе она грозилась приехать ко мне! Мне еле удалось уговорить ее дождаться утра…

– А утром вы поехали к ней?

С тяжелым вздохом Дружников положил локти на стол и обхватил голову руками.

* * *

…Он знал, что просто так эта встреча не закончится. Пусть она произошла не в спальне, а в бассейне, исход все равно был предрешен, поэтому теперь Леонид испытывал смешанные чувства – вину, досаду и, одновременно, удовлетворение. Лариса отправилась спать к себе, коридоры «Соснового рая» опустели – самое время осуществить проникновение в кабинет Анфисы. С тех пор, как Дениса Розбаша задержали по подозрению в причастности к убийству Рубина, заместитель главного врача ходила сама не своя и часто срывалась на среднем персонале: медсестры старались держаться как можно дальше от придирчивого ока начальницы, явно пребывавшей не в духе.

К несчастью, это не помешало Анфисе не забыть запереть дверь, и Леонид, тяжело вздохнув, опустился на колени перед замочной скважиной. Когда-то Карпухин показал ему, как можно вскрыть простой замок, и Леонид уже несколько раз в своей жизни получал возможность мысленно поблагодарить майора за науку. Майор также снабдил Леонида универсальной отмычкой – профессиональным инструментом слесарей и домушников, поэтому открыть дверь в кабинет Анфисы не составило для врача большого труда: замок явно не был рассчитан на то, что кому-то захочется посетить это помещение в отсутствие хозяйки! Свет включать Леонид не стал, осторожно прикрыл дверь и сел за компьютер.

Анфиса прекрасно вела дела: все файлы в ее компьютере оказались четко рассортированы. На каждого «гостя» была заведена отдельная папка, куда заведующая аккуратно заносила всю информацию о состоянии его здоровья. Каждый раз она начинала с даты поступления и результатов анализов, полученных в день обращения «гостя» в клинику. Леонид вставил флешку в разъем. Он понятия не имел, принимаются ли в суде доказательства, полученные подобным путем, но ведь расследование в любом случае неофициальное, а потому подобный вопрос в данный момент беспокоил его меньше всего. Среди рабочих файлов Леонида заинтересовал один под названием «Партнеры». Раскрыв его и пробежав глазами первую страницу, он понял, что за эту информацию руководство клиники вполне способно и убить – значит, ее тоже необходимо скачать, а уж там пускай Лицкявичус с Карпухиным сами решают, что им с ней делать.

Шаги за дверью заставили Леонида оторваться от экрана. Его насторожил не сам факт того, что кто-то идет по коридору, а то, что шаги были мягкими, осторожными, словно человек пытался приблизиться к двери, крадучись. Его руки замерли над клавиатурой. Затаив дыхание, Леонид ждал, пока неизвестный удалится по коридору, миновав дверь, но некоторое время он вообще ничего не слышал. Это могло означать только одно: кто-то стоит под дверью кабинета Анфисы и даже не думает уходить! Почему – или этот некто почувствовал, что в кабинете кто-то есть? Осторожно поднявшись со стула, Леонид, неслышно ступая по мягкому ковру, приблизился к двери. За ней слышалось чье-то тихое, приглушенное дыхание.

Прошло несколько мучительных минут, после чего шаги неизвестного стали медленно удаляться. Заинтригованный, Леонид подождал немного, а потом распахнул дверь – никого! Неприятный холодок пробежал по его позвоночнику, словно предупреждая: возможно, он зашел слишком далеко.

Снова прикрыв дверь, Леонид вернулся к компьютеру и вытащил флешку. На этом, пожалуй, его работа здесь закончена. Заявление на увольнение по собственному желанию он собирался оставить на столе в своем номере. Оставаться тут дальше слишком опасно – Лицкявичус ясно дал ему это понять. Трудно сказать, что сделает с ним руководство «Соснового рая», прознав, что все это время он занимался шпионажем!

Войдя в свою комнату, еще до того, как включить свет, Леонид услышал под носком кроссовки шелест бумаги. Нагнувшись, он поднял с пола сложенный вдвое листок. «Это уже становится доброй традицией!» – пробормотал он себе под нос, одновременно нажимая на выключатель. Текст записки гласил: «Жду в бассейне с заднего входа – дверь будет открыта».

Так-так… значит, таинственный «писатель», предоставивший ему список имен пострадавших в результате наглой торговли лекарствами, решил-таки проявиться? Становится все интереснее и интереснее! Почему-то Леониду казалось, что он знает своего корреспондента. Положив заявление об уходе на стол и прихватив заранее собранную спортивную сумку со всеми своими вещами, он запер дверь и пошел по коридору в сторону выхода. Бассейн закрывался в полночь, а сейчас уже десять минут второго… Ого, а он потратил на копание в компьютере Анфисы гораздо больше времени, чем ожидал!

Пройдя мимо охранника, смотревшего футбольный матч по маленькому переносному телевизору, Леонид вышел в ночь. На улице царила бы тьма кромешная, если бы не свет фонарей над входом и в аллее парка. Воздух, уже почти морозный, обжег его разгоряченное лицо. Осмотревшись, Леонид закинул лямку сумки на плечо, обогнул здание и дернул за ручку железной двери бассейна. Она легко поддалась.

В воде работали фильтры, и их мерное жужжание создавало какую-то странную атмосферу, особенно в сочетании с отражением колеблющейся глади бассейна на светлых и блестящих кафельных стенах. Горела только одна лампа дневного света: видимо, ее вообще никогда не выключали. Темная фигура в конце дорожек шевельнулась и выступила вперед.

– Не ожидал меня увидеть?

– Лариса?

– Удивлен? – ответила она вопросом на вопрос. – Мы не договорили – ты убежал так быстро…

Леонид и в самом деле никак не ожидал увидеть тренершу, тем более что они расстались всего пару часов тому назад.

– Странное место для свидания, ты не находишь? – отозвался он, приближаясь.

Лариса оказалась полностью одетой в свой мешковатый спортивный костюм, а выражение ее лица на этот раз отнюдь не располагало к проявлению игривости.

– А раньше тебе это нравилось, – усмехнулась она. – Куда-то собрался?

Ее палец с коротко остриженным ногтем уткнулся в бок сумки Леонида.

– Решил все-таки поехать домой.

– Два часа назад ты говорил ровно противоположное!

– Я непредсказуем.

– Это ты так думаешь!

Леонид стоял на самом краю бассейна, поэтому три коротких, точечных, хорошо рассчитанных удара прямо в солнечное сплетение свалили его в воду с громким всплеском. В глазах у него потемнело, а легкие и горло словно набили ватой – он не мог ни вздохнуть, ни увидеть то, что происходит наверху. Наконец, каким-то чудом Леониду удалось высунуть голову наружу. Он глубоко втянул ноздрями воздух, тут же захлебнулся и закашлялся. В ушах стоял звон, и сквозь него он услышал насмешливый голос Ларисы:

– Ну, как ты там, ничего? Это ненадолго – даже с твоей физической подготовкой будет трудно выбраться на бортик!

– Что… ты… делаешь?! – прохрипел Леонид, чувствуя, что его легкие буквально разрываются от боли: ее удары были профессиональными, и он понял, что она сломала ему по меньшей мере два ребра. – Ты… сошла… с ума!..

– Вовсе нет! – спокойно ответила Лариса, склоняясь над бассейном с его стороны. – Это ты сумасшедший, раз решил, что просто так уйдешь отсюда со всей информацией, которую успел наворовать!

Ее сильная мускулистая рука пошла вниз, надавила на его макушку, и с легкостью, несмотря на яростнейшее сопротивление Леонида, буквально вдавила его обратно в воду. Леонид вновь почувствовал себя подводной лодкой, погружающейся в океан. Вода просочилась в горло, перекрыв дыхание, она лилась через нос и рот прямо в легкие, в тщетной попытке вынырнуть он размахивал под водой руками, но Лариса крепко давила на его голову и не давала ему всплыть. Единственным спасением было поддаться давлению и погрузиться еще глубже: бассейн отнюдь не мелкий, поэтому можно попробовать оттолкнуться от дна, когда рука тренерши уже не сумеет ему помешать! Отчаянным усилием воли Леонид дернулся вниз и почувствовал, что ладонь Ларисы больше не давит на него. Тогда он сделал бросок вбок и, оттолкнувшись ногами, всплыл на поверхность. Ворвавшийся в легкие воздух, как ему на мгновение показалось, порвал их в клочья, но одновременно принес и несказанное облегчение. Леонид увидел, что собирается сделать Лариса.

– Отлично! – воскликнула она весело, но в ее голосе прозвучали угрожающие нотки. – Ты и в самом деле хорош – очень хорош, Ленчик… Жаль, что все так бездарно вышло!

Схватив длинный стальной багор, прислоненный к стене бассейна и предназначенный для вылавливания из воды чужеродных предметов, Лариса нацелилась ему прямо в голову.

– Это будет несчастный случай, – прокомментировала она свои действия. – Все знают, как ты любишь поплавать!

– Тебя… видел… охранник! – просипел Леонид, барахтаясь в воде и понимая, что Лариса не позволит ему выбраться. Он мог лишь продолжать бултыхаться посреди бассейна и молиться, чтобы багор не оказался достаточно длинным.

– Вот тут ты ошибаешься – меня никто не видел! – ответила между тем тренерша, пытаясь дотянуться до него багром. – На самом деле я уже дома, в Питере, сечешь? Мое возвращение заметили по крайней мере два человека, и они, в случае чего, это подтвердят. А ты… ты ведь тоже уехал домой, верно? До того, как придут открывать бассейн, тебя никто не хватится!

Грудь нещадно саднило, и Леонид начал опасаться, что осколки сломанных ребер прорвут его легкие. Это означало бы, что ему недолго осталось бултыхаться в хлорированной воде.

– З-зачем?..

Он тянул время, понимая, что все равно не справится с Ларисой: она была вполне способна оказать ему достойное сопротивление, даже когда он находился в гораздо лучшей форме.

– Давай не будем все портить, ладно? – почти миролюбивым тоном произнесла молодая женщина. – Всегда должна оставаться какая-то тайна, так жить гораздо интереснее!

– Ты до утра меня здесь продержишь? – поинтересовался Леонид нарочито равнодушным тоном, но его беспокойство усиливалось с каждой следующей секундой. Пальцы ног сводило судорогой, и он не представлял, как долго еще вытерпит все это. Словно отвечая на его невысказанный вопрос, Лариса сказала:

– Столько ты не протянешь! На самом деле до сих пор я просто развлекалась, а вот теперь мы с тобой повоюем по-настоящему…

Багор опустился в воду всего в каких-нибудь паре сантиметров от его головы, и тяжелая стальная головка громко плюхнула по воде, обрызгав ему лицо. Леонид, превозмогая боль, сделал два больших гребка к противоположной стороне бассейна, но Лариса быстро перебежала туда же и вновь со всего размаху опустила багор в воду. На этот раз его конец «приводнился» так близко к нему, что оцарапал Леониду щеку. Эта игра в кошки-мышки продолжалась еще минут десять, но Леониду они показались часами. С каждой секундой он терял силы, а Лариса, видимо, лишь разминалась, бегая по периметру бассейна и время от времени ударяя багром по воде. Когда ей удавалось хоть чуть-чуть задеть Леонида концом багра, она возбужденно вскрикивала, как теннисистка на корте, удачно отбившая мяч. У него не осталось ни малейшего сомнения в том, что Лариса всерьез вознамерилась его убить, а не просто покалечить. Необходимо было любой ценой выбраться из воды и схватиться с ней на суше – там он бы с ней справился, несмотря на сломанные ребра, – но женщина просто не давала Леониду такой возможности! С каждым разом ему становилось все труднее уворачиваться, и несколько раз Лариса существенно его задела – он чувствовал кровь на своем лице.

– Ну, все! – вдруг сказала Лариса, отбросив багор в сторону. – Пора заканчивать!

И, сбросив кроссовки, она нырнула в бассейн. В два мощных гребка тренерша оказалась рядом, но не всплыла на поверхность, а, наоборот, поднырнула под Леонида и, обхватив его за ноги, резко потянула вниз. В отличие от нее, он оставался в обуви, и это сильно затрудняло его движения. Леонид попытался вырваться, но Лариса схватила его за бока и изо всех сил надавила на его ребра. Ему показалось, что кости воткнулись одновременно во все внутренние органы, такая боль внезапно пронзила его тело. В мозгу промелькнула странная мысль: «Ты так старался поддерживать хорошую спортивную форму, уделял этому такое внимание, а тебя убьет баба… Да еще как убьет – утопит в бассейне, как беспомощного щенка!»

Очевидно, легкие у Ларисы были невероятно сильными: она не дышала уже почти минуту, а у обессилевшего Леонида они уже разрывались от недостатка кислорода. Его руки, плотно прижатые к бокам мертвой хваткой тренерши, не могли оказать сопротивления, а она все тащила и тащила его глубже и глубже, на самое дно. Свет единственной тусклой лампы, искаженный толщей воды над его головой, бил Леониду прямо в глаза, и он уже не видел ничего, кроме этого света, становившегося все ярче, ярче, ярче…

Неожиданно мертвая хватка Ларисы ослабла, но Леонид уже не способен был это почувствовать. И света он тоже больше не видел…

* * *

– Просто невероятно! – воскликнул Никита, разводя руками. – Никто даже и подумать на нее не мог… Черт, вот это финт!

– Да уж, – буркнул майор. – Честно говоря, я-то грешил на Анфису Караваеву! Ошибочка вышла…

– Ага, и эта «ошибочка» едва не стоила кое-кому жизни! – хмыкнул Павел.

Мы сидели в квартире Лицкявичуса на Лиговке, в полном составе за исключением Кадреску, которого пока еще не отпускали из больницы. Отсутствовала также и Антонина – Лицкявичус решил, что лучше ей пока не знать, чем закончилось дело. Думаю, он хотел сначала ее подготовить.

– Ну, виноват я, виноват! – сокрушенно развел руками Карпухин. – Казните меня!

– Да ладно, – вздохнул Лицкявичус, сочувственно похлопав друга по плечу. – Без тебя мы вообще ничего бы не выяснили! Может, расскажешь, во что мы все-таки вляпались? Накопали так много разной информации, но как связать все эти куски между собой, так и не придумали! Почему эта девица пыталась убить Леонида? И как она связана с салантом, флуоксетином, проксифаном и так далее?

– И как все-таки умерла Татьяна Донская? – вставил Никита. – Да, и… Геннадия Рубина она… за что?

– Ну что ж, это и в самом деле весьма запутанная и длинная история, но я постараюсь покороче…

Началось все несколько лет тому назад, когда «Сосновый рай» раскрутился настолько, что им заинтересовались иностранные фармацевтические компании, а именно – представители ГЛОБОФАРМЫ. Еще конкретнее – фармакомпания «Schwarzenberg & Co».

– Та самая, представитель которой всучил мне карточку в «Александре Невском»? – не удержалась я.

– Именно. Итак, эти ребята решили, что «Сосновый рай» представляет собой отличный рынок сбыта для их продукции, так как его клиенты – сплошь «звезды» кино, эстрады и вообще известные личности. Они согласны платить, не постоят за ценой и очень серьезно относятся к рекомендациям врачей. «Schwarzenberg & Co» предложила клинике контракт на очень большую сумму, чтобы руководство призывало своих врачей прописывать пациентам препараты именно этой фирмы. Дело в том, что вышеозначенная компания делала бо́льшую часть своей прибыли на седативных и психотропных препаратах, но за долгие годы нахождения их на международном рынке выявилось множество побочных эффектов, благодаря которым некоторые из наименований запретили к использованию в определенных странах. Так как российское законодательство полно всяческих лазеек и, что уж греха таить, откровенных дыр в отношении лицензирования новых медикаментов, «Schwarzenberg & Co» решили попытать счастья здесь, у нас. Россия, можно сказать, просто поле непаханое в том, что касается манипулирования правовыми нормами. Таким образом, фармакомпания начала работать в России, а потом – и конкретно в «Сосновом раю». Разумеется, эта клиника не стала одним-единственным полигоном для распространения продукции фирмы: они заключали договоры со многими больницами и лично с врачами, как устно, так и письменно – легально, полулегально и вообще незаконно. Получая отличный доход от сотрудничества с «Schwarzenberg & Co», руководство «Соснового рая» сочло выгодным для себя распространение как можно большего количества разнообразных медикаментов – от безобидных, в сущности, биодобавок до гораздо более серьезных препаратов, включая обезболивающие и психотропные средства. Беда в том, что жадность порою не знает границ, а человек, вкусивший «легких» денег, редко способен вовремя остановиться. Все врачи, работающие в «Сосновом раю», от физиотерапевта до пластического хирурга, занимались распространением медикаментов под маркой «Schwarzenberg & Co». Помимо официальной премии от руководства они за это получали еще и процент с каждого проданного ими флакона или упаковки препарата. Особой популярностью пользовались лекарства, позволяющие быстро сбросить вес, а также помогающие при лечении булимии, анорексии и психотропные препараты различного действия – в основном те, что лечат бессонницу и депрессивный синдром. Прописывая пациентам эти медикаменты, врачи указывали на широкий диапазон их применения.

– Да таким образом можно втюхать кому угодно что угодно! – воскликнул Никита.

– На это и делался расчет, – кивнул Карпухин. – Помните, Павел рассказывал нам об этом… как его… толи… тали…

– Талидомиде, – подсказала я.

– Вот-вот. Его ведь от чего только не использовали, кому только не прописывали – вплоть до того, что считали чуть ли не основным препаратом, просто необходимым для беременных женщин! А теперь – разве его запретили? Ничего подобного – лечат им проказу, ВИЧ и так далее! Лекарства, которыми так активно торговали в «Сосновом раю», прошли государственную сертификацию и были признаны безопасными.

– Настолько, насколько вообще можно считать безопасными препараты такого рода! – возразил Павел.

– Но ведь никто пока что не запретил применение психотропных препаратов вообще, верно? Так что фактически работники клиники не совершали никаких преступлений.

– Погоди, что это значит – фактически не совершали? – подал голос Лицкявичус.

Я наблюдала за ним во время разговора и видела, как интенсивно играют желваки на его скуластом лице: наш бывший босс явно испытывал недовольство от услышанного.

– А как насчет того, что лекарство, которое имеет право прописывать только психиатр, пациент получает от гинеколога?

– Ты, конечно, прав – я же ничего не говорю! – развел руками майор. – Однако это вопрос очень спорный, и в суде, думаю, такое не прокатит. «Сосновый рай», являясь частным заведением, имеет право заключать договор с любой фармакомпанией. Таким образом, чтобы доказать неправомочность действий персонала клиники, следствию придется иметь дело с каждым из врачей в отдельности – а это, скажу я вам, занятие неблагодарное и, скорее всего, проигрышное: нужно будет как-то доказать, что они не обладали достаточной компетенцией, чтобы прописывать пациентам именно эти препараты.

– То есть, – вмешалась я, устав молчать, – «Сосновый рай» может отделаться легким испугом?

– Даже и того меньше, – подтвердил Карпухин. – Если только…

– Если только что? – спросил Лицкявичус, сверкая глазами.

– Я же говорил, что Алена Руцкая собирается подавать в суд на клинику? Она едва не выпала из окна благодаря их «лечению»! У нее имеется открытый доступ к СМИ, ведь она – телеведущая; кроме того, Руцкая лично знакома с большинством пострадавших по нашему делу. Если ей удастся привлечь их на свою сторону, что вполне вероятно… Возможно – я повторяю, только возможно, – это поспособствует тому, чтобы наш маленький костер раздули до большого пожара, а вот тогда уже руководству «Соснового рая» придется держать ответ перед общественностью, не говоря о том, что это сильно ударит не только по их репутации, но и по карману! Насколько я успел узнать Руцкую, она не из тех, что попросту разбрасываются подобными угрозами, она серьезно настроена на борьбу… Тем более что ее рейтинг от всего этого только вырастет.

– Да, но при чем тут Рубин? – поинтересовалась Вика, до сих пор хранившая молчание. – Как он-то со всем этим связан?

– Вот именно, что вплотную! – ответил майор. – Помните, что именно мы знаем о Геннадии Рубине – помимо того, конечно, что рассказал нам о нем Андрей?

– Что он был хорошим специалистом, – отозвалась я. – Лучшим из всех в своей области в «Сосновом раю».

– Правильно. А еще – все, кто с ним общался, подчеркивали его порядочность и честность. Ну, в том, что касается личной жизни, он, конечно, несколько подмочил свою репутацию, но – с кем, как говорится, не бывает? Так вот, Рубин, как и все прочие, прописывал и продавал пациентам медикаменты – до тех пор, пока не произошла трагедия с фигуристом Анатолием Серовым. Геннадию не составило труда понять, что виною всему – салант, который спортсмен принимал по его рецепту. Рубин чувствовал свою вину за этот случай и начал собственное расследование. Все, что узнавал, он заносил в свой дневник – именно поэтому в нем отсутствуют страницы, касающееся этого дела.

– И кто же об этом позаботился? – спросил Никита.

– Погоди, я к тому и веду! Короче, Рубин выяснил, что случай с Серовым – далеко не единственный, разница лишь в том, что больше никто не погиб – пока что. Теперь поговорим о некой таинственной даме – любовнице Геннадия…

– Ею была Лариса Смирнова? – уточнила я.

– Точно. Мы думали на пациенток, медсестер и даже на Анфису Караваеву, но именно с Ларисой Рубин и закрутил бурный роман. Он так долго оставался примерным семьянином, что, вероятно, устал от предсказуемости собственной жизни, а Лариса внесла в нее новую, свежую струю. Кроме того, как показывает опыт нашего Леонида, этой женщине противостоять трудно, почти невозможно!

– Да уж, – фыркнула Вика. – Она едва его не утопила!

– Сильная баба, – согласился Никита.

– В отличие от покойной Татьяны Донской, – кивнул Карпухин. – Помните, меня все мучили сомнения по поводу субтильного телосложения певицы и способа убийства, требовавшего от преступника недюжинных физических возможностей?

– Значит, ты все же был прав, – сказал Лицкявичус. – Но почему Смирнова решила убить собственного любовника?

– А вот тут и начинается самое интересное! – широко ухмыльнулся майор. – Жаль, что Леонид ни разу не упомянул в своих отчетах о своей интрижке с тренершей – это сэкономило бы мне кучу времени и, возможно, уберегло бы его самого от неприятностей! После покушения на жизнь Кадреску я, естественно, перевернул небо и землю… Хотя, честно говоря, так далеко мне заходить не пришлось: информации о Ларисе Смирновой оказалось хоть отбавляй – главное, знать, где ее искать!

– И что же ты нарыл? – нетерпеливо прервал его Лицкявичус.

– У нашей девочки достаточно длинный послужной список. Представляете, она была подающей надежды пловчихой, когда состояла в юношеской сборной! Потом что-то там не заладилось, и ей пришлось перейти на тренерскую работу. Тогда же она занялась карате – правда, только как любитель.

– Значит, Леониду еще повезло, что она сразу же не нанесла ему смертельный удар! – воскликнула я. – В этом виде борьбы имеются такие приемчики…

– Это да, – согласился майор. – Имеются.

– Однако между нахождением в сборной и работой простым тренером в частной клинике лежит пропасть! – удивленно воскликнула я. – Что же заставило Ларису сменить поле деятельности?

– Большой и толстый скандал, связанный с нашей олимпийской командой накануне игр в Китае. По правде говоря, у Ларисы и раньше случались проблемы – неконтролируемые приступы ярости, причем, заметьте, без участия каких бы то ни было лекарств – это просто заложено в ее природе! Пару раз она ходила по самому краю, рискуя вылететь из сборной, но последней каплей стал именно международный скандал. Дело, похоже, обстояло так. Спортсменки принимали какие-то БАДы, производимые в Японии. С этим, насколько мне удалось выяснить, все было вполне законно – они содержали какие-то водоросли и прочую ерунду, которая считается полезной для суставов и сухожилий. БАД выписывал врач сборной, и, как правило, препарат заказывали по Интернету через проверенных посредников. Не знаю точно, как так вышло, но в тот раз БАД поручили приобрести Ларисе. Короче говоря, времени до отлета в Пекин оставалось мало, и Лариса, решив не заморачиваться с заказом и доставкой, купила такой же БАД в городской аптеке. Только вот она не учла одной ма-а-аленькой детали: препарат, приобретенный в аптеке, содержал, помимо всего прочего, некое вещество под названием «эфедра» или, как ее еще называют, «ма-хуанг».

– Ого! – присвистнул Лицкявичус. – Тренерша решила скормить своим подопечным эфедрин?!

– Видимо, она об этом не знала – просто не прочитала внимательно надпись на упаковке, а японская фирма, выпускающая эти БАДы, делает четкое разделение между теми, что разрешены для спортсменов, и всеми прочими.

– Послушайте, – заговорила Вика, – я правильно понимаю: речь идет об эфедрине, наркотике?!

– В принципе, да, – ответил Лицкявичус. – Эфедрин – алкалоид, содержащийся в эфедре хвощевой, растущей, например, в горных районах Средней Азии. Он повышает тонус скелетных мышц, тормозит перистальтику, расширяет зрачок, стимулирует ЦНС… В общем, по своему психостимулирующему действию он близок к фенамину.

Я в очередной раз поразилась глубине знаний бывшего начальника. Теперь ясно, как он проводит свободное время – видимо, читает медицинский справочник и выучивает все статьи наизусть!

– Ты абсолютно прав! – подтвердил майор. – Другими словами, Лариса, сама не ведая того, подсунула своим девчатам мощное допинговое средство, которое тут же по прибытии на место выявили врачи из Международного олимпийского комитета. Команду едва не дисквалифицировали в полном составе – благо нашлось, кем заменить тех, кто четко выполнял инструкции врача и принимал препарат регулярно. Но перед Смирновой, разумеется, дверь в большой спорт, даже в качестве тренера, закрылась навсегда. Ее обвинили в халатности и уволили с позором. В сущности, идти ей было некуда, ведь она даже не из Питера! Поработала немного в спортивной школе, но платили там мало, да и удовлетворения особого от общения с малышней Лариса не получала. Потом, после окончания курсов, она перешла в больницу, тренером по лечебной физкультуре. К счастью, нашлись добрые люди и порекомендовали ее в «Сосновый рай». Там она прижилась и увидела, что жизнь, оказывается, прекрасна и удивительна. Отличная зарплата, стабильность, общение со знаменитостями – все это делало место в клинике настоящим золотым дном, и Смирнова ни при каких условиях не собиралась его потерять. Потом туда пришел Рубин, и через некоторое время у них закрутился роман.

– Не сомневаюсь, что инициатором выступила именно Лариса! – желчно заметила Вика.

Я с удивлением посмотрела на девушку. Раньше мне казалось, что ее дружба с моим сыном постепенно перерастет в романтические отношения, но со временем я пришла к выводу, что Вика, похоже, неравнодушна к Леониду. Она, конечно, влюблена в Лицкявичуса, но только как в возможного «идеального отца» и отличного хирурга, то есть как в существо высшего порядка, но вот Кадреску… Между прочим, она, единственная из всех, называет его уменьшительным именем – Леня. Сейчас в ее реакции явно проглядывала ревность, и мне, как женщине, трудно было этого не заметить!

– Не стану спорить, – отреагировал на реплику девушки Карпухин. – Может, и так. Как бы там ни было, именно для нее Рубин купил тот пресловутый браслет с рубиновой застежкой, который случайно попался на глаза медсестре Малининой. Кстати, мы его нашли в доме Ларисы, среди других драгоценностей – довольно-таки, между прочим, внушительная у нее коллекция! И еще: в день юбилея Рубиных Геннадий был с Ларисой. Конечно, она дату не запомнила, поэтому и лист этот из его ежедневника остался на месте, в отличие от тех записей, которые могли как-то связать ее с любовником. Лариса успела полюбить красивую жизнь – цацки, деньги, дорогую съемную квартиру в новостройке, круг знаменитостей, с которыми она получила возможность общаться запанибрата… А Рубин грозился все это у нее отнять!

– Каким же образом? – поинтересовался Лицкявичус.

– Он собирался обратиться на телевидение. Среди «гостей» «Соснового рая» Геннадий завел достаточно много знакомств с представителями СМИ. Я навел справки: у Рубина была назначена встреча с Михаилом Портновым с канала НТВ, и дата – через два дня после его убийства. Журналист точно не знает, что ему хотел сообщить Рубин, но Гена ясно дал Портнову понять, что взрывной материал ему обеспечен! Кроме того, Геннадий, похоже, планировал поход в Комитет здравоохранения. Он совершил огромную ошибку, посвятив в свои планы Смирнову, так как ее такой расклад совершенно не устраивал! Она проработала в «Сосновом раю» уже достаточно долго, пригрелась там, была на хорошем счету, привыкла к сытой жизни. Если бы стало известно, что клиника занимается торговлей иностранными психотропными препаратами, и что руководство заставляет врачей разных специальностей выписывать «гостям» рецепты на эти лекарства, разразился бы нешуточный скандал, и Лариса это прекрасно понимала. Конечно же, она не планировала его убивать. Судя по тому, что мы знаем от медсестры, а также из пока что довольно-таки скупых показаний, данных самой Смирновой и Анфисой Караваевой, произошло следующее. Узнав о планах Рубина, Лариса помчалась к Анфисе и рассказала ей о его намерениях. Та решила, что следует немедленно уволить склонного к «самодеятельности» врача, но потом женщины рассудили, что это их проблемы не решит. Караваева взяла тайм-аут, чтобы переговорить с начальством и решить, какие меры им следует принять в сложившихся обстоятельствах. Поняв, что Анфиса не представляет, что делать, Лариса решила взять все в свои руки и постараться убедить Рубина не выносить сор из избы. Именно за этим она пришла к нему тем вечером, думая, что он уже освободился от работы.

– Но в процедурной еще оставалась Татьяна Донская! – пробормотала я.

– Вот именно! Она, конечно, не могла слышать их разговора, как и медсестра, но мужской и женский голоса различила. «Беседа» Рубина и Смирновой закончилась смертоубийством – Лариса в ярости размозжила Геннадию голову тяжеленным пресс-папье. Когда Малинина вышла в коридор, чтобы поговорить по телефону, Донская полежала-полежала на кушетке, но потом, очевидно, ее терпение иссякло. Или, может, она услышала разговор на повышенных тонах и грохот в кабинете врача и поэтому решила посмотреть, что там случилось. Финал нам известен: Донская вошла в кабинет, увидела лежащего в луже крови Рубина и опустилась на колени – в попытке помочь ему. Мы можем лишь предполагать, что Татьяна, как и многие другие пациенты «Соснового рая», принимала какой-то из препаратов, вызывавших побочные эффекты при отсутствии соответствующего наблюдения со стороны психиатра.

– Стрессовая ситуация, усиленная медикаментами, могла спровоцировать ее дальнейшее поведение, – вставил Павел. – Татьяна испугалась, она уже не понимала, что происходит… Вероятно, она даже была реальной свидетельницей убийства, сама того не сознавая!

– Вот там-то, на месте совершенного другим человеком преступления, Донскую и застала Ольга. Ну а дальше вы все сами знаете: Ольга понеслась к Анфисе, а Татьяна сбежала из клиники в чем была.

– Но почему же она покончила с собой? – удивленно спросил Никита. – Ведь это случилось на следующий день, да и виновной в смерти Рубина она никак не могла себя чувствовать!

– Она этого и не делала, – ответил Карпухин. – Татьяну убили. Помните депутата Дружникова?

– Таинственного любовника и спонсора карьеры Донской? – уточнила я.

– Да. В тот вечер и утром следующего дня Татьяна оборвала все его телефоны, требуя, чтобы Дружников приехал к ней – и немедленно! Его эта связь уже давно тяготила. Пока Донская была никому не известной певичкой, он чувствовал себя вполне комфортно, но ее популярность все росла, и сохранять их отношения в тайне и дальше вряд ли представлялось ему возможным.

– Тем более что сама Татьяна этого вовсе не хотела! – заметил Павел. – Ребята из ее группы сказали, что она хотела выйти замуж, а потому становилась все менее сговорчивой и «удобной» для депутата.

– Ее согревала мечта о том, что через пару-тройку лет, когда ее популярность пойдет на спад, она уже станет молодой женой известного политика – обеспеченной женщиной, занявшей положенное ей место среди высшей городской элиты… Дурочка, конечно: Дружников, этот чертов сноб, ни за что не развелся бы со своей кастрюлей, чтобы жениться на Донской!

В такт собственным словам Карпухин покачивал своей большой головой.

– Неужели он решился на убийство?! – не поверила я. – Такой человек…

– А что, редко, что ли, такие люди убивали своих жен и любовниц? – возразил Никита.

– Действительно, нередко это случалось, – усмехнулся майор. – Но тут вы оба ошибаетесь: Дружников Татьяну не убивал. Он действительно согласился с ней встретиться, но в последний момент передумал и послал в их с ней «любовное гнездышко» своего телохранителя, Егора Юдина. Ему приказали следующее: утихомирить Донскую и попытаться как-то от нее откупиться, так как Дружников твердо вознамерился с ней порвать раз и навсегда. Кстати, к тому времени ему уже сообщили версию, состряпанную совместно Анфисой и медсестрой Малининой, и наш депутат пребывал в полной уверенности, что именно его любовница грохнула врача за сексуальные домогательства с его стороны. Видимо, именно это и стало решающим фактором: Дружников ни в коем случае не желал упоминания в СМИ своего имени рядом с именем убийцы, пусть даже и жертвы предполагаемого преступления со стороны врача. Поэтому, в частности, он – через посредников – надавил на следователя по делу – Горчанинова, потребовав от него: обвинить во всем Рубина и тихонечко закрыть дело.

– Значит, Донскую убил телохранитель? – нетерпеливо спросил Никита.

– Если верить ему и Дружникову, произошел несчастный случай. Квартира находится в пентхаусе и имеет собственный выход в зимний сад на крыше. По словам депутата, она любила туда захаживать, вот и Юдин нашел ее там – в расстроенных чувствах, естественно, заплаканную, но при полном параде, ведь она ожидала любовника…

– А дождалась его «шестерку»! – закончила за Карпухина Вика. – То-то она обрадовалась!

– Не то слово, – подтвердил майор. – Устроила настоящий скандал: к тому моменту она уже порядком накачалась коньячком пополам с какими-то таблетками – так утверждает Юдин. Донская верещала, дралась и царапалась, как дикая кошка, и телохранителю никак не удавалось ее утихомирить. Здание высотное, перила низкие и уж никак не рассчитанные на бои без правил… Короче, девчонка неудачно оступилась, Юдин не успел ее схватить, и она благополучно спланировала на асфальт, разбрызгав весь свой небольшой умишко по тротуару… Прошу прощения, дамы! – поздновато спохватился майор, слегка смутившись. – Юдина опознала соседка Татьяны, так что с этим проблем не предвидится.

– Вы ему верите? – с сомнением спросила я. – В смысле, что охранник не убил ее преднамеренно?

– Пока что его заявление сложно опровергнуть, – вздохнул Карпухин. – В квартире повсюду – пальчики Татьяны, ее любовника и телохранителя. Никто не видел, как он ее сталкивал, точно так же, как ни одна живая душа не видела, как она упала сама. Дружников не отдавал приказания избавляться от Донской физически…

– А если он его и отдал, то не в письменной же форме! – перебил Лицкявичус. – Сейчас в их интересах покрывать друг друга.

– Все верно. На данный момент мы имеем лишь то, что имеем, а именно – версию Дружникова и Юдина. Честно говоря, у меня нет оснований подвергать ее сомнению.

– А что же с дневником Геннадия? – вспомнила я. – Как он попал к Денису Розбашу?

– Лариса, опять же, постаралась! Она рассудила, что Розбаш – самый вероятный подозреваемый в убийстве Рубина, если кого-то не устроит кандидатура Татьяны – так сказать, запасной вариант. Само собой, Анфису Караваеву Смирнова не поставила в известность о том, что случилось на самом деле, поэтому все решили, что убийца – Татьяна. Кроме того, Караваева, зная об уже имевших место и благополучно замятых случаях агрессии и попыток самоубийства, отнесла и то происшествие на счет медикаментов, принимаемых Татьяной по назначению врача клиники. Руководство требовало замести следы, и версия об изнасиловании пришлась весьма кстати. Однако потом в «Сосновом раю» появился Леонид, и все снова пошло кувырком. Конечно же, Лариса не могла и представить себе, что Кадреску ведет серьезное расследование, поэтому она даже позволила себе расслабиться и завести с ним романчик. Затем он начал как-то подозрительно активно интересоваться обстоятельствами гибели Рубина. Сперва Смирнова думала, что этот интерес порожден его страхом за себя и болезненным любопытством, но когда Леонид попросил ее достать пробы крови и мочи Артура Степанова, она заподозрила неладное. Лариса отдала Леониду фальшивые результаты анализов актера – именно поэтому мы никак и не могли связать его с остальными людьми из списка, подброшенного под дверь Кадреску. Она решила, что на этом все и закончится, но не тут-то было: Леонид продолжал копать дальше, и Лариса окончательно уверилась в мысли, что он что-то подозревает. Тогда она решилась на отчаянный шаг и подбросила дневник Рубина Денису Розбашу – в надежде сбить Леонида со следа.

– А где она его взяла? – спросила я.

– В кабинете Рубина, после убийства. Она справедливо полагала, что там полно компромата на нее, да и, возможно, изложены соображения Рубина по поводу той информации, которую он собирался предоставить СМИ и Комитету.

– Не проще ли было избавиться от дневника?

– Даже не представляю, чего ради Смирнова хранила эту улику. Однако, как выяснилось, она поступила таким образом не зря: вырвав листы, бросавшие тень подозрения на нее саму, Лариса очень удачно подставила Дениса. И я едва на это не купился! К счастью, все случилось так, как случилось.

– Да уж – к счастью! – с сарказмом пробубнила Вика, пристально рассматривая свои выкрашенные в темно-зеленый цвет ногти. – Леня ведь едва не погиб!

– Ну, не надо такого трагизма – не погиб же! – отмахнулся Никита. – Да и вообще, ничего такого уж страшного с ним не случилось!

– Ты не прав, Никита, – серьезно возразил ему Лицкявичус. – Такого не должно было произойти, и это – моя промашка! В тот последний день до Ларисы со всей ясностью дошло, что Леонид не попался на ее удочку. Она «застукала» его в кабинете у Анфисы и поняла: он солгал ей о том, что собирается ночевать в «Сосновом раю». Смирнова сообразила, что Леонид, скорее всего, намерен покинуть клинику со сведениями, добытыми им в компьютере заведующей, и с подозрениями, никак не вязавшимися с версией, так тщательно ею подготовленной. Все усилия тренерши по запутыванию следов оказались напрасными, и она осознала, что нужно действовать срочно и радикально. История с Рубиным, по иронии судьбы, повторялась! Нам следовало немедленно отозвать Кадреску из клиники, как только мы начали четко понимать, что к чему. Он слишком задержался там, и вот результат. Если бы не Ким…

Он замолк, и я нашла возможным спросить:

– А что же делать с «Сосновым раем» и их незаконной деятельностью? Неужели никак нельзя привлечь их к ответственности по линии Комитета? Или через Комиссию по этике – нужна же она зачем-то, черт подери?!

– Что касается Комиссии, – вздохнул Лицкявичус, – боюсь, ничего не выйдет. «Сосновый рай» – коммерческое учреждение, и действие Комиссии на него не распространяется.

– Но это же нонсенс! – разозлился Никита. – Зачем тогда нужны все эти бюрократические организации, если они не работают в платном секторе?

– К сожалению, друг мой, – печально отозвался Павел, – они плохо работают и в бесплатном – таковы реалии нашей жизни! Кроме того, думаю, у клиники есть богатые и влиятельные покровители, поэтому бороться с ними официальными методами очень нелегко. Одна надежда – на судебные дела с участием знаменитостей, если Руцкая и в самом деле доведет дело до конца!

– Но можно же что-то сделать? – не унималась я.

– Можно! – неожиданно ответил Лицкявичус. – Я попробую подать сведения на салант и на другие препараты, действие которых мы имели возможность оценить, во Врачебную палату. Будем надеяться, что там найдутся неравнодушные люди.

– Слабая надежда! – пробормотал Павел, постукивая костяшками пальцев по подлокотнику кресла. – Нам ли не знать, что происходит во Врачебных палатах, и как именно выдаются лицензии на лекарства – особенно в том случае, когда они уже свободно продаются на рынке и считаются вполне безопасными!

– И кому охота рассматривать какие-то там единичные жалобы от каких-то там отдельных врачей? – пожал плечами Никита.

– Дело даже не в этом, – сказал Лицкявичус. – Если Врачебная палата примет наши замечания, это будет означать, что они в первый раз плохо сделали свою работу. А как же, простите, клинические испытания? Признать нашу правоту – значит расписаться в собственных ошибках!

– Они на это не пойдут! – скорбно затряс головой Павел. – Да и ты, Андрюша, не можешь подать жалобу как официальное лицо, ведь сейчас твое место занимает Толмачев!

– Кстати, как дела с ОМР? – оживился Никита. – Долго еще этот придурок будет сидеть на чужом стуле?

– На носу перевыборы губернатора, – пояснил Лицкявичус. – Сейчас он и Кропоткина должны сидеть тихо и не предпринимать никаких серьезных шагов. Возможно, если президент продлит срок…

– Тебе все равно нужно еще поправиться как следует, – прервал его Карпухин. – Не стоит с этим слишком торопиться, только хуже себе сделаешь!

Мы переглянулись. На лице каждого читалось выражение одинаковой безысходности и уныния. Дело закончено, но удовлетворения по этому поводу ни один из нас не испытывал.

* * *

Леонид грохнул большую спортивную сумку на койку и охнул: сломанные ребра решили напомнить ему о своем существовании и о том, как небрежно он к ним относится, решив так скоро покинуть больницу после травмы. На самом деле Леонид ушел бы и раньше, если бы мог передвигаться самостоятельно. Врачи поставили ему диагноз – легкое сотрясение мозга, вызванное ударом о воду, и множественные ушибы – как следствие Ларисиных ударов в солнечное сплетение. В остальном он, похоже, был в полном порядке – если, конечно, не считать уязвленного самолюбия… Но это, к сожалению, не лечится.

– Сам-то до машины дойдешь?

Обернувшись, Леонид увидел стоявшего в дверях Мишу Кима.

– Привет, – кисло ответил он.

– Значит, я правильно сделал, что не принес тебе виноград и прочую лабуду для поднятия настроения, вроде воздушных шариков и цветочков?

– Абсолютно… Наверное, я должен поблагодарить тебя за спасение моей жизни?

– Наверное?

И без того узкие глаза Миши превратились в щелочки, но он не обиделся.

– Надеюсь, тебе не пришлось делать мне… искусственное дыхание?

– О, нет – слава богу, обошлось без этого, ты дышал самостоятельно!

– Прекрасная новость.

Придерживая рукой ноющие ребра, Леонид опустился на краешек кровати. Ким счел это приглашением и, войдя, присел на слегка шатавшийся стул.

– Как ты оказался в бассейне? – спросил Леонид. – Это же просто чудо!

– Чудес не бывает, – усмехнулся кореец. – Я за тобой следил.

– И давно?

– С тех самых пор, как понял, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

– И когда же ты это понял?

– Ну, мне на это не потребовалось много времени. Ты слишком уж активно интересовался Геннадием, задавал чересчур много вопросов… В общем, мой тебе совет: больше никогда не берись не за свое дело! С другой стороны, благодаря тебе убийцу взяли за жабры, а это кое-чего да стоит, верно?

– Ага – еще чуть-чуть, и жабры понадобились бы мне! – с горечью отозвался Леонид. – Ты знал, что это Лариса убила Рубина?

– Нет, конечно, – покачал головой Миша. – Но я давно заметил, что в клинике не все ладно – а жаль, мне нравилось там работать.

– Тебе тоже предлагали сбывать лекарства?

– Да, но я отказался.

– И они не настаивали?

– Побоялись, наверное, что единственный кореец, которого пациенты считают истинным представителем народной корейской медицины, может от них уйти. Так что меня они оставили в покое, а вот Геннадию туго пришлось. Видит бог, он сопротивлялся как мог, но мог он не так уж много!

– Значит, Рубин делился с тобой своими предположениями?

– Не то чтобы… Все больше намеками, к сожалению.

– И о трагедии с фигуристом…

– Нет, об этом уже мне ваши ребята рассказали. Я предполагал, что должно было произойти нечто вроде этого, раз Геннадий так резко и в одночасье изменил свое отношение и к препаратам, и к клинике в целом. Если бы он рассказал мне все…

– Знаешь, я ведь думал, что список имен пострадавших в результате приема саланта и флуоксетина подсунула мне Лариса!

– Извини, я ведь не мог его отдать тебе лично – вдруг мои предположения в отношении тебя оказались бы неверными? Но и не подсунуть тебе этот список я тоже не мог, ведь это означало бы, что Геннадий погиб ни за что! Его смерть заставила меня начать подозревать, насколько там все серьезно, и тут ты и подвернулся. Как выяснилось, мой список оказался далеко не полным – я успел нарыть только шесть имен…

– Ничего, нам и этого хватило! А почему ты не ушел сразу же после того, как Рубина убили? Понимал ведь, что это связано с тем, что он перешел дорогу руководству «Соснового рая»?

– Ты ошибаешься, я не сразу это понял. Говорили, что Геннадия убила Татьяна Донская, и я поначалу поверил – пока не узнал, что его обвинили в изнасиловании: на это повелся бы лишь тот, кто его совершенно не знал.

– Ты был в курсе его отношений с Ларисой?

– Нет, но я предполагал, что у него кто-то есть. Он постоянно чувствовал себя виноватым перед женой, но она, видимо, здорово его зацепила. Тебя – тоже?

– Между нами ничего не было, – сухо ответил Леонид. – Только секс.

– Что ж… тогда ладно. Подвезти тебя до дому-то?

* * *

Мы с Шиловым прекрасно проводили вечер дома, в компании моей любимой черной терьерши Куси и американского сериала «Военно-юридическая служба», за бокалом красного вина, когда нашу идиллию прервал телефонный звонок.

– Не бери трубку! – предупредил Олег. – В такое время ни один приличный человек…

Но я уже сползла с дивана, не слишком вежливо подвинув Кусю, и вышла в коридор, где стоял стационарный телефон.

– Агния Кирилловна?

– Да…

Вот уж не ожидала, что мне позвонит Толмачев – даже не сразу узнала его голос! Что бы это значило? Ответ не заставил себя ждать. Голос начальника звучал жизнерадостно, словно он только что выиграл в лотерею миллион и спешил поделиться со мной своим счастьем:

– Здравствуйте, Агния Кирилловна. С сожалением вынужден сообщить, что из ОМР вы уволены!

Эпилог

Алексей Евгеньевич Гаранин с облегчением закрыл дверь своего кабинета: на сегодня поток посетителей, похоже, иссяк, и он сможет посвятить полчасика бумажной работе, а потом с чистой совестью и сознанием выполненного долга отправится домой. Вечер обещал только хорошее. Что может быть лучше вкусного домашнего ужина в компании жены и детей? Ну, разве что компания Верочки Рогозиной… Но сегодня ничего не выйдет, ведь у нее ночное дежурство. Ну, дома побыть – это тоже ничего.

Только Гаранин успел присесть, как раздался интеллигентный стук. «О, не-е-ет, только не сейчас!» – простонал он едва слышно, а вслух раздраженно крикнул:

– Ну, кто там еще?!

Дверь аккуратно открыли, и на пороге возникла невысокая белокурая женщина с короткой стрижкой и в очках. Гаранин невольно отметил, что она выглядит чертовски привлекательно, несмотря на строгий коричневый костюм, а ее ножки в тонких колготках он вообще счел выше всяких похвал.

– Добрый вечер, Алексей Евгеньевич, – улыбнулась она, сверкнув винирами. – Мы разговаривали по телефону. Я – Алла Бунина, представитель фармацевтической фирмы «Ромберг и Кляйн».

Теперь Гаранин вспомнил – конечно же, пару дней тому назад они договорились о встрече, но он, заваленный текущей работой и погрязший в семейной рутине, совершенно об этом забыл!

– Присаживайтесь, – сказал он, слегка привстав с места: красивые женщины всегда вызывали в нем неосознанное желание вести себя по-джентльменски.

– Благодарю, – вновь улыбнулась молодая женщина. – Я принесла вам кое-какие проспекты и брошюры, доктор, – добавила она, выкладывая на его стол несколько красочных буклетов. Гаранин же никак не мог отвести взгляд от ее ухоженных рук и накрашенных светло-розовым лаком ногтей. На безымянном пальце отсутствовало обручальное кольцо – это также не укрылось от его внимания.

– Полагаю, вы знакомы с нашим ассортиментом? – предположила Алла, доброжелательно глядя на Гаранина из-под очков.

Разумеется, он был с ним знаком. «Ромберг и Кляйн» – довольно крупная фармакомпания.

– По телефону вы, Алексей Евгеньевич, выразили заинтересованность в распространении нашей продукции, – мягко продолжала торговый представитель. – Я не ошиблась?

– Нет-нет, – кивнул он, с трудом переводя зачарованный взгляд с ее рук на лицо. – Все правильно.

– Вы не пожалеете! – Алла наградила его еще одной милой улыбкой. – Оплата хорошая, да и препараты высокого качества – вам не будет стыдно предлагать их пациентам. Кроме того, у нас к вам эксклюзивное предложение. Как раз через неделю, двадцать второго февраля, на Гоа начинается международный семинар, организованный при участии компании «Ромберг и Кляйн». Туда приглашены лучшие специалисты в вашей области, а также другие крупные производители лекарств и медицинской техники. Семинар продлится три дня, но отель и питание оплачиваются в течение недели, поэтому будет возможность прекрасно совместить приятное с полезным. Вы можете взять с собой одного гостя, если пожелаете.

Неделя на Гоа… Звучит чертовски заманчиво!

– Давайте сюда ваши буклеты, – милостиво согласился Гаранин.

Ему давно уже пора немного развеяться, а до отпуска еще так далеко…

Сноски

1

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Забытая клятва Гиппократа», издательство «Эксмо».

2

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Пациент скорее жив», издательство «Эксмо».

3

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз», издательство «Эксмо».

4

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Пациент скорее жив», издательство «Эксмо».

5

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Забытая клятва Гиппократа», издательство «Эксмо».

6

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Последний секрет Парацельса», издательство «Эксмо».

Content

Ирина Градова
Рай для неудачниц

Сноски