Мастера детектива. Выпуск 3

П. Буало, Т. Нарсежак

Инженер слишком любил цифры

I

Ренардо поставил свой «дофин» за «симкой» Бельяра.

– Как вам нравится моя машина? – крикнул он.

Хлопнув дверцей, Бельяр кивнул в ответ.

– Поздравляю, старина… Вид весьма внушительный.

– Я долго раздумывал, – сказал Ренардо. – Мне кажется, в черном есть какой–то шик. Особенно в сочетании с белым. Моей жене понравилась бордовая машина, но это, пожалуй, было бы несколько эксцентрично.

Послюнив палец, он стер пятнышко на ветровом стекле, потом оглядел переулок, изнывающий от солнца.

– Согласитесь, что завод мог бы обзавестись гаражом, – проворчал он. – Такое солнце для машины просто смерть… Да, кстати, что у вас новенького?

– Все в порядке, – сказал Бельяр. – Малыш уже прибавляет в весе.

– А мамаша?

– В добром здравии. Я только что привез их из клиники.

Бельяр толкнул калитку во двор. Ренардо, прежде чем войти, остановился и еще раз взглянул на свой сверкающий «дофин».

– Надо бы опустить стекла, – прошептал он.

В конце переулка струила свои воды Сена. Раскаленный воздух дрожал над шпилем Гранд–Жатт. Медленно тарахтел мотор на барже, и летний день вдруг показался каким–то грустным. Ренардо закрыл калитку. В конце зацементированной дорожки находился флигель, где работали инженеры.

– У нас, наверное, сдохнуть можно, – сказал Ренардо. – Как подумаешь, что в Америке везде кондиционеры…

Все окна флигеля, выходившие в сад, были закрыты. Белая стена излучала слепящий свет, ударявший в лицо.

– Когда в отпуск собираетесь? – спросил Бельяр.

– Недели через две… Жена хочет поехать в Португалию. А я предпочел бы испанское побережье.

– Счастливчик! – вздохнул Бельяр. – А мне придется торчать здесь.

Они дошли до угла флигеля. За ним вставали притихшие заводские корпуса. Работа начнется лишь через десять минут. У них еще было время. Под каштаном, который рос между заводом и флигелем, сидел Леживр и не спеша набивал трубку.

– Как дела, Леживр? – крикнул Ренардо.

– Ничего, только вот жара изматывает.

Он выставил вперед деревянную ногу, прямую и негнущуюся, словно оглобля. Оба инженера, вытирая пот со лба, остановились в тени, узкой полоской протянувшейся вдоль северной стены флигеля.

– Я вижу, Сорбье велел открыть все окна с этой стороны, – заметил Ренардо. – И то хорошо! Хотите сигарету?

Порывшись в кармане, он извлек инструкцию с техническими данными «дофина».

– Извините, – сказал он.

– Ясно, – пошутил Бельяр, – медовый месяц. Все мы прошли через это, старина.

Ренардо протянул ему пачку «голуаз». День этот ничем не отличался от всех остальных дней. Через несколько минут явятся чертежники. У ворот раздастся вой сирены, и опоздавшие рабочие, подталкивая велосипеды, бегом заспешат мимо сторожа, папаши Баллю, который будет наблюдать за ними из застекленной будки, похожей на кабину стрелочника. Бельяр протянул зажигалку. Именно в этот момент послышался крик, как будто он вырвался вместе с пламенем зажигалки. Мужчины обернулись, но тут же поняли, что крик донесся со второго этажа флигеля.

– Что такое?

Снова раздался крик:

– Ко мне… На помощь!

– Да ведь это Сорбье, – сказал Ренардо.

Леживр с трудом встал, деревянная скамья заскрипела.

Все было до неправдоподобия реально. Вдалеке тарахтел мотор, а на заводском дворе вдруг завыла сирена. Три коротких гудка, возвещавших начало работы после перерыва. Первым опомнился Ренардо. Дверь находилась всего в нескольких шагах. Он был уже около нее, когда раздался выстрел, и в сухом, раскаленном воздухе от заводской стены покатилось эхо; оно отозвалось вдали два или три раза.

– Скорее, – крикнул Бельяр.

Он вбежал в зал чертежников сразу вслед за Ренардо. В огромной комнате с широкими окнами было пусто: ряды чертежных досок, на вешалках белые халаты. В глубине – лестница, ведущая на второй этаж. Ренардо, более тучный, чем Бельяр, задохнувшись, отстал.

– Осторожнее! – крикнул он. – У него оружие!

Фраза эта несколько раз отозвалась в голове бегущего Бельяра: «У него оружие… У него оружие…»

Он взбежал по ступенькам. Ренардо поднимался следом за ним, продолжая выкрикивать предостережения, которых Бельяр уже не слышал. Площадка. Удар ногой в дверь. Она распахнулась, стукнувшись о стену. Перед Бельяром – вторая дверь, ведущая в его собственный кабинет. Он остановился в нерешительности. Ренардо догнал его. Он тяжело дышал.

– Я войду первым, – сказал Бельяр.

В резко распахнутую дверь просматривается большая часть его кабинета: металлический письменный стол, светло–зеленые ящики картотеки, легкие алюминиевые стулья. Бельяр делает шаг, другой, останавливается. Ренардо шепчет:

– Он мертв.

На пороге следующего кабинета ничком, уткнувшись лицом в ковер, с поджатыми под себя руками лежит главный инженер. Ковер постепенно становится красным. Бельяр протягивает руку, чтобы помешать Ренардо приблизиться. Он оглядывается по сторонам. Стрижи летают перед открытым окном, крича во все горло, слышно, как они со свистом рассекают крыльями воздух.

– Конечно, он мертв, – повторяет Ренардо.

В кабинете Сорбье ни шороха, ничего. Инженеры проходят через кабинет Бельяра. Ковер заглушает их шаги. Не без опаски Ренардо наклоняется над телом, заглядывает в соседний кабинет.

– Никого, – говорит он с озадаченным видом.

Он переступает через Сорбье и отваживается войти в кабинет, в то время как Бельяр склоняется над своим шефом. Ренардо спешит к окну. Внизу Леживр, покачиваясь на своей деревянной ноге, ждет, вытянув шею.

– Вы никого не видели? – спрашивает Ренардо.

– Никого.

Ренардо, обескураженный, свешивается из окна. Гравий искрится в лучах солнца. Под белым от зноя небом листва каштана как лакированная, вся в солнечных бликах. Приподняв фуражку, Леживр чешет в затылке.

– Оставайтесь на месте! – кричит Ренардо.

Он оборачивается и видит сейф.

– Боже, цилиндр!

Сейф в глубине кабинета полураскрыт. Стенки такие толстые, что внутреннее отделение кажется маленьким. Ренардо кидается к сейфу, проводит рукой по пустой полке, не отдавая себе отчета, до какой степени бессмыслен этот жест. Он отступает, засунув два пальца за воротник рубашки. Он задыхается. Ну, ну, спокойствие, спокойствие! Главное, не впадать в отчаяние! Кровь громко стучит в висках. Нельзя же терять голову из–за того, что… из–за того…

– Бельяр?

Инженер, стоявший на коленях возле убитого, поднимает голову. Он словно очнулся от сна. Хватается за ручку двери и, шатаясь, поднимается. Ренардо уже овладел собой. Он тащит Бельяра за руку, показывает ему сейф, потом бросается к окну.

– Леживр… Никого не впускайте…

Он смотрит на часы. Три минуты третьего. Невероятно! Ему казалось, что все только что пережитое длилось долго, бесконечно долго. Что предпринять?… Он и сам толком не знает. Он думает о своем «дофине» на улице, потом о Сорбье, который лежит не шевелясь, мертвый, – об этом можно догадаться по какой–то распластанности тела, по торжественной, ужасной неподвижности. Бельяр смотрит на сейф, затем подносит руки к лицу, словно собираясь молиться. Но он просто трет щеки, веки, тоже пытаясь прийти в себя. Потом оборачивается к Ренардо.

– А где же убийца? – спрашивает он.

– Я никого не видел, – отвечает Ренардо. И тотчас поправляет себя слегка дрожащим голосом: – Никого не было.

Оба оглядывают такие знакомые комнаты, эту обычную обстановку своей повседневной жизни, привычные предметы; на секунду они перестают их узнавать. Они чувствуют себя здесь чужими. Вздрогнув, Бельяр подбегает к окну. Леживр по–прежнему стоит внизу.

– Леживр, вы никого не видели?

– Совсем–совсем никого, – говорит Леживр.

– Что случилось?

– Да вот Сорбье… Мы вам потом объясним… Предупредите всех служащих. Произошел несчастный случай. Сюда никому не входить.

Он возвращается к Ренардо, который раздумывает, засунув руки в карманы и опустив голову.

– Надо позвонить патрону.

– Да… но он придет не раньше, чем через четверть часа, – заметил Ренардо. – Лучше позвать доктора.

– Бесполезно. Я повидал на своем веку мертвых… Поверьте мне, все кончено.

Шарканье ног внизу возвестило о том, что пришли чертежники. Затем донеслось какое–то шушуканье. И, наконец раздраженный голос Леживра:

– Да говорят вам, что нельзя!..

Бельяр и Ренардо помолчали еще некоторое время, не решаясь взглянуть друг на друга. Наконец Ренардо не выдержал:

– Вы никого не заметили в чертежном зале?

Вопрос был заведомо глупым. Он прекрасно знал, что там было пусто, голо, все как на ладони. Хотя нет, а халаты на вешалках? Но между халатами и полом он сам видел белую стену, гладкую, чистую. Дальше лестница, вестибюль…

– Ни единого уголка, где можно было бы спрятаться, – снова заговорил Ренардо. – Ни у вас в кабинете, ни здесь…

Широким жестом он обвел рукой стены, покрытые эмалевой краской, самую необходимую мебель – ничего лишнего. На память ему пришла фраза Сорбье: «Все должно иметь строго определенные функции». Он обожал это слово… Нет, отсюда никто не выходил. Оставались только открытые окна на северной стороне. Но во дворе стоял Леживр.

Завод постепенно оживает. Люди внизу волнуются. Видно, прошел слух, что что–то случилось.

– Сейф не взломан, – снова говорит Ренардо и пожимает плечами, настолько глупо его замечание.

Впрочем, любая мысль кажется сейчас нелепой. Просто не осмеливаешься ни о чем больше думать. А между тем мысли рождаются одна за другой, и с каждой новой мыслью все нарастает чувство беспокойства, тревоги.

– Двадцатикилограммовый цилиндр! – шепчет Бельяр. – Двадцать кило – это не пустяки! Сломя голову с таким тяжелым предметом не побежишь. Да еще с каким предметом! От которого весь Курбвуа может взлететь на воздух, если…

Ренардо опускается в кресло Сорбье. Он мертвенно–бледен.

– Что мы можем сделать? – спрашивает Бельяр.

Ренардо разводит руками, трясет головой. Может быть, следовало закрыть все выходы с завода, обшарить все вокруг? Хотя здесь ведь тоже все двери были закрыты. И не было никакой лазейки. Опять натыкаешься все на то же препятствие, едва лишь пробуешь распутать этот узел, продумать все от начала до конца.

– Делать нечего, – говорит Ренардо. – Я звоню. А там видно будет.

Он набирает коммутатор, просит соединить его с мсье Оберте.

– Как только он приедет, попросите его зайти во флигель. Дело срочное. Чрезвычайно срочное.

Он вешает трубку, хочет закрыть окно, так как внизу, во дворе, собралась небольшая группа беззаботно болтающих людей.

– Нет, – останавливает его Бельяр. – Трогать ничего не надо. Из–за полиции.

И верно. Явится полиция. Ренардо вытирает вспотевший лоб. Только бы не задержали его отпуск! Взгляд его останавливается на убитом, он не может оторвать от него глаз… Сорбье одет, как обычно: фланелевые брюки, темно–синий пиджак, мокасины.

– Вот черт! – восклицает Ренардо. – Гильза… рядом с картотекой!

Бельяр оборачивается, поднимает маленький блестящий цилиндрик, разглядывает его, держа на ладони, потом кладет на письменный стол… Вот все, что оставил убийца!

Но Ренардо, который не может больше усидеть на месте, начинает обшаривать обе комнаты. Это минутное дело. У Бельяра всю стену против окна занимают металлические ящики картотеки; в левом углу у окна стоит письменный стол и кресло Бельяра, рядом кресло побольше с пепельницей на металлическом стержне, предназначенное для посетителей. Вот и все. Никаких тайников. У Сорбье мебель точно такая же, но кресло всего одно, ибо Сорбье никого не принимал. Людей, которые хотели с ним побеседовать, он делил на две категории: мелкая сошка и крупные шишки. Мелкая сошка – это для Бельяра. А шишки – для Оберте… Одни и те же образы возникали в памяти инженеров. Они вновь видели Сорбье живым. Впрочем, шуму от него было не больше, чем от мертвого. Молчаливый, уткнув подбородок в галстук, он ходил, заложив руку за спину, и при этом постоянно потирал большой и указательный пальцы, словно перебирал купюры, отсчитывал монеты. Когда к нему стучались, ответа приходилось ждать долго… Если кто–нибудь входил в кабинет, он неизменно встречал посетителя удивленным и недовольным взглядом.

– В чем дело… Говорите быстрее…

Потом выслушивал, слегка склонив голову, делал какие–то пометки на уголке бювара, листок постепенно покрывался таинственными знаками, именами, цифрами, подобно стене в телефонной будке. Кивком головы он отпускал вас и снова начинал ходить по комнате. Ренардо ворчал:

– Что за странная манера работать у этого человека! Но обычно все сходились на том, что один из самых блестящих выпускников Политехнической школы не может вести себя, как заурядный человек. Порой над ним посмеивались. Сорбье приписывали необычайную рассеянность. Рассказывали, будто однажды вечером, выйдя из театра, он вместо красавицы мадам Сорбье по ошибке подхватил и привез домой весьма покладистую незнакомку. «Что вы хотите, цифры, – объяснял Ренардо. – Попробуйте вскрыть его череп, и вы обнаружите там одни цифры!» Но тут же добавлял, так как испытывал глубочайшее уважение к своему шефу: «Но что там ни говори, это настоящий ас!»

Шум голосов во дворе внезапно затих.

– Вот и босс, – прошептал Ренардо.

Бельяр раздраженно отошел в сторону. Он терпеть не мог этих пристрастий Ренардо, его замашек бизнесмена. Не нравилось ему и напускное добродушие Оберте, его подчеркнуто оживленное обращение с рабочими. Настоящим–то шефом был Сорбье! Оберте медленно поднимается по лестнице. Ренардо идет ему навстречу, вполголоса рассказывает о случившемся.

– Что? Это невозможно!

Оберте входит, останавливается, глаза его прикованы к распростертому телу. Он тоже с первого взгляда понимает, что Сорбье мертв.

– Его убили почти что на наших глазах, – говорит Ренардо. – Но мы так никого и не обнаружили.

– Как же так… Как же так… – повторяет директор.

– И цилиндр исчез, – добавляет Ренардо.

Оберте смотрит на Бельяра, вероятно, ждет уточнений.

– Совершенно верно, – подтверждает Бельяр.

Оберте в полном замешательстве медленно стягивает перчатки, бросает их в шляпу и кладет ее на кресло.

– Разразится страшный скандал, – шепчет он.

Бельяр и Ренардо обмениваются понимающим взглядом. Они ждали этого слова.

Сделав над собой усилие, директор подходит к убитому. Ковер соломенного цвета медленно темнеет вокруг Сорбье. Ренардо коротко и четко рассказывает о происшедшем. Оберте быстро кивает головой. Он овладел собой. Он привык к трудным ситуациям и сложным проблемам.

– Ясно, он ушел через окно, – говорит Оберте.

– Нет, – возражает Ренардо. – Внизу стоял Леживр. Он никого не видел.

Директор снова смотрит на Бельяра.

– Верно, – произносит Бельяр.

Оберте, перешагнув через тело, проходит в кабинет Сорбье, разглядывает окно, потом сейф. Он повторяет все то, что проделали двадцать минут назад инженеры. Вплоть до того, что проводит по глазам и по щекам своей мясистой с массивным перстнем рукой.

– Подведем итоги, – говорит он. – Здесь, во флигеле, убийце негде спрятаться. С другой стороны, он не мог уйти ни через дверь, ни через окно. Но это же нелепость, то, что вы мне тут рассказываете!

А между тем Сорбье был убит и открытый сейф был пуст. Ключи еще торчали в замочной скважине, они принадлежали убитому.

– Вы понимаете, что это означает? – снова произносит Оберте. – Если убийца, на наше несчастье, заинтересуется цилиндром, захочет узнать, что там внутри…

Он опускается в кресло Сорбье. Оберте знает, что теперь все зависит от него, от его находчивости. Он протягивает руку к телефону.

– Ренардо, спуститесь вниз и прикажите очистить двор. Что же касается Сорбье, сошлитесь на несчастный случай. Незачем сеять панику среди персонала… Тем более что преступник, по всей вероятности, еще скрывается на заводе, возможно даже, что он в первую очередь собирается уничтожить завод…

Бельяр и Ренардо безмолвствуют. У Ренардо лоб блестит от пота, но он вполне владеет собой и удаляется твердым шагом. Оберте снимает трубку, поворачивается к Бельяру.

– Пожалуй, вряд ли стоит обращаться в комиссариат. Дело слишком серьезно. Я сообщу обо всем директору уголовной полиции.

Он раздумывает.

– Полиция или служба безопасности, что лучше? Точность и дерзость, с которой нанесен удар… вы догадываетесь, Бельяр, что это означает?… Это шпионаж.

– В таком случае, – отвечает Бельяр, – непосредственной опасности нет. Шпион, если речь и в самом деле идет о шпионе, удовольствуется тем, что спрячет цилиндр в надежном месте.

– Возможно, – соглашается директор.

Он тихонько постукивает телефонной трубкой по своей широкой ладони, не зная, какой из многочисленных гипотез отдать предпочтение.

– Мне кажется, лучше всего обратиться в уголовную полицию, – говорит Бельяр. – Я хорошо знаю комиссара Марея. Мы вместе воевали, вместе бежали из плена… К тому же Марей был хорошо знаком с Сорбье…

– Превосходно!

Оберте звонит в уголовную полицию, спрашивает директора и, так как Бельяр собирается уходить, удерживает его за руку. Бельяр слушает и невольно восхищается лаконичностью и точностью Оберте. Не прошло и пяти минут, как он здесь появился, а уже во все вник и обдумал все возможные последствия.

– С минуты на минуту мы можем взлететь на воздух, – разъясняет он. – Я прикажу негласно обыскать завод, но мы, конечно, ничего не найдем. Человек этот либо уже скрылся, либо, если почувствует опасность, откроет цилиндр… Других вариантов я не вижу… Простите?… Нет, господин директор, даю вам слово, я ничего не выдумываю. Это не в моем духе… Не могли бы вы прислать нам комиссара Марея? Он хорошо знал жертву… Спасибо.

Оберте вешает трубку и на мгновенье закрывает глаза.

– Я во всем этом виноват, – тихо произносит он.

– Простите… – пытается вмешаться Бельяр.

– Да, во всем. Я имел слабость уступить Сорбье. Два других цилиндра находятся в руках соответствующих служб. На заводе не следовало ничего хранить. Для нас, Бельяр, война все еще продолжается. А мы часто об этом забываем. Сорбье открыл катализатор, изобрел систему замедленного действия. Мне трудно было заставить его следовать общим правилам, тем более что он работал над усовершенствованием своего изобретения… А кроме того, вы же знаете, какой он был обидчивый!

Они взглянули на убитого. Бедняга Сорбье, всегда такой корректный, невозмутимый, и вот теперь он лежит на полу, утопая в собственной крови!

– Были приняты все меры предосторожности, – оправдывается Бельяр. – Один ключ от сейфа держал у себя Сорбье, другой был у вас. Ночью флигель охранялся.

– И, тем не менее, это ничему не помешало, – говорит Оберте. – Всегда надо быть готовым к тому, что найдется упорный противник, который сумеет преодолеть все принятые меры предосторожности. Вот вам доказательство!.. И уж куда дальше: он воспользовался ключом самого Сорбье.

Оберте умолк, провел пальцем по губам.

– Но вот чего я никак не могу понять… Сколько времени прошло с того момента, когда раздался выстрел, до того, как вы вошли?

– Наверняка не больше минуты… Вы хотите сказать, что если преступник убил Сорбье с целью завладеть его ключами, то у него не было времени открыть сейф?

– Вот именно.

– Значит, остается предположить, что сейф уже был открыт, и в этом нет ничего удивительного.

– Пожалуй, это вероятнее всего.

Оберте встает, подходит к окну. Двор опустел. Леживра и того нет. Только под каштаном копошатся в пыли воробьи. Небо стало сероватым. Оберте снова подходит к телефону, вызывает своего секретаря.

– Это вы, Кассан?… Так… Вы один?… Прекрасно… Только что убили Сорбье… Да, именно так, убили… Но это еще не все, выслушайте меня. Похищен цилиндр… Немедленно предупредите охрану. Тщательно проверьте весь персонал… И главное – время прихода. Проверить всех без исключения… Составьте список отсутствующих… Расспросите Баллю… Все кругом обыскать… Преступник мог спрятаться… Пусть сразу же стреляют во всякого постороннего на территории завода… я все беру на себя… Понимаете, что я имею в виду, когда говорю «сразу же»? Если у этого человека вид подозрительный… Ну, скажем, слишком уж юркий, что ли! Действуйте осмотрительно. Без паники.

Он бросает трубку. Влетает муха и жужжит над трупом. Бельяр отгоняет ее, размахивая рукой. Оберте машинально достает из пачки сигарету, потом раздраженно сует ее обратно.

– Все как во сне, Бельяр, – восклицает он. – Как во сне! Ну, между нами говоря, откуда мог проникнуть сюда этот самый преступник?

– Из переулка, – отвечает Бельяр. – Как мы с Ренардо. Как все те, кто не обязан отмечаться.

– Но тогда Леживр заметил бы, как он вошел.

– Леживр мог находиться где–нибудь еще. Например, у проходной завода. Это как раз легко уточнить. Впрочем, если бы он кого–нибудь видел, он бы уже сказал нам.

Оберте не в силах больше выносить этой тишины, этого ожидания. Он привык действовать, подчинять события своей воле. И он слоняется меж четырех стен, поставивших перед ним задачу, исходных данных которой он впервые в жизни не может уяснить. А ведь на этом заводе считать умеют все. Здесь царит своп особый мир чертежей, диаграмм, всевозможных графиков и уравнений. И когда мозг человека не в силах справиться с цифрами, на помощь ему приходят машины, с головокружительной быстротой разрешают они тайну материи, переводят ее секреты на простой язык формул, доступный на заводе каждому. А тут…

– Он не мог уйти! – взрывается Оберте.

– Да, – подтверждает Бельяр. – И все–таки он исчез.

– Вы не заметили… Ну, не знаю… какой–нибудь силуэт, тень… хоть что–нибудь.

– Ничего.

– И ничего не слышали?

– Сорбье позвал на помощь, потом послышался выстрел. Вот и все.

Патрон возвращается в кабинет Бельяра, кружит по комнате, открывает дверь в вестибюль, снова закрывает ее, проводит рукой по рядам ящиков с картотекой.

– А в чертежном зале? – спрашивает он.

– Никого не было… К тому же Леживр стоял снаружи у самой двери… а другого выхода нет.

– Невероятно, – ворчит Оберте. – Ведь вам известно, сколько весил цилиндр!

– Двадцать килограммов.

– Вот именно, двадцать. Вы представляете себе, как бы вы удирали со свертком весом в двадцать килограммов?

– Я бы недалеко ушел, – говорит Бельяр.

– И я тоже. А ведь я не дохляк какой–нибудь.

Резко звонит телефон, они, пораженные, сжимают кулаки. Оберте подбегает, хватает трубку.

– Да… Директор слушает. Проводите его сюда.

Он объясняет вопросительно глядящему на него Бельяру:

– Это ваш друг… Боюсь только, что и он не умнее нас!

II

Марей на первый взгляд и в самом деле казался не умнее директора. Это был плотный, сангвинического склада человек, лысый, с голубыми в еле заметных красных прожилках глазами, с веселым выражением лица. Но его тонкий насмешливый рот, складка, идущая от носа, вдруг выдавали его истинную натуру, без сомнения страстную и сильную, скрывавшуюся под этой приветливой маской. На нем был плохо сшитый габардиновый костюм. Брюки скрутились валиком вокруг плетеного кожаного ремня. На лацкане пиджака множество тоненьких выгоревших ленточек.

– Марей, – произнес он, быстро протягивая руку.

Увидев труп, он на секунду замер. А директор уже пустился в объяснения.

– Простите, – прервал его комиссар, – здесь ни к чему не притрагивались?

– Только к телефону.

Марей наклонился над убитым, перевернул его на спину. Рука Сорбье безвольно упала на ковер, другой он все еще прижимал небольшую кровоточащую рану на животе.

– Бедняга Сорбье! – произнес Марей. – Насколько мне известно, это самое страшное ранение. К счастью, он недолго мучился.

Он выпрямился, вытирая покрытую капельками пота лысину.

– Итак… Мне говорили о неком фантастическом исчезновении. Что произошло?… Вы не возражаете?

Он достал из кармана пачку «голуаз» и уселся на краешек письменного стола Бельяра, небрежно покачивая ногой, и сразу же словно что–то изменилось в атмосфере, царившей в комнате. Появилась какая–то надежда, словно у постели больного, когда пришел, наконец, врач и можно переложить ответственность на его плечи.

– Все очень просто… – начал Оберте.

Марей слушал, а глаза его тем временем изучали комнату. Иногда он сплевывал крошки табака, приговаривая: «Понимаю… Понимаю…» Когда же директор кончил свой рассказ, он разразился беззвучным смехом, от которого сотрясались его плечи.

– Что за детские сказки!

– Но простите… – попробовал возразить озадаченный Оберте.

– Знаете ли, – прервал его Марей, – я вышел из этого возраста.

Марей не стал уточнять свою мысль, но было ясно, что такими штучками с толку его не собьешь.

– Подведем итоги, – сказал он. – Убийца проник сюда во время обеденного перерыва… Сейчас проверим… Без десяти минут два он здесь, Леживр, который находится во дворе, закрывает ему путь к отступлению. Он убивает Сорбье. В это время подоспели мой друг Бельяр и мсье Ренардо. Здесь никого уже нет, а цилиндр весом в двадцать килограммов исчез… Вопрос: каким путем удалось скрыться убийце?

– Именно так, – подтвердил Оберте.

– Это–то меня и беспокоит, – заметил Марей. – Потому что раз задача, поставленная таким образом, практически неразрешима, очень может быть, что она неправильно поставлена.

– Уверяю тебя, – вмешался Бельяр.

– Минуточку, мой дорогой Роже, – прервал его комиссар. – У нас еще будет время решить эту задачу. Но, прежде всего, необходимо установить факты. Могу я расположиться в соседнем кабинете?

Он указал на кабинет Сорбье.

– Прошу вас, – сказал Оберте. – Я отдам необходимые распоряжения. Чувствуйте себя, как дома.

– Благодарю вас.

– На всякий случай я приказал обыскать завод. В настоящий момент охрана патрулирует во всех зданиях. В самое ближайшее время от них поступят донесения…

– Превосходно.

И на лице директора, словно у примерного ученика, промелькнула довольная улыбка. Марей бросил сигарету в пустую корзинку для бумаг и снова подошел к убитому.

– Каждого свидетеля я допрошу в отдельности. А мои люди тем временем займутся телом, отпечатками пальцев… в общем, обычная процедура! Я был бы счастлив, если бы вы, господин директор, остались здесь. А ты, Роже, сходи, пожалуйста, за Леживром, а потом подожди внизу, хорошо?

Отдавая свои распоряжения властным тоном, он смягчал его улыбкой. Бельяр метнул в сторону Оберте взгляд, означавший: «Ага! Что я вам говорил? С ним дело пойдет!»

Перед тем как выйти из комнаты, он показал комиссару гильзу.

– Мы нашли ее у картотеки.

И быстрыми шагами удалился.

– Калибр 6.35, – определил Марей.

Он положил гильзу в карман и остановился возле убитого.

– Печально! – прошептал он. – Пожалуй, это самый умный человек, которого мне довелось знать… И такой добрый, несмотря на то, что внешне, казалось, весь ушел в свои цифры.

– Знаю, – проговорил Оберте.

– Я не был с ним близок, – продолжал Марей, – но я восхищался им. Я встречался с ним у друзей, страстных любителей бриджа. Стоит ли говорить, что он всех нас обыгрывал, даже такого аса, как Бельяр.

Марей опустился на одно колено и с неожиданной нежностью коснулся пальцами век покойного, закрыл их, потом, словно дав Сорбье какое–то обещание, сжал его плечо.

– Я сразу же решил, что здесь замешан шпион, – сказал Оберте.

– Да… Конечно.

Ясно было, что Марей думает о чем–то другом. Он изучал карманы Сорбье, бросая на ковер рядом с собой мелкие монеты, зажигалку, автобусные билеты, начатую пачку «житан», носовой платок, ручку. Он открыл бумажник. Там было двести десять франков, водительские права с техталоном и налоговой квитанцией и фотография.

– Мадам Сорбье, – сказал комиссар.

– Я ее знаю, – заметил Оберте.

Они склонились над квадратиком тонкого картона. Это была фотография, сделанная для удостоверения личности в фотоминутке, но даже она не могла скрыть удивительной красоты молодой женщины.

– Она, по–моему, датчанка? – сказал Оберте.

– Нет, шведка. Дочь судовладельца. Ей двадцать восемь лет.

Улыбающееся гладкое лицо, светлые волосы зачесаны назад и уложены короной вокруг головы. Прозрачные глаза мечтательно смотрят вдаль.

– Он называл ее Девушка с Льняными Волосами, – сказал Марей. – Я знаю об этом от Бельяра, он у них часто бывал… Линда, Девушка с Льняными Волосами… Несчастная, когда она узнает…

Марей собрал все предметы в носовой платок и положил на письменный стол.

– Ну что ж, начнем, – сказал он.

Марей прошел мимо Оберте в кабинет Сорбье, выглянул в окно и подал знак своим людям подняться. Небо заволокло тучами. На западе, точно горы в сиреневом ореоле, громоздились облака; от пота пощипывало кожу. Марей обернулся, издали взглянул на сейф, потом быстро прикинул расстояние от подоконника до земли. Около двух с половиной метров. Прекрасно. Он выдвинул ящики письменного стола, увидел папки, уложенные со свойственной Сорбье методичной аккуратностью.

– Так, так…

В корзинке для бумаг лежал слегка помятый конверт. Марей взял его двумя пальцами в том месте, где были наклеены марки. Конверт был адресован Мсье Жоржу Сорбье, главному инженеру. Генеральная компания по производству проперголя, Курбвуа. Обратного адреса не было.

– Письмо заказное, – отметил комиссар. – Отправлено вчера вечером из Парижа. В котором часу приходит почта?

– Обычная почта – в девять и в четыре часа. Ее разносит служащий, по заказное письмо требует расписки, значит, почтальон приходил сам. Вероятно, между одиннадцатью и двенадцатью часами. Это легко проверить.

– Письмо исчезло, – сказал Марей. – Его нет ни в бумажнике, ни в карманах Сорбье.

Он сунул конверт себе в карман, дружески взял директора под руку и показал на сейф.

– А теперь расскажите мне об этой краже. Я уже знаю в общих чертах, что предмет этот весьма опасен. Уточните.

– Вы в курсе ядерных исследований? – спросил Оберте.

– Откровенно говоря, нет. Как и все, я изучал элементарную математику. Вместе со всеми я читал научно–популярные статьи. Но что касается протонов, нейтронов, электронов, мезонов… тут я плаваю.

– И, тем не менее, вы это легко поймете, – сказал Оберте. – Прежде всего, несколько слов о самом заводе… Мы работаем над проперголем… Это вещество используется в ракетных двигателях. Дело в том, что обычное ракетное топливо предназначено для больших ракет…

– Я видел кое–что в кино, – перебил его Марей. – Продолжайте, я вас слушаю.

– Поэтому во всем мире стали вестись изыскания в области использования атомного топлива, – продолжал Оберте. – Но главная трудность в настоящее время состоит в том, чтобы взять под контроль ядерную реакцию, освобождая атомную энергию постепенно. Сорбье же в результате державшихся в тайне изысканий совсем недавно изобрел новую форму кумулятивного заряда. Его изобретение – это своего рода линза, зеркало, которое до такой степени концентрирует силу обычного взрыва, что ядерная энергия высвобождается благодаря весьма незначительному количеству обогащенного урана, несравнимо меньшему, чем в атомной бомбе.

– Понимаю. И похищенный предмет – это?…

– Модель кумулятивного заряда Сорбье вместе с необходимым количеством обогащенного урана.

– Дальше. Это не по моей части.

– Подождите!.. Аппарат покрыт слоем свинца и снабжен двойным завинчивающимся колпачком, наподобие термоса. Если вы отвинтите первый колпачок, цилиндр начнет испускать радиоактивные лучи. Но если, по несчастью, вы, не приняв специальных мер предосторожности, отвинтите и второй, все взлетит на воздух, так как замедлитель не сработает.

Далекий удар грома заставил обоих мужчин вздрогнуть. Они прислушивались к его глухим раскатам, от которых дрожали стекла в окне. В это время зазвонил телефон. Оберте нервно схватил трубку.

– Алло… да… Хорошо… Продолжайте поиски. Спасибо.

Он повесил трубку.

– Разумеется, они ничего не нашли, – сказал он. – На чем я остановился?

– Вы объясняли мне, что цилиндр – это все равно, что бомба.

– Ах да… Все взлетает на воздух…

Люди Марея работали в кабинете Бельяра. Один из них все измерял, мелом чертил на ковре контуры тела. Сверкали вспышки, щелкали затворы фотоаппаратов.

– Вы полагаете, взрыв будет мощный? – спросил Марей.

– Мощный? Это не то слово. Он уничтожит целый квартал, и половина Парижа будет заражена радиоактивностью, по меньшей мере, лет на десять. Вся подземная сеть метро окажется засыпанной… И это лишь приблизительные масштабы бедствия, я ограничиваюсь разумными пределами.

– Черт побери!

– Можно войти, патрон? – спросил инспектор.

– Давайте, – сказал комиссар.

Вместе с Оберте он подошел к сейфу, а специалист по отпечаткам сыпал тем временем свой порошок на мебель, оконную раму. Сорбье унесли. Марей изучал замок в сейфе.

– Замок с секретом, – пояснил Оберте. – Не представляю, каким образом убийца мог справиться с ним в такое короткое время…

– Фред, – сказал комиссар, – посмотрите, нет ли отпечатков вокруг замка и на ключах.

Нахмурив лоб и засунув руки в карманы, он взвешивал истинные масштабы этой загадки.

– Вот о чем я подумал, – тихо проговорил он, – у вас есть счетчики радиоактивности?

– Конечно.

– Пусть придут сюда с этими счетчиками. Предположим, что цилиндр по той или иной причине был открыт, что один колпачок был отвинчен. У нас появится след, вполне отчетливый след.

– Вы отдаете себе отчет в той опасности, которая…

– А для чего же мы здесь, – сказал Марей. – Боюсь только, что дело это действительно вне нашей компетенции… Не можете ли вы мне сказать, почему Сорбье хранил этот цилиндр здесь?

– Ведь это его изобретение, не так ли? А кроме того, он работал над его усовершенствованием.

– Я понимаю. Но он ведь не проводил опытов в своем кабинете. Я полагаю, он занимался этим в лаборатории?

– Разумеется. Но он хотел иметь цилиндр под рукой. К тому же в сейфе цилиндр был еще в большей безопасности, чем в лаборатории… По крайней мере, мы так считали… Необходимо, впрочем, внести одно уточнение: по ночам флигель охранялся. Днем же здесь работают инженеры и чертежники. С двенадцати до двух, когда в здании никого нет, у входа внизу стоят два охранника. Таким образом, флигель находится под постоянным наблюдением.

– А сегодня что же?…

– И сегодня как обычно. Но иногда Сорбье оставался на эти два часа у себя в кабинете. Он отпускал охранников, потому что не выносил их болтовни, постоянных хождений… Вы же знали его.

– Понятно. Характер у него был нелегкий.

– В таких случаях Леживр приносил ему из столовой легкую закуску.

– А где вообще помещается этот Леживр?

– Он живет в сторожке в конце сада. Так что он может наблюдать за всеми выходами со стороны переулка.

– Очень хорошо, – вздохнул Марей.

Он тронул инспектора за рукав.

– Где найдены отпечатки?

– Везде понемногу.

– Кто здесь убирает? – спросил комиссар у Оберте.

– На заводе специальная бригада. А здесь – когда Леживр, когда охранник.

– В какое время?

– Утром, между шестью и восьмью. Протирают мебель, пылесосят.

– В таком случае отпечатки, возможно, нам кое–что дадут. Сколько ключей от этого сейфа?

– Два. Второй у меня.

– Фред, возьми с собой связку с ключами. Займись вскрытием и всем остальным. Я здесь застряну надолго.

Первые капли забарабанили по гравию, запрыгали по подоконнику, где–то вдалеке послышались раскаты грома.

– Может быть, следует предупредить людей, чтобы держались настороже, – высказал предположение Оберте.

– Ни в коем случае, – возразил Марей. – Напротив, мы попробуем помешать распространению слухов.

В чертежном зале отряхивались инженеры с Леживром, застигнутые во дворе дождем.

– Вы уверены в своих сотрудниках? – спросил Марей.

– Как в самом себе. Можете быть спокойны, у нас не принимают, кого попало. Каждый служащий, от самого незаметного до самого высокопоставленного, прошел строжайшую проверку при поступлении на завод. Можете ознакомиться с картотекой в моем кабинете.

– Ренардо?

– Выпускник Высшего электрохимического училища, – сразу отозвался Оберте. – Тридцать девять лет. Военный крест. Политикой не занимается… Что касается Бельяра…

Марей в свою очередь с улыбкой ответил:

– Выпускник Высшего электротехнического училища. Окончил вторым. Медаль за участие в Сопротивлении. Восемнадцатилетней давности друг комиссара Марея.

Впервые за все это время лицо Оберте несколько смягчилось.

– Вот видите, – сказал он. – Все до одного безупречны. Да и Леживр – вы ведь собирались спросить меня о нем, не так ли? – Леживр вне всяких подозрений. Ветеран войны четырнадцатого года, был ранен при Вокуа, затем работал в министерстве внутренних дел, занимал невысокие должности, требовавшие, тем не менее, сообразительности и самоотверженности. Теперь он не способен на многое, но готов умереть, выполняя свой служебный долг.

– Я все–таки ознакомлюсь с картотекой, – сказал Марей, доставая из кармана смятую сигарету.

Пелена дождя затянула окно. Каштан, казалось, дымился. Раздался телефонный звонок, приглушенный шумом ливня.

– Алло! – кричал Оберте. – Да, это я… Как там у вас дела?

– Я думаю, они могут прекратить поиски, – заметил Марей. – Удар нанесен весьма искусно.

– Хорошо… Можете прекратить… Пришлите кого–нибудь во флигель со счетчиком Гейгера. Поскорее. Спасибо.

– Разрешите? – спросил Марей.

Он взял еще теплую телефонную трубку, соединился с городом, набрал номер уголовной полиции и попросил своего шефа. Оберте тактично отошел в сторону.

– У телефона Марей… История довольно скверная. Похитили какой–то атомный снаряд, взрыв может произойти в любую минуту, в результате чего будет уничтожено не меньше двухсот зданий… Что?… Из–за грозы я плохо слышу… Откровенно говоря, я не вижу даже намека, который мог бы что–то прояснить. Преступник буквально растворился в воздухе. Сегодня вечером я пришлю вам рапорт. Главное – это обуздать прессу и принять необходимые меры предосторожности… Какие? Понятия не имею… Ну, разумеется, дороги, вокзалы, аэродромы…, О! Это, вне всякого сомнения, связано со шпионажем. Не думаю, чтобы дело оставили за нами… Хорошо… Спасибо.

Он повесил трубку. Теперь полицейская машина была пущена в ход. Преступнику трудно будет вырваться из кольца, но если он отвинтит колпачок… Марей вытер платком руки, щеки, шею. Он весь вспотел. Он высунулся в окно, лицо сразу стало мокрым от дождя, теплого, несущего с собой запахи моря в часы отлива. Медного цвета туман расползся по улице, время от времени его разрезала яростная вспышка молнии, затем раздавался оглушительный треск. Ничего! Главное – не спешить, продвигаться себе потихоньку от одной улики к другой. Убийца, бесспорно, очень хитер. Его можно поймать лишь путем постепенных логических посылок. Марей последний раз провел платком по лицу и повернулся к Оберте.

– Я начну с Бельяра, – заявил он. – Можно его пригласить?

Но первым появился специалист со счетчиком Гейгера. Он нес цилиндр из черного металла.

– Мои познания остановились на «сковороде», – пошутил Марей. – Помните, был такой смешной прибор, при помощи которого обнаруживали мины?

Служащий улыбнулся.

– С тех пор придумали кое–что получше, – сказал он и принялся за работу.

Тем временем подоспел Бельяр.

– Ну, дорогой Роже, к делу… Начинай рассказывать с того момента, как ты ушел с завода. Сколько было времени?

– Приблизительно четверть двенадцатого.

– Сорбье был у себя в кабинете?

– Он звонил по телефону.

– Можно было разобрать, о чем он говорил?

– Да, речь шла о работе.

– Дальше.

– Я поехал в клинику. Привез Андре с малышом домой.

– Все в порядке? Я даже не успел спросить тебя.

– Да. Я так рад. Я стал… другим человеком!

– Прекрасно. Обязательно зайду поздравить мамашу. Вот только выкрою свободную минутку. Ну а потом?

– Вернулся я около двух часов. Машину поставил в переулке, рядом с машиной Ренардо. Вошли мы вместе.

– Подожди… Эту калитку из переулка может открыть любой?

– Да. Она запирается только на ночь. Но Леживр следит за ней из своей сторожки.

– Только он не всегда там сидит. Продолжай.

– Мы обогнули флигель и увидели под каштаном Леживра. Вот тут–то все и началось: крики о помощи, выстрел…

– А какие это были крики?

– Несколько сдавленные, это вполне понятно. Мы побежали и нашли Сорбье уже мертвым. В комнате еще сильно пахло порохом. Ренардо вошел сюда. Здесь тоже никого не оказалось. Вот и все.

Служащий за их спиной продолжал свое дело.

– Что–нибудь обнаружили? – спросил Марей, возвысив голос.

– Ничего.

– Тогда посмотрите в соседней комнате, потом на лестнице, в чертежном зале и во дворе…

Он вернулся к Бельяру.

– Попробуем провести маленький эксперимент. Ты спустишься вниз, а я подам тебе знак. И ты поднимешься сюда с той скоростью, как в момент преступления. Давай.

Марей засучил рукав и приготовился включить хронометр. Дождь вдруг переменился, стал моросящим, словно вывернулась наизнанку зеленоватая туча, похолодало, порыв ветра взъерошил листки в записной книжке Сорбье.

– Готов? – крикнул Марей. – Начали!

Он нажал головку хронометра. Было отчетливо слышно, как бежит Бельяр, он быстро приближался и вскоре, совсем задохнувшись, появился на пороге. Марей остановил стрелку.

– Четырнадцать секунд, – объявил он. – Невероятно.

Неслышно возвратившийся Оберте только покачал головой.

– Похищение не могло быть совершено после преступления, – сказал он.

– До него – тоже, – возразил Бельяр. – Сорбье был не такой человек, чтобы даже под дулом револьвера позволить опустошить свой сейф. Сначала вору надо было убить его.

Заколдованный круг замкнулся. Взмахом руки Марей как бы отмел все трудности.

– Пошлите ко мне Леживра!

Леживр был человеком грузным, отяжелевшим после увечья. Он шумно дышал, стараясь все же встать по стойке смирно. Марей пожал ему руку.

– Вы можете сообщить мне весьма ценные сведения, – сказал он. – Хорошенько обдумайте свои ответы. Именно вы ходили в столовую за завтраком для мсье Сорбье?

– Да. Как и всякий раз, когда он оставался работать. Ему приготовили корзиночку с закуской.

– Который был час?

– Половина первого. Такая уж у меня привычка – замечать все подробности.

– Сколько времени вы отсутствовали?

– Десять минут. Черт побери, из–за ноги я не слишком–то быстро передвигаюсь. А столовая на другом конце завода.

– Хорошо. Вы вернулись. Прошли через чертежную. Там никого не было?

– Нет. Все чертежники давно ушли.

– Здесь тоже никого не было?

– Никого. Я накрыл вот тут, на краешке стола. Мсье Сорбье стоял у окна, там, где вы сейчас.

– Он говорил с вами?

– Нет. Он глядел как–то неприветливо. Не в духе был. Я понимаю, он ученый, но вот характер у него был тяжелый.

– Ну а потом?

– Я пошел обедать в свою сторожку. А в половине второго забрал посуду и отнес корзинку.

– В столовую?

– Да. Мсье Сорбье едва притронулся к еде. Потом я вышел подышать в тенечке, под деревом.

– И вы не заметили, не услышали ничего подозрительного до того, как пришли…

– Ничего.

– Еще один вопрос. Окна, которые выходят в сад, открывали в течение дня?

– Да. В семь часов утра, когда я убирал. Потом я их закрыл из–за жары.

– А те, которые выходят во двор?

– Это мсье Сорбье велел мне их открыть как раз в тот момент, когда я уходил.

– А сейф? Вы не заметили, открыт он был или закрыт?

– Я не обратил внимания. Мне кажется, он был закрыт, как обычно.

– Вам кажется, но… Еще одно обстоятельство: приносили утром заказное письмо для мсье Сорбье?

– Да. Я даже провожал почтальона, только я оставался внизу.

Комиссар повернулся к Бельяру.

– А ты, Роже, ты был здесь?

– Нет, я уже ушел. Думаешь, есть какая–нибудь связь между этим письмом и преступлением?

– Я ищу, старина, ищу. У меня нет ничего, только этот ничтожный след.

Марей достал из кармана конверт и задумчиво посмотрел на него, потом положил в бумажник.

– Короче говоря, Леживр, вы не заметили ничего не обычного?

– Нет, господин комиссар. Утро как утро.

– Хорошо. Благодарю вас.

Леживр попрощался и вышел прихрамывая. Трое мужчин встали в кружок.

– Никто не выходил, – сказал Марей.

– Никто не входил, – добавил Бельяр.

– Никто не приходил, – вздохнул Оберте.

III

Комиссар нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Нет и нет! – воскликнул он. – Это никак не вяжется! Неизбежно есть какой–то провал, отклонение, ну хоть что–нибудь! Круг этот замыкаем мы сами, а круг не может быть замкнутым. Прежде всего, не следует забывать, что наблюдение за флигелем велось с перерывами. Леживр приходил и уходил. Это главное. Убийца неизбежно явился во время отсутствия Леживра, первого или второго. Да и потом Леживр, несмотря на все свое старание, по всей вероятности, отнюдь не образец бдительного стража.

– Он очень добросовестный, – заметил Оберте.

– Разумеется. Я и не спорю. Но он стар, медлителен. Его жизнь течет все в том же привычном русле. Мысли заняты всякими мелкими делами. И опять–таки эффект неожиданности сыграл здесь на руку преступнику. По сути, это ведь ограбление, оно удалось, как, впрочем, все хорошо подготовленные и выполненные с точностью до секунды ограбления.

– Надеюсь, ты не станешь искать сообщников среди заводского персонала? – спросил Бельяр.

– Немыслимо! – проворчал Оберте.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал Марей. – Пригласите, пожалуйста, Ренардо.

Но Ренардо не сообщил ничего нового. Он тоже слышал крики, выстрел, почувствовал запах пороха, осмотрел оба пустых кабинета. Ничего больше он не знал.

– Я все думаю, – сказал Марей, – а не украл ли убийца еще что–нибудь, кроме цилиндра? Записи, наметки, наблюдения над опытами, которые проводятся?

Оберте выдвинул ящики стола, разложил папки.

– На первый взгляд все как будто на месте. Я проверю.

Марей машинально постукивал по книжке с адресами.

– Никаких визитов с утра? – снова спросил он.

– Нет, – сказал Бельяр. – Никаких.

– Хорошо… Господин директор, закройте, пожалуйста, сейф, прошу вас. Затем вы его откроете, как обычно, ни быстрее, ни медленнее.

– Дело в том… что у меня нет с собой ключа. Он в моем кабинете… Разрешите…

Оберте позвонил своему секретарю, потом, заметив во дворе служащего со счетчиком Гейгера, спросил:

– Ну как, Гоше? Ничего?

– Ничего, – ответил тот. – Я проверил все закоулки.

– Спасибо. Можете быть свободны.

Гроза удалялась, последние ее раскаты еще грохотали где–то за домами. Над гравием клубился легкий пар. Пролетел стриж.

– По–моему, – сказал Марей, – когда убийца вошел, сейф был уже открыт. Сорбье, возможно, услышал шум в соседнем кабинете. Он отворил дверь и был убит на дороге…

Марей повернулся к двум инженерам.

– Прошу прощения… Не могли бы вы нас оставить на минутку?

Как только они вышли, он спросил:

– Господин директор, какое слово служило шифром в замке?

– Линда.

– Кто знал это слово?

– Сорбье и я.

– Сорбье никому не мог его доверить?

– Никому. В этом я абсолютно убежден.

– У меня из головы не выходит это заказное письмо, – снова начал Марей. – Трудно не уловить связи между этим письмом и преступлением, в совпадения я не верю. Может быть, Сорбье знал преступника? Может быть, ему сделали какие–то предложения?

– Он получал много денег, – заметил Оберте. – К тому же он был не из тех людей, которые продаются.

– Я тоже так думаю, – сказал Марей, – но таково уж мое ремесло – рассмотреть все возможные гипотезы, даже самые нелепые.

В дверь постучали. Это Кассан принес ключ. Оберте представил своего секретаря.

– Подождите нас внизу, – сказал он. – Вы покажете комиссару завод.

Оберте закрыл дверцу сейфа, сбросил набор шифра.

– Можно начинать? – спросил он.

Марей взглянул на свой хронометр и опустил руку. Небо постепенно светлело, с крыши стекали последние капли. В листве каштана чирикали птицы. Оберте не торопясь, орудовал над замком.

– Девятнадцать секунд, – сказал Марей. – Больше, чем понадобилось Бельяру и Ренардо, чтобы добежать сюда. Дело ясное. Сейф был уже открыт.

– Значит, мы все–таки кое в чем разобрались, – сказал Оберте.

Марей кивнул.

– Подведем итоги. Человек пробрался во флигель, либо когда Леживр отправился за корзинкой в столовую, и ждал, где–нибудь спрятавшись, скорее всего в чертежном зале, либо он пришел, уже когда Леживр унес корзинку. И в том и в другом случае ему это было нетрудно сделать.

– Это и правда единственно возможное объяснение.

– Подождите!.. Можно еще допустить, что было два Человека. Один из них держит Сорбье под прицелом, другой берет цилиндр и убегает. Сорбье не в состоянии был оказать им ни малейшего сопротивления, но вдруг он слышит во дворе голоса, зовет на помощь, и преступник убивает его.

– Но куда же делся этот сообщник? Остается все та же проблема.

– Не спорю, – сказал Марей. – Но я выдвигаю и такую гипотезу, чтобы ничего не упустить.

Он подошел к двери, жестом подозвал Бельяра и Ренардо.

– Выстрел наделал много шума?

– Нет. 6.35 – калибр не слишком шумный, – заметил Бельяр. – Тебе приходилось это слышать чаще, чем мне.

– Если бы вас во дворе не было, а Леживр сидел бы у себя в сторожке?

– Думаю, он ничего бы не услышал, – сказал Ренардо. – А что это меняет?

Марей пожал плечами и стал изучать окно, выходившее в сад.

– Видите, – сказал он, – шпингалет закрыт до отказа. Отсюда выбраться было невозможно.

Он прошел в кабинет Бельяра. Окно там тоже было закрыто наглухо.

– Остается двор, – прошептал он. – Прыжок с двух метровой высоты… и при этом с грузом в двадцать килограммов… Этого–то Леживр не смог бы не заметить. Ведь человек упал бы прямо к его ногам!

Марей повернулся к Оберте.

– У этого цилиндра есть какая–нибудь ручка?… Вообще что–нибудь, что облегчало бы его переноску?

– Он совершенно гладкий, – ответил Оберте. – Представьте себе еще раз термос или небольшой снаряд. Его надо брать обеими руками. Одной рукой не удержишь. Но может быть, преступник захватил с собой сумку или ящик.

– Должен вам сказать, – признался Марей, – что загадка эта не дает мне покоя… Когда вы приехали, в переулке вам никто не повстречался?

– Нет, – ответил Ренардо.

– А перед тем, как свернуть в переулок? Там не стояло никакой машины?

– Нет. От жары все попрятались. Да и потом, не забывайте, сейчас время отпусков. Курбвуа напоминает пустыню.

– Не хотите ли вы осмотреть завод? – предложил Оберте.

– Вряд ли я узнаю что–либо новое, – сказал Марей. – Роже и вас, мсье Ренардо, я попрошу не уходить отсюда. Впрочем, мои люди вернутся через несколько минут.

– Я прикажу охранять флигель, – сказал Оберте.

Он посторонился, пропуская комиссара вперед.

Внизу стояли два охранника в синей форме с тяжелым пистолетом у пояса. Щелкнув каблуками, они отдали честь.

– Сколько у вас охранников? – спросил Марей, когда они шли по двору.

– Двенадцать, – ответил Оберте. – Этого недостаточно. Доказательство налицо! Но средств выделяют мало. Хотя, говоря откровенно, красть здесь совершенно нечего. По крайней мере, мы так думали! Ночью несут усиленную охрану, чтобы избежать возможного вредительства.

– Посетители обязаны при входе оставлять свои удостоверения личности, – заметил Кассан. – За три года у нас ни разу не случалось никаких происшествий.

Они дошли до угла здания, и Марей вздрогнул от удивления. Перед ним лежал маленький ультрасовременный городок, скрытый до тех пор высокими стенами цехов. Он увидел здания с широкими окнами, которые были отделены друг от друга красными цементными дорожками, водонапорную башню, столовые, лаборатории, металлические ангары… Внешне все это напоминало какой–то университетский городок, больницу или аэропорт. Взад и вперед сновали джипы, грузовики, доносились звонки, стучали пишущие машинки.

– Любопытно, – произнес Марей. – Я ожидал увидеть… сам не знаю что… в общем, завод, большие машины, дымящиеся трубы, моторы.

– Здесь все приводится в движение электричеством, – сказал Оберте. – За спиной у нас старое здание, полностью переоборудованное, где мы снабжаем проперголь, предназначенный для ракет, обогащенным ураном, который нам поставляет Комиссариат по атомной энергии. Сейчас мы входим на новую территорию центра, специально отведенную для исследований. Кассан даст вам все необходимые объяснения. Всего хорошего, комиссар. Держите меня в курсе.

Он протянул Марею руку и заспешил к двухэтажному белому зданию из стекла и цемента.

– Сюда, – показал Кассан. Марей остановил его.

– Я не турист и не представитель миссии, – сказал Он улыбаясь. – Я просто хочу взглянуть на лабораторию, где работал Сорбье.

– Боюсь, что у вас слишком… классическое представление о лаборатории, – ответил Кассан. – В действительности весь центр и представляет собой лабораторию. Вообразите себе некий физический кабинет, где вот это все – аппаратура для опытов…

Он обвел рукой высокие электрические мачты с проводами, увешанными разноцветными шариками, подъемные краны, казавшиеся хрупкими под грозовым небом, каркасы строящихся зданий, плоские крыши.

– Понимаю, – сказал Марей. – Но был же у него свой уголок?

Кассан усмехнулся и постучал пальцем по лбу.

– Его уголок, – прошептал он, – это здесь.

Они поднялись по ступенькам, и Кассан открыл высокую застекленную дверь.

– Это отдел металлургии и прикладной химии…

Они пересекли вестибюль. За столом, уставленным телефонами, охранник ставил штампы на пропуска. Марей замер на пороге первой лаборатории.

– Проходите, – сказал Кассан. – Тут еще много других.

– Понимаю, – проворчал Марей. – Метрополис.

Зал, вероятно, был огромным, но казался маленьким, так как его загромождали гигантские аппараты. Трубы, пучки проводов, лампы, стеклянные трубки цеплялись за рамы, подобно вьющимся растениям, карабкающимся по сводам туннеля. Молчаливые люди в белых халатах ходили взад и вперед среди этого необычайного цветения, склонялись над циферблатами, передвигали какие–то ручки. Казалось, от самих стен и пола исходило жужжание, словно слетелся рой пчел. Марей шагал осторожно, с опаской.

– Здесь, – вполголоса рассказывал Кассан, – доводят до кондиции вещества, замедляющие реакцию нейтронов…

– А Сорбье?…

– Он все контролировал. Его работа начиналась после того, как кончалась работа других. Он, если хотите, суммировал результаты.

Лаборатории следовали одна за другой, и Марей почувствовал растерянность. Слишком быстро сменялись картины, и такие разные. Они покинули высокий, напоминающий собор зал, под куполом которого двигался мостовой кран, и вошли в огромную комнату с низким потолком, похожую на блокгауз, где, склонившись над пультом в форме подковы, сидел всего один инженер: он следил, как перед ним, вдоль стены вспыхивали светящиеся сигналы, скользили непрерывной чередой синие, красные, зеленые огоньки, фосфоресцирующим светом мерцали экраны, дрожали на серебряных циферблатах тонкие, как волоски, стрелки. И всюду тяжелые двойные двери из стали, передвигающиеся на роликах и снабженные непроницаемой прокладкой. Всюду сигналы: «Не входить»… «Входите»… А были залы, похожие на внутренность радиоприемника, только несравненно большего размера, и еще такие, что напоминали музеи: реакторный зал, циклотронный…

– Пока все это только конструируется, – пояснял Кассан. – Мы еще отстаем от американцев, англичан, русских…

– Они в курсе ваших работ?

– Конечно.

– А изобретение Сорбье?

– Им известен его принцип. В этой области секретов нет. В тайне держится сама технология работ. Тот или иной метод может обеспечить перевес на какое–то время, ну скажем, на год или на два. Метод Сорбье дает нам временное преимущество.

– А не глупо ли было тогда убивать такого ценного человека, как Сорбье?

– Конечно, глупо. Я не верю в преднамеренное убийство.

– Где он работал, когда проводил опыты?

– Сейчас увидите.

Кассан закрыл последнюю бронированную дверь и повел Марея по коридору, напоминающему корабельный: по правой и левой стороне шли каюты, на потолке – шаровидные плафоны молочного цвета, резиновая дорожка вместо ковра. Они вошли в квадратную комнату, одна из стен которой была стеклянной. Сквозь нее видна была Сена, нагромождение крыш и бескрайнее небо, почти очистившееся от туч, на котором сияла многоцветная дуга радуги, размытая дождем. Марей медленно обошел комнату… Та же аскетическая обстановка, что и там, в кабинете, где умер Сорбье… ящики с бумагами, картотека, голый стол…

– Ему здесь не нравилось, – заметил Кассан.

– Почему?

Кассан кивнул в сторону Парижа, над которым еще нависала пелена дождя.

– Он не любил, чтобы за ним наблюдали!

– Да… Понятно, – сказал Марей.

– И потом, – продолжал Кассан, – здесь его часто отрывали, вот, взгляните!

Он открыл дверь, и Марей, наклонившись вниз, увидел длинный зал, где работало около двадцати инженеров. Кассан тихонько притворил дверь.

– Его ближайшие помощники, – сказал он.

– Значит, его изобретение, – заметил Марей, – это в какой–то мере результат коллективных усилий?

– Разумеется! Времена Эдисона или Бренди миновали.

– Позвольте, может, я скажу глупость… но в таком случае достаточно было похитить кого–нибудь из этих инженеров или подкупить…

Кассан покачал головой.

– Не имеет смысла. Коллективная работа проводится частями. Всей суммой сведений владел только один человек – Сорбье. Цилиндр был плодом его личных изысканий.

Привлеченный пробившимися солнечными лучами, Марей вернулся к окну. Отсюда, сверху, хорошо был виден весь центр: шахматное расположение строений, центральный двор, вход в который перекрывался красно–белым шлагбаумом, как на железнодорожном переезде, застекленная кабина папаши Баллю, крытая толем крыша велосипедного гаража… Взгляд Марея скользил вдоль ограды, опоясывающей территорию завода… Вон там – флигель чертежников, калитка в переулок… в самой глубине – сторожка Леживра… Дальше раскинулся Курбвуа с другими заводами, другой жизнью… И с минуты на минуту смерть могла превратить этот уголок мира в пустыню. Ему, Марею, предстояло помешать разразиться катастрофе. А у него не было ни единой ниточки, он понятия не имел, за что зацепиться, с чего начать. Хотя нет, в бумажнике лежал этот конверт. Такая малость!

Марей вздохнул, прижал к стеклу влажный лоб. «Никто не выходил, – подумал он, – никто не мог выйти…» У него раскалывалась голова при одной мысли об этом. С чего начать?… Результаты вскрытия станут известны только завтра утром. Впрочем, что нового это ему даст?… А если Сорбье покончил с собой?… Быть того не может. Прежде всего, он не стал бы звать на помощь… И потом, нашли бы пистолет…

Кассан курил сигарету, выжидая.

– У Сорбье был пистолет? – спросил Марей, не оборачиваясь.

– Не знаю, – ответил Кассан. – Не думаю. Вообще–то у наших служащих нет оружия.

Это было и без того ясно, черт возьми! К тому же Сорбье не из тех людей, кто убивает себя. Надо отыскать что–то другое. Но что же, что?

– Кто из персонала остается на заводе с двенадцати до двух?

– Подсобные рабочие и кое–кто из служащих, живущих слишком далеко, но они не имеют права передвигаться по территории завода.

– Сколько всего человек?

– В это время года около пятидесяти. В обычное время больше.

– За ними следят?

– Непосредственно за ними – нет. Но за столовой наблюдают.

– А где столовая?

Кассан показал длинное одноэтажное здание в конце двора, в открытые окна которого виднелись ряды столов.

– За завтраком для Сорбье Леживр приходил именно сюда?

– Да. Обратите внимание на расположение дорожек. Они расходятся от двора веером. А на перекрестке – сторожевой пост. Отсюда вам не видно. Его скрывает крыша здания научной документации. Но пройти из столовой к центру, минуя сторожевой пост, нельзя.

– А охранники? Вы в них уверены?

– Это все бывшие полицейские. Их отбирали с величайшей тщательностью.

– Следовало бы поставить пост у калитки в переулок.

– Я знаю. Но повторяю еще раз: центр переживает трудный период реорганизации и модернизации. Существует план, согласно которому этого второго входа вообще не будет. К тому же следует принять во внимание, что в этой части центра нет ни одной важной службы.

Крыши сияли на солнце, поблескивали лужи, сверкали высоковольтные линии. Марей посмотрел на часы: половина четвертого. Кассан протянул пачку сигарет «краван».

– Позвольте предложить вам. – И добавил, поднося зажигалку: – У вас уже есть какая–нибудь версия?

– Никакой, – проворчал Марей. – И верите ли, больше всего меня смущает даже не столько преступление само по себе, а то, что вы мне сейчас показали. В банке, ювелирном магазине, в отеле я чувствовал бы себя в своей стихии. Я знал бы, с какого конца начать расследование. Но вся эта футуристическая обстановка… Вы понимаете, что я хочу сказать… Начинает казаться, будто здесь может случиться все что угодно… Будто можно стать невидимкой или убивать на расстоянии!

– Что же вы собираетесь сейчас делать?

Марей взглянул сверху на коротышку Кассана, слишком элегантного в своем габардиновом костюме.

– Принять ванну, – заявил он.

IV

В половине шестого комиссар Марей вновь встретился с Бельяром в начале улицы Саблон. Увидев на Бельяре темный костюм, Марей с досадой щелкнул пальцами.

– До чего же я глуп, – сказал он. – Ничего не поделаешь, придется пойти туда в таком виде. Бедная Линда не станет на меня сердиться.

Он запер машину и непринужденно взял своего друга под руку. Они шли по тенистому бульвару Морис–Баррес.

– Ну и темное дело!

– Ты не обнаружил ничего нового? – спросил Бельяр.

– Нет.

– Приходи к нам ужинать, Поговорим обо всем спокойно.

– Нет, спасибо. Сегодня вечером не смогу. Слишком много всего надо успеть. Забегу завтра, если будет время. Лучше, если ты ей скажешь… Сам знаешь, я на это не гожусь!.. К тому же вы были довольно близки.

Они остановились у ограды богатой виллы. Сад, гараж. Три этажа. Внушительная тишина.

– Близки – это, пожалуй, сильно сказано, – ответил Бельяр. – С Сорбье трудно было быть в близких отношениях. Просто мы встречались раз в неделю… чаще всего по воскресеньям.

– Все четверо?

– Андре в последнее время со мной не ходила. Не хотела показываться в таком положении. И потом, ты знаешь, какая она дикарка!

Бельяр позвонил, толкнул калитку. На ступеньках у входа он замешкался, повернулся к Марею. Лицо его побледнело.

– Извини, старина… Я не смогу. Для тебя при твоей профессии это совсем другое…

Дверь отворилась, и старая Мариетта пригласила их войти. Она улыбнулась им.

– Мадам сейчас выйдет.

Они очутились в гостиной, уже не решаясь взглянуть друг на друга. Донесся стук высоких каблуков Линды.

– Она будет держаться мужественно, – прошептал Бельяр. – Это женщина незаурядная.

Линда появилась в дверях, протянула им руки.

– Добрый день, Роже. Добрый день, мсье Марей. Какой приятный сюрприз!

Она была высокой, стройной, утонченно элегантной в своем простом белом платье. С косой, уложенной вокруг головы короной, и с поразительно светлыми глазами, она была царственно красива.

– Мадам… – начал Марей.

Он выглядел таким несчастным, что она рассмеялась. Рассмеялась от души, как юная девушка, любящая жизнь, праздники, цветы.

– Это тяжкий долг, – пробормотал Марей. – Я в отчаянии…

Удивленная Линда старалась поймать взгляд Бельяра.

– В чем дело?

Мужчины безмолвствовали. Линда медленно опустилась на ручку кресла.

– Жорж?… – прошептала она.

С букета роз упали два лепестка. Все трое вздрогнули, до такой степени были напряжены у них нервы.

– Мсье Сорбье был на свой лад борцом, – сказал Марей. – Солдатом.

Линда замерла. Но рука ее, как бы сама по себе, поднималась к горлу, словно медленно приближалась чудовищная боль, которая вот–вот прорвется, уничтожит гармонию прекрасного лица, склоненного вниз. Бельяр подоспел, чтобы поддержать ее.

– Он умер? – произнесла она нетвердым голосом.

– Да, – сказал Марей. – Он не мучился, не успел.

И, чувствуя, что если он заговорит, если ему удастся нарушить нечеловеческое молчание, ползущее, словно туман, от мебели, картин, драпировок, черного пианино, то это поможет Линде устоять, одержать над собой победу, он одним духом рассказал обо всем: и о странном преступлении, и о непонятном похищении, и о непостижимом исчезновении убийцы… Бельяр кивал, добавляя иногда какую–нибудь деталь, и все услышанное Линдой было настолько невероятным и в то же время нелепым, что она чуть было не забыла о своем собственном горе; все это предстало перед нею в виде жестокой, фантастической сказки, где каждая новая подробность, бесспорно, убеждала ее в смерти мужа, но в то же время предлагала такую загадку, что страдание отступало. Приставив к глазам ладонь, сгорбившись, она слушала и, как маленькая девочка, шептала дрожащим голосом: «Это невероятно… невероятно…»

– И теперь, – продолжал Марей, – нам всем угрожает опасность. Если убийца окажется не шпионом, а безумцем, который хочет отомстить за себя и войне и науке, вообще всему человечеству, целый квартал Парижа может исчезнуть или обратиться за какие–нибудь несколько часов в пустыню.

Линда уронила руку.

– Могу я его увидеть?

– Это нетрудно, – сказал Марей. – Он в Институте судебной медицины. Роже поедет с вами.

Бельяр положил руку на плечо молодой женщины.

– Моя машина стоит тут, – шепнул он. – Если вы чувствуете себя в силах, лучше поехать туда сейчас.

Она встала, но пошатнулась. Бельяр поддержал ее, но она отстранила его.

– Нет, Роже, спасибо… Мне надо привыкать.

Она обошла кресло, вытянув вперед руку, точно слепая. Потом, чтобы скрыть слезы, поспешно вышла. Они услышали, как она побежала. Марей беспомощно махнул рукой, словно чувствовал себя виноватым.

– Что еще я мог сказать?… Все это ужасно. Ты думаешь, она выдержит?

– Думаю, да, – сказал Бельяр. – Несмотря на богатство, ее воспитывали в строгости.

– Я полагаю, – снова начал Марей, – это была очень дружная пара?

– Вне всякого сомнения. Разумеется, они не были голубками. Бедняга Сорбье всегда напускал на себя холодность, а Линда – это вещь в себе, понимаешь?

– Понимаю… я был не слишком груб?

– Да что ты, старина!

– Ты уверен, что она на меня не сердится?

– Что ты выдумываешь!

– Видишь ли, она наверняка мне будет нужна. Мне придется подробнейшим образом проследить последние часы жизни Сорбье.

Погрузившись в раздумье, Марей обошел гостиную. Он остановился перед портретом убитого, рассеянно взглянул на картины. Кто–то плакал в глубине пустынных комнат. Старая Мариетта.

– Она двадцать лет служит у Сорбье, – сказал Бельяр.

– А еще у него был кто–нибудь в услужении? – спросил Марей.

– Шофер. Представь себе, Сорбье знал, из чего сделаны звезды, но не мог отличить стартер от кнопки обогревателя в машине.

– Где этот шофер?

– Ну, старина, ты слишком многого от меня хочешь.

Вернулась Линда. Она надела синий плащ. Лицо осунулось, и все–таки она была очаровательна.

– Скорее, – сказала она.

Они чувствовали, что она на пределе, и поспешили на улицу. Бельяр помог ей сесть в машину рядом с собой. – Я тебе позвоню, – сказал Марей. – Ты с нами не можешь поехать?

– Никак не могу. Мне нужно навести справки об этом заказном письме.

Машина Бельяра тронулась, а комиссар сел за руль своей малолитражки. Было шесть часов. Марей почти физически мучительно ощущал, как быстро летит время, и чувствовал себя каким–то беспомощным, неспособным что–либо предпринять. Его поддерживала сила привычки. Он приоткрыл бумажник и в последний раз взглянул на конверт. Почтовый штемпель легко было разобрать: Бульвар Гувьон–Сен–Сир. Он двинулся в путь. На бульваре было безлюдно. С карусели из–за решетки зоологического сада доносилась музыка. Если бы убийца придавал своему письму серьезное значение, вряд ли он забыл бы конверт в корзинке. Правда, у него было не так уж много времени… Четырнадцать секунд! Эта глупая цифра приводила Марея в отчаяние. Впрочем, почему именно четырнадцать секунд, раз убийца не выходил?

Он затормозил, едва не столкнувшись с маленьким красным авто в виде болида, вынырнувшим из Булонского леса, и с удовольствием выругался, как всегда, когда был один. Потом подумал о Линде и Сорбье. Странная пара! Он – строгий, молчаливый, день и ночь за работой; она – словно из другого мира, какая–то сказочная фея, с удивлением взирающая на людей. Какой была их жизнь, когда они оставались вдвоем? О чем он мог с ней беседовать? О нейтронах? Об ускорителе частиц? Там этот чудовищный завод с диковинными машинами. В Нейи – огромный молчаливый дом с полуприкрытыми ставнями. «Я все сочиняю, – подумал Марей, – фантазирую. Этак я заброшу свое ремесло!»

Он отыскал место для машины и вошел в почтовое отделение. Служащий засуетился:

– К вашим услугам, господин комиссар, чем могу быть вам полезен?

– О! Дело пустячное. Мне нужен адрес отправителя… Осторожно! Не прикасайтесь, здесь отпечатки пальцев.

Перепуганный чиновник списал с конверта номер, дату и час отправления.

– Садитесь, пожалуйста. Да, да, возьмите мой стул. Я сам займусь этим делом. Через три минуты мы все выясним.

Он удалился, преисполненный трогательного рвения. Марей не обнадеживал себя. Он был слишком умен и многоопытен, чтобы не почуять ложный след, ловкий ход; конверт этот могли оставить нарочно… а он попал в расставленные сети и, одураченный, барахтался в них, бессильный что–либо предпринять, убийца же тем временем спешил к какой–нибудь дружественной границе… Но и эта гипотеза казалась ему не из лучших. Марей ее «не чувствовал». И он почти не сомневался, что человек, которого он ищет, прячется в самом Париже и что цилиндр где–то здесь, поблизости. Его нисколько не удивило бы, если бы дело обернулось просто политическим шантажом.

– Вот нужные вам сведения, – воскликнул вихрем влетевший чиновник. – Я списал с копии квитанции: «Поль Лелё, авеню Терн, 96». Подождите, я напечатаю адрес, так будет понятнее.

Он ликовал, этот превосходный человек, посылая Марею многозначительные улыбки и отстукивая двумя пальцами адрес.

– Что–нибудь серьезное? – спросил он.

– Кража, – ответил Марей.

– Все в порядке, – радостно заключил чиновник, – считайте, что ваш вор уже пойман. Желаю удачи, господин комиссар.

Пойман? Как бы не так! И все–таки у Марея радостно забилось сердце, он ощутил хорошо знакомый ему прилив надежды, так всегда бывало в начале расследования. Он даже говорил порой: «Расследование смахивает на флирт!»

Марей бросился на авеню Терн, это было рядом. Первый этаж дома 96 занимала табачная лавка. Марей прошел по коридору, отыскал консьержку, сидевшую в своей каморке в обществе белого кота и портняжного манекена.

– Поль Лелё? – медленно повторила консьержка. – Поль Лелё? Нет… Здесь таких нет.

– Может быть, это родственник или друг одного из ваших жильцов?

– Я знаю свой дом, – сказала старая женщина, смерив посетителя взглядом поверх очков. – Здесь никогда не бывало Поля Лелё.

Марей не стал настаивать и вошел в табачную лавку. Хозяин ее тоже ничего не слышал о Поле Лелё. Он знал всех своих клиентов, у него только постоянные. Так вот, ни разу ни от кого из них он не слыхал этого имени. «Тем лучше!» – чуть было не крикнул Марей. Раз не существует Лелё, значит, след, нарочно запутанный, был правильным. Отправитель письма принял меры предосторожности, чтобы помешать розыскам. Следовательно, он их опасался. И значит, письмо играло определенную роль в происшедшей драме!

Марей вышел из лавки, сел в машину. Он поедет в уголовную полицию к Бельанфану. Может быть, Бельанфану удастся отыскать на конверте отпечатки пальцев. После незнакомца к конверту прикасалось такое множество людей: почтовый служащий, сортировщики, почтальон, Сорбье!.. Но Бельанфану доводилось «читать» наполовину стертые отпечатки. У него было особое чутье на них. И он умел выжать все возможное из луп, микроскопов, из самых последних достижений химии. Площадь Звезды, Елисейские поля, площадь Согласия. Марей выехал, наконец, на набережную и прибавил скорость. Небо совсем очистилось. Воздух был теплым, ласковым. Время от времени о ветровое стекло разбивалось какое–то насекомое. Сверкающие автобусы, набитые иностранными туристами, следовали один за другим мимо Лувра. И достаточно по неосторожности или из простого любопытства отвинтить колпачок… и надвинется несчастье. А в самом деле, каким образом оно обнаружит себя? Люди внезапно начнут падать, словно сраженные молнией, или будут слабеть в течение многих дней, а то и недель? Надо как можно скорее установить это. А если Бельанфан обнаружит подозрительный отпечаток? Но, прежде всего как отличить нужные отпечатки от ненужных?… Впрочем, на что же тогда картотека? Может быть, удастся обнаружить уже зарегистрированный отпечаток? Один шанс из тысячи! Если же и этот последний шанс улетучится, дело кончено. Придется искать другую ниточку, а другой ниточки нет! Марей в мгновение ока восстановил в памяти завод, двор, свидетелей… Весь этот огромный следственный материал был бесполезен. Улик нет и на подозрении тоже никого нет. Попробуй все это объяснить патрону!..

Марей поставил машину, нагнув голову, вошел в низкую арку ворот уголовной полиции. Он не был честолюбив, но неудач не любил, а насмешливая ирония директора всегда выводила его из себя. Фред ждал его.

– В чем дело? – спросил Марей. – Неприятности какие–нибудь?

– Нет. Я просто хотел предупредить вас, что он желает вас видеть.

Фред ткнул пальцем в потолок. Потом, понизив голос, добавил:

– Там начальник канцелярии министра.

– И давно?

– Минут сорок пять.

– Хорошо. Возьми этот конверт… за уголок, осторожно. Отнеси его Бельанфану. Пусть сейчас же займется им, И пусть найдет. Слышишь, Фред? Надо, чтоб он нашел. Иначе я горю… Можешь передать ему это.

Люилье, директор уголовной полиции, – человек еще молодой, с выправкой спортсмена, волосы, стриженные бобриком, глаза ярко–голубые; жесты у него были резкие, а говорил он, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали как можно внушительнее. И никогда не улыбался. «Он только с виду хмурый, – говорил о нем Марей. – А на деле ничего, хороший малый». Люилье представил комиссара молодому человеку лет тридцати, державшемуся с очень важным видом.

– Я изложил суть дела мсье Рувейру, – начал Люилье. – Задача не из легких. Смахивает на злую шутку.

– Мне трудно поверить, – сказал Рувейр, – что все обстояло именно так, как…

Марей жестом прервал его.

– Вообразите, что преступление произошло в этой комнате. С одной стороны – открытое окно и внизу сторож, человек вне всяких подозрений. С другой стороны – дверь, а за ней два инженера, тоже люди вне всяких подозрений. Здесь – тело Сорбье. Рядом – пустой сейф. Все это было установлено с абсолютной точностью. Очень сожалею, что факты подобрались столь необычайным образом.

– Вы тут ни при чем, – сказал Люилье. – Есть у вас отправная точка, какие–нибудь серьезные данные?

– Ничего.

Люилье повернулся к Рувейру.

– Расследование только начинается, комиссар Марей обычно действует очень ловко…

«Он готов с головой выдать меня министру внутренних дел», – подумал Марей.

– Я уверен, что в ближайшие два дня что–нибудь прояснится, – продолжал директор.

– Если газетам станет известно о пропаже цилиндра, – сказал Рувейр, – паника неизбежна. Разумеется, мы сделаем все необходимое. Но наша власть не безгранична. Если нас прижмут к стенке, что нам, спрашивается, отвечать? Какие меры предосторожности мы можем принять?

– Никаких, – ответил Марей. – Зараженный район должен быть немедленно эвакуирован.

Трое мужчин молча смотрели друг на друга.

– Наряды со счетчиком Гейгера будут патрулировать в Париже, – устало сказал Рувейр.

– Служба безопасности тоже не сидит, сложа руки, – заметил Люилье. – Если речь и в самом деле идет о шпионаже, им это быстро станет известно. Вам же, Марей, предоставляется полная свобода действий. В вашем распоряжении все средства, какими мы располагаем. Ну–ка! Расскажите, какое у вас лично впечатление?

Марей заколебался, но не из страха или робости, а из–за пристрастия к точности.

– Мое впечатление?… – сказал он. – Прежде всего, дело это не похоже ни на какое другое. Обычно собирают сведения о пострадавшем. Круг расследования постепенно расширяется и рано или поздно преступник попадает в зону подозрений, проверок; даже если его еще не взяли, он так или иначе опознан. И вообще понятно, что к чему. Но тут! Все происходит в мире, совсем не похожем на тот, где случаются обычные преступления. Сорбье – человек безупречный. Вокруг него люди вне всяких подозрений, исследователи, влюбленные в свое дело. И, наконец, само преступление непостижимо. С чего, откровенно говоря, начинать расследование, если убийца вроде бы лишен всякой реальной оболочки, жизненной субстанции, если неизвестно, каким образом ему удалось скрыться с двадцатью килограммами в руках, и нельзя даже предположить причин, побудивших его совершить это преступление!

Марей, недовольный тем, что пришлось так долго говорить, пожал плечами и выудил из кармана смятую сигарету. Но, раз начав, он уже не мог остановиться.

– Конечно, на ум сразу же приходит шпионаж. Я и сам сначала так думал… Но куда ему податься, этому шпиону, с цилиндром, который весит больше, чем снаряд семьдесят пятого калибра. Шпионов интересуют планы, формулы. Они предпочитают работать с микрофильмами, а не брать на хранение тяжелые грузы. Чем больше думаешь об этом деле, тем оно кажется абсурднее. Не таинственнее, а именно абсурднее. Ни одна гипотеза не оправдывает себя. Таковы мои впечатления.

– Ну–ну, – сказал Люилье. – Хотите, я дам вам в помощь Ребье? Или Менара?

– Это ничего не изменит, – проворчал Марей.

– Нам требуется лишь одно, – сказал Рувейр, – найти цилиндр. И чем скорее, тем лучше. В противном случае нам грозят осложнения, которых вы и представить себе не можете. Наши союзники по Атлантическому пакту не останутся безучастными.

– Мы его найдем! – поспешил вмешаться Люилье. Рувейр встал, кивнул Марею и протянул руку Люилье.

– Держите меня в курсе событий ежечасно. Господин министр выказывает к этому делу особый интерес.

Перед высокой, обитой кожей дверью двое мужчин вполголоса обменялись еще несколькими словами, потом, когда Рувейр ушел, Люилье со вздохом вернулся к Марею.

– Ну и попали же вы в переплет, – выдохнул он. – Вам следовало бы несколько более обнадежить его, мой бедный Марей. Между нами, неужели дела так уж плохи?

– Почти.

– Ага! Почти! Значит, вы видите некоторый просвет?

– Самый незначительный.

– Надо было сказать об этом.

– Я жду сообщений от Бельанфана. Как только получу ответ, я вам сообщу.

Люилье снял с вешалки плащ, взглянул на стрелки электрических часов.

– До девяти я буду дома. Потом уеду ужинать к друзьям. Но вам дадут номер телефона. Звоните не задумываясь. Добрый вечер, Марей. Защищайтесь, черт возьми!

Комиссар спустился к себе в кабинет, где его ждал Фред.

– Ну как? – спросил он.

– Завуалированные угрозы. Перепугались они не на шутку… Может, я и сгорю, но сгорю не один… А–а, ты велел принести поднос, это хорошо.

Марей открыл бутылку пива и стал пить прямо из горлышка. Фред с беспокойством следил за ним. Марей перевел дух, поставил пустую бутылку на стол и спросил:

– Что слышно от Бельанфана?

– Он взялся за работу. Отыскал с полдюжины отпечатков, но уверяет, что все не то.

– Схожу–ка я к нему, – решил Марей. – Записывай, если будут звонить.

Совсем недавно для Бельанфана оборудовали под самой крышей вторую лабораторию. Картотека находилась в конце того же коридора. Несмотря на объявления «Курить запрещается», паркет был усеян окурками.

– А, вот и ты, – сказал Бельанфан. – Ну и работенку ты мне подкинул.

На нем был грязный халат, весь в пятнах, изъеденный кислотами. Он был тщедушный, белокурый, из кудрявой шевелюры все время выбивалась одна, закрученная, точно пружина, прядь и падала ему на глаза. Конверт в зажимах ярко освещался прожектором на подвижном стержне, стол был загроможден всевозможными склянками.

– У меня семь отпечатков, – сказал Бельанфан, – но, за исключением двух, все чепуха.

Он показал Марею на эмалированные бачки, в которых плавали фотоснимки.

– Не густо, – произнес Бельанфан. – Люди чересчур тщательно моются. Вот этот ничего… А этот, строго говоря…

Марей ничего не различал, кроме сероватых полос, испещренных более светлыми прожилками.

– Большой палец левой руки, – комментировал Бельанфан. – И палец этот мне что–то напоминает. Я его, конечно, видел, но когда?

Прикрыв глаза, он призвал на помощь свою удивительную память.

– Не вдаваясь в технические подробности, – шептал он, – я могу утверждать, что палец этот когда–то давно был слегка расплющен. Еще заметен шов у сустава… Я жду, когда принесут увеличенные снимки. Ну как там клише? – крикнул он в глубь лаборатории.

Потом, вернувшись к фотоснимкам, колыхавшимся в бачках, добавил:

– Парень, должно быть, побывал у нас, но в связи с каким–нибудь незначительным делом, иначе я бы вспомнил…

Ассистент принес увеличенные снимки, еще влажные, и Бельанфан, наколов их один за другим кнопками на доску, отступил немного назад и, склонив голову, разглядывал их.

– Ты не хуже меня видишь, – объяснял он, – шрам… а вот здесь наверху расплющено…

Палец его скользил по снимку, словно по штабной карте, следуя направлению каждой линии.

– Вспомнил, – продолжал Бельанфан. – Этот тип пытался открыть сейф.

При этом слове сердце Марея забилось сильнее.

– Сейф?

– Не то чтобы настоящий… Просто маленький сейф с секретным замком у одного врача… Уж не помню, что он там делал у этого врача… Во всяком случае, тогда отпечатки пальцев сыграли роль… Подожди… Пойду схожу в картотеку.

Марей остался один, на его глазах краешки фотографии стали свертываться от света раскаленных ламп. Если Бельанфан не ошибается, неуловимого убийцу удастся разоблачить. Достаточно имени, описания примет, и ему уже не уйти. Бельанфан все не возвращался. Марей достал свою последнюю сигарету, перегнувшуюся пополам от слишком долгого пребывания в кармане, и нервно закурил. Нет, что–то вдруг все идет чересчур уж легко!

– Вот, – крикнул Бельанфан. – Нашел.

Он помахал карточкой и положил ее перед комиссаром. Марей взглянул на мужчину, сфотографированного анфас и в профиль: лицо правильное, пожалуй, даже слишком миловидное, потом прочитал вполголоса то, что значилось на карточке:

Рауль Монжо… родился 15 октября 1924 года в Орлеане… Осужден на год тюремного заключения за кражу… Освобожден 22 декабря 1956 года… Последнее известное местожительство: Париж, улица Аббатис, 39, отель «Флореаль»…

– Так я и думал, – заметил Бельанфан. – Маленькое дельце. На убийцу он не похож!

V

Марея разбудил телефонный звонок. Он протянул руку к ночному столику, снял трубку и без всякого энтузиазма поднес ее к уху.

– Алло, да… Добрый день, господин директор… Да, как будто подтверждается… О! Я не хотел вас беспокоить… Впрочем, возможно, это вовсе и не та нить… Помните, заказное письмо, которое получил Сорбье… так вот, его отправил некий Рауль Монжо. Его имя фигурирует в картотеке… Год тюремного заключения… Я уже отдал все необходимые распоряжения… Как вы говорите?… Да, нет ничего проще. У нас есть его последний адрес… на улице Аббатис. Я поручил это Фаржону. Он начал расследование вчера вечером. Много времени не потребуется… Нет, господин директор, в данный момент я ничего не думаю, ничего не знаю, я жду… Спасибо, господин директор.

Зевнув, Марей положил трубку. Что он думает!.. Люилье, видите ли, желает знать, что он думает! А что тут думать, если в распоряжении убийцы оставалось всего четырнадцать секунд, чтобы исчезнуть! Марей встал, открыл ставни. Комнату залил ослепительно яркий свет летнего дня. Марей с отвращением выпил стакан воды. Думать!.. Думать о других… О Бельяре, например, который просыпается рядом со своей женой и новоиспеченным младенцем… Или о Линде, Девушке с Льняными Волосами… Или о комиссаре Марее, ведь он одинок как перст, вроде этих бедолаг, которых он бросает в тюрьму.

Снова зазвонил телефон. Марей покорно снял трубку.

– Алло… Привет, Фред, дружище… Что?… Я так и думал… Этого следовало ожидать… Минутку, я кое–что запишу…

Он достал блокнот, всегда лежавший наготове в ящике.

– Давай… Значит, в отеле «Флореаль» – ничего… Что они говорят об этом типе?… Ну конечно, не хотят вмешиваться… Ах так! Подожди, я запишу… Монжо и тотализатор… Интересно, а дальше?… Хорошо. Между нами говоря, тайные агенты не имеют привычки играть на бегах… Согласен… И когда же ты с ним встретишься, с этим гарсоном из кафе?… Прекрасно!.. А я сейчас отправляюсь к мадам Сорбье… Слушай, ты звони Мишо. Как только выдастся минутка, я ему тоже позвоню, и он мне все передаст… Пока.

Машина опять закрутилась, и Марей потирал руки. Монжо теперь крышка. Это дело каких–нибудь нескольких часов. Марей разогрел остатки кофе, наточил свою старую бритву и раза два–три провел лезвием по щеке. Все те же привычные жесты изо дня в день. Зеркальце, повешенное на окно, звук скребущей по коже бритвы и лицо, которое видишь перед собой, то и дело гримасничающее, чтобы облегчить бритве борьбу с непокорной щетиной. Но все это не мешает думать, как хотел того патрон… И додуматься, например, до того, что цилиндр–то могли украсть и раньше, а не в самый момент преступления. Может быть, утром, а может быть, и накануне… Или еще когда–то. В конце концов, цилиндра этого никто не видел. Знали только, что он там был… Ну а Сорбье?… Сорбье, конечно, заметил: бы… И ничего не сказал?… Сорбье – сообщник?… Немыслимо. Ну вот! Порез у самого носа. Но бедняжка Линда все равно ничего не заметит. При чем тут бедняжка Линда? Послушай–ка, Марей, не слишком ли много ты о ней думаешь? Она красивая. Такая белокурая, такая непонятная! Словно явилась невесть откуда! Ну да, я думаю о ней и думаю по–хорошему. Хотелось бы помочь ей и еще, чтобы она подняла на меня свои удивительные глаза. Капельку одеколона. Немножко пудры. Синий костюм. Я привык устраивать для себя маленькие праздники из пустяков, для себя одного…

Марей увидел свое отражение в зеркале. Старый дурак! Это в твоем–то возрасте? Ты внушаешь людям страх, хотя по правде–то сам боишься людей. Они такие до ужаса живые, у них столько тайн, силы, хитрости. И любви!..

Марей тщательно закрыл за собой дверь, спустился с лестницы. Золотилась листва в саду Тюильри, а солнце, казалось, ласково пошлепывало его по спине. «Надо будет принести цветы мадам Бельяр и погремушку малышу», – подумал комиссар. Но едва он купил газеты в киоске, у него сразу все вылетело из головы.

Таинственное преступление в Курбвуа. Погиб инженер… Специалист в области атомных изысканий убит выстрелом из револьвера… Необъяснимое убийство на заводе по производству проперголя…

Заметки были довольно туманны, но составлены ловко. Они произведут сильное впечатление! К счастью, о похищении не было пока ни слова. Но это только пока! Марей сел в машину несколько удрученный. Уже сегодня вечером или завтра газеты возьмутся за него. Чем занимается полиция?… Кто нас охраняет?… И пойдет… Позвонят из министерства внутренних дел! Люилье, не повышая голоса, скажет: «Послушайте, Марей, ну приложите усилия. Вы меня ставите в ужасное положение!»

Он бросил газеты на заднее сиденье и тронулся с места. Было еще довольно рано, и он позволил себе небольшую прогулку в Булонском лесу, медленно прокатился по пустынным еще аллеям. Линда, верно, уже встала, и, должно быть, именно она утешает старую Мариетту, а не наоборот. Вряд ли она останется во Франции. Продаст виллу. Исчезнет. Уедет на свой туманный север. Нет, решительно, Марей был настроен на меланхолический лад. Он подъехал к бульвару Морис–Баррес и, прежде чем войти, окинул долгим взглядом дом. Ставни полуприкрыты, молчание, траур. Хотя и раньше–то здесь было, верно, ненамного веселее. Он толкнул калитку. Слева лежал заботливо ухоженный садик. Розы, всюду розы. Клумбы, целые массивы, гирлянды. Своды беседки обвивала глициния. В глубине, справа от виллы, находился гараж. Марей полюбопытствовал, сделав крюк: в гараже стояла сверкающая «ДС–19». С домом гараж не сообщался. Их разделял узкий проход, куда выходили окна одной из комнат, по всей вероятности кухни. Марей вернулся обратно и позвонил. Ему открыла Мариетта: казалось, она еще больше постарела и морщин прибавилось. Узнав его, она невольно отпрянула, словно он стал для нее олицетворением дурных вестей.

– Сейчас узнаю, – проворчала она.

Линда ждала его в гостиной, и Марей оробел еще больше, чем накануне. Это была совсем другая Линда. Статуя, задрапированная в черное, со склоненным лицом и опущенными ресницами под высокими арками бровей. Усталым жестом она указала на кресло.

– Удалось вам что–нибудь выяснить? – спросила она.

– Возможно, я напал на след, – сказал Марей. – Не знаю, правда, куда он ведет. Но мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Не показалось ли вам, что в последние дни мсье Сорбье был чем–то озабочен?

– Нет… Ничего такого я не заметила.

– Может быть, к нему приходил кто–то, я имею в виду кто–то посторонний…

Она не дала ему договорить.

– Мой муж никого не принимал. Когда он возвращался с завода, мы с ним немножко беседовали, потом он работал часов до девяти, до самого ужина. А после мы иногда музицировали.

– Он рассказывал вам о своих исследованиях?

– Нет. Я все равно не смогла бы ничего понять.

– А по воскресеньям?

– Мы выезжали прогуляться. По вечерам ужинали у друзей, а иногда друзья приходили к нам играть в бридж.

– Одни и те же друзья?…

– Да. Роже Бельяр, Кассан, супруги Оберте.

– В общем, весь заводской штаб?

– Пожалуй.

– А за пределами этого круга?

– Никого.

– Мсье Сорбье выезжал за границу?

– Очень редко. Два года назад он провел шесть месяцев в Соединенных Штатах. В прошлом году прочитал несколько лекций в Кембридже… Вот, пожалуй, и все.

– Вы сказали, что мсье Сорбье обычно работал до ужина. Я полагаю, он приносил с завода какие–то бумаги, документы.

– Конечно. Он всегда был с портфелем.

– У вас ни разу не возникало ощущения, что он принимает особые меры предосторожности?

Линда задумалась. Потом сказала:

– Нет. Я знаю только, что он всегда запирал на ключ ящики письменного стола… А вечером непременно совершал небольшой обход… О! Скорее по привычке… Он всегда был очень аккуратен, очень организован.

– Ему кто–нибудь звонил сюда?

– Случалось иногда, но очень редко. Знали, что он целый день на заводе.

– А вчера или позавчера вы не заметили никакого подозрительного звонка?

– Абсолютно ничего.

– Прошу прощения, мадам, за все эти вопросы.

– Что вы, что вы…

– Не знаете ли вы некоего Рауля Монжо?

– Рауля Монжо!

Линда внезапно поднялась, прошла через гостиную и открыла дверь в вестибюль. Она наклонилась, осмотрела все вокруг.

– Странно, – сказала она, возвратившись. – Мне показалось, будто я услышала какой–то шорох. Наверно, это прошла Мариетта…

– Надеюсь, она не подслушивает у дверей?

– О нет! Бедняжка! У нас нет от нее секретов… Но я прервала вас. Рауль Монжо был нашим шофером.

– Вашим шофером!

– Да, а в чем дело?… Вам стало известно что–нибудь, его касающееся? Неделю назад муж его уволил.

Марей некоторое время молчал.

– По какой причине?

– Монжо – человек несколько… сомнительный. Он перепродавал бензин, занимался спекуляцией на автостанциях. И потом, его поведение вообще нам не нравилось.

– Что вы хотите этим сказать?

– Он всюду совал свой нос, шарил… Я уверена, что он не раз лазил ко мне в сумку.

– Что он искал?

– О, конечно, деньги. Он вечно сидел на мели, требовал авансов, в общем, человек мало приятный.

– Каким образом он поступил к вам на службу?

– Не знаю. Его нанял мой муж.

– Здесь у него была комната?

– Да. На третьем этаже. Он забрал все свои вещи, унес даже фуражку, которую я ему купила.

– Но до того, как поселиться у вас, Монжо, вероятно, жил где–то еще?

– Разумеется. Но я не знаю где.

– Мсье Сорбье, видимо, записал его адрес в книжку?

– Сейчас посмотрю. Его кабинет на втором этаже. Линда прошла в вестибюль, и вскоре Марей услышал наверху ее легкие шаги… потом стук выдвигаемого ящика… снова шаги… скрип дверцы какого–то шкафа… и вдруг поспешные шаги. Он встал, подошел к двери… Перегнувшись через перила, Линда делала ему знаки. Он поспешил к ней.

– Я не могу найти записной книжки, – сказала она. – А между тем я уверена, что видела ее не далее, как вчера вечером.

Марей поднялся на площадку второго этажа. Дверь в кабинет была открыта.

– Взгляните сами, – сказал она. – Книжка лежала вот здесь, рядом с ящичком для сигарет. Большая книжка в зеленом кожаном переплете, ее прислала мужу в подарок одна химическая фирма.

Линда казалась испуганной, она с опаской поглядывала по сторонам.

– Подождите, – сказал Марей, – не надо волноваться. Вы видели ее вчера вечером?

– Я брала ее, чтобы составить список и оповестить всех… А потом положила сюда, рядом с ящичком…

Марей выдвинул средний ящик письменного стола, увидел пачки конвертов, коробки с визитными карточками. Повернулся, как это сделала Линда. Книжные полки… Ряды переплетов, научные журналы… Искать не было смысла.

– Может быть, Мариетта?…

– Нет, нет. Мариетте здесь нечего было делать.

Марей огляделся вокруг… Все тот же аскетический порядок. Возле стола два кресла, самый обыкновенный книжный шкаф. Ни одного ненужного предмета, ни одной безделушки. Неяркий ковер.

– Мариетта ладила с Монжо?

– Она терпеть его не могла. Они не разговаривали друг с другом.

– Вы мне позволите осмотреть дом?

Он показал еще на одну дверь, выходившую на площадку.

– Наша спальня, – сказала Линда.

– А там?

– Комната для гостей, но ею никогда не пользовались.

– А на третьем этаже?

– Комната Мариетты, шофера и чердак.

– Подождите меня.

Марей поднялся по узкой лестнице, заглянул в пустые комнаты. Записную книжку украли. Допустим. Но кто? Значит, ночью или ранним утром кто–то посторонний проник в дом?… А этот шорох вот только что?… Может, это убегал вор… Марей спустился вниз. Линда, еще более бледная, ждала его.

– Вы думаете, кто–то пробрался сюда? – спросила она.

– Нет, – сказал Марей таким дружеским ворчливым тоном, каким говорил в тех случаях, когда был не особенно в себе уверен. – Нет. Конечно, нет!

– Дом настолько уединенный!

– Уединенный?

– Все наши соседи разъехались отдыхать.

Они обошли подсобные помещения, столовую, большую и маленькую гостиные. Марей заглянул даже в подвал.

– У мсье Сорбье было оружие?

– Не думаю. Во всяком случае, я никогда не видела здесь никакого оружия. А что?

– Да нет, ничего, просто так. Ну что ж, мадам, мне остается только…

Он добродушно улыбнулся, и она порывисто протянула ему обе руки.

– Приходите, когда вам будет угодно. Я всегда буду рада вас видеть.

Он поклонился. Очаровательна. Просто очаровательна. И тут Марей вдруг рассердился на Сорбье. За этот слишком суровый дом, за эти мрачные вечера у пианино или проигрывателя. Она, должно быть, задыхалась! Кассан, супруги Оберте, Бельяр… бридж! Да чем это лучше монастыря!

Марей, внезапно разозлившись, хлопнул дверцей своей малолитражки и резко рванул с места. Если Монжо – а ведь больше вроде некому было – украл книжку с адресами на вилле, оставалась еще одна, которую Марей накануне заметил на письменном столе Сорбье на заводе. Может быть, Сорбье записал его адрес и в этой, второй книжке?… Монжо! Комиссар повторял это имя с некоторым отвращением. Монжо! Невелика птица, сомнений нет. Если этот самый Монжо был подослан к супругам Сорбье, чтобы следить за ними, он вел себя на редкость глупо. В то время как убийца Сорбье проявил чудеса изобретательности. Так что же тогда?… А если Монжо был орудием в чьих–то руках, кто же все–таки скрывался за ним? Кто?… Кто украл записную книжку? У кого хватило дерзости проникнуть на виллу Сорбье?… И главное, ведь книжка–то эта в общем не представляла ни малейшей ценности. Адрес Рауля Монжо? Рано или поздно его все равно найдут. «Что–то я увяз, – подумал Марей. – Никак не выберусь из трясины. Кидаюсь туда, сюда, как щенок, который ловит на лету камешки, которые ему подбрасывают. А в это самое время…» Навстречу ему попадались машины с нагруженными на крышу вещами; большинство магазинов было закрыто: время отпусков. А ведь достаточно повернуть колпачок…

Марей остановился перед красно–белым шлагбаумом завода, показал сторожу свое удостоверение, тот кивнул.

– Дорогу я знаю, – сказал Марей.

Ловко проскользнув мимо грузовиков и бульдозеров, он поехал вдоль стройки, где сновали рабочие. Слева что–то похожее на газометр, строительство его близилось к концу. Подъемные краны вздымали в небо металлические пластины, которые, раскачиваясь, сверкали на солнце. Кое–где на перекрестках движение регулировали охранники. Добравшись до маленького дворика перед флигелем инженеров, Марей поставил машину под сенью каштана. На пороге чертежного зала его остановили.

– Полиция. Комиссар Марей.

Его узнали. Навстречу ему вышел Ренардо.

– Что нового, господин комиссар?

– Ничего особенного. Бельяр здесь?

– Да.

Они вместе поднялись наверх и увидели инженера, диктовавшего письма секретарше. Бельяр тут же отослал девушку.

– Я не хочу тебе мешать, – сказал Марей. – Только надо кое–что проверить.

Он вошел в кабинет Сорбье и сразу же увидел книжку с адресами. Черт возьми! На этот раз незнакомец не осмелился… Марей взял книжку, нашел букву М. Вот дьявол! Страница была вырвана. Убийца не только унес цилиндр, но и позаботился открыть книжку, вырвать страницу. И это для того, чтобы оградить Монжо!..

– Роже!

– Да.

Бельяр появился в дверях.

– Может быть, ты мне поможешь, – сказал Марей. – Ты хорошо помнишь шофера Сорбье, Рауля Монжо?

– Я и не знал, что его фамилия Монжо, – сказал, заинтересовавшись, Бельяр. – Его всегда называли Раулем… Да, я его помню… достаточно хорошо. А что такое? Он тоже замешан?

– Да. Я пока не знаю, он ли убил Сорбье или нет, но именно он отправил заказное письмо. И возможно, это он украл в Нейи книжку с адресами… Я только что от Линды. Мы вместе обнаружили пропажу книжки… А здесь, ты видишь…

Марей показал вырванную страницу. Бельяр присел на край стола.

– Вот черт! – прошептал он. – Неужели этот Монжо и в самом деле опасный тип?… Он казался таким невзрачным… Невысокий, смуглый, на вид довольно сообразительный… всегда готов услужить.

– Его уже судили за воровство.

– Ты говоришь, будто он взял книжку в Нейи?… В этом нет никакого смысла. Он мог не сомневаться, что рано или поздно ты найдешь его адрес.

– Может, он просто хотел выиграть время.

Марей извлек из глубины кармана наполовину сломанную сигарету и склеил ее языком.

– У Монжо были ключи от виллы. Ему ничего не стоило заказать еще одни.

– Ты хочешь сказать, что он предвидел?…

– О! Я ничего не утверждаю. Марей закурил сигарету.

– Ладно. Не буду тебя больше задерживать… Сегодня вечером ты свободен?

– Я всегда свободен.

– Тогда я, наверно, напрошусь к вам ужинать.

– Так, так! – улыбнулся Бельяр.

– Видишь, я старею, – вздохнул Марей.

– Скажи лучше, тебе надоело жить одному. Женись.

– Не говори глупостей.

Комиссар спустился вниз, еще раз посмотрел на окно, через которое убийца должен был бежать, но не бежал, потому что… Пожав плечами, Марей направил машину к заводским воротам.

В конце улицы катила свои воды Сена. Марей оглядел набережную с дремавшими кое–где бродягами, лодки, баржи, подъемные краны… Самоходная баржа поднималась вверх по течению, и шлюпка билась в струе за ее кормой. Достаточно было спрятать цилиндр на борту какой–нибудь лодки, добраться до катера… Река впадала в море. Монжо в этот момент, возможно, был уже далеко от берега, вне досягаемости. Марей вернулся в Париж, позвонил из бистро Мишо.

– Это ты, дружище Пьер?

– У меня для вас новость, патрон. Только что звонил Фред. Он раздобыл адрес этого малого. Сказал, что объяснит вам… Это в Леваллуа… Набережная Мишле… Фред уже поехал туда.

– А номер дома?

– Ах, верно, чуть не забыл… 51 бис… Вроде бы маленький домик.

Марей кинулся к своей машине и проскочил весь Леваллуа, то и дело по–идиотски рискуя столкнуться с кем–нибудь. Но ему не терпелось покончить с этим. Покончить? По правде говоря, достаточных улик для того, чтобы арестовать Монжо, не было. Он отправил заказное письмо бывшему хозяину, и Сорбье получил это письмо в день своей гибели. Вот и все. Любой адвокат… Марей мог установить слежку за Монжо, в крайнем случае мог вызвать его к себе, чтобы допросить, но не более того. Во всяком случае, ему хоть будет что ответить Люилье.

На набережную Мишле, изнемогавшую под лучами августовского солнца, больно было смотреть. Склады, облезлые дома, чересчур высокие здания, узкие и темные, словно нарисованные на небе. Фред расхаживал перед заржавевшей оградой. Подняв большой палец, он с взволнованным видом пошел навстречу комиссару.

– Он у нас в руках, патрон.

– Ты его видел?

– Вот как вас. И не далее как сейчас, в тот самый момент, когда он шел обедать.

– Ты позволил ему уйти?

– Гувар следует за ним.

– Видно, что он чего–то опасается?

– Кто, он? Да что вы! Он разгуливает, как будто в отпуск приехал: руки в карманах, сигарета в зубах… Кормится он на улице Броссолет, в бистро «У Жюля». В двух шагах отсюда.

– Как же ты разыскал его?

– Самым обычным образом!.. Мы обошли все тотализаторы на Монмартре, где Монжо. когда–то жил. Один гарсон в кафе узнал его по фотографии, он дал нам адрес своего приятеля, таксиста. Так мы и добрались до нашего типа. Дело, как видите, нехитрое.

– Весьма любопытно, – буркнул Марей. – Ты останешься здесь. Свистни один раз, если увидишь, что он возвращается. Хочу заглянуть к нему в берлогу.

Калитка была не заперта. По обе стороны аллеи запущенный, заросший сорняками садик. Сам домик казался крошечным, грязным, мрачным, с обеих сторон его сжимали кирпичные здания с нависавшими над ним балконами, трубами, телевизионными антеннами. При помощи отмычки Марей открыл дверь первого этажа. Справа от входа он увидел кухню и бельевую; слева – что–то вроде гостиной, откуда шла лестница наверх. Марей ступал осторожно, все время прислушиваясь. От стен с почерневшими, отставшими обоями веяло затхлостью. Марей поднялся на второй этаж, вошел в первую комнату. То была спальня Монжо. Железная кровать, два стула, на стопе кувшин для воды, на полу – раскрытый чемодан, за дверью на вешалке висела одежда. Окно выходило на набережную. Марей подошел к нему. Взгляд его скользнул по Сене и остановился на том берегу… Подъемные краны, строения… На той стороне раскинулся проперголевый завод. Марей узнавал все до мельчайших деталей. Он даже сумел разглядеть каштан, скрывавший от него окна флигеля инженеров. Он отошел от окна, порылся в чемодане. Белье, ботинки, носовые платки и на самом дне что–то твердое. Марей раздвинул платки и покачал головой. В руках у него оказался бинокль. Он навел его на тот берег, и ему почудилось, будто он разгуливает по заводу. Тогда он осторожно положил бинокль на место и бесшумно вышел.

Комната рядом служила чуланом: старая печурка, матрас, сломанный шезлонг, комод без ящиков. На окне никаких занавесок. Марей уткнулся лбом в стекло и снова отыскал взглядом заводской каштан…

VI

– Он великолепен, – заявил Марей.

– Правда?

Склонившись над колыбелью, Бельяр вытирал рот сына кончиком тонкого батистового платка.

– Ученый, – сказал Марей. – Сразу видно.

– Бедняжечка! Надеюсь, что это не так, – воскликнула мадам Бельяр.

Инженер выпрямился, задумчиво посмотрел на спящего младенца.

– Пусть будет, кем хочет, – прошептал он, – только бы был счастливее нас!

– Неблагодарный! – сказал Марей. – Тебе ли жаловаться…

И, повернувшись к его жене, продолжал:

– Ну и ненасытный у вас муж. Я бы не отказался поменяться с ним.

Улыбнувшись, он взял Бельяра за руку.

– Не обращай внимания, старина. Я заговариваюсь.

– У вас усталый вид, – заметила мадам Бельяр. – Идемте… ужин готов. Если слушаться Роже, так весь день и проведешь в этой комнате.

– Правда, – сказал инженер, – ты что–то совсем расклеился. Что–нибудь не ладится?

– Да нет. Все идет прекрасно.

– Как следствие?

– Двигается потихоньку.

Они перешли в столовую, и Марей забыл о своих заботах. Он любил Роже и Андре, эту нежную скромную молодую женщину, обожавшую своего мужа. Через несколько лет после окончания войны Андре бросила учебу, вышла замуж за Бельяра и с тех пор довольствовалась тем, что жила подле него.

– Думаешь, это так весело – женщина, которой ты внушаешь робость, – пожаловался как–то Бельяр, совсем заскучав. – Во время войны было хорошо.

– Может, еще скажешь, что жалеешь о жизни в подполье, о секретных заданиях, обо всяких передрягах, выпавших на нашу долю, – вздохнул Марей.

Нет, Бельяр, конечно, ни о чем не жалел. Но он не был, подобно Сорбье, одержим страстью научных открытий. У него оставалось время на то, чтобы читать, бывать в гостях, слоняться просто так, разъезжать. Порой он звонил Марею.

– Я тебя увожу.

– Куда?

– Куда пожелаешь. Хочется взглянуть на людей.

Они отправлялись в театр или молча ехали куда глаза глядят.

– Знаешь, чего тебе недостает? – говорил Марей.

– Знаю, знаю… сына… Но у Андре никогда не будет детей.

И вот чудо свершилось. Появился ребенок, он был тут, в соседней комнате, и взгляд у Бельяра стал совсем иным. Да и сам он, казалось, помолодел, но в то же время стал каким–то озабоченным. Он поглядывал на свою жену с удивлением, пожалуй, даже с недоверием.

– Извините, что я смотрю на часы, – сказал Марей, – но мне должны позвонить.

– Здесь ты у себя дома, старина. Не стесняйся. Кстати, как там с этим шофером?

– Пока на свободе, только ненадолго. У меня есть его адрес. Я даже осмотрел дом, где он живет.

Андре без конца вскакивала, чтобы присмотреть за новой служанкой, которая громыхала кастрюлями на кухне, и Бельяр стал нервничать.

– Почему же ты его не арестовал? – спросил он.

– А за что его можно арестовать?

– Если он украл, убил…

– Ну–ну… У меня нет никаких доказательств, а мы сейчас живем не в годы оккупации.

– Жаль!

Картошка подгорела. Салат… и в самом деле, забыли салат. Расстроенная Андре снова исчезла.

– Я выгоню эту девчонку, – проворчал инженер.

– Этим ты ничего не добьешься, – сказал Марей. – Ты свободен сегодня вечером?

– Конечно.

– Можешь ты расстаться со своим сыном… ну, скажем, часа на два?

– Болван.

– Ладно. Я тебя увожу… Мы сменим Фреда и будем наблюдать за Монжо. Вспомним молодость. Кто знает? Может быть, он наведет нас на крупную дичь.

Зазвонил телефон, и Марей вытер рот салфеткой.

– Скажи своей жене, что мы уходим.

Он кинулся в гостиную. Звонил Фред.

– Ничего нового?… Прекрасно. Сейчас я тебя освобожу… Ну скажем, в девять часов. Ты успеешь поужинать… Хорошо… Спасибо.

Вернувшись в столовую, Марей понял: Андре уже знает, что они уходят.

– Я похищаю вашего мужа, но ненадолго, – пошутил комиссар. – Он может мне помочь…

Помочь? Нет. Марей заранее знал, что ничего не случится, что слежка превратится в прогулку, но ему вдруг захотелось вновь пережить вместе с Бельяром забытые минуты. И он угадывал, что Бельяр со своей стороны тоже испытывал радостное возбуждение. Маленький заговор мужчин, который надо было скрыть от Андре. Конец ужина прошел довольно весело. Бельяр вдруг стал красноречивым. Он разгорячился, торопил Андре. Ему не терпелось поскорее уйти, и жена не могла сдержать улыбку. Пока Андре ходила за бутылкой коньяка, Бельяр спросил, наклонившись к другу:

– Ты по–прежнему думаешь, что речь идет о шпионаже?

– Ничего я не думаю. Ясно только одно: Монжо на кого–то работает.

– А если шпионаж тут ни при чем?

– Зачем же тогда Монжо понадобился этот цилиндр?

– Ты думаешь, цилиндр именно у него?

– Откуда я знаю? Пока что я чувствую какую–то связь между Монжо, цилиндром и неизвестным, которого надо найти. Вот и все. Какого рода эта связь, я не знаю. Но в том, что она существует, я не сомневаюсь, и это уже неплохо.

Бельяр наполнил рюмки.

– За малыша и его маму, – сказал комиссар.

– Я готов, – объявил Бельяр.

Спустилась ночь, душная ночь большого города, изнемогающего от жары.

– Помнишь… – начал Бельяр.

Да стоило ли об этом говорить? Они втиснулись в малолитражку с еще не остывшей крышей. Хорошо было ехать вот так, плечом к плечу. Исчезло вдруг все: семья, работа. А то, прежнее, вернулось. Недоставало, быть может, лишь ощущения опасности. Да и то, как сказать. Вдруг запылает небо на горизонте? Или, попросту говоря, вдруг Монжо заупрямится? Вдруг он предпримет что–нибудь невероятное? Ведь они так мало, так плохо его знают! Но все это неважно. Марей вкушал сладость этой минуты, отданной дружбе и воспоминаниям. Он похлопал ладонью Бельяра по колену, Бельяр улыбнулся, зажег сигарету и сунул ее в рот комиссару.

– Который час? – спросил Марей.

– Без двадцати девять.

– Прекрасно.

И Марей коротко, порой ненадолго умолкая, ввел Бельяра в курс дела. Домишко Монжо… грязная комната… бинокль… Зачем этот бинокль? Не иначе, как наблюдать за жизнью завода… Но кто пользовался этим биноклем? Шофер или тот, другой?

Другой? Марей начал говорить «другой» инстинктивно. «Другой» – существо таинственное, бежавшее через окно вместе с цилиндром, несмотря на Леживра. Другой, который, быть может, следит за ними без их ведома? Другой, точно так же, как прежде, когда улица могла обернуться западней, когда долго прислушивались у дверей, прежде чем постучаться к лучшим своим друзьям.

– Помнишь… – начал Бельяр.

Еще бы не помнить, всем своим существом Марей помнил.

Машин было мало, а когда они выехали из Парижа, их и вовсе не стало. На тротуарах мелькали редкие прохожие, в окнах виднелись застывшие фигуры.

– Здесь, – прошептал комиссар.

Они оставили машину в начале улицы Броссолет, в тени погруженной во мрак стройки. Перед ними неожиданно вырос Фред.

– Ну что?

– Ничего нового. Кончает ужинать… Сегодня, мне кажется, надеяться не на что.

– Кто знает? Ну ладно, не задерживайся дольше. Беги… До завтра.

Фред пожал им руки и быстро зашагал прочь.

– У тебя есть план? – спросил Бельяр.

– Нет. Будем следить за Монжо, вот и все. Я вылезу. Ты останешься в машине, немного поодаль, чтобы тебя не заметили. В случае чего поможешь мне.

Они медленно прошли мимо кафе «У Жюля». Крохотное бистро. Всего несколько столиков. Хозяин облокотился о стойку бара, а в углу – Монжо, в полном одиночестве раскуривающий короткую трубку. Марей с Бельяром беспечно прогуливались. Марей отчетливо помнил фотографию шофера. Теперь он постарел, отяжелел. В чертах лица появилось что–то более решительное, более ожесточенное, чем на фотографиях в картотеке… Сомнений не было. Он стал опасен.

– Тебе случалось иметь с ним дело, когда он служил у Сорбье?

– Очень мало… Раз или два он отвозил меня.

Они перешли на другую сторону и вернулись назад. Старинный фонарь уныло освещал тусклые фасады домов, стену какого–то склада с замазанной дегтем надписью. Друзей снедала лихорадка ожидания. Они снова увидели Монжо, который сидел, подперев подбородок ладонями и задумчиво уставившись в свою тарелку. Бельяр высказал ту же мысль, что и Фред:

– Для преступника он слишком беспечен.

– Знаю, – сказал Марей.

Они остановились возле стройки, за бетономешалкой. Оставаясь невидимыми, они следили за всей улицей, не спуская глаз с красноватого пятна бара. Ждать. Дело привычное. Марей порылся в карманах, достал смятую сигарету и закурил ее, прикрывая ладонями, глаза его по–прежнему были устремлены вдаль. Бельяр припоминал забытые жесты: прислониться плечом, чтобы дать отдохнуть ноге, повернуть голову так, чтобы в поле зрения попадало как можно больше пространства. Военные ночи. Карман у самого сердца оттягивал пистолет. А до рассвета так далеко! Приближались чьи–то шаги, и Бельяр отступил в густую тень. Они заметили мужчину, толкавшего велосипед, его еще долго было слышно. Откуда–то издалека доносился приглушенный шум города. Бельяр переступил с ноги на ногу.

– Я совсем закис, – шепнул он.

– Что он там делает, – проворчал Марей. – Пойдем поглядим. Я не догадался спросить Фреда, можно ли выйти из кафе с другой стороны, но он предупредил бы меня.

Они снова неторопливо двинулись в путь, миновали бистро. В этот самый момент зазвонил телефон. Марей схватил Бельяра за рукав.

– Стоп здесь.

Он пересек улицу и издали увидел, как хозяин бара протягивал трубку Монжо, затем пододвинул на стойке две рюмки. Монжо не вынул трубки изо рта. Он слушал, кивая головой, казалось, соглашаясь с кем–то. Разговор был коротким. Монжо взглянул на свои часы, сказал несколько слов, потом чокнулся с хозяином. Марей подошел к Бельяру.

– Монжо только что говорил по телефону, – прошептал он. – Мне показалось, что он получил какие–то распоряжения. Думаю, он ждал этого звонка. Возможно, ему назначили где–то свидание.

И снова Марей подумал о том, «другом». Он потащил Бельяра за собой, сделав крюк, они вернулись к машине.

– Поезжай вперед, – посоветовал Марей, – но не теряй меня из виду. Он может сесть в такси.

Монжо вышел из бара; он выбил трубку о каблук ботинка и, засунув руки в карманы, двинулся в путь. Марей подождал, пока он дойдет до угла улицы, и пошел следом за ним. Монжо направился к Сене. Он шел не оборачиваясь, видно, ничуть не был встревожен. Шаги его звучала четко, и Марею, который следовал за ним в тени домов, осторожно ступая в своих ботинках на каучуке, предосторожности эти стали казаться никчемными. Машина двигалась на первой скорости, метрах в двухстах. Комиссар готов был пожалеть, что взял с собой друга, словно он пригласил его на заведомо неудачную охоту. Монжо дошел до набережной, и Марей снова остановился, через несколько минут Бельяр подъехал к нему. Марей знаком попросил его выйти из машины.

– Что случилось?

– Ничего. Мы уже на месте.

Они вышли на набережную. Монжо исчез.

– Он пошел к себе. Вот его лачуга между двумя домами.

В окне гостиной вспыхнул свет, показался силуэт Монжо. Его было хорошо видно, он смотрел куда–то в глубь комнаты. Вдали церковные часы пробили десять.

Друзья вдруг вздрогнули, обменявшись коротким взглядом, Монжо бессильно раскинул руки. Потом вытянул ладонь вперед, словно отводя какой–то довод или упрек. Он был не один. Он с кем–то спорил. И в жестах его, искаженных косым светом, появилось что–то угрожающее.

– Гость, видно, стоял у двери, – проворчал Марей. – Мне надо было поторопиться, вместо того чтобы ждать.

– Ничего пока не потеряно.

В этот самый момент рука Монжо потянулась к окну, он задернул шторы. Марей больше не раздумывал, он толкнул калитку и шагнул в сад. Но, едва ступив на дорожку, ведущую к крыльцу, он так резко остановился, что Бельяр наткнулся на него. Прямо напротив них, в гостиной, прогремел выстрел.

– Не двигайся с места! – крикнул Марей. – Следи за калиткой!

В руках у него уже был пистолет, и он толкнул дверь. Она не поддалась, и Марей в ярости выругался. Пока он нашел свою отмычку… Кто–то стонал за дверью, совсем рядом. Замок щелкнул. «Меня могут пристрелить», – подумал Марей. В прихожей было темно, но слева из–под плохо прикрытой двери пробивалась полоска света. Марей толкнул дверь ногой. В комнате никого не было. Впрочем, нет. Внизу у лестницы в луже крови хрипел Монжо. Марей взбежал по ступенькам на площадку второго этажа.

Лампа освещала узкий коридор. Плечом вперед Марей шагнул в комнату Монжо, повернул выключатель. Кровать, два стула, туалетный столик, открытое окно. Он наклонился над подоконником. Прислонившись к решетке, Бельяр ждал. И Марей понял, что сейчас ему довелось пережить ту самую сцену, которая разыгралась тогда на заводе.

Жертва есть, а убийцы нет… Невероятно!.. Убийца еще не успел уйти из дома. Он неизбежно здесь, рядом, в соседней комнате.

Марей вышел в коридор, открыл дверь. Никого. И здесь тоже негде спрятаться. Он машинально проверил, закрыто ли окно.

Может быть, внизу? Он сбежал по лестнице, перешагнув через распростертое тело. Ни в бельевой, ни в кухне – никого.

– Роже… Можешь войти.

Бельяр поспешил к нему.

– Ну как?

Марей вытер лицо.

– Да вот так… все начинается сначала… Как там… В Монжо стреляли, а убийцы нет.

– Что?

Они вместе обошли весь первый этаж, потом второй, не задерживаясь. Достаточно было бросить взгляд, чтобы убедиться. Они спустились вниз, склонились над раненым, перевернули его. Монжо едва дышал. Лицо осунулось, нос заострился, казалось, он умирает.

– Какое счастье, что ты здесь, – прошептал Марей. – Постарайся найти телефон и позвони в комиссариат. Пусть пришлют санитарную машину. Скорее!

Бельяр побежал. Марей опустился на колени возле шофера, но каждый его жест казался бесполезным. Там, на заводе, он тоже опустился на колени. Проверил карманы Сорбье. Теперь он осматривал карманы Монжо: платок, трубка, кисет, зажигалка, два ключа, бумажник. В бумажнике водительские права, несколько десятифранковых билетов, вырезанные из газеты статьи, в которых говорилось о преступлении на заводе. Что же теперь делать?… Искать? Все точно так же, как там. Что искать? Потайную дверь? Смешно. Убийца вдруг превратился в невидимку. Вот и все. Но он не забыл унести с собой револьвер, тот самый, из которого, по всей вероятности, стрелял в Сорбье. Потому что с этой минуты преступник не Монжо. Теперь уже нет. Но кто же тогда, черт побери, кто?

Марей взглянул на тело, лежащее у его ног, потом на часы. Если Монжо не спасут, никакого следа больше не останется, ничего. Глухая стена. Монжо был ранен в грудь. Комиссар расстегнул окровавленную рубашку, осмотрел рану. Вероятно, задето легкое, этим и объяснялось свистящее дыхание, розовая струйка в углах рта. Если хоть немного повезет, Монжо заговорит. Разгадка тайны скрывалась тут, под этим мертвенно–бледным, почти холодным лбом. Марей порылся в карманах. Сигарет не осталось. Тем хуже. Его осаждали привычные мысли. Самоубийство? Несчастный случай из–за неосторожного обращения с оружием?… Но револьвер–то исчез. Снова на ум пришла мысль о потайной двери. Он опять пожал плечами. Стены сложены из облицовочного камня. Даже подвала и того не было. Нет, убийца придумал какой–то трюк. Как на заводе. И как на заводе, в его распоряжении было всего несколько секунд. Марей прекрасно знал, что этого не может быть, что никакого трюка нет, просто сам он неправильно рассуждает, неправильно подбирает факты. Он сел на краешек стола, но тотчас встал. Там, в углу у лестницы, какой–то блестящий предмет… гильза… Он поднял ее… калибр 6.35… Ну конечно, тот же револьвер!

Марей почувствовал истинное облегчение, когда услышал, как затормозила санитарная машина, словно ему самому нужна была помощь. Первым вошел Бельяр. Он тяжело дышал.

– Пришлось далеко ходить. Счастье еще, что они меня подвезли. Вот идут.

Вошли двое санитаров с носилками. Их сопровождал полицейский.

– Вид у него не блестящий, – сказал санитар.

Монжо осторожно положили на носилки, затянули ремнями, и вся группа двинулась к выходу.

– Охраняй дом, – сказал Марей полицейскому. – Я вернусь попозже… Роже, дай сигарету.

Он жадно затянулся.

– А теперь, – вздохнул он, – начнется… Чего я только не наслушаюсь!

Но когда через некоторое время Марей говорил с директором уголовной полиции, он не услышал ни единого упрека. Люилье был сражен.

– Вам следовало взять с собой двух инспекторов, – сказал он.

– А что бы еще они могли сделать?… Никто не выходил. Я даже не могу утверждать, что кто–нибудь вошел.

– Доказательство налицо.

– Хорошо доказательство!

– Я считаю, что Монжо украл цилиндр, а те, кто использовал его в своих целях, хотели избавиться от него, чтобы помешать говорить.

– Может быть.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Поместить Монжо в безопасное место. Как только его оперируют, организую там охрану. Потом надо сравнить пули – эту и ту, что убила Сорбье.

– Я получил результаты вскрытия.

– И что?

– Ничего нового. Пулю извлекли. Калибр 6.35, это мы уже знали.

– Да. И согласитесь, что это не совсем нормально. Если речь идет о профессионалах, они, скорее всего, пользовались бы калибром 7.65… Во всяком случае, что касается Монжо, калибр тот же самый. По–видимому, и оружие то же самое.

– И тот же убийца!

Бельяр ждал Марея во дворе комиссариата.

– Ну и вечер! – сказал Марей. – Если ты спешишь домой… Извини, что я так надолго задержал тебя. Возьми мою машину.

Они молча шагали по тротуару.

– Твое мнение? – снова спросил Марей.

Бельяр тряхнул головой.

– Нет у меня никакого мнения. В голове полный туман, как и у тебя. Я ничего не видел, ничего не слышал. И при этом не сдвинулся с места.

– Тебе не кажется, что убийца пользуется… как бы это сказать… определенным методом?

– Каким методом? Он не знал, что мы там будем, точно так же, как не знал, когда убивал Сорбье, что явимся мы с Ренардо. Он приходит, стреляет, исчезает. Вот и все.

– И стены ему не препятствие.

– Да уж!.. Твои люди там, на месте?

– Да. Я разбудил Фреда. Впрочем, они ничего не найдут. Правда, отпечатки пальцев иногда могут оказать услугу, но мы имеем дело с человеком осторожным. Сейчас поеду в больницу. Надеюсь, Монжо спасут. Голову даю на отсечение, что он знает, где спрятан цилиндр.

– Уже две жертвы, – заметил Бельяр. – Предупреждаю тебя, что выхожу из игры. Не то чтобы я боялся за себя. Для этого нет никаких оснований. Но мне надоело быть свидетелем, которому нечего сказать.

Он сел в машину.

– Поцелуй малыша, – сказал Марей. – Поверь, мне искренне жаль…

Бельяр включил мотор. Он дружески помахал рукой, а Марей медленно пошел к комиссариату. «Поразмыслим, – повторял он про себя, – поразмыслим… Кто–то наверняка поджидал Монжо у двери. Вероятнее всего, они вместе вошли. А потом?… Потом этот человек стреляет в Монжо. В тот самый момент я теряю несколько секунд, чтобы открыть дверь… Человек услышал меня. Иначе и быть не могло. Тем более что я крикнул что–то Бельяру. И тогда… Он прячется на втором этаже. Это самое разумное. Впрочем, даже если он спрятался на первом, это ничего не меняет. Внизу стоит Бельяр… Пойдем до конца: по той или иной причине Бельяр позволяет ему уйти. Этого не может быть, потому что на заводе, кроме Бельяра, были еще Ренардо и Леживр, а убийца тем не менее исчез. Значит, и отсюда он ушел не благодаря Бельяру, а вопреки ему. Но как? Каким чудом ему это удалось? Я становлюсь полным идиотом!»

Марей вошел к себе в кабинет и снял трубку.

– Алло… Больница?… Ну как?… Перфорации нет… Сколько времени?… Три дня?… Никак не раньше?

Удрученный, он повесил трубку. Три дня ожидания! За три дня столько всего могло случиться!

VII

На столе лежали пачки газет, казавшихся траурными из–за черных жирных заголовков.

Похищение атомной бомбы. Париж под угрозой. Катастрофа может разразиться завтра.

Усталым жестом Марей отодвинул их.

– Рауль Монжо… – начал он.

– Плевал я на вашего Монжо! – взорвался Люилье. – Паника может вымести всех из Парижа с минуты на минуту, а вы мне суете Монжо! Зачем он мне? Какое–то ничтожество! Полумертвец! Мне нужен цилиндр. Цилиндр!

Директор утратил обычную невозмутимость. Он остановился у высокого окна, чтобы еще раз взглянуть на город, затопленный солнцем. Потом резко обернулся.

– Сегодня вечером радио передаст соответствующее сообщение. Мы постараемся придать происшедшему разумные масштабы. Того, кто разгласил эти сведения, неизбежно найдут. Наверняка кто–нибудь с завода не умеет держать язык за зубами, тем хуже! Он за это поплатится. Газеты замнут дело. Но я хотел бы сразу же предупредить вас, Марей: я вынужден поручить расследование другому… Вы будете по–прежнему заниматься Монжо… Табар же отправится в Курбвуа и начнет все сначала.

– Понятно, – сказал Марей.

Люилье медленно подошел к нему, тон его стал другим.

– Поставьте себя на мое место…

– Я все прекрасно понимаю, – отрезал рассерженный Марей.

– Вы–то сами верите в этого Монжо? – снова начал Люилье.

– Я ни во что не верю. Я придерживаюсь фактов. Монжо писал Сорбье. Он пытался замести следы, отправив письмо под вымышленным именем. Адрес его пропадал дважды: у Сорбье и на заводе. И наконец, кто–то хотел его убить. Судите сами!

– Это внушает опасения, – согласился Люилье.

– Опасения! – воскликнул Марей. – Я считаю это решающим фактором.

– А если Монжо умрет?

– Мы проиграли. И не надейтесь, что Табару удастся…

Люилье поднял руку, успокаивая его.

– Я вам полностью доверяю, – сказал он. – Но надо успокоить общественное мнение. Мы обязаны перевернуть небо и землю…

Люилье проводил комиссара до двери.

– Само собой разумеется, ни единого слова о том, что произошло в доме Монжо. Дальше этих стен ничего не пойдет. Критиковать пусть критикуют. Но смеяться над нами – дело другое!..

Марей уловил намек и чуть было снова не вышел из себя.

– Все произошло именно так, как я написал в своем рапорте, – возмущенно заявил он.

– Значит, убийца улетучился, – сказал Люилье.

Марей остановился и с вызовом произнес:

– Господин директор, я готов подать в отставку…

– Ладно, ладно, Марей! Разве я вас в чем–то упрекаю? Вам просто не везет.

– Это хуже всяких упреков, – сказал Марей.

Он был в ярости и, чувствуя себя совсем несчастным, отправился в больницу, где Фред установил свой наблюдательный пост, расположившись в маленькой комнатушке, пропахшей лекарствами. Фред читал газеты.

– Ну как? – спросил Марей.

– Ничего нового, – сказал в ответ Фред. – Он еще не пришел в сознание. Ему только что сделали второе переливание… Видели?

Он кивнул на разложенные газеты.

– К вечеру весь Париж тронется в путь, как в сороковом.

Марей снял пиджак, взял сигарету из пачки Фреда.

– Расследование будет вести Табар, – сказал он.

– А мы?

– Мы будем продолжать свое дело здесь.

– Это как сказать. Если верить врачу, с Монжо дело дрянь.

– Пойду погляжу, – сказал Марей, сунув сигарету в карман.

Лицо Монжо было воскового цвета, глаза закрыты, скулы резко выступили, нос заострился – он казался уже мертвецом. Из стеклянного сосуда, подвешенного на кронштейне, спускалась резиновая трубка, исчезавшая под простыней. Дежурный инспектор встал.

– Как дела, Робер? – прошептал Марей.

Тихонько взяв стул, он сел около Монжо. Едва заметное дыхание вырывалось сквозь сжатые зубы раненого, порою нервная судорога сводила ему рот. Тишина в этой слишком теплой комнате казалась еще более бесчеловечной, чем в одиночной камере. Марей разглядывал лежащего человека, который во мраке угаснувшего сознания боролся со смертью. Его лоб, волосы были в липкой испарине. Истина скрывалась тут, она притаилась в этой лишенной всякой мысли голове. Цилиндр… По всей стране полицейские в форме и в штатском останавливали людей, придирчиво изучали документы, проверяли багаж. На контрольных пунктах задерживали машины. Сторожевые катера пришвартовывались к борту кораблей, покачивались рядом с готовыми отплыть грузовыми судами. Но на самом–то деле тайник, укрывавший цилиндр, был тут, в одной из извилин этого уснувшего мозга. И Марей глядел на умирающего с какой–то нежностью. Ему даже хотелось влить в него частицу своей воли, своей энергии. Если бы он посмел, он, подобно знахарю, положил бы свою широкую ладонь на это осунувшееся лицо. Но Монжо в одиночку вел свою битву. Марей бесшумно встал, взглянул на листок с температурной кривой у кровати и выскользнул из комнаты.

Хирург все еще был на операции. Марей ждал его. проглядывая медицинские журналы, от которых его клонило ко сну. Он запрещал себе думать. Впервые за всю свою службу он боялся задавать себе какие бы то ни было вопросы. Он старался похоронить на дне своей памяти картины, которые с поразительным упорством всплывали снова и снова. Пустая комната, пустая лестница, пустой дом. А стоило ему случайно взглянуть на часы, как все та же мысль заново поражала его: пятнадцать секунд, чтобы исчезнуть… как на заводе!

Около полудня появился хирург. Он еще не успел снять белую шапочку, и халат его был в розовых пятнах.

– Комиссар Марей.

Они пожали друг другу руки.

– Есть надежда? – спросил Марей.

– Один шанс из десяти. Парень потерял много крови. Он алкоголик. Рана сама по себе хоть и тяжелая, но не смертельная. Я боюсь осложнений.

– Когда он придет в сознание?

Хирург с улыбкой развел руками:

– Вы слишком уж многого от меня хотите.

Он снял шапочку, расчесал пальцами светлые волосы и стал вдруг похож на мальчишку, глаза у него были голубые и очень ясные.

– Может быть, к вечеру… Вы собираетесь его допрашивать? Это исключено.

– Только одну минуту.

Голубые глаза смотрели сурово.

– И речи быть не может.

– Если бы вы знали, с чем это связано, – настаивал Марей.

– И знать не желаю. И еще, прошу вас, уберите инспектора, которого мне навязали. В палате никого не должно быть.

Марею нравилась властность других людей. Он смирился.

– Спасите его, – сказал он. – Обещаю вам, мы ничем не будем мешать.

И началось ожидание, ужасное ожидание. Поначалу Марей изобретал тысячу всяких дел, чтобы как–то себя занять. Он еще раз проверил все меры безопасности, принятые Фредом. За кварталом, где лежал в агонии Монжо, была установлена постоянная слежка. Марей составил новый рапорт, тщательно изучил весь больничный персонал, имеющий доступ к Монжо. Ведь если убийца исчезал, когда ему вздумается, он точно так же в любую минуту мог возникнуть снова. Коридор, где находилась палата Монжо, охранялся инспектором, дежурившим в бельевой. Каждые два часа Марей докладывал обо всем Люилье. Но начиная с пяти часов время словно остановилось. Иногда Марей приоткрывал дверь, смотрел на неподвижно лежавшего Монжо и со вздохом снова закрывал ее. Фред принес вечерние газеты. Печать опровергала недавние сообщения, теперь уже речь шла лишь об опытном цилиндре и опасность будто бы представляла одна только радиоактивность. Население призывалось к спокойствию. Впрочем, все необходимые меры уже приняты, и расследование ведется успешно.

– Поглядели бы на людей! – добавил от себя Фред. – У всех поджилки трясутся. Газетные киоски берут штурмом.

Марей рассеянно просмотрел еще не просохшие газетные листы. То, что происходило за стенами больницы, его по интересовало. Круг его забот ограничивался длинным коридором с резиновой дорожкой и палатой. Тем не менее часов около шести раздался телефонный звонок, еще больше его растревоживший. Пуля, извлеченная из груди шофера, была выпущена из того же самого револьвера, из которого убили Сорбье. Эксперт не сомневался в этом. И в том и в другом случае оружие оставило на пуле характерную зазубрину.

Значит, Марей был прав. Оба эти дела связаны одно с другим. Но каким образом? Монжо не мог убить Сорбье, потому что оружие принадлежало тому, кто стрелял в него самого. А следовательно, и цилиндра он не похищал, так как, со всей очевидностью, убийца Сорбье и был вором. Что же это означает? И стоит ли дожидаться, пока Монжо придет в сознание? Снедаемый сомнениями, Марей так и этак обдумывал все те же нелепые догадки и бредовые предположения. Может быть, Монжо написал Сорбье, чтобы предупредить его о визите таинственного посетителя?… Глупо!.. И почему письмо заказное?… В каких случаях люди посылают заказные письма? Если имеют дело с человеком упрямым или недобросовестным. Или же если хотят быть уверенными в том, что письмо передадут адресату в собственные руки… Это заказное письмо все усложняло. Марей на цыпочках снова подошел к палате и заглянул туда, пытливо всматриваясь в профиль шофера, надеясь, что родится какая–то новая мысль… Может быть, это два совсем разных дела? В доме у Сорбье Монжо мог украсть какой–нибудь документ, который потом пытался продать инженеру. Отсюда это письмо. А убийца тем временем задумал и осуществил похищение? И все–таки оба эти дела так или иначе связались воедино в тот самый момент, когда раздался второй выстрел. У комиссара разболелась голова.

– Не изводите себя так, – советовал Фред. – К чему это?

Около восьми часов в палате Монжо появился хирург, а вслед за ним два санитара с передвижным перевязочным столиком. Марей остался в коридоре, его терзало беспокойство, словно он был ближайшим родственником Монжо. Он прислушивался к металлическому стуку инструментов, к звону каких–то склянок. И как назло, в этой проклятой больнице не разрешали курить! Когда хирург вышел, Марей вопросительно посмотрел на него.

– Все в том же состоянии. Сердце работает вяло. Температура держится… Ему будут переливать плазму.

– Он не заговорит?

– Ему и так нелегко поддерживать в себе жизнь. Он, можно сказать, на краю могилы.

Марей задумался: отправиться спать или остаться дежурить? Он выбрал среднее – спать в больнице. Ему поставили кровать в крохотной комнатушке, и он все время слушал, как на колоколенке били часы. В полночь он совершил обход. Монжо так и не шелохнулся. При свете ночника глаза его казались глубоко провалившимися. В конце коридора инспектор читал газеты.

– Ничего нового? – прошептал Марей.

– Ничего, шеф… А вы знаете, что в Париже патрулируют отряды со счетчиком Гейгера, не видели? Это и в самом деле так серьезно?

– Более чем! – буркнул Марей.

Он неслышно удалился, снова лег и заснул только на рассвете. Его разбудил инспектор.

– Шеф… Шеф… Монжо приходит в себя.

Взлохмаченный, небритый, с горьким привкусом во рту, Марей бросился в палату. Санитарка вытирала вспотевшее лицо Монжо. Она сделала Марею знак ступать тихонько. Монжо открыл глаза и уставился в потолок. Он пытался выбраться из поглотившего его тумана, рот его скривился, обнажив острый клык. Санитарка смочила ему губы, и раненый издал языком какой–то чмокающий звук. Марей опустился на колени, но уловил лишь короткий стон. Затем веки раненого медленно опустились, и Монжо потерял сознание. Стиснутые в кулаки руки разжались и упали по бокам.

– Он умирает? – спросил Марей.

– Дела его не блестящи, – прошептала санитарка, отламывая головку ампулы.

Комиссар совсем пал духом и ушел. Он выпил чашку кофе в обществе Фреда, который провел ночь у себя дома и явился получить распоряжения.

– Что в газетах? – спросил Марей.

– Они ругают правительство: не заботится об охране населения, всюду беспечность, халатность, в общем, сами знаете. Охота на тех, кто несет ответственность, началась.

– Хорош я, нечего сказать, – вздохнул комиссар.

Он наспех, без зеркала, побрился, взяв у привратника скверную механическую бритву, от которой тут же, как от терки, воспалилась кожа. Потом позвонил Люилье, тот просто из себя выходил.

– Пусть его колют, опаивают лекарствами, – кричал Люилье, – только чтоб заговорил!

– Обратитесь к хирургам, – ответил на это Марей.

С завода позвонил Табар, чтобы получить какие–то сведения, но Марей послал его подальше. Заложив руки за спину, он бродил по больнице и, стиснув зубы, так и кипел от злости. Он поклялся себе довести это дело до конца, даже если ради этого придется взять отпуск. Но если Монжо умрет, с чего тогда начать расследование?… Черт возьми, а телефонный звонок?

– Фред!

Он вернулся в комнату, служившую ему кабинетом, глаза его блестели.

– Беги в бистро на улице Броссолет и допроси хозяина. Вчера вечером он слышал убийцу. Возможно даже, он уже видел его раньше вместе с Монжо. Поторапливайся!

Марей дал себе время насладиться первой сигаретой за день и, шагая взад и вперед по двору, придумал новую версию: Монжо должен был ждать убийцу где–то неподалеку от завода. Он погрузил цилиндр в машину и увез, а преступник тем временем мог вернуться на завод через главный вход. Надо будет проверить, чем занимались в это время все служащие, включая и руководство. Табар, верно, проделает эту гигантскую работу…

Размышления Марея были прерваны. Его позвали: Монжо как будто приходил в себя. Марей побежал по коридорам и только по дороге заметил, что забыл надеть галстук. Монжо выглядел не таким мертвенно–бледным. Дастье, молодой хирург, кончал перевязку.

– Он слышит, – сказал хирург. – Попытайтесь, только недолго.

И Марей начал что–то путано говорить, он уже не знал, с чего начать. Монжо повернул голову. Глаза у него были мутные, рассеянные, и все–таки они следили за движениями комиссара.

– Монжо, – прошептал Марей, – я был там… когда в вас стреляли… в саду… Вы меня слышите?

Монжо опустил веки.

– Хорошо… Я следил за вами… Как зовут того, кто покушался на вас?… Назовите только имя, и на сегодня будет довольно.

Дастье и обе санитарки подошли ближе. Раненый пытливо вглядывался в лица, со всех сторон склонившиеся над кроватью, словно с огромным трудом пытался отделить образы, возникшие перед ним наяву, от тех, что осаждали его во сне.

– Только имя, – повторил Марей.

Монжо мотнул головой справа налево.

– Он отказывается, – шепнула санитарка.

– Скорее всего, просто не знает, – сказал Дастье.

– Имя? – жестко произнес Марей.

Дастье взял руку Монжо, щупая пульс, и Монжо ответил ему неким подобием улыбки. Марей еще ниже склонился над ним.

– Послушай, Монжо… Ты ведь знал его?… Закрой глаза, если ты его знал… То, что я от тебя требую, совсем нетрудно… Ты не мог его не знать. Так что закрой глаза, и все.

Глаза Монжо оставались широко открытыми.

– Нечего рассказывать мне сказки, – проворчал Марей. – Он–то тебя отлично знал.

Монжо закрыл глаза.

– Он тебя знал, а ты его нет?

И тогда без всякого выражения, голосом странным, похожим на рыдание, Монжо произнес:

– Нет.

Гримаса боли скривила его рот.

– Оставьте его, – приказал Дастье. – Он уже обессилел.

Он подтолкнул комиссара к выходу. Марей тотчас же стал звонить Люилье.

– Все в порядке, – говорил он возбужденно, – он скоро сознается. Он уже ответил.

– Он знает убийцу?

– Уверяет, будто не знает, но это ложь. Я не мог его долго допрашивать, он еще очень слаб. Но сегодня вечером я за него возьмусь. Не забудьте побеседовать с хирургом. Его зовут Дастье. Парень умный, готов помочь нам… Что слышно у Табара?

– Ничего.

– Я вас предупреждал, – заявил Марей и повесил трубку.

С этого момента между раненым и полицейским начался опасный поединок. Марей был терпелив. Монжо чувствовал, что на его стороне санитарки и хирург. Дастье не отказывался помогать Марею, но, как только видел, что силы Монжо на исходе, тут же вмешивался, выпроваживал Марея из палаты, и упрямый комиссар шел в коридор, курил сигареты одну за другой, потом снова возвращался.

– Послушай–ка, мой дорогой Монжо. Не притворяйся, что спишь. Этот номер не пройдет. Ты видел того человека вот так, как я тебя сейчас вижу… Опиши его.

И Монжо, вздыхая и морщась от боли, словно в нерешительности отрывисто отвечал:

– Небольшого роста… в плаще.

– Какого цвета?

– Черного.

– С поясом?

– С поясом…

– В шляпе?

– Да.

– В фетровой?

– Да.

– Надвинутой на глаза?

– Да.

– Он был с усами, с бородой?

– Нет… Бритый…

Марей сжимал кулаки. Он догадывался, что Монжо лжет, болтает просто так, все что ему в голову взбредет. К тому же шофер сам себе противоречил, один день говорил одно, другой день – другое, а когда Марей повышал голос, так жалобно смотрел на санитарку, всегда сопровождавшую комиссара, что та тут же прекращала допрос.

– Как вы не понимаете, что это негодяй, – возмущался Марей.

– Может быть. Но здесь он имеет право на снисхождение.

И Монжо, здоровье которого теперь восстанавливалось прямо на глазах, упорно разыгрывал из себя тяжелобольного, а если Марей становился слишком настойчив, вдруг начинал стонать.

– Хорошо, – говорил Марей. – Отдохни. Через четверть часа я вернусь.

И вскоре действительно возвращался, с улыбкой потирая руки.

– Ну как? Теперь лучше?… Давай поговорим.

Все начиналось сызнова: приметы незнакомца, его походка, говор… Монжо, в конце концов, невольно вступал в игру.

– Где он тебя ждал?

– Перед дверью.

– Почему вдруг такое позднее свидание, в десять часов вечера?

– Днем он был занят.

– Откуда ему стало известно, что ты обедаешь «У Жюля»?

– Не знаю.

– Он звонил тебе впервые?

– Да.

– Чего он хотел?

– Нанять меня в шоферы.

– Почему ты его впустил?

– Нельзя же было разговаривать на улице.

– Ладно. Что вы друг другу сказали?

– Ничего. Он вынул револьвер.

– Вот так сразу?

– Да.

– Неправда. Я видел с улицы, как ты размахивал руками.

– Я хотел помешать ему выстрелить. Обещал ему деньги… Пытался выиграть время… А потом он подошел и выстрелил мне прямо в грудь. Клянусь вам, что это правда.

Марей шел к телефону и повторял Люилье ответы Монжо.

– Он лжет! – кричал Люилье. – Послушайте, Марей, надеюсь, вы не дадите обвести себя вокруг пальца…

– Хотел бы я видеть вас на своем месте!

Совсем отчаявшись, Марей пытался вместе с Фредом подвести итоги.

– Что мы можем утверждать с уверенностью? Ничего, – невозмутимо говорил Фред. – Хозяин бистро слышал лишь приглушенный голос, «едва различимый», как он выразился. Кто–то попросил Монжо, и все. А Монжо знай твердил себе: «Хорошо… Хорошо… Ладно…» Так что, не считая выстрела, все остальное чепуха.

Марей не мог не согласиться с Фредом. Но Монжо упорствовал в своих показаниях. Марей тоже не отступался, хотя иногда при виде шофера, утопающего в подушках и взирающего на него спокойно, с полным самообладанием и чуть–чуть насмешливо, ему нестерпимо хотелось схватить того за горло.

– Поговорим о заказном письме. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что посылал его?

– Нет.

– Ну? И что же там было?

– Оскорбления, угрозы… Обыкновенное дурацкое письмо! Я обозлился, что меня прогнали. Вот и писал всякую ерунду, что в голову пришло.

– И, однако, ты позаботился отправить его под вымышленным именем.

– Мсье Сорбье мог пожаловаться.

– Значит, и письмо свое ты не подписал?

– Конечно, нет. Я не собирался причинять зла мсье Сорбье. Когда я узнал, что его убили, я был очень огорчен.

Все это он выложил с полным спокойствием, поглядывая на комиссара с наглой ухмылкой. Марей кивал, делая вид, будто принимает всерьез его объяснения.

– Как ты поступил на службу к мсье Сорбье?

– Случайно. Завод от меня в двух шагах. Сначала я пробовал наняться туда. Свободных мест не оказалось, но мне сказали, что мсье Сорбье ищет шофера.

Марей проверил. Так оно и было. Монжо и в самом деле явился на завод. Сорбье он, конечно, показал поддельное удостоверение. Но в этом он, разумеется, тоже не захочет признаться.

Марей продолжал настаивать.

– Где ты был в два часа в тот день, когда убили мсье Сорбье?

Монжо улыбнулся:

– На скачках в Ангьепе. Я знал, что надо ставить на Аталапту и Фин Озей.

Фред проверил его алиби. Оно не вызывало сомнений, Монжо видели в конюшнях, он болтал с конюхами. Значит, его бесспорно не было в Курбвуа.

– Ты наблюдал за заводом в бинокль?

– Я? Делать мне, что ли, нечего? Бинокль мне был нужен на скачках.

Почва ускользала из–под ног Марея. Как–то вечером он вышел из больницы и встретил Бельяра в баре на Елисейских полях.

– Кажется, я все брошу, – вздохнул он.

– Как? – изумился Бельяр. – Ты его не арестуешь?

– Это невозможно. Улик против него нет. Теперь он стал вроде бы жертвой. В больнице на меня смотрят косо.

– И все–таки…

– Да, да… Он в этом деле замешан. Это так же верно, как то, что ты сейчас сидишь передо мной. Но поди докажи, что это так. Он написал письмо Сорбье. Ну и что? Его ранили такой же точно пулей, какой был убит Сорбье. Ну и что? Почему бы ему не утверждать, что убийца Сорбье преследует теперь его близких. Что завтра настанет очередь старой Мариетты или Линды… Он может рассказывать все, что ему в голову взбредет!

– Так что же?

– А то, что завтра он выходит из больницы. В добром здравии и чист, как снег.

– А ты?

– Я! – с горечью произнес Марей. – Я чувствую, что вполне созрел для отставки.

VIII

Монжо вышел из больницы и вернулся домой. Фред не терял его из виду и звонил Марею по нескольку раз в день. Но там, наверху, Монжо уже никого не интересовал. И сколько бы ни доказывал Марей, что шофер лжет, что по каким–то непонятным причинам он покрывает убийцу, Люилье только пожимал плечами. В его глазах Монжо стал жертвой, которую нужно было охранять, а не преследовать. Все ждали, что расследование, которое вел Табар, прольет свет на это дело. Он предпринял гигантскую работу: проверил, чем были заняты подсобные рабочие, служащие, инженеры – словом, все, кто присутствовал на заводе в день преступления. Было точно установлено, кто куда и когда ходил, прохронометрировали и проанализировали каждый шаг, в результате на столе директора выросла гора бумажного хлама. В то же время с десяток инспекторов обследовали все окрестности завода; они обшарили бистро, гаражи, допросили водников, но цилиндр так и не нашли. Волнение не спадало. Газеты опубликовали точное описание цилиндра, тому, кто сообщит необходимые сведения, которые помогут отыскать его, была обещана премия в десять тысяч. Брали интервью не только у Линды, но даже у старой Мариетты. Поговаривали о посмертном награждении Сорбье. Марей пребывал в ярости, сносил оскорбление за оскорблением и все–таки упорствовал в том, чтобы идти до конца. Может, он и не гений, по уж свою добычу не упустит. А добычей этой был Монжо, умиротворенный, уверенный в себе Монжо, демонстративно не желавший замечать слежку, которую за ним установили. Вставал он поздно и совершал недолгую прогулку по набережной. Потом завтракал «У Жюля», играл в карты с завсегдатаями. Так наступало время аперитива. Он вместе с другими слушал по радио результаты скачек. Часов в десять он, не спеша, возвращался домой. И никаких писем. Никаких телефонных звонков. Ничего.

– Никогда я так не изнывал от скуки, – жаловался Фред.

– А я что, по–твоему, веселюсь?

Монжо! Марей только о нем и думал. Он чувствовал, что убийца Сорбье ищет возможности войти в контакт с шофером: то ли для того, чтобы купить его молчание, то ли для того, чтобы окончательно заставить его замолчать.

Но если Монжо знал того, кто хочет его убить, почему он казался таким спокойным? Ибо шофер отнюдь не походил на человека, снедаемого тревогой. Он не принимал никаких мер предосторожности, даже не запирал на ключ садовую калптку. Безмятежность его казалась чудовищной. Шли дни. Париж совсем опустел. В листве деревьев появились уже рыжие пятна, и местами столичные авеню обрели вдруг какое–то провинциальное очарование. Мареем овладела некая апатия, ему казалось, будто он дремлет с утра до вечера. Иногда он встречался с Бельяром, приглашая его выпить по стаканчику виски.

– Как чувствует себя малыш?

– Все в порядке. Хочу снять в сентябре какой–нибудь домишко в Бретани.

– Посоветовал бы и Линде сделать то же самое. А то здесь эти журналисты, статьи о Сорбье… Мне ее жалко.

– Я поговорю с ней. У нее в горах есть шале.

– Что слышно на заводе?

– Ничего нового. Табар старается вовсю. Всем отравляет жизнь. А у тебя как? Чем занимаешься?

– Да как видишь, все тем же.

– Монжо?

Марей не решался признаться, что по–прежнему занят Монжо, и неопределенно махал рукой.

– Оставим Монжо в покое. Он чуть с ума меня не свел, этот тип!

Возвращаясь домой, Марей звонил Фреду, слушал, кивая головой, и шел принимать душ. Но заснуть ему не удавалось. И все из–за этих четырнадцати или двадцати секунд… В голове у него все путалось, и, чтобы успокоиться и любой ценой найти себе оправдание, он убеждал себя, что ему еще недостает какой–то самой главной улики и что ни один человек на его месте не смог бы добиться большего. Потом все–таки кое–что случилось. Около четырех часов дня во время очередной своей прогулки Монжо звонил из телефонной будки. Наблюдение вел инспектор Гранж. Он сообщил об этом, но случай был настолько незначителен, что сделать какие–либо выводы было невозможно.

– И долго он говорил по телефону?

– Нет! – сказал Гранж. – Минуты три, должно быть.

– Вы его видели?

– Со спины.

– Когда он вышел, какой у него был вид… испуганный или довольный… Ну, вы сами понимаете, что я имею в виду.

Инспектор Гранж прекрасно знал свою работу, но обычно он не изучал выражения лица тех, за кем следил.

– Ладно, – сказал Марей. – Я сам займусь им.

Раз Монжо кому–то звонил, значит, что–то готовилось. По крайней мере, Марей всеми силами души желал этого. Фред был настроен более скептически.

– Верно, хотел поставить деньги на какую–нибудь клячу, – осторожно сказал он, боясь огорчить комиссара.

Но Марей и слышать ничего не желал. В восемь часов они проходили мимо бистро на улице Броссолет, и Марей вздрогнул. В глубине зала Монжо ужинал в полном одиночестве, а хозяин читал газету, сцена эта до такой степени напоминала ту, другую, которая предшествовала покушению, что Марея охватил суеверный ужас. Все вот–вот начнется сначала. Но где? И как? Он чуть было не ушел, чтобы подготовить западню в доме шофера. Но если Монжо и договорился о новом свидании, он, по всей вероятности, назначил его где–то в другом месте. Марей потащил Фреда к стройке, где однажды он уже ждал Монжо вместе с Бельяром.

– Вы что–то нервничаете, патрон, – заметил Фред.

– Есть отчего, – вздохнул Марей. Он присел на тачку и добавил: – Нечего стоять, садись. Ждать придется долго.

В этом он ошибался, потому что через полчаса Монжо вышел из бистро. Марей позволил ему пройти метров пятьдесят, потом двинулся следом за ним, а Фред тем временем сел в машину.

Монжо свернул на улицу Виктора Гюго и пошел в сторону центра. Значит, он не собирался вернуться домой. Во всяком случае, не сразу. Монжо шел, словно прогуливаясь, засунув руки в карманы. И ни разу не оглянулся. Верно, он был уверен в том, что уж теперь–то полиция окончательно перестала интересоваться им. Тем не менее, Марей не пренебрегал ни одной из привычных предосторожностей. Время от времени он останавливался, давая Монжо уйти вперед.

У Порт–д'Аньер стояли цепочкой такси. Монжо не спеша сел в первое попавшееся. Марею не потребовалось даже делать Фреду знаки. Тот уже остановился рядом с ним. Комиссар немного отодвинул своего помощника и сам сел за руль.

Он сразу же дал газ. Ничего не поделаешь, придется жать до предела. Но жать не пришлось. Такси выехало на авеню Ваграм и медленно двинулось к площади Звезды. По всей видимости, Монжо не просил шофера ехать быстрее.

– Ничего не понимаю, – признался Фред.

– Поймешь, когда надо будет, – нахмурив брови, сказал Марей.

Движение было небольшое. Такси «пежо–403» могло бы сразу оторваться от них. Но оно шло со скоростью не больше пятидесяти километров, и это особенно бесило Марея. Он предпочел бы жестокую схватку, какое–нибудь решительное действие, которое привело бы хоть к какому–то результату. Такси выехало на Елисейские поля и замедлило ход. Марей совсем прижался к тротуару, готовый в любую минуту остановиться, но серая машина все еще катила в тридцати метрах от них.

– Запиши номер, – сказал Марей.

Можно было даже разглядеть голову и спину Монжо. Он, по всей видимости, рассматривал дома. Потом наклонился к шоферу, видно, давая какое–то указание. Такси остановилось возле кинотеатра.

– Ну вот, – сказал Фред. – Рандеву будет в кино.

Монжо расплатился, беззаботно пересек тротуар, зажав в зубах пустую трубку. Он стал изучать афиши. Марей пристроился между двумя машинами и не запер дверцы на ключ, чтобы в случае необходимости выиграть время. Укрывшись в тени дерева, у самого тротуара, двое мужчин следили за Монжо. Тот отогнул рукав, посмотрел на часы, заколебался, казалось, но все–таки вошел в кинотеатр.

– Беги! – сказал Марей. – Он тебя не знает. Возьми места там же, где он.

Он медленно пошел вперед, делая вид, будто разглядывает афиши. Вернулся Фред с двумя билетами.

– Партер!

Наступил антракт. Билетерша провела Монжо на место, они узнали его коренастую фигуру на светлом экране. В зале почти никого не было. Монжо выбрал место довольно близко к экрану. В этом ряду он сидел один. Ни впереди, ни позади него – никого.

– Тот еще не пришел, – прошептал Марей. Они сели у прохода.

– Желаю вам повеселиться, – сказала им молоденькая билетерша с ослепительными зубами.

– Он сел там, чтобы никто не подслушал их разговора, – объявил Фред. – Зато нам отсюда легче будет заметить другого, посмотрим, хоть как он выглядит.

Кончилась реклама и начался фильм. Марей почти не видел, что происходило на экране. Он наблюдал за проходом, разглядывал в полумраке редких зрителей, входивших в зал и следовавших за светлым пятном фонарика, которым билетерша освещала ковер. Никто из них так и не сел рядом с Монжо. Медленно тянулись минуты.

– Боюсь, что мы обмишурились! – прошептал Фред. – Чего он ждет, мерзавец!

Сомнение закралось им в душу. Ведь мог же Монжо просто пойти в кино, точно так же как завтра, например, мог поехать в Лонгшан или Трамблэ. Они зря теряли время.

– Пошли, – сказал Марей. – Подождем его на улице.

Фильм подходил к концу. На финальном поцелуе музыка зазвучала громче. Удрученные, они один за другим пошли к выходу.

– Как бы там ни было, – проворчал Марей, – но ведь звонил же он по телефону. Гранжу это не привиделось!

Ночь была такой ясной, что, несмотря на яркое уличное освещение, можно было увидеть звезды: казалось, они совсем близко. Вышел Монжо, поднял голову и, словно довольный зверь, радостно втянул в себя воздух. Потом со вкусом набил трубку и медленно побрел по Елисейским полям.

– Что будем делать, патрон?

– То же самое.

И началась слежка точь–в–точь такая же, как до кино, и точь–в–точь такая же, как та, что совсем недавно привела Монжо к убийце. Только дорога на этот раз была другой. Обогнув площадь Звезды, Монжо пошел по авеню Гранд–Арме. Время от времени Марей оборачивался. Фред сохранял дистанцию, и комиссар подумал, что если прогулка затянется, то вода в радиаторе закипит. Монжо бодро шагал вперед. Из трубки у него по временам вылетали искры. У заставы Майо он свернул, пошел вдоль решетки Булонского леса. Марея вдруг осенило: вилла Сорбье! Он шел на виллу Сорбье. Да нет! Это же глупо. А между тем… Марей заторопился. Дойдя до бульвара Морис–Баррес, Монжо пересек его наискосок и зашагал по тротуару мимо маленьких садиков. Тогда Марей замахал изо всех сил руками, Фред переключил скорость и продолжал еще скользить с выключенным мотором. Он неслышно остановился возле комиссара.

– Вилла Сорбье, – прошептал Марей.

– Что?

Ошеломленный Фред вышел из машины.

– Арестуем его? – спросил он.

– За что? Да и потом ведь необходимо узнать, что он собирается украсть. Наверное, он что–нибудь спрятал в доме.

– Цилиндр?

Пораженные, они уставились друг на друга, потом Марей пожал плечами.

– Не думаю, – сказал он. – В день похищения Сорбье был без машины.

Они рискнули выглянуть. Силуэт Монжо неподвижно застыл перед оградой виллы. Небо затянуло облаками, стало темно. Они уже не различали Монжо.

– Он вошел, – выдохнул Фред.

Марей осторожно пошел вперед. Он едва улавливал у себя за спиной неслышную поступь Фреда. Когда они достигли калитки, Монжо уже поднялся по ступеням и склонился над замочной скважиной, в руках у него, вероятно, была отмычка, а может быть, и ключ, который он утаил. Марей быстро оглядел фасад: все ставни на первом этаже были закрыты. На втором этаже ставни оставались открытыми, но, судя по слабым отблескам, окна были закрыты, в стеклах отражалась ночь. Дверь приотворилась, и Монжо скользнул внутрь.

– Подожди меня здесь, – сказал Марей. – Если он вырвется у меня, ты его схватишь. Если понадобится, стреляй!

Он пошел напрямик по цветнику, подобрал с земли несколько камешков и бросил их в окно Линды. Большинство сразу же упало вниз, но некоторые попали в стекло. Марей ждал со стесненной грудью. Окно вдруг отворилось, показалось светлое пятно ее лица.

– Комиссар Марей… Это вы, мадам Сорбье?

– Что случилось?

Марей узнал приглушенный голос Линды.

– Не бойтесь… Вы хорошо меня слышите?

– Да.

– Запритесь на ключ.

– Почему?

– Делайте, как я говорю… Немедленно… Я жду… Поторопитесь.

Лицо исчезло. Марей прислушался. В доме все было спокойно. Монжо не подавал признаков жизни.

– Все в порядке.

Голос Линды дрожал, выдавая ее испуг.

– Оставайтесь в комнате, – посоветовал Марей. – Может быть, поднимется шум, но вам нечего бояться… нечего… Только выходить я вам запрещаю.

Окно закрылось. Марей отыскал глазами Фреда, тот стоял у калитки. И вдруг лоб его покрыла испарина. На заводе, так же как в Леваллуа, кто–то следил за фасадом. «Тут нет никакой связи, – подумал Марей. – Монжо не опасен. Ведь это не он…» Марей осторожно поднялся по ступеням. Он уже протянул было руку, чтобы толкнуть полуоткрытую дверь, как вдруг внутри дома раздался сильный удар, за ним последовал второй, третий. И тут же послышался крик Линды:

– Ко мне! На помощь!

«Боже! Он вышибет дверь спальни!» Мысль эта молнией вспыхнула в его мозгу, Марей бросился вперед, но в вестибюле было так темно, что ему пришлось остановиться, чтобы сориентироваться. Дом содрогнулся от нового удара. Марей явственно слышал прерывистое дыхание мужчины, вложившего все свои силы в этот удар. Должно быть, он бил плечом, дверь долго не выдержит такого натиска. Удары следовали один за другим. Они отдавались в голове Марея, у него в груди, а он терял драгоценные секунды, шаря по стене в поисках выключателя. Наконец он его нашел. Свет залил холл, лестницу. Марей побежал по лестнице вверх. Он услышал еще два оглушительных удара, но, едва Марей очутился у поворота лестницы, наступила полная тишина. Застигнутый врасплох, Монжо, верно, обернулся, готовясь отразить атаку. Сжав кулаки, Марей взбежал на лестничную площадку второго этажа, залитую светом; не в силах сдержать своего порыва, он ткнулся в стенку. Вокруг него – закрытые двери, молчание. Он почувствовал слабость в ногах. Где же Монжо?… По одну сторону – кабинет Сорбье, спальня Линды; по другую – комната для гостей… Марей провел рукой по взмокшему лицу… Осторожно! Монжо спрятался где–нибудь здесь, в кабинете или в комнате для гостей… Марей взялся за ручку двери Линды.

– Мадам Сорбье?… Вы меня слышите?

– Да… Мне страшно… Ко мне кто–то ломился… Что случилось?

– Ничего страшного, пока не открывайте. Только когда я вам скажу.

Он подошел к двери кабинета, схватился за ручку, толкнул ногой дверь, так что она ударилась о стену. Увидел выключатель, освещенный лестничным плафоном. Включил свет. Не переступая порога, оглядел весь кабинет. Комната была пуста. Он открыл дверь комнаты для гостей. Там никого не было. Оставалось окно в конце коридора. Но оно было закрыто. Марей в три прыжка достиг его. Закрыто? Нет, только створки прикрыты, оставалась небольшая щель, в которую можно было просунуть разве что руку. Он распахнул окно, свесился вниз, увидел Фреда, неподвижно застывшего на своем посту. Впервые в жизни на какое–то мгновение Марей потерял сознание и уперся кулаками в стену. С ума он, что ли, сходит? Минуту назад человек был здесь, неистовствуя у двери Линды. У него не было времени убежать. На третий этаж? Не может быть. Марей услышал бы его шаги на лестнице. Тем не менее, он вернулся назад, поднял голову. На площадке верхнего этажа сверкала еще одна лампочка. Там тоже никого не было, совершенно никого. Сгорбившись, Марей медленно стал подниматься по навощенной до блеска лестнице, на которой разъезжались ноги. Наверху он тоже никого не обнаружит. Вдруг перед ним возник образ старой Мариетты, и он бегом преодолел последние ступени. Комната служанки была пуста, кровать тщательно застелена. Мариетты на вилле не было. Марей осмотрел бывшую комнату Монжо, чердак. Никаких следов беглеца. В полном смятении Марей снова спустился. Он тихонько постучал в дверь Линды.

– Откройте.

Дверь распахнулась. На пороге в ажурной ночной сорочке, босиком стояла Линда, она была очень бледна. Марей смущенно остановился на пороге.

– Извините меня…

Линда обогнула широкую кровать, стоявшую посредине комнаты, подошла к шкафу, достала оттуда пеньюар, поспешно натянула на себя и вернулась к комиссару. Губы ее дрожали.

– Кто–то пытался взломать мою дверь.

– Это Монжо.

– Монжо?… Вы арестовали его?

Ничего не ответив, Марей шагнул к окну, открыл его. Небо очистилось. Посреди аллеи с пистолетом в руках стоял Фред, он наблюдал за фасадом. Заметив Марея, он сделал шаг вперед.

– Вы схватили его, патрон?

Марея словно ударили.

– Ты ничего не видел?

– Ничего, – ответил Фред.

– Ты в этом уверен?

– Еще бы!

– Ладно. Стой там.

Марей обернулся. Застыв у кровати, Линда смотрела на него с нескрываемым ужасом.

– Где Мариетта? – спросил Марей. – Я осмотрел весь третий этаж. Она уехала?

– Да. Я отправила ее вперед. Вы, верно, знаете, у нас в горах небольшое шале… Старый дом, который принадлежал мужу. Завтра я собиралась уехать из Парижа… Надо уладить вопрос о наследстве. Нотариус мужа живет в Лоп–ле–Сонье.

– Поезжайте завтра, – отрезал Марей. – Но возвращайтесь как можно скорее. Здесь вас легче защитить.

– Вы думаете, что…

Марей спохватился.

– Нет… Вашей жизни ничто не угрожает. Завтра же Монжо будет арестован, но…

– Для чего он пробрался сюда?

– Это такое запутанное дело, – признался Марей. – Во всяком случае, успокойтесь. Мы с вами. Я оставлю инспектора до самого вашего отъезда. Надеюсь, что больше мне не придется беспокоить вас, мадам. Завтра утром я задам вам несколько вопросов… Поверьте, мне очень неприятно…

Он уже не чаял, как уйти. Она сама протянула ему руку. Он обрадовался, очутившись на площадке, и ничуть не удивился, когда услышал, как щелкнул ключ. Бедная женщина! Еще бы ей не запираться! Марей осмотрел первый этаж, но ничего не обнаружил. Наружная дверь кухни, расположенной в боковой части виллы, была заперта на ключ. Марей открыл ее, обогнул дом, позвал Фреда.

– Ну как, патрон?

– А вот так. Монжо скрылся.

– Не может быть.

– Конечно, не может. Но факт остается фактом: он скрылся. Пойдем осмотрим гараж.

Гараж тоже был заперт на ключ. Фред с трудом его отпер. Они включили свет, заглянули в «ДС» и даже открыли багажник, чтобы ничего не упустить.

– Ну что ж, Фред, дружище, вакансия открыта, – сказал Марей. – Я ухожу из полиции.

– Не говорите глупостей.

– У меня нет другого выхода. Теперь мне будут смеяться в лицо. Счастье еще, что мне удалось спасти мадам Сорбье. В другой раз может не повезти.

– Ну нет! Другого раза не будет.

– Как знать!

Они тщательно заперли гараж, и Марей пнул ногой гальку. Его вдруг охватила ярость.

– Посмотрим еще раз! – воскликнул он.

Но сколько они ни искали во всех комнатах, им так и не удалось обнаружить никаких следов Монжо.

– Ведь не приснилось же мне все это, Фред. Ты сам тоже слышал. Да и мадам Сорбье…

– Настолько хорошо слышал, что чуть было не прибежал вам на помощь.

– Так в чем же дело?

Два предшествующих поражения Марей пережил, не жалуясь. Но теперь это переходило всякие границы. Сорбье был убит. Пусть так. Монжо ранили. Пусть так. Но тогда хоть существовала горькая реальность, вещественное доказательство преступления: подобрали тело убитого, обнаружили раненого. А вот если живое существо из плоти и крови улетучивается, словно дым, исчезает среди четырех стен в доме, где нет никаких хитрых тайников, тут можно свихнуться. Марей не мог заставить себя уйти с виллы, и гнев егэ обернулся отчаянием. С того момента, как он услышал последний удар в дверь, и до того мгновения, когда он увидел пустую площадку, прошло не больше пяти секунд. В этом он был абсолютно уверен. Это был непреложный факт. А за пять секунд Монжо не мог даже успеть спрятаться в одной из пустых комнат второго этажа. Причем другого выхода оттуда не. было. Здесь кабинет, комната для гостей и запертая спальня Линды; там – приоткрытое окно, у которого стоял Фред. Пять секунд! Не четырнадцать, как на заводе. И не пятнадцать – двадцать, как в доме Монжо. Тут уж речь шла о полном исчезновении, можно сказать о расщеплении на месте.

– Ну и везет же мне, – повторял Марей. – Да таких людей, как я, надо отправлять на покой.

– Хватит, патрон! – уговаривал его Фред. – Меня это тоже огорошило. Только не надо поддаваться.

– Разве ты не понимаешь, что теперь все поставлено под сомнение и надо начинать сначала.

– Как это?

– Да так! Монжо только что доказал нам, что может каким–то чудом исчезать из закрытого помещения, за которым следят. Значит, это он убил Сорбье.

– А как же алиби?

– Еще один трюк.

– А его рана?

– Еще один способ нас провести.

– Тут уж вы преувеличиваете, патрон. Он мог и умереть.

– Ладно! Пошли отсюда. Впрочем, нет. Располагайся внизу и жди подкрепления.

Марей сбежал по ступеням, и тут силы оставили его. Он опустился на последнюю ступеньку, руки его бессильно повисли, глаза остекленели. Перед ним простирался цветущий сад, и белые розы, казалось, плавали в воздухе. Внезапно похолодало. Город спал. По небу тянулись длинные ленты облаков. Марей ни о чем больше не думал. Он устал, все ему опротивело. Он чувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости. Мало того, он еще был в ответе за Линду. Сегодня покушение сорвалось, да и то! А завтра может удаться. Роковым образом! Потому что сила была не на стороне Марея. Преступник, пользуясь необычными средствами, тайно продолжал свое ужасное дело. Марей поднялся и, прежде чем сесть в машину, несколько раз обернулся назад. Ему казалось, что оттуда кто–то смотрит на него, смеясь над его поражением.

IX

– Войдите! – крикнул Люилье.

Марей сразу же узнал маленького Рувейра, сидевшего в кресле у стола и нетерпеливо игравшего своими перчатками. У окна, повернувшись ко всем спиной, стоял человек с плечами атлета и барабанил по стеклу.

– Садитесь, – сказал Люилье, казавшийся еще более невозмутимым, чем обычно. – Ваш звонок до такой степени поразил меня, что я просил этих господ прийти послушать вас. С мсье Рувейром вы уже встречались, а вот мсье Лартига, начальника канцелярии префекта полиции, вероятно, не знаете.

Лартиг резко повернулся на каблуках и с видом крайнего изнеможения неопределенно кивнул головой. Он стоял против света и лицо было скрыто в тени, но враждебность его явственно ощущалась. Люилье, держа в руках разрезной нож, продолжал монотонным голосом:

– Я обрисовал в общих чертах ситуацию… Напомнил совершенно исключительные обстоятельства, при которых был ранен Монжо. Вам было поручено следить за Монжо… дело, казалось бы, нехитрое… и вот теперь, если я правильно вас понял, Монжо исчез.

– Он улетучился, – уточнил Марей с грустной улыбкой. – Слово это может показаться смешным, но я не нахожу другого.

Наступило молчание. Трое мужчин смотрели на комиссара, и Марею казалось, будто он держит очень трудный экзамен перед какой–то беспощадной комиссией. Лартиг сделал три шага и сел на краешек стола; у него были рыжие, коротко остриженные волосы, тяжелая челюсть, мешки под глазами. Он, пожалуй, слишком хорошо одевался для чиновника.

– Этот Монжо, – медленно произнес он, – был единственным человеком, который что–то знал относительно похищения цилиндра?

Люилье открыл было рот, но Лартиг поднял руку.

– Дайте ему ответить.

– Я так считаю, – сказал Марей.

– И вы позволили ему бежать?

– Прошу прощения, – возразил Марей. – Он не бежал… Он исчез.

Все трое переглянулись.

– Что вы хотите этим сказать?

Марей встал, подошел к столу.

– Если я не нарисую плана виллы, – сказал он, – вы не поймете.

И крупными штрихами он набросал на директорском бюваре расположение комнат. Рувейр не шелохнулся, но Лартиг, опершись на свои веснушчатые кулаки, внимательно изучал набросок.

– Фред стоял здесь… Можете его спросить… У этого парня ясная голова. Он, как и я, слышал удары. Монжо пытался выломать дверь спальни, а мадам Сорбье звала на помощь… Если моего свидетельства недостаточно, остается еще два бесспорных свидетельства.

– Но мы вам верим, – прошептал Люилье.

Кончиком карандаша Марей отметил на плане свое передвижение в доме.

– Я включил свет, потом пересек вестибюль… Заметь те, что вся лестничная клетка была освещена и обе площадки тоже… Я все еще слышал удары… Мне потребовалось… Ну, скажем… три или четыре секунды, чтобы добраться вот сюда, до поворота лестницы… Удары прекратились. Еще через две секунды я поднялся на второй этаж, но там уже никого не было…

– Вы все обшарили, – произнес Люилье, словно пытался подсказать нужный ответ.

– Дом был пуст, – отозвался Марей. – Абсолютно пуст. Спрятаться там негде. Я полагаю…

Он хотел было сказать – «что знаю свое ремесло». Но предпочел промолчать.

– Значит, он ушел через окно в коридоре, – снова начал Люилье. – По телефону вы мне сказали, что это окно было приоткрыто.

– Под окном стоял Фред, – возразил Марей.

Молодой Рувейр закурил сигарету и время от времени зевал, прикрывая рот рукой.

– Во всех трех случаях фигурирует окно, – заметил Люилье. – И во всех трех случаях перед окном кто–то сторожит: в первый раз – Леживр, во второй – Бельяр, а на этот раз – Фред, помощник комиссара.

– Это все чепуха, – заявил Лартиг. – Чистейшее совпадение, и все. Не станете же вы утверждать, что ваш преступник заранее подготавливал такую возможность побега. Да и о какой возможности может идти речь, если вы уверяете, что через окно ему все равно нельзя было уйти? Что же вы предлагаете?

Люилье взглянул на Марея.

– Вы слышали? Какое объяснение предлагаете вы?

– Никакого, – сказал Марей. – Я просто констатирую.

– Это самое легкое, – бросил Рувейр из глубины своего кресла.

Засунув руки в карманы, Лартиг расхаживал по комнате до окна и обратно, потом вдруг остановился.

– Согласитесь, комиссар, это вызывает недоумение! Как только вы оказываетесь на месте преступления, происходят вещи, превосходящие всякое понимание.

– На заводе меня не было, – спокойно заметил Марей. – Но это не помешало человеку исчезнуть средь бела дня на глазах у нескольких свидетелей.

– Почему, – прервал его Лартиг, – вы не арестовали Монжо вчера вечером?

– У меня не было ордера на арест.

– Хорошо. Но если человек проникает ночью в чужой дом, он тем самым становится преступником. Значит, у вас были все основания.

– Основания! Это еще как сказать, ведь в конечном счете Монжо ничего не украл и никому не причинил вреда. Я хотел поймать его с поличным.

– Я вас не осуждаю, – сказал Люилье.

Лартиг проворчал что–то такое, что вызвало улыбку у маленького Рувейра, и, остановившись у письменного стола, сказал:

– Подведем итоги. Монжо писал Сорбье… Потом его самого чуть не убили… Затем он хотел убить мадам Сорбье… Разумеется, я придерживаюсь самых очевидных фактов. Что же из этого следует?

– Ничего, – вздохнул Люилье.

– Таково и мое мнение. Ничего. Это в том случае, если придерживаться вышеперечисленных фактов. Но насколько они соответствуют действительности?

– Позвольте, – прервал его Марей.

– Разве это факты? – продолжал Лартиг. – А может быть, точнее будет назвать их персональной точкой зрения комиссара Марея? Я не отрицаю, что Монжо писал Сорбье. Но о чем? Этого мы не знаем. Я не отрицаю, что он получил пулю в легкое. Но кто в него стрелял? Этого мы не знаем. Нам возразят: «Монжо, вероятно, помогал убийце Сорбье. И вероятно, это он спрятал цилиндр. А убийца, вероятно, хотел от него избавиться». И в заключение: «Монжо, по всей вероятности, собирался убить мадам Сорбье». Согласитесь, Марей, что вы запутались… Дайте мне договорить. Запутаться каждый может, я вас и не упрекаю. Только признайтесь в этом откровенно, вместо того чтобы выдумывать эти нелепые истории… Убийца, который улетучивается… свидетели, которые ничего не видели…

– Пусть будет так, – сказал Марей. – Все это я выдумал, чтобы скрыть свои неудачи. Мой друг Бельяр солгал, чтобы доставить мне удовольствие. Фред тоже. А заодно и мадам Сорбье…

Лартиг подошел к Марею, положил ему руку на плечо.

– Послушайте, Марей… Представьте себе, что завтра в газетах напечатают ваши показания… И представьте, что люди прочтут примерно следующее: Монжо не мог выпрыгнуть из окна. Он не мог спрятаться ни в одной из комнат второго этажа, так же как не мог спуститься на первый или подняться на третий… Что, по–вашему, должна думать публика?

– Монжо, или Стенка–расступись, – прошептал Рувейр, закуривая новую сигарету.

– Если бы еще не этот цилиндр, который находится неизвестно где, – продолжал Лартиг, – шутка могла бы показаться забавной. Но время сейчас неподходящее, общественное мнение встревожено, и мы не можем себе позволить… Нет, Марей, это несерьезно.

– А как продвигаются дела у моего коллеги Табара? – спросил Марей.

Вопрос попал в цель. Лартиг пожал плечами и сердито отошел в сторону. Люилье кашлянул.

– Табар? – произнес он. – Ну что ж, он ищет…

– С исчезновением Монжо наши шансы значительно уменьшились, – заметил Рувейр.

– Да никто и не принимал всерьез этого Монжо! – не выдержал Марей. – И только теперь…

– Дело не в этом, – вмешался Лартиг. – Вы настаиваете на своих показаниях?

– Да. Я уверен в том, что видел собственными глазами.

– А если вы плохо видели?

– Стало быть, речь идет о коллективной галлюцинации.

– До чего же вы упрямы!

Маленький Рувейр посмотрел на часы и встал.

– Все это ни к чему не ведет, – сказал он. – Я предлагаю начать поиски Монжо…

– Мы уже начали, – возразил Люилье. – Я отправил двух человек к нему домой. Он не вернулся.

– Вы надеялись, что он вернется к себе?

– Нет. И все–таки такая мера не повредит. Если он останется в Париже, ему трудно будет скрыться от нас.

Рувейр шепнул несколько слов Лартигу. Оба они отошли к окну и о чем–то тихонько посовещались, потом Лартиг сделал знак Люилье. «Пусть они меня уволят, – подумал Марей, – только бы уж поскорее!» Люилье вежливо кивал головой, но, очевидно, не разделял мнения двух других. Наконец он вернулся к Марею.

– Я благодарю вас, дорогой комиссар, – сказал он. – Вот уже месяц как вы занимаетесь этим делом, и никто не может ни в чем вас упрекнуть… Если не ошибаюсь, вы собирались пойти в отпуск в октябре?

– Да, но…

– Вот вам мой совет, Марей… Берите отпуск сейчас же… Он пойдет вам на пользу, не я один так думаю. Вы немножко устали, да, да… Это вполне понятно! С этим делом вы совсем измучились.

– В таком случае, господин директор, я предпочитаю…

– Ладно! Будьте благоразумны. Подадите в отставку в другой раз. Черт побери, вы нам еще нужны! Никогда не встречал такого мнительного человека.

Он тихонько подтолкнул Марея к двери и приоткрыл ее.

– Ох, если бы я сам мог уйти сейчас в отпуск! – шепнул он. – Поверьте, Марей, у вас еще не самое худшее положение.

– Подлецы! – проворчал Марей в коридоре.

Он поспешил к себе в кабинет и остановился, как вкопанный, на пороге. Его ждал Табар, от нечего делать он проглядывал газеты.

– Читали передовую? – спросил он. – Вы только послушайте.

Идет тридцать второй день расследования, а страшный снаряд, который может отравить Парижг так и не обнаружен. Тот, кто уезжает в отпуск, охвачен тревогой, тот, кто остается, – ужасом…

– Довольно, – прервал его Марей. – Чего вы хотите?

Табар жестом успокоил его.

– Я знаю, старина. Вас сейчас не жалуют. А думаете, я на хорошем счету?

Он рассмеялся и вытащил кисет с табаком. Табар был ниже Марея, шире в плечах, жизнерадостный, говорил с чуть заметным тулузским акцентом.

– На заводе ничего не проясняется? – спросил Марей.

– Мы и через полгода будем топтаться на том же месте, – сказал Табар. – Никто уже не помнит, что он делал в то утро. Патрон хочет, чтобы малейшее передвижение было отмечено, зафиксировано… Настоящая головоломка. А этот бедняга Леживр! Он раз двадцать уже проделал путь из флигеля инженеров в столовую и обратно. Представляете себе: он на своей деревянной ноге, а я с хронометром в руках. Печальное зрелище!

Табар облизал скрученную им сигарету, помял ее с двух концов.

– Я почти уверен, что преступник не работает на заводе, – продолжал он. – Все эти типы чересчур сытые, вы понимаете, что я имею в виду. Они жизни не знают, а тот, кто сделал это, по всему видно, человек решительный… Вы не сердитесь на меня, Марей?

– Да что вы… Позвольте–ка…

Марей сел за стол и набрал номер Бельяра в Курбвуа.

– 22–17?… Это ты, старина?… Ты не можешь оказать мне услугу?… Попроси отпуск на два дня. Это возможно?… Я так и думал. Ведь в летнее время работа у вас свертывается… Заедешь домой, соберешь чемодан и отправишься…

Он не решался договорить. Табар снова углубился в газету.

– …отправишься в Нейи… Да, уточнять не стоит… Конечно, предупреди жену… Я скоро к тебе присоединюсь… Да! Чуть не забыл… У тебя сохранился старый револьвер?… Так вот, найди его и захвати с собой. Я все тебе объясню.

Он повесил трубку, задумчиво оглядел свой кабинет.

– Уступаю вам место, – прошептал он Табару. – Я в отпуске… На целый месяц.

– Вот черт! – воскликнул Табар. – Они скинут все это на меня… Вы уезжаете из Парижа?

– О нет! Мне еще надо уладить столько всяких мелочей… В случае необходимости вы найдете у меня в столе записи, копии рапортов… Только предупреждаю, это вам не поможет.

Он первый протянул руку:

– Желаю удачи!

– А вы хорошенько отдохните, – пожелал ему Табар.

– Мне это уже говорили, – проворчал Марей.

Фреда он нашел в комнате инспекторов.

– Я ухожу, дорогой Фред.

– Что? – подскочил Фред. – Вы не собираетесь?…

Марей показал пальцем через плечо:

– Кое–кто желает отправить меня на лоно природы. Они думают, что у меня начались галлюцинации. Хотя, может, они и правы.

Он взял стул за спинку, сел на него верхом.

– Ты видел, как он входил?

– Вот как вас сейчас вижу.

– Ты слышал, как мадам Сорбье звала на помощь?

– Еще бы!

– Ты готов в этом поклясться?

– Клянусь моим мальчонкой.

– Раз уж они уперлись, они и тебя допекут! Ручаюсь.

– Но не посмеют же они заявить, что я дал ему убежать через окно?

– Все может статься.

– Я могу и рассердиться.

– Веди себя спокойно. Пусть болтают что хотят, не обращай внимания. Я все беру на себя, ясно? Если ты мне понадобишься, я тебе позвоню.

– Вы остаетесь в деле?

– Само собой.

Фред улыбнулся.

– И я с вами, патрон!

– Кто тебя сменил на вилле?

– Гранж. Я позвонил ему в восемь часов. Дал все не обходимые указания. Он стоит в саду, готовый в любую минуту вмешаться.

– Прекрасно. Ну пока, и держи язык за зубами!

Немного успокоившись, Марей вышел на улицу. У него было время выпить чашку кофе и пожевать рогалик, половину которого он оставил. Есть не хотелось. Он испытывал только бесконечную усталость и какой–то стыд. По сути, Люилье вел себя вполне достойно. А если вдуматься, то и те двое – тоже. Почему же не воспользоваться представившимся случаем? Уехать подальше от Парижа! Ведь тайну эту никто никогда не разгадает. Монжо!.. Его все равно не найдут. Цилиндр?… Он уже давно в руках тех, будь то друзья или враги, кто подготовил оба покушения. Но почему, решив исчезнуть, Монжо выбрал именно виллу Сорбье? Почему?… Марей укладывал на столе рядышком одну за другой монетки. Кошмар возвращался снова. Все гипотезы ничего не стоят, они опять заведут его в тупик. Хватит! Пора уже успокоиться! А как же Линда? Разве она может успокоиться? Над ней нависла смертельная опасность. Если бы у Монжо хватило времени вышибить дверь, сомнений нет, он бы ее убил. Конечно, убил бы, потому что получил от кого–то приказ. Телефонный звонок перед тем, как он отправился в кино, означал, по всей видимости, что Монжо снова установил контакт с… С кем же? С тем, кто организовал похищение цилиндра. Но при чем тут Линда?

Марей вышел из кафе пошатываясь, голова у него гудела.

«Я схожу с ума, – думал он. – К счастью, все кончено. Монжо исчез, Линду охраняют, бояться больше нечего».

Он сел в свою машину и покатил в Нейи. Гранж, зевая, расхаживал по аллеям.

– Ничего нового? – спросил Марей.

– Ничего, шеф.

– Вы свободны.

Марей позвонил, навстречу ему вышел Бельяр. По его лицу Марей понял, что он был в курсе ночных событий.

– Как Линда? – спросил Марей.

– Она в гостиной… Что это за дикая история?

– Эх, старина, – вздохнул Марей, – если бы я знал!

Линда казалась спокойной, но усталые глаза выдавали ее тревогу. Они сели все трое.

– Я тут же приехал, – рассказывал Бельяр. – Не успел даже предупредить Андре, она ушла куда–то с малышом.

– Спасибо. Я к ней заеду. Самое главное сейчас – это оградить мадам Сорбье… Нет, нет, дорогая мадам, я не думаю, что над вами нависла серьезная угроза, и все–таки опасаюсь… В двух словах положение таково: вот уже час как я в отпуске… Я рассказал то, что случилось ночью, и надо мной только посмеялись чуть не в лицо. Мне тут же посоветовали отдохнуть.

– Это уж слишком! – воскликнул Бельяр.

– Так–то вот, а дальше сам знаешь. Теперь уж не я распоряжаюсь, и предпринять я ничего не могу. Мы должны рассчитывать только на свои силы. Итак, мадам Сорбье необходимо уехать из Парижа. Значит, вы поедете вдвоем и как можно скорее вернетесь. Вы не могли бы вернуться завтра, мадам?

– Линда совсем без сил, – перебил его Бельяр. – Ей необходимо…

– Очень сожалею, – сказал Марей. – Здесь мы можем ее защитить. Там мы не располагаем такими возможностями. Ваша встреча с нотариусом и в самом деле настолько важна?

– Нужно подписать бумаги, – сказала Линда. – У мужа был дом и кое–какие земельные владения под Арбуа. Если вы считаете это необходимым, мы могли бы вернуться послезавтра.

– Прошу прощения, – отозвался Марей. – Но это действительно в ваших интересах. Мой друг Бельяр… впрочем, мне нет нужды это подчеркивать… он и так уже доказал… с ним вы в полной безопасности. Тем не менее…

– Ладно, ладно, – проворчал Бельяр. – Остановись. Но чего ты на самом деле боишься?

– Как бы Монжо не попытался снова осуществить то, что не удалось ему минувшей ночью. Ты отыскал свой револьвер?

– Да. Я его захватил. Только, знаешь, с тех пор как им не пользовались…

– Неси его сюда.

Линда побелела.

– Вы думаете…

– Я просто грубое животное. Простите меня, – сказал Марей. – Мне следовало обсудить этот вопрос незаметно, а я… Но, с другой стороны, мне хотелось бы, чтобы вы ясно осознали сложившуюся ситуацию.

– Я не боюсь.

– Знаю, – сказал Марей. – Если бы было время рассыпаться в комплиментах, я рассказал бы, как я восхищаюсь вами. Но, – добавил он со смехом, – у нас и без того дел хватает. Скажите лучше вот что… почему Мариетта уехала до вас?

– Чтобы проветрить дом, приготовить мою комнату, прибрать немного.

– Понятно. А вы никому не рассказывали о своих планах? Припомните… Никто не знал о том, что Мариетта уезжает?

– Нет. Не думаю. Может быть, Мариетта сама проболталась, когда ходила по лавкам. У нее не было причин скрывать свое путешествие.

– Разумеется. Но это лишний раз доказывает, что противник все время начеку. Не успела ваша прислуга уехать, и он тут как тут, сразу же предупредил Монжо…

Тут Марей смущенно умолк. Нет, Монжо никто не предупреждал. Он сам позвонил… и не мог в тот момент знать, что Линда останется одна. Если бы он сам не позвонил, каким образом «неизвестный» мог бы связаться с ним? Позвонить в бистро, как в прошлый раз? Может быть, об этом телефонном звонке было договорено заранее? Но с тех пор, как шофера поместили в больницу, с ним никто не разговаривал. А может быть, Монжо должен был восстановить связь с «неизвестным», как только представится возможность? В таком случае он мог бы сделать это гораздо раньше…

Вернулся Бельяр и протянул Марею оружие.

– Осторожно, – сказал Бельяр, – он заряжен.

Марей вытащил обойму, осмотрел пистолет.

– Не мешало бы его смазать, – заметил он. – Но в общем–то он в хорошем состоянии. Держи его при себе. На всякий случай. Я уверен, что это излишняя предосторожность и одного твоего присутствия довольно, чтобы устрашить врага. Но мы обязаны все предусмотреть. На какой машине вы поедете?

– На моей, – сказал Бельяр. – Я никогда не водил «ДС».

– Хорошо. Вы можете поехать прямо сейчас?

– Конечно, – ответила Линда. – Вот только возьму чемодан.

– Тогда за дело, – пошутил Марей.

Как только Линда ушла, Бельяр схватил комиссара за Руку.

– Между нами говоря, ты и в самом деле чего–то опасаешься? Монжо не так уж страшен.

– А чего тебе еще надо, – проворчал Марей. – Молодчик пытается взломать дверь, а потом улетучивается как дым! Нет, он чертовски ловок. Не спускай с Линды глаз, слышишь? Никого не подпускай к ней. В конце кондов, ведь не только Монжо может угрожать ей. За ним кто–то стоит, и этот кто–то куда страшнее.

– Не нагоняй страху.

– Я пытаюсь все предусмотреть. Будь очень внимателен. И возвращайтесь поскорее.

Появилась Линда в дорожном плаще, и Марей подумал, что она и в самом деле очень красива. Они вышли, молодая женщина заперла дверь на два оборота.

– Замок надежный, – заметил Бельяр.

– Надежный–то надежный, – сказал Марей, – однако это не остановило Монжо сегодня ночью. Пока вас не будет, я присмотрю за домом.

– Не забудь предупредить Андре, – попросил Бельяр.

– Сейчас заеду к ней.

«Симка» инженера стояла у гаража. Марей открыл ворота и, когда машина вырулила на бульвар, помахал рукой. Проводив ее глазами, он почувствовал облегчение. Если что случится, ему не в чем себя упрекнуть. Теперь надо было заскочить к Андре.

Через четверть часа он уже был у нее. Бельяр жил в прекрасной квартире на улице Пропи. Комиссар застал Андре у ворот гаража, она искала в сумке ключ, придерживая ногой коляску, в которой спал ребенок. Марей помог ей, открыл ворота гаража.

– Извините, – сказала Андре. – Тут такой беспорядок. А когда стоит машина, мне и вовсе некуда приткнуть коляску малыша.

– Я и не знал, что Роже так любит заниматься всякими поделками!

В гараже стоял верстак, на стене были развешаны гаечные ключи, пилы, молотки, на ручке металлического шкафчика висела спецовка.

– Раньше он и правда много мастерил, – сказала Андре. – Но теперь все забросил.

Она вытащила ребенка из коляски и вызвала лифт.

– Я как раз хотел сообщить, – начал Марей, – что он не придет к обеду. Я попросил его оказать мне небольшую услугу… Вы на меня рассердитесь… – Марей открыл дверцу лифта и вошел вслед за Андре. – Но он вернется только послезавтра.

В тесной кабине лифта Марей увидел совсем рядом ясное лицо Андре, ее широкий, почти мужской лоб, на котором уже наметилась морщинка. Она пытливо смотрела на комиссара, словно улавливала в его словах какой–то обман.

– Он далеко уехал? – спросила Андре.

– О! Тут нет никакого секрета, – ответил Марей с некоторым смущением. – Я попросил его проводить мадам Сорбье в горы.

Лифт остановился, и они вышли в залитый солнцем коридор.

– Мадам Сорбье вызвал ее нотариус, а мне не хотелось, чтобы в такой момент она оставалась одна.

– И вы подумали, что уж я–то к этому привыкла и для меня это не имеет особого значения.

Она улыбнулась, по в улыбке ее чувствовалось что–то принужденное, вымученное.

– Нет, – сказал Марей, – поверьте мне. Потом я вам все объясню. Это не так просто.

– С Линдой всегда все не так просто, – вздохнула она. – По крайней мере, пообедайте со мной.

– С удовольствием.

Андре отдала ему ребенка и, пока он бережно укладывал его в кроватку, стала разбирать продукты.

– Накрывайте на стол, – сказала она. – Прислуга от нас ушла.

Марей неловко, с каким–то торжественным видом взялся за дело, а она тем временем гремела на кухне кастрюлями. Иногда она заглядывала, проверяя, все ли в порядке.

– Прекрасно, – похваливала она его. – Сразу видно, что вы человек домашний!

Немного погодя они сели за стол друг против друга.

– Роже позавидует, – сказал Марей.

– Вот уж не думаю, – ответила Андре. И так как Марей удивленно поднял брови, она продолжала: – Неужели вы до сих пор не заметили, что ему здесь скучно? Сейчас, правда, меньше – из–за малыша… Но я совершенно уверена, что он с радостью ухватился за эту возможность… Ну–ну… не притворяйтесь. Знаем мы вашу мужскую дружбу.

– Честное слово…

– Да ладно. Вы что же думаете, я ничего не замечаю?

В глазах ее снова промелькнула горечь, она встала.

– И где у меня только голова? Забыла подать вино.

X

– Ну как, досталось? – спросил Марей.

Фред беззаботно щелкнул пальцами.

– Чего они мне только не наговорили! Еще немного, и они сказали бы, что я был просто пьян. Особенно толстый! Уж не знаю, чем вы ему досадили, только он не питает к вам нежных чувств. Я держался, как мог. И все–таки, клянусь вам, я чуть не погорел.

– А их вывод?

– Говорят, ошиблись мы. Видели, как кто–то входил в соседний дом. Было темно, вот мы и решили, что это наш Монжо входит к Сорбье. Все остальное происходило только в нашем воображении. Вы, говорят, разбудили мадам Сорбье и напугали ее, а когда вы стали ходить внизу, она совсем испугалась и закричала. Потом, дескать, вы постучали в ее дверь и…

– Как ты думаешь, – прервал его Марей, – они говорили серьезно?

– Нет. Что они, ненормальные? Они прекрасно понимают, что мы оказались свидетелями странных вещей. Но предпочитают скрыть наши показания. Если газеты дознаются… вилла Сорбье… Монжо… представляете себе! Люди и так взвинчены! Совсем скверно получится. Меня определили под начало Табара.

– О Монжо, конечно, ничего не слышно?

– Ничего.

– За домом его следят?

– Нет. Неужели вы и правда думаете, что он настолько глуп, чтобы кинуться в волчью пасть?

– И все–таки он может вернуться. Вдруг он оставил дома деньги. Надо бы устроить там обыск. Понимаешь, с самого начала мы разбрасываемся, даем обвести себя вокруг пальца… Этот цилиндр нас загипнотизировал. Придется начать все сначала, поразмыслить серьезно, не спеша, на свободе. Ты сейчас не занят?

– До пяти часов нет.

– Давай–ка сходим к Монжо.

– У вас есть идея?

– Да нет! – признался Марей. – Не такой уж я умник. Но там, на месте, меня, может быть, осенит, каким образом убийце удалось скрыться. Достаточно какой–нибудь крохотной улики, и все окажется проще простого, я уверен. А то у нас скопилось чересчур много странных фактов, а настоящей улики – ни одной.

Они сидели в маленьком кафе на площади Дофина. Им было тут так хорошо, что не хотелось уходить. Пиво свежее, солнце не слишком жаркое… Марей с удовольствием посидел бы еще. Но он дорожил уважением Фреда. Малолитражка его стояла неподалеку, у Дворца правосудия.

– Садись за руль, – сказал Марей. – В конце концов, у меня отпуск.

Это была настоящая прогулка. Марей смотрел вокруг, ничего не видя, ни о чем не думая. Мысленно он представлял себе дом Монжо, гостиную, лестницу, обе комнаты… И еще бинокль… не забыть про бинокль, с помощью которого так легко было следить за тем, что происходит на заводе. Может быть, это и есть улика?

– Я остановлюсь у самого дома? – спросил Фред.

– Давай.

Они вышли из машины и осмотрели фасад дома, днем он выглядел довольно жалким.

– Все было так же, как в Нейи, – рассказывал Марей, подталкивая Фреда к запущенному саду. – Когда мы подошли, свет в гостиной уже горел. В окне четко вырисовывался силуэт Монжо. Если бы нам чуточку повезло, мы могли бы увидеть его гостя. Потом Монжо задернул занавеску.

Марей углубился в аллею. Фред пошел за ним.

– Бельяр стоял приблизительно там, где ты сейчас стоишь, – продолжал комиссар. – Он стоял здесь до тех пор, пока я его не позвал. Как видишь, дело тут еще проще, чем в Нейи. Выйти можно только через сад, другого выхода нет…

– А стреляли внизу?

– Да. В гостиной. Гость выстрелил в Монжо у подножия лестницы.

Марей вставил в замок отмычку.

– И если Монжо уверяет, будто не знает этого человека, то он врет, – продолжал Марей. – На самом деле они разговаривали. Правда, недолго. Но все же целую минуту.

Дверь отворилась, в коридор проник слабый свет. Фред вошел в гостиную. Марей открыл ставни.

– Что, неприглядно?

Фред, скривив губы, разглядывал мрачную обстановку.

– Я думаю, – сказал Марей, – что незнакомец достал револьвер в тот самый момент, когда Монжо задергивал занавески. Должно быть, он стоял у двери, преграждая ему путь… Монжо, верно, что–то пообещал, чтобы задобрить противника, и, продолжая говорить, обошел стол, направляясь к лестнице… Иди–ка туда, подальше… Вот так… Но тот, видно, разгадал его маневр… Монжо лежал у нижней ступеньки…

Фред инстинктивно оглянулся.

– А это еще что?

Марей в свою очередь обогнул стол.

– Черт возьми!

У самой лестницы лежало что–то длинное и черное.

– Цилиндр!

Марей выкрикнул это слово. Оба окаменели, они не в силах были пошевелиться, словно опасались разбудить спящую змею, и молча созерцали цилиндр. Глаза их, привыкнув к полумраку, царившему в глубине комнаты, различали все детали диковинного снаряда, цилиндр лежал перпендикулярно к первой ступеньке. Солнечный луч, проникнув через стекло, отражался в нем узенькой полоской. Фред присел перед ним на корточки.

– Не прикасайся! – сказал Марей.

Удивление захлестнуло его, а потом радость, внезапно нахлынувшая радость, от которой мучительно стеснилась грудь.

– Ну и ну, – прошептал он, – вот это штучка!

Он весь как–то отяжелел, словно водолаз в своем скафандре, не в силах был шевельнуть ногой. Перед ним и в самом деле лежал цилиндр!

– А может, мы как раз в самой зоне опасных лучей, – сказал Фред.

– Плевал я на это!.. Послушай–ка, Фред, беги скорее в какое–нибудь бистро, куда хочешь… и звони сначала на завод. Пусть сейчас же, в течение получаса, забирают свой цилиндр и изучают его со всех сторон. Потом позвонишь Люилье… или нет… Ты меня сменишь. И я сам ему позвоню. Беги! Скорее!

Фред помчался. Марей медленно опустился на ступеньки, цилиндр лежал у его ног. Мало–помалу он собрался с мыслями. Прежде всего, кто осмелился притащить цилиндр в этот дом? Конечно, Монжо… Наверное, он собирался спрятать его в одной из комнат наверху, но ему помешали, и он оставил его здесь, надеясь вернуться. Значит, надо как можно скорее расставить ловушку!

Заподозрив что–то, Марей встал и поднялся на второй этаж. Но нет. Там никого не было. На мебели лежал слой пыли. Чемодан стоял на месте. Бинокль тоже никто не забрал. Марей спустился вниз и снова сел рядом с цилиндром. Итак, Монжо был в Париже. Значит, Линда в безопасности. По крайней мере, это можно предположить. Но если цилиндр был в руках у Монжо… Истина со всей очевидностью открылась Марею… Все сходилось. Вскоре после убийства инженера Монжо спрятал цилиндр на вилле Сорбье. О таком тайнике можно было только мечтать. Никому и в голову не пришло обыскивать виллу. Понравившись, Монжо снова забрал его. Он не рассказал о своем тайнике человеку, явившемуся к нему с угрозой. Не такой он дурак! Ему стало известно, что цилиндру этому цены нет, и он решил сам продать его подороже. «Я попал в точку, – думал Марей. – Остальное же… таинственные исчезновения и все прочее – дело десятое. Я держу основную нить, а это главное!»

Шаги Фреда заставили его очнуться. Фред был вне себя от возбуждения.

– Они едут, – объявил он. – Вот это был удар!.. Как они переполошились!

– С кем ты говорил?

– С директором, с Оберте. Он заставил меня повторить все три или четыре раза… А сначала не поверил. Он приедет на машине собственной персоной, а вместе с ним весь его штаб и телохранители.

– Я успею предупредить Люилье. Побудь тут. Помни, сейчас не до шуток!

Фред вынул из кармана револьвер.

– Не беспокойтесь, патрон. С этой штуковиной я ни кого не боюсь. Табачная лавочка рядом, первая улица направо.

Стараясь сохранять достоинство, Марей запретил себе бежать, но на последних метрах не выдержал и перешел на спортивный шаг. Телефон стоял на стойке.

– Полиция! – крикнул он лавочнику, бросаясь к аппарату.

Он почти тут же дозвонился Люилье:

– Говорит Марей.

Комиссар старался не выдать себя голосом, казаться беспечным, даже безразличным.

– У меня новости… да, только что, прогуливаясь… Времени у меня теперь предостаточно… Я решил заглянуть к Монжо… Нет, его, конечно, не было. По–прежнему в бегах… Но он оставил кое–что… Цилиндр… Я говорю: цилиндр… Ну да, цилиндр, что ж тут такого! Цилиндр, похищенный на заводе.

Лавочник перестал мыть стаканы и, вытаращив глаза, уставился на комиссара.

– Я был с Фредом. Он сейчас там. Ждет Оберте, которого мы уже предупредили… Нет, мне кажется, цилиндр не тронут… Идет, жду вас… Ну нет! И не рассчитывайте. Я в отпуске. Я отказываюсь продолжать расследование. Ничего не поделаешь.

Он положил трубку и посмеялся про себя. Лавочник вытянул шею.

– Значит, это правда, то, что рассказывал сейчас тот мсье? Вы нашли цилиндр?

– Да, только пока держите это про себя.

Хозяин открыл бутылку белого вина.

– За это следует выпить, – сказал он. – Из–за всей этой истории мы места себе не находили. В семнадцатом году я был отравлен газами, так что мне ли не знать, чем это пахнет… Нет, нет, угощаю я.

Они чокнулись. Марей залпом осушил свой стакан и на этот раз позволил себе припуститься бегом. Возле ограды стояли две машины и грузовичок. Дом кишел людьми. Марей узнал Оберте.

– Итак, дорогой комиссар, поздравляю вас! – воскликнул Оберте. – Конец кошмару!

Специалист со счетчиком Гейгера обследовал цилиндр.

– Его не трогали, – заявил он. – Во всяком случае, он ничего не излучает.

– На заводе проверим, – сказал Оберте. – Грузите его.

Один из служащих поднял цилиндр и в сопровождении трех охранников с автоматами наперевес понес его. Оберте с двумя инженерами остался, он представил их Марею.

– Наверное, вам стоило большого труда его обнаружить? – спросил Оберте.

– Да никакого. Цилиндр попросту оставили здесь. Любой человек мог его взять.

– Значит, Монжо и в самом деле его украл.

– Возможно.

– Странная история! Убить этого несчастного Сорбье ради чего? Ведь цилиндр так и не переправили за границу.

– Рано или поздно переправили бы. Видно, я вовремя пришел, вот и все. Повезло!

– Может быть! Я хотел сказать, тем лучше. Но, согласитесь, все в этом деле сбивает с толку. Неужели месяца недостаточно, чтобы переправить через границу такой небольшой предмет? Позвоните мне вечером. Я сообщу вам результаты лабораторных исследований.

Все трое ушли, и Марей с Фредом тщательно осмотрели каждую комнату. Марей еще раз взял бинокль, чтобы взглянуть на завод.

– Знаешь, о чем я думаю? – сказал он. – Отсюда можно было проследить за флигелем чертежников, изучить, когда и куда уходит Леживр и другие служащие. Я готов поклясться, что план нападения был разработан в этом доме. Дорого бы я дал, чтобы поймать Монжо. Надо будет заставить его говорить. К черту законность.

– Я слышу, подъехала машина, – сказал Фред.

Это был Люилье. Он схватил Марея за руку.

– Поздравляю вас, мой дорогой Марей. Я был тысячу раз прав, что верил вам. Где же этот знаменитый цилиндр?

– Едет на завод, – сухо ответил Марей. – Оберте со своими людьми только что был здесь.

– Прекрасно. Газеты могут сообщить эту новость сегодня же вечером. Я знаю кое–кого, кто вздохнет с облегчением. Послушайте, Марей, давайте выкладывайте. Ведь не случайно же вы оказались здесь?

Он повернулся к Фреду, призывая его в свидетели.

– Правда ведь? У него был свой план?

Фред хитро улыбнулся, а Люилье ткнул пальцем в сторону Марея.

– Я понимаю вас, Марей. Вы требуете реванша. Согласен. Предоставляю вам полную свободу действий.

– Я в отпуске, – буркнул Марей.

– Само собой! Вы в отпуске, но вам предоставляется полная свобода действий. Если вам кто–нибудь понадобится, позвоните мне, лично мне. И добудьте мне этого Монжо. Прогуливаясь… А теперь я поеду на завод. Желаю удачи!

Фред проводил его до калитки. Потом вернулся, потирая руки от удовольствия.

– Здорово вы их отделали, патрон. А теперь что?

– Поставь здесь двух людей и обеспечь постоянное дежурство. Дом нужно охранять днем и ночью. Если Монжо случайно попадется, немедленно предупредишь меня. Люилье я не доверяю, сам знаешь. Хоть он и сказал: «Добудьте мне этого Монжо!..» – он же первый и отпустит его. По закону, у нас против Монжо ничего нет. И то, что я собираюсь сделать, я сделаю как частное лицо.

Он начал свой обход с дома, который стоял справа от них, стучал во все двери, расспрашивал всех жильцов. «Вы не заметили ничего необычного на улице утром или сразу после обеда? Не видели человека с довольно объемистым предметом? Он, верно, вылезал из машины?…» Нет, никто ничего не заметил. По утрам женщины ходят на рынок, занимаются хозяйством. Им некогда смотреть в окна. Мужчины на работе, дети в летних лагерях. То же самое отвечали в доме слева. И так по всей набережной. Люди пытались вспомнить. Но нет, никто ничего не видел. «У Жюля» – та же история. С тех пор как с ним случилось несчастье, Монжо приходил нерегулярно, с прошлого вечера он так и не появлялся. Марей понял всю бесполезность своей затеи и уехал домой. Он закрыл ставни, снял пиджак и вытянулся на кровати, закинув руки за голову. Не было больше комиссара Марея. Был просто человек, который устал, втайне оскорблен и все–таки чувствует, что истина где–то рядом… Монжо спрятал цилиндр у Сорбье. Проверить! А если Сорбье сам принес его к себе? Потому что воровство, в конце концов, было всего лишь предположением. Ничто не подтверждало его с полной достоверностью. И может быть, Монжо, обнаружив цилиндр, пытался каким–то образом шантажировать Сорбье. Отсюда и заказное письмо. Что же выходит? Сорбье виновен? Но в чем?…

Марей на ощупь отыскал пачку «голуаз» на ночном столике и закурил. Итак, в чем же виновен Сорбье? Он приносит домой цилиндр. Хорошо. В какой–то мере у него есть на это право. Ведь это он его изобрел. Но зачем ему приносить цилиндр домой? Чтобы показать кому–то под большим секретом? Кому же?

Зазвонил телефон, и Марей, удивленный, вздрогнул.

– Алло… да… А–а! Это ты… Хорошо доехали? Линда не устала?… Прекрасно. Один совет. Постарайтесь найти номера в гостинице, так все–таки будет надежнее. Вокруг будут люди… Да… Вы возвращаетесь послезавтра?… Нет, Мариетту привозить не стоит, без нее будет проще… А у меня важная новость, очень важная… Нет, узнаешь из газет или по радио… Пока, старина. При малейших осложнениях звони. Хорошо… Передай от меня привет мадам Сорбье.

Он повесил трубку. Мадам Сорбье. Линда… Интересно, отказался бы ее муж показать ей цилиндр? Разумеется, она ничего не понимала в таких вещах. Но Сорбье рассказывал. В тот день, когда он кончил свою работу, он наверняка сказал ей об этом. Иначе и быть не могло! «Я изобрел такое, о чем будут говорить». – «Правда?… Ты станешь знаменитым?» – «Весьма вероятно». – «О! Дорогой, нельзя ли мне увидеть твое изобретение?…» Несмотря на весь свой талант, Сорбье был таким же мужчиной, как все. А Линда – женщиной, и какой! Линда, прекрасная чужестранка…

Марей обжег пальцы догоревшей сигаретой и бросил ее в камин. Но тут же закурил другую. Линда? Нет, не может быть. Впрочем, если бы Линда захотела продать кому–то изобретение мужа или если бы Сорбье хотел воспользоваться посредничеством своей жены, цилиндр не понадобился бы. Достаточно было бы расчетов, цифр, формул. Разматывать нить в этом направлении не имело смысла. Была еще одна гипотеза, гораздо более вероятная. Сорбье доверил что–то своей жене. Что–то такое, что ставило ее теперь под угрозу. Но что?… Может быть, Сорбье предчувствовал опасность. Может быть, он сказал Линде: «Если со мной случится несчастье, знай, что в этом виноват такой–то». Потому что если Линда и была сражена известием об убийстве, тем не менее это, казалось, не так уж удивило ее… Рубашка Марея покрылась пеплом, он размышлял… Такой–то? Маловероятно. Даже если предположить, что Сорбье чувствовал опасность, он не мог бы распознать следившего за ним шпиона… Мысль Марея распадалась на какие–то образы, превращалась в мечтания. Он снова видел Сорбье, Линду, пытался представить их вместе. После двадцати лет работы, расследований, поисков, наблюдений он не сомневался, что человек, которого вроде бы знаешь, как никого другого, все–таки полон всяческих тайн. Глубинная, потаенная жизнь людей погружена во мрак, соткана из удач, всякого рода отстоев, всевозможных напластований. Кем был Сорбье? Само собой разумеется, ученым. А кроме того? Человеком. Вот именно. А еще?… Каким человеком? А Линда?… Такая прекрасная, такая далекая, великолепно владеющая собой и в то же время такая взволнованная, напряженная… Глаза Марея закрылись. Он задремал… Линда… Он испытывал к ней влечение, похожее на любовь… Да и как ее было не любить. До чего же он смешон, бесконечно смешон и так одинок, так… По лбу его ползла муха… у него не было сил прогнать ее… В отпуске… всегда оставаться в отпуске… спать!

Телефон.

Марей сразу же пришел в себя. Рука его схватила трубку.

– Марей у телефона. А–а! Это вы, господин директор… Гм, приводил в порядок свои мысли… Что? Я вас плохо слышу… Они обследовали цилиндр? Понятно… Я так и думал. Его не открывали. Разумеется, я очень рад, но Оберте прав… Неясно, зачем его решили украсть… У меня? Нет. Никаких новостей. Да, да, позвоню вам… Ах, люди! Ну теперь их успокоили, и им наплевать, кто убил Сорбье… Через два дня все и думать забудут… Да нет, при чем тут горечь. Я просто констатирую, вот и все. До свидания, господин директор.

Марей зевнул, почесал затылок. Пробило восемь часов. Он наспех поужинал в крохотной кухне на уголке стола, потом вернулся в комнату. И все не мог заснуть, раз десять просыпался. Как только сквозь ставни забрезжил рассвет, он был уже на ногах.

Что делать? Может, взглянуть на дом Сорбье? Марей достал чистую рубашку, надел серый костюм. В машине или пешком?… Человек в отпуске должен передвигаться пешком. У киосков толпились люди. Газеты расхватывали.

Грозный цилиндр найден… Конец Великому Страху… Смертоносный цилиндр в руках полиции…

Марей купил газету и на ходу прочел ее. В ней упоминалось его имя:

Комиссар Марей, известный своей выдержкой и ловкостью…

Это уж было делом рук Люилье, выпад против префекта полиции и министерства внутренних дел. Неплохо! Марей взглянул на свое отражение в витрине и застегнул пиджак. Жизнь представлялась ему, если и не упоительной, то вполне приятной. Дорога показалась ему не длинной, он толкнул калитку. Все двери виллы были заперты. Никто сюда не заявлялся. Ничего привлекающего внимания. Оставалось только ждать возвращения путешественников. Марей позволил себе выпить стаканчик анисовой водки на террасе ресторана у заставы Майо, потом попросил меню и долго изучал его. Когда после обеда он вернулся домой, было уже довольно поздно. Его ждала телеграмма:

«Дела улажены. Приезжаем завтра. Ждем вас к ужину. Всего наилучшего. Линда».

В эту ночь Марей спал, как младенец. На другой день в семь часов он звонил к Сорбье. «Симка» стояла в аллее у гаража. Ему открыл Бельяр. Он казался усталым и озабоченным. Марей сказал ему об этом.

– Пришлось ехать очень быстро, – ответил Бельяр.

– Никаких происшествий?

– Ничего. Хотя мне показалось, что за нами следили… Черная машина, «пежо–403», не отставала от меня последние двести километров.

– Ты не заметил номера?

– Нет. Слишком далеко.

– Давно вы приехали?

– С четверть часа. Я даже не успел позвонить домой. Ты видел малыша, мою жену? Как у них дела?

– Все в порядке.

Бельяр схватил Марея за отвороты пиджака.

– Читал газеты?… Это правда, что они печатают, или хотят успокоить публику?

– Чистая правда.

– Цилиндр был у Монжо?

– Да, все, что ты читал, абсолютно точно. Цилиндр был около лестницы, на том самом месте, где лежал Монжо.

– Ты что–нибудь в этом понимаешь?

– Абсолютно ничего. Но факт остается фактом.

Бельяр поднял глаза к потолку.

– Если цилиндр найден, значит, делу конец, разве не так? Ведь Линде уже не грозит опасность.

Марей покачал головой.

– Не будем спешить с выводами. На мой взгляд, дело не кончено. Или, если хочешь, цилиндр был отдельным эпизодом.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, скажем, нечто вроде предчувствия.

Марей понизил голос.

– Как вела себя Линда во время путешествия?

Бельяр, казалось, со всей серьезностью обдумывал свой ответ.

– Конечно, немножко беспокоилась… Была настороже… Молчаливее, чем обычно… Но не так уж взволнована.

– Она ничего тебе не рассказывала?

– Нет… А что?

– Возможно, я ошибаюсь, но у меня не выходит из головы мысль, что она знает обо всем этом больше, чем говорит. Вот потому–то я и боюсь.

– Любопытно! Ты в первый раз заговорил об этом.

На лестнице послышался стук высоких каблуков Линды. Марей пошел ей навстречу. Он, помимо своей воли, смотрел на нее пытливо, изучающе.

– Это правда? – спросила она. – Цилиндр нашелся? О, вы на высоте, комиссар. Лично я очень рада… из–за…

Голос ее дрогнул. Она неопределенно махнула рукой, закончив этим свою мысль.

– Если бы теперь мы могли хоть немного пожить спокойно, – сказала она в заключение. – Я была бы вам очень признательна.

Что означали эти слова, призыв? Или, наоборот, упрек? А может быть, вежливое безразличие.

– Пойду займусь ужином, – снова сказала она. – Но предупреждаю, все будет очень просто. Оставляю вас тут секретничать.

Марей проводил ее взглядом. Он вздрогнул, когда Бельяр коснулся его руки.

– Я думаю, ты ошибаешься, – шепнул Бельяр. – Чего тебе налить?… Где–то должен быть портвейн.

– Спасибо. Я ничего не хочу.

Бельяр достал пачку «честерфилд», протянул её Марею.

– На!.. Видеть не могу твоих перекрученных сигарет.

Марей молча сделал несколько затяжек, потом заговорил снова:

– Теперь речь идет о том, чтобы защитить Линду. Я думаю, тебе могут дать отпуск.

– Конечно. Но у меня есть семья.

– Знаю, – сказал Марей. – Я буду дежурить ночью, а ты будешь сменять меня днем.

– И долго будет продолжаться это наблюдение?

Марей мелкими шажками пересек гостиную, облокотился на пианино.

– Это–то меня больше всего и беспокоит, – сказал он. – Если противник решит взять нас измором, тут уж ничего не поделаешь. Но я надеюсь, что он так или иначе проявит себя, и очень скоро.

– Ладно. Как ты предполагаешь осуществить сегодняшнее дежурство?

– Сейчас ты поедешь домой, – сказал Марей. – Я останусь здесь. Устроюсь в гостиной или еще где–нибудь. Спать я не собираюсь. А завтра подумаем.

– Хорошо. Что от меня требуется?

– Следить за теми, кто приходит, кто звонит. Я поговорю об этом с Линдой. Ее могут попытаться вызвать из дома.

– А теперь предположим, кто–то проникает в дом. Что я должен делать?

– Никаких колебаний. Одно предупреждение, после чего ты стреляешь.

– Черт возьми! Да ты, я вижу, настроен решительно.

– Я все беру на себя. Последний совет: Линде не следует подходить к окнам. С улицы легко обстрелять фасад.

Линда хлопотала в столовой. Доносился стук ножей и вилок, звон стаканов.

– По–моему, ты беспокоишься еще больше, чем в тот вечер, – заметил Бельяр. – Может быть, ты скрываешь от меня что–то?

Марей хотел ответить, но в этот момент на пороге столовой показалась Линда.

– К столу.

Мужчины улыбнулись.

XI

Ночь прошла без всяких происшествий. Утром заходил Бельяр узнать, есть ли новости, потом он уехал обедать к себе домой. Марей обедал с Линдой. Молодая женщина говорила мало. Вела она себя безупречно, как и подобало хозяйке дома, но Марей чувствовал, что что–то не клеится. Может быть, ей не нравилась эта слежка? Разумеется все это немножко смешно: осадное положение, запертые' двери, излишние предосторожности. Марей невольно думал о Сорбье, таком блестящем, властном человеке. А он, Марей, должно быть, выглядел полным ничтожеством. Линда была рассеянна. Она улыбалась с опозданием, и улыбка не озаряла ее лица, была неискренней. Порой она отвечала невпопад. Если уже сейчас стала ощущаться неловкость, то дальнейшее пребывание на вилле может сделаться невыносимым. К счастью, около четырех часов появился Бельяр, и Марей ускользнул, пообещав вернуться к вечеру.

– Ты не поужинаешь с нами? – спросил Бельяр.

– Нет, хочу немного подышать свежим воздухом.

– Вы, надеюсь, не поссорились?

– Выдумал тоже!.. Линда не из тех женщин, с которыми ссорятся. Только мне показалось, что я надоел ей… О! Просто почудилось.

– Линду можно понять, – заметил Бельяр. – Я попробую все уладить. Во всяком случае, не задерживайся. Ведь ты заставляешь меня вести довольно странную жизнь.

– В девять часов я буду здесь. Обещаю!

Бельяр закрыл за Мареем калитку, запер ее на ключ. Марей очутился на свободе. Он дышал полной грудью… А на этой вилле он задыхался. Была ли тому причиной тишина? Или воспоминание о том, как исчез Монжо? А может быть, образ Сорбье? При малейшем шорохе Марей вздрагивал и на цыпочках шел осматривать соседние комнаты. Охрана виллы ставила множество проблем: где следовало находиться, чтобы обеспечить самую надежную защиту?… Гостиная была расположена слишком далеко от лестницы. Зато обе комнаты наверху – слишком близко от спальни Линды. Марею не хотелось быть навязчивым. В конце концов, он решил лечь в вестибюле на матрасе, который притащил из комнаты для гостей. Линда одобрила его действия. И тем не менее, Марею они казались нелепыми и ненадежными. Нелепыми потому, что при запертых дверях убийце нелегко будет проникнуть в дом, а ненадежными, потому что один раз он уже доказал, что препятствия ему нипочем. Находясь на вилле, Марей был ко всему готов. А едва он очутился на воле, как его страхи показались ему смешными. Вот почему он снова испытал чувство подавленности. Его неотступно преследовала все та же мысль: явится ли «Он»? Ведь «Он» же знает, как велик риск. Значит, Линда настолько опасна?… Тут нить его размышлений терялась, путалась.

Марей приготовил небольшой чемоданчик: пижама, халат, туалетные принадлежности, носки. На всякий случай прихватил электрический фонарик. Он мог бы вернуться да виллу пораньше, поужинать вместе с Бельяром и Линдой, но предпочел смешаться с толпой и выбрал напротив вокзала Сен–Лазар шумный, залитый светом ресторан. Там, по крайней мере, можно ни о чем не раздумывать, все просто и ясно. И если под маской открытых улыбающихся лиц назревали какие–то драмы, то это были драмы самые заурядные, можно сказать безобидные: чуточку терпения и опыта – и их можно распутать. Сидя за своим бифштексом, Марей ощущал приятную умиротворенность. Если его и постигла неудача, то не по его вине. Он имел дело с чересчур ловким противником. Ведь тут всех постигла неудача. И Табара, и службу безопасности, и самых лучших специалистов «тайной войны». Если Линда не подвергнется нападению, если ловушка, расставленная на вилле, не сработает, никто никогда не узнает разгадки этой тайны. А Марею хотелось узнать. Уж так он был устроен, что неразрешенная проблема застревала у него в мозгу, как заноза, образуя болезненную, ноющую, незаживающую рану. Его собственная жизнь, так же как и жизнь других людей, переставала интересовать его. Он выпил рюмку арманьяка и с каждым обжигающим глотком посылал противнику мольбу хоть как–то проявить себя, принять бой. И пусть даже будет плохо Линде, или Бельяру, пли ему самому. Истина превыше всего!

Когда он вышел на улицу, уже стемнело, город сверкал огнями. Марей медленно покатил в сторону Нейи, опустив в машине стекла, вдыхая вечернюю прохладу. В Булонском лесу было совсем темно. На тротуарах лежали первые опавшие листья. Он поставил машину немного в стороне от виллы и взял свой чемодан. Бульвар Морис–Баррес был пустынен. Он зашагал вдоль ограды. Вилла, казалось, спала. Все ставни первого этажа были закрыты, и сквозь них не пробивался свет. Правильно. Бельяр выполнял его указания. Марей мог воспользоваться отмычкой, но предпочел позвонить. В этой части бульвара было особенно темно. На фасад дома косо падал слабый отблеск фонаря с противоположной стороны тротуара. Марей вдруг заторопился, снова позвонил, входная дверь отворялась.

– Это ты? – спросил Бельяр.

– Конечно, – проворчал Марей.

Бельяр пошел по аллее, позвякивая связкой ключей.

– А где же пароль? – сказал он, принужденно улыбаясь. – Входи.

Как только он запер дверь, Марей направил на него свет карманного фонарика.

– Что нового? – спросил он.

– Ничего.

– Никаких телефонных звонков?

– Нет. Полное спокойствие.

– А Линда?

– Не блестяще. Нервничает. Волнуется. Сразу после ужина поднялась к себе.

Марей вошел в вестибюль, и Бельяр из предосторожности запер дверь на два оборота. Маленькая лампочка в углу освещала диван в гостиной и складной столик, на котором поблескивали бутылка и рюмка.

– Я читал, дожидаясь тебя, – прошептал Бельяр.

Он показал на полураскрытую книгу, лежавшую на ковре.

– Мне кажется, я даже вздремнул, – добавил он. – Хочешь выпить?

– Нет, спасибо.

– Сигарету? Эх, старина, ну и жизнь заставляешь ты меня вести.

Он взглянул на каминные часы.

– Пять минут десятого. Ты, как всегда, точен. Пойду домой.

– Побудь немного, – попросил Марей. – Андре не рассердится из–за нескольких минут.

– Нет, – сказал Бельяр. – И знаешь, пора это кончать. Разумеется. Андре не требует у меня отчета. Но так больше продолжаться не может.

– Знаю, – сказал Марей.

– Прежде всего, эти наши бесконечные хождения… Соседи, чего доброго, подумают… В общем, сам понимаешь… Да и потом, поставь себя на мое место по отношению к Андре… Если я ей скажу, что Линда в опасности, она испугается. А если буду молчать, она подумает, что я хожу сюда ради собственного удовольствия.

Марей откинулся на диване и смотрел на дым, поднимавшийся от его сигареты.

– Неужели ты полагаешь, я об этом не задумываюсь… Прошу тебя, помоги мне хотя бы неделю. Только одну неделю. Если позволишь, я поговорю откровенно с Андре.

Нахмурив брови, Бельяр расхаживал между диваном и пианино, время от времени нетерпеливо притопывая ногой по ковру.

– Я тоже собирался уехать отдыхать, – заметил он. – Если я возьму отпуск на неделю, эта неделя пропадет. Мне–то наплевать. А вот малыш…

– Хорошо, я поговорю с Оберте, – предложил Марей. – Но уверяю тебя, ты мне необходим. Повторяю, что…

– Слышишь! – прервал его Бельяр, подняв лицо к потолку. Но тут же тряхнул головой. – Нет. Почудилось. Она, должно быть, спит.

Он налил себе немного вина из бутылки.

– У меня было время поразмыслить над всей этой историей, – снова заговорил он. – Мне кажется, ты напрасно беспокоишься. По–моему, Монжо оставил цилиндр у себя для того, чтобы его нашли, а сам убежал.

– Чтобы его нашли?

– Конечно. Цилиндр не представлял никакой ценности с тех пор, как все дороги, вокзалы и порты стали охранять. Кому он мог его продать? Наши противники – люди осторожные, ты это знаешь не хуже меня. И если неожиданное похищение не удалось…

– Ладно. А почему не удалось?

– Ну знаешь, старина!..

– Значит, по–твоему, цилиндр принес к себе домой Монжо?

– А кто же еще?… Только доказательств тебе никогда не добыть, и, если Монжо будет вести себя тихо, его оставят в покое. Согласись, разве не так?

– Да, да, конечно, – проворчал Марей.

– Потому–то я и пришел к такому выводу: никакие предосторожности больше не нужны. Слишком поздно.

– Я же сказал: неделя, – упрямо твердил Марей. – Если за неделю ничего не случится, я все брошу.

– А твои инспектора не могут тебе помочь?

– Еще раз тебе повторяю: я в отпуске! – сердито крикнул Марей. – Я веду расследование на свой страх и риск, понимаешь?

– Тсс!.. Прекрасно понимаю. Нечего ее будить. Как здесь душно, правда? Эти цветы да еще дым…

Бельяр открыл окно, откинул ставни и вытер вспотевший лоб.

– Во всяком случае, на завтрашний день пусть будет, как договорились, – попросил Марей. – Могу я рассчитывать…

Бельяр вдруг отступил назад на несколько шагов и прижался к стене.

– Там кто–то есть, – торопливо произнес он.

– Что?

Марей сразу вскочил. Бельяр знаком приказал ему молчать.

– В саду, – прошептал он, – у ограды…

«Наконец–то!» – подумал Марей. В этот момент его охватила радость. Значит, он оказался прав. Он вынудил неприятеля обнаружить себя. Сад был погружен во тьму, но ограду можно было различить на фоне тускло освещенного бульвара.

– Ты уверен? – прошептал он.

– Абсолютно.

– Я ничего не вижу.

– Наверное, он меня заметил.

Марей порылся в карманах и выругался.

– Револьвер! Я оставил его в чемодане.

– Возьми мой.

Бельяр протянул комиссару свой револьвер, и Марей неслышно перекинул ноги через подоконник. Он спрыгнул на рыхлую землю клумбы. Может, тот ничего и не заметил. Где–то он теперь прячется? Марей отодвинулся подальше от светлого прямоугольника открытого окна и прямо по цветникам пошел к ограде. Оттуда он ясно видел весь фасад. Ставни первого этажа, за исключением окна в гостиной, были закрыты. Входная дверь заперта. А калитка? Чтобы проверить это, Марею надо было сделать всего несколько шагов. Калитка тоже была заперта. Значит, тот перелез через ограду? В таком случае ему деваться некуда. Он не успеет убежать. Держа палец на спусковом крючке, Марей направил луч фонарика на кусты самшита слева от себя. В серебряном свете мягко поблескивали листья, зашелестев крыльями, вспорхнула птица. Здесь никого не было. Справа, извиваясь меж прутьев ограды, ползла вверх глициния: поддерживаемая металлическими дужками, она образовывала сводчатый туннель. Марей осветил туннель изнутри. Никого. Он направился к гаражу, быстрый лучик пробежался по двойным воротам, потом Марей решил удостовериться, что кухня тоже заперта… Может быть, Бельяр ошибся? Он чуть было не окликнул его, но крик мог напугать Линду. Выключив фонарик, Марей повернул обратно.

И в этот момент на вилле внезапно раздался выстрел. Точно такой же сухой выстрел, как в доме Монжо. Марей бросился бежать, обогнул угол фасада, успел заметить Бельяра, выбегавшего из гостиной.

– Твой револьвер!

Бельяр уже включил свет в вестибюле. Комиссар слышал, как он мчится по лестнице. Сам он тоже заторопился, держа оружие наготове и не спуская глаз с входной двери. И вдруг, подняв взгляд, увидел наверху распахнутое окно. Окно Линды! Рука его медленно опустилась. «Бедняга Бельяр, – подумал он, – напрасно ты спешишь!..»

…Бельяр добежал до комнаты Линды. Ударил в дверь кулаком и одновременно повернул ручку. Дверь отворилась, в комнате было темно. Занавески колыхались на ветру. Бельяр искал выключатель и никак не мог найти. По ту сторону бульвара он видел фонарь, деревья, казавшиеся бесплотными, словно нарисованными на холсте, а слева от него что–то смутно белело, может быть, кровать или брошенное на стул платье. Он нащупал пальцами выключатель, помедлил… потом включил свет.

Линда упала спиной на ковер. Там, где было сердце, виднелось темное красное пятно, не больше ладони. Бельяр опустился на колени. Комната выглядела мирной, приветливой, уютной. Но Линда была мертва. У нее было то отрешенное, отчужденное выражение лица, какое бывает у людей, которые обрели покой. Волосы, рассыпавшиеся при падении, тихонько шевелились на ветру. Они были светлые, удивительно светлые. Скрестив руки, Бельяр склонил голову.

– Ну что там? – послышался голос Марея. – Что происходит?

В окне показался Бельяр, он нагнулся вниз.

– Думаю, она умерла.

– Не двигайся с места! – бросил Марей.

Он спрыгнул в гостиную, закрыл за собой окно. Сердце стучало так громко, что оглушало его, но мысль работала четко. В вестибюле он успел проверить, заперта ли входная дверь. Выйти никто не мог. Он поднялся на второй этаж, глазам его сразу открылась вся картина. Распростертая Линда, Бельяр, стоявший у камина с осунувшимся, постаревшим лицом.

– Да встряхнись ты, – сказал Марей. – Вызови врача. Никогда не известно… Живо! Живо!

Он вытолкал Бельяра в коридор, вернулся в комнату, оглядел ее: шкаф, кресла, неразобранная кровать. Линда так и не ложилась. На ней было то же платье, что во время обеда. На ногах – изящные туфли на высоких каблуках… Возле кровати что–то блестело. Марей наклонился. Гильза. Черт возьми! Калибр 6.35. Он подкинул ее на ладони, прежде чем положить в карман. Марей обшарил все вокруг, заглянул под кровать, осмотрел узкий шкаф, такое уж у него ремесло. Все это бесполезно, но потом придется писать рапорт. Время: без двадцати десять. И те же, что и всегда, каких–нибудь десять секунд, понадобившихся Бельяру, чтобы подняться из гостиной в спальню. Эта цифра вызывала у Марея смятение и ярость. Он подошел к окну. Убийца скрылся через окно, а внизу, под самым окном, караулил он, комиссар Марей. И он ничего не видел… Марей низко склонился над телом… Сорбье… Монжо… Линда… Все та же маленькая ранка, та же пуля, выпущенная в упор, только в случае с Монжо рука преступника дрогнула. Почему? Разве он был страшнее, чем Сорбье или Линда?

Под сразу отяжелевшими вдруг шагами Бельяра заскрипел пол.

– Врач сейчас будет, – сказал он. – Оставим ее здесь?

– Да. Не надо ничего трогать.

Бельяр скорее рухнул, а не сел в кресло.

– А я ведь так спешил, – прошептал он.

– Да я ни в чем не упрекаю тебя, – сказал Марей. – В прошлый раз я тоже спешил. Мне повезло не больше, чем тебе… Человек, которого ты видел в саду, – это Монжо?… Подумай хорошенько.

– Пожалуй, нет, – сказал Бельяр. – Монжо пониже, пошире. Но я ни в чем не уверен. Все произошло так быстро!

Марей пожал плечами.

– Я снова начинаю сходить с ума, – буркнул он. – Я обошел весь сад, там никого не было.

– Человек уже вошел в дом.

– Как он мог войти? Двери были заперты.

– Взобрался по фасаду.

– Нет, старина. Я своими глазами видел весь фасад, понимаешь? Я слышал, как ты постучался в дверь, а потом?…

– Я включил свет и увидел ее.

– Ты включил свет… вот это–то я и имел в виду. Линда не раздевалась, почему же она сидела в темноте?

Они услышали, как у калитки затормозила машина врача.

– Поди открой, – сказал Марей.

Пока Бельяр спускался, комиссар быстро осмотрел соседние комнаты, поднялся на третий этаж, но все напрасно. Врач оказался человеком старым, растерянным, он еще больше разволновался, когда увидел Линду.

– Мне в первый раз случается констатировать смерть, вызванную преступлением, – заметил он, наклоняясь над телом. – Мне это совсем не нравится.

– Я не был уверен, что она мертва, – сказал Марей.

– Тем не менее это так… Сердце задето…

Он выпрямился, зажав свою сумку под мышкой, и подозрительно посмотрел на Марея.

– Чем скорее приедет полиция, тем будет лучше, вот все, что я могу сказать, – добавил он.

Марей вытащил из кармана свою бляху и сунул ее под нос врачу. Совсем опешив, тот отступил, рассыпавшись в извинениях. Марей схватил Бельяра за рукав.

– Ты тоже можешь идти. Я попрошу подкрепления. Спасибо, старина. Очень сожалею, что втянул тебя в это дело. Позвони мне завтра… домой. Я буду держать тебя в курсе.

Они пожали друг другу руки. Марей тщательно запер входную дверь. Он остался один с мертвой Линдой. Только теперь он почувствовал, что совсем выдохся, и плеснул себе в рюмку Бельяра немножко коньяка. Предстояло самое трудное. Он поднялся на второй этаж, сел в кабинете Сорбье, снял телефонную трубку.

– Алло… Я хотел бы поговорить с мсье Люилье… Да, срочно. Комиссар Марей… Алло… Прошу прощения, господин директор, но дело важное. Только что у себя дома убита мадам Сорбье… Я был здесь. Мало того, я все организовал, чтобы поймать убийцу… Что? Да, я ждал этого.

Но оказался застигнут врасплох… Да, с моим другом Бельяром. Мадам Сорбье у опта в своей комнате. Все входы и выходы были заперты, даю вам слово. Только окно спальни, где находилась мадам Сорбье, было открыто… Не понимаю, господин директор. Пересказываю вам то, что я видел, потому что на этот раз я видел сам. Я был на улице. Я осматривал сад, следил за фасадом. После преступления на заводе вы подозревали Леживра. Вы думали, Бельяр что–нибудь упустил, когда был ранен Монжо. И вы обвиняли Фреда, что ему пригрезилось, будто Монжо вошел в дверь виллы Сорбье, но не выходил оттуда. В моем свидетельстве вы сомневаться не можете. А я утверждаю, господин директор, что в тот момент, когда раздался выстрел, мы с Бельяром находились внизу, потом Бельяр поднялся наверх, а я оставался снаружи… Нет, никто не выходил. Абсолютно в этом уверен… Я нашел гильзу… Калибр 6.35… Преступник расписался… Да, я буду на месте… Да, пожалуйста, господин директор… Спасибо.

Марей повесил трубку. Люилье сделает все необходимое. Он снова, в который уже раз, пустит в ход тяжелую полицейскую машину. Через час дом наполнится вспышками фотоаппаратов, топотом грубых башмаков, бесполезной беготней. Пусть стараются! Марей же мечтал только об одном: вскочить в поезд и уехать как можно дальше отсюда… Он стряхнул с себя охватившее его было оцепенение. Ясно одно: во всех четырех случаях всегда один свидетель находился внутри, другой – снаружи, и во всех четырех случаях метод преступника обеспечивал ему успех. Да, теперь уже следовало говорить о методе. И что бы там ни думал Люилье…

Марей вернулся в спальню Линды и нежным движением закрыл ей глаза. Он поспешил отослать врача и Бельяра, чтобы самому сделать это. Вот теперь он мог коснуться лица Линды, а Линда была далеко, недосягаемо далеко. Жили только ее волосы, распустившаяся коса отливала живым блеском. Догадывалась ли она, до какой степени может во всем положиться на него? Конечно, нет, раз не решилась ему довериться. А между тем раза два или три она чуть было не заговорила. Ее волнение, ее упрямое молчание – разве это не доказательство того, что она что–то знала? И не случайно сразу же после ужина под каким–то вымышленным предлогом она поднялась к себе в комнату. Она ждала того, кто пришел ее убить…

Марей выключил люстру, оставив зажженным маленький ночник. Он сел подальше от покойной и закрыл лицо руками. Того, кто пришел ее убить. Чушь какая–то. Она прекрасно знала, что никто не придет. Она даже не закрыла свою дверь на ключ. Тогда почему же она не разделась? А главное, зачем открыла окно? Сигнал? Но кому? Хотя на заводе открытое окно вовсе не было сигналом, и открытое окно у Монжо – тоже. Почему убийце все время нужно было это открытое окно, хотя он, по всей видимости, им не пользовался?… Но разве сегодня, вдруг подумал Марей, убийца не мог убежать? Во время короткого визита врача Бельяр, конечно, не догадался закрыть входную дверь на ключ… Рассуждая таким образом, он вряд ли додумается до чего–нибудь путного, потому что прежде надо было разгадать, как убийце удалось спуститься вниз и как ему вообще удалось проникнуть в дом. Но Марей дошел уже до той стадии, когда заведомо недобросовестная посылка была последней возможностью заставить ого мысль работать. Он на цыпочках вышел из комнаты и спустился в сад. Когда все произошло, его первой заботой было проверить, что калитка по–прежнему заперта и, значит, неизвестный перелез через ограду. Марей включил свой фонарик и принялся изучать прутья ограды. Делал он это методично. Ограду давно уже не красили. Старая краска вздувалась, висела лохмотьями. При малейшем прикосновении она отваливалась, превращалась в пыль. Невозможно было не заметить подозрительных царапин, да и глициния тоже должна была сохранить следы перелезавшего через ограду человека. Марей направил свет на ствол кустарника, обследовал каждый сучок, мускулистые ветви были такими крепкими, что местами погнули прутья ограды. В луче света вдруг что–то сверкнуло. Марей вернулся назад, нашел то место, где что–то вспыхнуло. Потом пошарил по карманам в поисках перочинного ножа, выбрал самое крепкое лезвие и начал им ковырять, зажав кольцо фонаря в зубах. Кусочек металла упал ему на ладонь. Марей долго разглядывал его, потом в глазах у него зарябило, он выключил свет. На какое–то мгновенье Марей заколебался… Пойти домой?… А как же Люилье?

В ту же самую секунду на бульвар выехала машина и сразу затормозила. Марей открыл калитку. Люилье сопровождал инспектор Гранж.

– Остальные приедут через пять минут, – сказал Люилье. – Проводите меня.

Марей шел впереди, в подробностях рассказывая Люилье о принятых им с Бельяром мерах.

– Невероятно! – ворчал Люилье. – Хотел бы верить этому, и то только потому, что это вы, но согласитесь…

Он поднялся взглянуть на Линду. Марей с трудом сдерживал себя. Он готов был отдать все на свете, лишь бы очутиться у себя дома и наконец–то спокойно подумать. На дне кармана он нащупывал маленький кусочек металла, извлеченный из ствола глицинии. Но Люилье желал все осмотреть, во все вникнуть. Потребовалось тут же воспроизвести то, что случилось. Люилье выдвигал одну теорию за другой, но факты опровергали их.

– Дело ясное, – говорил он, – вы просто–напросто забыли запереть дверь… Раз убийца вошел, значит, он нашел вход.

– Очень сожалею, господин директор. Но я тщательно проверил, все ли хорошо заперто.

Люилье уже готов был рассердиться, но тут подоспела вторая машина со специалистами. На полчаса они полностью завладели виллой.

– Я могу уйти? – спросил Марей.

– Завтра я увижу вас? – сказал в ответ Люилье.

– Нет. На этот раз мне и в самом деле нужен отдых. Думаю поехать на Юг.

– Вы отступаетесь?

– Точнее будет сказать, господин директор, устраняюсь.

– Есть разница?

– Огромная.

Марей вышел на улицу и бросился к своей машине. Истина ждала его дома. Она будет ужасной – он это предчувствовал, – но ему не терпелось взглянуть ей прямо в лицо.

XII

Без пиджака, в одной рубашке, с пачкой сигарет под рукой Марей старательно печатал. Делал он это не очень умело и от каждой ошибки приходил в бешенство. Листки валялись как попало. Он часто поглядывал на часы и, закуривая сигарету, вытирал взмокший лоб. «Забыл, – шептал он. – Чувствую, что забыл!»

В десять часов ему позвонили из уголовной полиции.

– Подождите, – крикнул он, – я запишу… Характерные зазубрины… несмотря на сплющенность, пуля точно такая же… Прекрасно, старина… Спасибо… Нет, это не открывает мне ничего нового, но необходимо как подтверждение… До скорого.

Он снова принялся за работу, полуприкрыв ставни, чтобы не мешало солнце. В половине одиннадцатого снова зазвонил телефон.

– Алло!.. Ах, это ты. Да нет, Роже, ты мне ничуть не помешал… Да, есть новости. Ты не зайдешь ко мне?… Если можно, прямо сейчас… Хорошо. Я жду!

На этот раз Марей не стал садиться. Он сложил разбросанные листки, перечитал их, потом долго бродил вокруг стола и, засунув большие пальцы под мышки, нервно барабанил остальными по груди. Звонок Бельяра заставил его вздрогнуть.

– Привет, старина. Извини. Но мне надо было повидать тебя. Если тебе жарко, раздевайся.

– Ничего, – сказал Бельяр.

– Чего тебе налить? – спросил Марей. – Портвейна или виски?

– Виски.

Бельяр подошел к столу.

– Работа в полном разгаре, – улыбнулся он. – Это что?… Первая глава твоих воспоминаний?

– Просто обычный рапорт.

Марей отодвинул пишущую машинку, бумаги, поставил бутылку и стаканы.

– Я думал, ты в отпуске, – сказал Бельяр.

– Да разве с моим ремеслом можно позволить себе такое? – взорвался Марей.

Он постучал кулаком по лбу.

– Вот что мне хотелось бы отправить в отпуск. Хочешь не хочешь, само работает. И наступает момент, когда мне необходимо поделиться своим открытием.

– А ты открыл что–нибудь?

Марей плеснул виски, налил газированной воды. Он поднял свой стакан, в котором играла золотистая жидкость.

– Кажется, я все понял… или почти все, – прошептал он.

– Черт возьми! – насмешливо воскликнул Бельяр. – Ну что ж, твое здоровье.

Они выпили.

– Садись, – сказал Марей. – Тебе судить… Но прежде всего хочу сказать, что я ожидал чего–то в этом роде. Теперь я опираюсь на факты, я больше не строю на песке. Итак, все пули были выпущены из одного револьвера, это относится к той пуле, что убила Линду, и… к другой тоже.

– Другой?

– Да, к другой пуле.

– Подожди, – сказал Бельяр, – я что–то не понимаю… Ведь было всего три пули?

– Нет, четыре.

– Как это?… Сорбье, Монжо и… Линда. Три.

– Четыре. Только четвертая никого не убила… Она вонзилась в ствол глицинии – помнишь глицинию, которая обвивается вокруг ограды прямо напротив гостиной? После твоего ухода мне пришла в голову мысль, что убийца, должно быть, перелез через ограду. Я стал искать следы, которые он мог оставить… и нашел пулю… Случайность… я хотел сказать: счастливая случайность!

Марей невесело рассмеялся и залпом осушил стакан. Бельяр, сдвинув брови, разглядывал свой стакан.

– Не понимаю, – сказал он.

– А ведь все очень просто, – продолжал Марей. – Потому что это–то и есть улика, самая настоящая, и притом единственная с тех пор, как это началось… Вчера вечером стреляли два раза… обе пули в руках экспертов.

– Предположим, – сказал Бельяр.

– Да нет, тут нечего «предполагать». У нас в руках две пули. А в течение вечера я слышал только один выстрел… Понимаешь?… Пули – две. Выстрел – один. Каков же вывод?

– Вывод? – повторил Бельяр.

– Так вот, первый выстрел раздался до того, как я пришел, вероятно перед самым моим приходом. Этот–то выстрел и убил Линду.

Бельяр поставил на стол свой стакан.

– Подожди, – продолжал Марей. – Хорошенько следи за ходом моих мыслей. Разве на заводе, когда был убит Сорбье, произошло не то же самое? Свидетели услышали выстрел, но, может быть, был еще один, до этого…

Бельяр взглянул на Марея.

– Не понимаю, куда ты клонишь, – сказал он, – но ты забываешь главное. Вчера вечером, в момент твоего предполагаемого первого выстрела, которого ты не слышал, там находился я.

– Вот именно! – сказал Марей.

Комиссар открыл вторую бутылку воды, наполнил свой стакан. Он жадно пил с закрытыми глазами, не отрываясь, и от напряжения у него даже челюсть свело.

– Послушай, Роже… Я говорю с тобой не как полицейский… Со вчерашнего вечера я все прикидываю и так и этак… Чего бы я только не отдал, чтобы ошибиться. Но, к несчастью, я не ошибаюсь… Я не сужу тебя… Я просто пытаюсь понять… Ты ее любил… Ну да! Бог ты мой, да отвечай же!.. Конечно, ты ее любил.

Бельяр стоял перед ним, засунув руки в карманы, лицо его сразу осунулось. Марей пожал плечами.

– Все ее любили, – продолжал он тихо. – Даже я, старый сухарь, да если бы я жил подле нее, наверняка бы я… А тем более ты… Ты красив, обаятелен… Любишь жизнь.

– Молчи.

– Почему же… Ведь это правда! И она тоже любила жизнь. Я сразу почувствовал, что она задыхалась там, Сорбье… Ладно, чего уж там. Они не были счастливы друг с другом. Ты тоже не был счастлив.

– Чепуха.

Марей приблизился к Бельяру, положил ему руку на плечо.

– И ты осмелишься утверждать, что был счастлив? Зачем же тогда ты приезжал за мной на машине и мы ехали с тобой куда глаза глядят… Я уверен, что ты долго противился… теперь я в этом уверен. Видишь ли, я уверен даже, что именно она начала… Она сама позвала тебя на помощь… Как утопающая… Она догадалась, что и ты тоже плыл по воле волн…

– У тебя сегодня поэтическое настроение, – буркнул Бельяр.

Марей отпрянул.

– Ну что за дурак! – крикнул он.

Он в бешенстве обежал вокруг стола, схватил дрожащей рукой сигарету и закурил.

– Ладно, – сухо продолжал он, – уперся как осел. Ты упрям, а я еще упрямее. Раз ты боишься правды, я скажу ее вместо тебя.

Остановившись у окна, он задумался.

– Ты ей писал, – начал он не оборачиваясь. – Это в твоем характере. То, в чем у тебя не хватает духу признаться, тебе надо написать. И потом, такая любовь… такая любовь, мне кажется, должна изливаться в письмах. Особенно вначале, когда ясно осознаешь все препятствия, которые нужно преодолеть… Разумеется, ты ей писал до востребования. А Линда прятала иногда твои письма в сумочку. Чтобы перечитывать… И вот однажды одно из этих писем попало в руки Монжо, который всюду совал свой нос… Он подумал, что это может ему пригодиться… Я уверен, что не ошибаюсь, потому что этим все объясняется. Монжо вошел в силу. У него на руках козырь. И когда Сорбье выгоняет его, Монжо только смеется!

Бельяр не шелохнулся. Марей смотрит на голубей в саду Тюильри, не видя их.

– Ты лучше меня знаешь, что сделал Монжо, чтобы отомстить… Он положил в конверт украденное письмо и отправил его Сорбье… заказным. Но так как он из тех, кто не любит лишних неприятностей, он поставил на квитанции вымышленное имя. Это письмо и послужило толчком.

Марей оглянулся. Бельяр, немного побледнев, пил виски, это избавляло его от ответа.

– Продолжать? – спросил Марей, – Ладно, продолжаю. Впрочем, здесь все написано черным по белому.

Он взял пачку отпечатанных листков и отыскал нужное место.

– Вот… Я немножко торопился, когда писал, но здесь сказано главное. Читаю:

«В день преступления Роже Бельяр уехал около полудня в клинику, чтобы забрать жену и сына. Он привез их домой и вернулся на завод раньше обычного, вероятно, чтобы компенсировать свое недолгое отсутствие. Было время обеденного перерыва. Все обедали. Леживр ушел в столовую. Но Сорбье оставался на месте, После того как он получил заказное письмо, отправленное Монжо, у Сорбье не хватило духу поехать в Нейи. Бельяр неожиданно сталкивается с Сорбье. Эту сцену нетрудно представить: Сорбье показывает Бельяру письмо и, потеряв голову, угрожает ему револьвером, Бельяр тоже вооружен. Законная самозащита. Он стреляет первым и убивает Сорбье. Тогда Бельяр забирает письмо и готовится бежать. Леживр далеко. Выстрела никто не слышал. Таким образом. Бельяру ничто не угрожает. Но он уже думает о расследовании. Если преступление не будет обосновано, заподозрят личную драму и, возможно, докопаются до истины. Нужно немедленно придумать мотивы преступления. Рядом открытый сейф. Бельяр, не раздумывая, берет цилиндр и несет в свою машину. Прячет его в багажник и уезжает. Он спасен…»

Марей поднял голову.

– Ну как? – спросил он. – Я не слишком отступаю от истины?

– Я предпочел бы, чтобы ты поскорее кончил.

– Постараюсь не затягивать, – пообещал Марей. – Само собой разумеется, кое–какие детали я не уточнял… Взять хотя бы револьвер. Почему ты разгуливал с револьвером калибра 6.35 в кармане? Ты много выезжал. Домой частенько возвращался поздно. А оружие привык носить еще с войны… Я не стал останавливаться на всех этих мелочах, они и без того ясны… Итак, я продолжаю:

«В два часа Бельяр приезжает на завод так, как будто едет прямо из дома. Он встречает своего коллегу Ренардо. Леживр уже занял свой пост. Преступления никто не обнаружил. Бельяр верит, что все обойдется. Цилиндр он так или иначе вернет, в честности и патриотизме Роже Бельяра никто не усомнится. А это–то как раз и поможет отвести всякое подозрение. И вдруг – выстрел. Тяжело раненный Сорбье пришел в сознание. Он слышит шум во дворе. Сорбье пытается позвать на помощь. В руках у него оружие, и, чтобы привлечь внимание, он приподнимается и стреляет в открытое окно. Но, потеряв много крови, он умирает, падая лицом вперед. Все последующее понять легко: пока Ренардо спешит к кабинету Сорбье, Бельяр наклоняется над убитым, забирает револьвер и компрометирующую его гильзу. А если револьвер с барабаном, он и от этого избавлен. Всего одно движение, и теперь для всех станет очевидно, что Сорбье убит выстрелом, который слышали три свидетеля. У Бельяра абсолютно безупречное алиби, такое же точно, как у Ренардо и Леживра»

– Довольно. – произносит Бельяр. – Довольно… Да, это я… Да, все произошло так, как ты описываешь… Я больше не могу.

Он хотел поставить стакан на стол. Но стакан опрокинулся, покатился и, упав на пол, раскололся на три части. Марей не мог оторвать глаз от этих сверкающих осколков. Бельяр дышал тяжело, как загнанный.

– Если бы ты знал… – сказал он и, закрыв руками лицо, без сил рухнул на диван, сотрясаясь от рыданий.

Марей наклонился над ним.

– Роже, старина, успокойся…

– Я ничего этого не хотел, – бормотал Бельяр. – Я был вынужден…

Он медленно поднял голову, выпрямился, опираясь на вытянутые руки.

– Не знаю, как я до этого дошел, – снова начал он более твердым голосом. – Да, я любил ее, ах, как я ее любил! Но против Сорбье я ничего не имел. И если бы он не стал мне угрожать…

– Что ты сделал с его револьвером?

– С револьвером?

– Ты же не оставил его у себя?

– Нет. В тот же вечер я бросил его в Сену.

Марей принес другой стакан и налил немного виски.

– Выпей… Вот так!.. А теперь рассказывай остальное.

– Это уже не имеет значения.

– Для меня имеет… Когда ты сказал Линде правду? Когда вы вместе поехали в Институт судебной медицины?

– Да.

– Как она к этому отнеслась?

– Сказала: «Теперь я свободна».

– Понимаю. А ты не был свободен. Уже не был. У тебя родился сын.

– Да.

– Для нее–то было безразлично, что она потеряла мужа… А ты не хотел оставлять малыша.

– Я и не подозревал, что ребенок может до такой степени захватить… так…

– Вот видишь, я был прав, – заметил Марей. – Для нее это было важнее, чем для тебя. Она во что бы то ни стало решила сохранить тебя.

Бельяр кивнул головой.

– Но вы еще не знали, каким образом твое любовное письмо попало в руки Сорбье, – продолжал Марей. – Это я надоумил Линду?

– Да. Когда ты спросил ее, знает ли она некоего Рауля Монжо, она испугалась…

– Я помню, – прервал его Марей. – Она притворилась, будто услышала шум в вестибюле, чтобы дать себе время подумать. И так как она была очень умна, лгать не стала. Рано или поздно я все равно узнал бы, что Монжо работал у них. Нужно было выиграть время. И она спрятала записную книжку мужа, убедив меня, что Монжо ее украл… А пока я добирался до завода, она успела позвонить тебе. И ты вырвал страницу на букву «М» в другой книжке.

– Мы испугались. Делали первое, что приходило на ум.

– А я–то приписывал преступнику сверхчеловеческую ловкость, – вздохнул Марей. – Признаюсь, вначале меня это совсем сбило с толку. Подумать только, ведь я мог помешать всему этому!.. Если я правильно тебя понял, в тот вечер, когда я ужинал у тебя, а потом мы отправились следить за Монжо, Линда ни о чем не подозревала?

– Нет. Если бы я успел предупредить ее, все могло бы сложиться иначе… Хотя, впрочем, сомневаюсь.

– Она назначила Монжо свидание?

– Да.

– Ну разумеется. Она не могла себе представить, что мы уже нашли его. А Монжо в свою очередь, должно быть, думал, что она пришла купить его молчание, потому что он угадал всю драму. Значит, это она звонила в бистро по телефону. Она знала, где обедает Монжо.

– Да. И если бы ты вышел на набережную на десять секунд раньше, ты увидел бы ее около дома Монжо.

– Что за невезенье! Боже мой, ну что за невезенье! А потом?

Бельяр устало поднял руку.

– Она была дьявольски импульсивна, – прошептал он. – И потом, у нее было своеобразное понятие о чести. Я убил Сорбье. Она хотела убить Монжо. Не только затем, чтобы заставить его молчать, но и для того, чтобы доказать мне, что готова на все, что ни о чем не жалеет, что разделит со мной опасность, да мало ли еще что!

– Между вами был Монжо.

– Пожалуй.

– А… револьвер?

– У нее был второй ключ от моей машины. Она взяла револьвер в тот день после обеда. Когда мы ехали в морг, я при ней положил его в ящик для перчаток. Нет следующий день она мне его вернула.

– К несчастью, рука у нее оказалась не такой твердой…

Марей чуть было не сказал: как у тебя. Он умолк, сделал несколько шагов, машинально собрал все листочки, затем, тряхнув ими, добавил:

– Остальные события я восстановил сегодня ночью. Скажешь, если ошибусь. Услышав мой голос, Линда вышла в прихожую и спряталась на кухне. Я же, увидев раненого Монжо у лестницы, конечно, сразу бросился на второй этаж. Она выскользнула… и, пока я рыскал по всему дому, ты открыл ей калитку.

– Да.

– Как это просто! И какой же я был дурак!.. А когда Монжо лежал в больнице, чего я только не выдумывал! Всех нас заворожил этот цилиндр. Потом уже все шло своим чередом. Монжо не так глуп, чтобы доносить на Линду. Дела его пошли на поправку, и он замыслил небольшой шантаж. Так ведь?

– Так.

– В тот вечер, когда мы с Фредом следили за ним, он звонил Линде?

– Да. Он требовал свидания. Линда не могла снова пойти на набережную Мишле, да и подвергнуться риску быть замеченной в обществе Монжо тоже не могла.

– Тогда она попросила его прийти к ней.

– Выбора не оставалось. Мариетта как раз уехала, большинство соседей в отпуске. Она решила, что, если Монжо придет попозже, его никто не увидит.

– И Монжо согласился? Он не побоялся, что его пристрелят?

– Нет, он принял необходимые меры. Во всяком случае, он уверял, будто отправил нотариусу письмо, в котором обо всем рассказал. Если с ним что–нибудь случится, письмо вскроют.

– Думаю, он пускал пыль в глаза.

– Возможно, но сомнение оставалось.

– Мерзавец! – воскликнул Марей. – Он знал, что ему нечего бояться, и взял вас за глотку.

– Вот именно. Мы были у него в руках.

– Вернемся к Линде.

– Она не заперла ни калитку, ни входную дверь. Когда ты бросил камешки ей в окно, она подумала, что это Монжо давал знать о своем приходе. Когда же она узнала тебя, это был настоящий удар! А Монжо уже поднимался по лестнице. Она впустила его к себе в комнату, заперла дверь, как ты велел, и, чтобы обмануть тебя, Монжо несколько раз кидался на дверь изнутри.

– Вот это–то меня больше всего и смущало, – сказал Марей. – Она спрятала Монжо в шкафу?

– Да. Пока ты осматривал дом, она разделась, ведь одежда сразу бы выдала ее, и, подождав твоего возвращения, взяла халат…

– Из шкафа! Признаюсь, там я ни за что не додумался бы искать!

Бельяр казался менее удрученным. Удивление комиссара отвлекло его и даже позабавило. Он невольно включился в игру.

– И долго просидел Монжо в своем тайнике?

– До утра. Простившись с тобой, мы сделали вид, что едем прямо в горы, на самом же деле через полчаса мы вернулись обратно и освободили Монжо.

– И вы увезли его с собой?

– Да. Теперь он в Швейцарии.

– И… много он с вас потребовал?

– Сто тысяч.

– Черт возьми! И вы согласились?

– А что оставалось делать? Линда все уладила.

– Ну а цилиндр?

Бельяр как–то жалко улыбнулся.

– Я по–прежнему возил его в своем багажнике, мне не терпелось избавиться от него. Но не мог же я отвезти его на завод. Закопать или бросить где–нибудь на улице тоже не мог. Тогда мне пришла мысль оставить его у Монжо перед отъездом из Парижа.

– Ты хотел сделать мне подарок?

– В какой–то мере. Я знал, что рано или поздно ты снова туда придешь.

– И Монжо ничего не имел против?

– Ему заплатили. Он даже нашел это забавным.

– Правда, цилиндр ничем не мог ему повредить. Его пытались убить. Теперь хотели скомпрометировать. Он все больше и больше походил на жертву. Ну и жизнь! Вся ответственность за это дело лежит на нем, а в конечном счете против такого вот молодчика не может быть выдвинуто никакого обвинения. Мало того, он разбогател.

Марей предложил Бельяру сигарету. Они помолчали. Наконец Марей решился.

– Самое простое, – сказал он, – если я прочту тебе конец своего рапорта.

Он взял последний листок.

– Я позволил себе наскоро обрисовать твои чувства… – объяснил он. – Ты извини, но в этом вся загвоздка, так ведь? Поэтому я в общих чертах написал, что, после того как Монжо выбыл из игры, Линда просила тебя уехать с ней… Нет, нет… Не возражай. Повторяю тебе, это и есть правда, в общих чертах, конечно. А нюансы, старина… До нюансов судьям нет дела. Итак, в двух словах все сводится к следующему: Линда или ребенок… Она предложила тебе выбирать: он или я. И она грозилась все рассказать. Я не хочу знать, что вы друг другу сказали. Главное, что ты убил ее.

– Она совсем обезумела. Она и правда была способна на все.

– Об этом–то я и пишу в самом конце. Вот послушай:

«Преступление только что было совершено, когда явился комиссар Марей. Бельяр сказал ему, что мадам Сорбье ушла к себе в комнату. Мужчины разговаривали некоторое время в гостиной. Потом Бельяр под каким–то предлогом открыл окно. Он хотел воссоздать обстоятельства смерти Сорбье и обеспечить себе таким образом безупречное алиби. С этой целью он заявил, что в саду кто–то прячется, и предложил комиссару свой собственный револьвер, то есть старый револьвер, который брал с собой в путешествие. Зато оставил у себя револьвер калибра 6.35. Как только Марей скрылся из виду, Бельяр выстрелил в окно, то есть повторил то, что сделал Сорбье. Вернувшийся Марей увидел, как Бельяр бросился бежать из гостиной наверх. Алиби было прекрасным. Его нельзя было бы опровергнуть, если бы пуля не попала случайно в ствол глицинии. Но этой пули оказалось достаточно, чтобы узнать, каким образом была в действительности убита мадам Сорбье. И с этого момента все постепенно проясняется…»

Марей сложил листки, бросил их на стол.

– Я печатал все утро, – устало сказал он. – Еще никто не знает.

Он протянул руку.

– Давай сюда.

– Что?

– Твой револьвер.

– А потом?

– Поедешь со мной в полицию.

– Нет, – сказал Бельяр.

– Хочешь, чтобы я отпустил тебя? Но через час тебя все равно поймают. Тебе не убежать.

Губы Бельяра совсем побелели. Он опустил руку в карман и достал револьвер, такой маленький, словно игрушечный.

– Давай, – снова повторил Марей. – Я сделаю все, чтобы помочь тебе, ты ведь знаешь.

– Что же тебе мешает молчать? Ты в отпуске. Это дело тебя больше не касается.

– Я хотел устраниться, – признался Марей. – Но не имею права…

Они взглянули друг на друга без гнева. Их связывала двадцатилетняя дружба. Марей снял с вешалки пиджак, неторопливо надел его. Собрал бумаги, повернул голову. Говорят, будто в самые ответственные моменты мысль работает с молниеносной быстротой. Неправда. Она, скорее, застывает. Марей едва сознавал, что делает. Он шагнул к двери… У него за спиной Бельяр боролся один на один, пытаясь сделать выбор. Наверное, он поднял руку с оружием, она уже дважды поднималась, чтобы убить. Забыто было все: трудности, которые они когда–то делили, общие поражения, смерть, которую они не раз готовы были встретить вместе… А дверь была далеко, так далеко! Марей силился держаться достойно и прямо. Он сделал еще два шага. В комнате раздался сухой треск выстрела, и Марей прислонился к стене. Он отчаянно страдал, стиснув зубы, во власти беспредельного горя. Но у него не было выбора. Так решил сам Роже…

Бельяр упал на бок. Себе он тоже целил в сердце. Лицо его разгладилось, стало спокойным. Марей уложил его на диван, закрыл ему глаза, поднял револьвер, потом подошел к телефону.

– Говорит комиссар Марей. Соедините меня с директором.

И пока дежурный разыскивал Люилье, он думал о малыше… Теперь уже о досрочном уходе в отставку и речи быть не может. Надо работать, работать как можно дольше. Отныне вся забота и ответственность лежат на нем… Глаза его устремились к неподвижно застывшему Бельяру. Неужели мертвые не слышат обещаний живых?

– Алло, Марей?

– Я кончил свой рапорт, господин директор. Тайны больше не существует.

Жорж Сименон

Неизвестные в доме

Часть первая

— Алло! Это Рожиссар?

Прокурор стоял в нижней рубашке возле постели, а с постели на него взирали удивленные глаза супруги, Прокурору было холодно, особенно мерзли ноги. Звонок поднял его так внезапно, что он не успел нашарить ночные туфли.

— Да, а кто его просит?

Он нахмурился и повторил специально для жены:

— Лурса? Это вы, Эктор?

Заинтригованная разговором супруга прокурора, высвободив из–под одеяла длинную, неестественно белую руку, взяла отводную трубку.

— Что? Что?

Голос адвоката Лурса, доводившегося двоюродным братом супруге прокурора, невозмутимо продолжал:

— Я только что обнаружил у себя в доме незнакомого субъекта… На кровати на третьем этаже. Он как раз скончался, когда я вошел… Хорошо бы вам заняться этим делом, Жерар… Все это ужасно неприятно. По–моему, тут явное преступление…

Когда прокурор повесил трубку, Лоране Рожиссар, которая терпеть не могла своего кузена, небрежно проронила:

— Не протрезвел еще!

В этот вечер все, казалось, было как обычно, пожалуй, еще и потому, что под струями проливного дождя все застыло, оцепенело. Холодный дождь–предвестник зимы–прошел в этом сезоне впервые, и кинотеатр на улице Алье пустовал, если не считать двух–трех влюбленных парочек. Кассирша, без толку мерзнувшая в своей стеклянной клетке, с отвращением поглядывала на дождевые капли, поблескивавшие в свете электрических фонарей.

Мулен был именно таким, каким полагается быть Мулену в октябре. В «Отель де Пари», в «Дофине», в «Алье» за табльдотом обедали коммивояжеры, и им прислуживали официантки в черных платьях, черных чулочках и белых фартучках; изредка по улице проезжала машина, направляясь не то в Невер, не то в Клермон, а может быть, и в Париж.

Жалюзи магазинов были опущены, на вывески щедро лилась с неба вода–лилась на огромную красную шляпу над магазином Блюше, на гигантский хронометр над магазином Теллье, рядом с которым красовалась золотая лошадиная голова — знак того, что здесь торгуют кониной.

За домами просвистел монлюсонский местный поезд, увозивший всего с десяток пассажиров.

В префектуре давали ежемесячный обед на двадцать персон, громко именуемый «банкетом», на который неизменно собирались всегда одни и те же приглашенные.

Редко–редко попадалось не закрытое ставнями окно, а за ним освещенные электрическим светом фигуры. И в этом лабиринте улочек, до блеска отлакированных дождем, шаги редких прохожих звучали как–то робко, чуть ли не конфузливо.

Стоявший на углу улицы, облюбованной нотариусами и адвокатами, дом Лурса — точнее, Лурса де Сен–Мара — выглядел еще более сонным, чем его соседи, или, вернее, более таинственными казались два его крыла, отделенные от улицы высокой стеной, мощеный двор, где посреди пустого бассейна красовался Аполлон, из его уст с зажатой в зубах трубочкой уже не била струя воды.

В столовой, помещавшейся на втором этаже, сидел сам Эктор Лурса, подставив сутулую спину теплу камина, откуда наползал в комнату желтоватый дым от еле тлевших брикетов.

Нынче вечером у Лурса были точно такие же, как и всегда, — ничуть не больше и не меньше — мешки под глазами и все такие же студенистые зрачки, что придавало его взгляду неопределенно–тревожное выражение.

Стол был круглый, скатерть — белоснежная. Сидевшая напротив Лурса его дочь Николь старательно жевала с сумрачным, невозмутимым видом.

Оба молчали. Лурса ел неопрятно, тянулся к тарелке, словно овца к траве, шумно чавкал и временами вздыхал то ли от скуки, то ли от усталости.

Покончив с очередным блюдом, он слегка отодвигался от стола, чтобы дать простор объемистому брюшку, и ждал.

Ожидание это было столь заметным, что Николь воспринимала его как сигнал и слегка поворачивала голову к горничной, стоявшей у стены.

Горничная тут же открывала крышку люка и кричала в шахту подъемника:

— Можно подавать!

Там внизу, в глубоком подвале, помещалась мрачная кухня со сводчатым, как в церкви, потолком; и, услышав крик, низенькая, тощая, уродливая женщина, только что пристроившаяся на кончике стола, чтобы поесть, вскакивала, брала с плиты блюдо и ставила его на подъемник.

И, как всегда, не дойдя нескольких метров до места назначения, механизм сдавал, сцепление заедало, и лишь после многочисленных попыток горничной, караулившей наверху, каким–то чудом удавалось выхватить из подъемника давно ожидаемое блюдо.

Каминная труба не тянула. Весь дом был полон вещей, которые вообще не действовали или действовали из рук вон плохо. Это сразу бросалось в глаза. Положив локти на стол, Лурса горестно вздыхал при каждой очередной аварии подъемника; а когда порывом ветра из камина выбросило длинный язык пламени, Николь забарабанила пальцами по краю стола, что служило у нее признаком дурного настроения.

— Ну что же, Анжель?

— Сейчас, мадмуазель.

Николь пила белое вино, которое подавали в графине. Ее отец предпочитал бургундское и неизменно выпивал за обедом целую бутылку.

— Мадмуазель может сразу же после обеда рассчитаться со мной?

Лурса рассеянно прислушивался в разговору. Он почти не знал этой горничной, только отметил про себя, что она значительно выше и плотнее, чем их прежние служанки, к которым он привык больше, чем к этой рослой девице с энергичной физиономией и спокойно–непочтительными повадками.

— Ваша расчетная книжка при вас?

— Я отдала ее Фине.

Финой, то есть Жозефиной, звалась их кухарка, карлица с дергавшимся лицом, отправлявшая наверх блюда из кухни.

— Хорошо.

Лурса не спросил у дочери, почему горничная уходит от них — по доброй воле или ее рассчитали. Каждые две недели у них появлялась новая служанка, и это было ему глубоко безразлично.

Он жевал вареные каштаны и ухитрился осыпать крошками свою домашнюю куртку из черного вельвета. Впрочем, это не имело значения, так как куртка была вся в пятнах. Слышно было, как из крана капает вода: очевидно, и этот кран тоже нуждался в починке.

После каштанов Лурса подождал еще с минуту, но, поняв, что продолжения не последует, скомкал салфетку и бросил на стол, так как не в его привычках было складывать ее как полагается. Потом он поднялся со стула.

Сегодняшний вечер прошел совсем так, как и все прочие, — без малейших отклонений. Отец не глядел на Николь. Только бросил ей уже с порога:

— Спокойной ночи.

К этому часу походка его становилась грузной, не слишком уверенной. В течение дня Лурса успевал выпить две или три бутылки — чаще всего три все того же бургундского, за которым он сам спускался в погреб, едва пробудившись ото сна, и со всей осторожностью относил вино к себе в комнату.

При желании с улицы можно было бы проследить путь Лурса, так как сквозь узкие щели ставен по мере его продвижения пробивались тонкие лучики света, можно было даже установить, что адвокат добрался до своего кабинета, расположенного в крайней комнате правого крыла особняка.

Дверь кабинета была давным–давно обита клеенкой — еще во времена отца Лурса, тоже адвоката, а может быть, даже во времена деда, бывшего в течение двадцати лет мэром города. Черная клеенка местами разорвалась, как сукно на старом трактирном бильярде.

В камине, там, где полагается быть подставке для дров или решетке для угля, еще в незапамятные времена и по забытым уже сейчас причинам поставили, конечно временно, маленькую чугунную печурку, но она так и прижилась в кабинете со своей коленчатой трубой. Печурка пыхтела, старательно раскалялась докрасна, и время от времени Лурса подходил к ней как к доброму псу и, дружески бросая в ее пасть совок углей, присаживался возле нее на корточки, чтобы помешать золу.

Пассажирский поезд на Монлюсон уже прошел. Теперь за городом посвистывал другой, на сей раз, очевидно, товарный состав. На экране для горстки зрителей, жавшихся в углах кинозала, пахнувшего мокрой одеждой, проплывали, подрагивая, кадры какого–то фильма. Префект пригласил своих гостей в курительную комнату и открыл ящик сигар.

Прокурор Рожиссар, воспользовавшись тем, что сегодня партия бриджа не состоялась, решил пораньше лечь спать, а его жена читала рядом в постели.

Лурса высморкался так, как сморкаются только старики да крестьяне: сначала развернул платок во всю ширину, потом произвел носом трубный звук три раза подряд, после паузы еще пять раз и так же аккуратно сложил платок.

Он был один в своем жарко натопленном логове, которое всегда запирал на ключ по склонности натуры. Из–за порочной склонности, уточняла Николь.

Его седые волосы были всклокочены от природы, а он еще усиливал живописный беспорядок, проводя по ним всей пятерней от затылка ко лбу. Бородка была подстрижена клинышком, но не совсем ровно, а седые усы пожелтели от никотина.

Повсюду — на полу, в пепельницах, у печурки, даже на стопках книг валялись окурки.

Тяжело ступая, Лурса с сигаретой во рту пошел за бутылкой, которая пока что доходила на углу каминной доски до нужной температуры.

По Парижской улице, минуя отдаленные жилые массивы, изредка проезжали автобусы, вокруг фар вскипали капли дождя, непрерывно двигались «дворники», а внутри автобусов мертвенно белели пятна лиц.

Делать Лурса было нечего, он дал потухнуть окурку, потом снова зажег, потом выплюнул его на пол, а рука его тем временем нащупала первую попавшуюся книгу и открыла ее на случайно попавшейся странице.

Так он читал, не особенно усердно, потягивая маленькими глотками вино, мурлыкая себе что–то под нос, сплетая и расплетая ноги. Книг в кабинете было множество, чуть не до самого потолка. И в коридорах тоже, и во всех прочих комнатах были книги, его собственные и те, что достались ему от отца и деда.

Без особой охоты Лурса подходил к полке, стоял перед ней, очевидно забыв, зачем он здесь, и успевал выкурить сигарету, прежде чем выбирал книгу, потом утаскивал ее в свой кабинет, совсем как щенок, который старательно запрятывает сухую корку под соломенную подстилку конуры.

Так длилось двадцать, точнее, восемнадцать лет, и никогда еще никому не удавалось уговорить его пообедать вне дома, ни у Рожиссаров — его родичей, которые устраивали по пятницам обеды, после чего следовал бридж, ни у старшины адвокатского сословия, который был ближайшим другом его покойного отца, ни у его зятя Доссена, у которого собирались политические деятели, ни у префекта, хотя каждый вновь назначенный префект, не зная еще нрава Лурса, поначалу посылал ему приглашение.

Он почесывался, отфыркивался, сморкался. Ему было жарко. На домашнюю куртку с сигареты щедро сыпался тонкий пепел. Он прочел десять страниц какого–то труда по юриспруденции и сразу же открыл на середине чьи–то мемуары XVII века.

Время шло, с каждым часом Лурса все больше тяжелел, глаза становились все более водянистыми, а движения торжественно–медлительными.

Спальня, которую звали просто «комната», то есть та спальня, где поколение за поколением спали хозяева дома и которую сам Лурса занимал с женой, находилась в противоположном крыле доме на том же этаже. Но он уже давно не пользовался этой спальней. Когда вино кончалось, иной раз к полуночи, а иной раз значительно позже, он покидал кабинет, но, прежде чем уйти, никогда не забывал выключить электричество и приоткрыть окно, чтобы не угореть от печурки.

Затем он перебирался в соседнюю комнату, бывшую секретарскую, где теперь по распоряжению Лурса поставили железную кровать; не закрывая дверей, он раздевался, ложился и курил еще несколько минут в постели и, наконец, шумно вздохнув, засыпал.

Сегодня вечером–это была вторая среда месяца, раз в префектуре давали обед для избранных, — Лурса особенно тщательно занялся печуркой, подложил угля и наслаждался более обычного разлившимся по комнате теплом, так как на дворе стояли холода, а в стекла барабанил дождь.

Он слышал стук капель, порой скрипел неплотно прикрытый ставень; внезапно поднялся ветер, шквальными порывами пролетал по улицам. Слышал он также размеренное, как стук метронома, тиканье своих золотых часов, лежавших в кармане жилета.

Он перечел несколько страниц путешествия Тамерлана, от книги шел запах ветхости, а переплет обтрепался. Возможно, он собрался уже идти за новой порцией духовной пищи, как вдруг медленно поднял голову, удивленный, заинтригованный.

Обычно, кроме свистков товарных составов да отдаленного шелеста автомобильных шин, сюда не долетало ни звука, если не считать шагов Жозефины Карлицы, которая всегда ложилась точно в десять часов, но с каким–то маниакальным упорством, прежде чем лечь в постель, раз двадцать обходила во всех направлениях свою каморку, помещавшуюся как раз над кабинетом хозяина.

Но ведь Фина давно легла. Какой–то новый звук, звук непривычный, достиг слуха Лурса, погруженного в сонное оцепенение.

Сначала ему почудилось, будто щелкает кнут, по утрам он слышал такое щелканье, когда по их улице проезжал мусорщик на своей повозке.

Но этот звук шел не с улицы. И это было не щелканье кнута. Эхо от этого звука распространилось шире, звучало дольше. Вернее, ему показалось, будто его с размаху ударили в грудь, и он стал прислушиваться с недовольным, хмурым лицом; в общем, чувство, охватившее его в первую минуту, хоть и не было тревогой, но весьма походило на тревогу.

Но что показалось ему особенно странным, это тишина, наступившая затем. Тишина какой–то противоестественной плотности, в которой как бы дрожали взбаламученные волны.

Поднялся он не сразу. Сначала налил в стакан вина, выпил его залпом, зажал в зубах новую сигарету, встал, недоверчиво оглядываясь, шагнул к двери, но, прежде чем открыть ее, снова прислушался.

В коридоре он повернул выключатель, и три пыльные лампочки вспыхнули под потолком, подчеркнув длину коридора и осветив лишь пустоту и безмолвие.

— Николь! — произнес он вполголоса.

Теперь он уже знал, что слышал выстрел. Он, правда, пытался убедить себя, что, возможно, стреляли на улице, но сам в это не верил.

Он не очень испугался. Шел он медленно, по обыкновению ссутулясь, переваливаясь на ходу, как медведь, за что упрекала Лурса кузина Рожиссар, уверявшая, что он нарочно так ходит, желая поинтересничать. Впрочем, чего только она о нем не говорила!

Он добрался до каменной белой лестницы с металлическими перилами и, перегнувшись, оглядел пустую прихожую.

— Николь!

Хотя позвал он негромко, голос его разнесся эхом по всему дому.

Возможно, он ограничился бы тем, что прошел по коридору и снова заперся в своем мирном и жарко натопленном кабинете.

Но вдруг ему почудилось, что над его головой раздались поспешные шаги, хотя в этой половине верхнего этажа сейчас никто не жил, а раньше, когда у Лурса были еще дворник, шофер, садовник и горничные, мансарду занимала прислуга.

Спальня Николь помещалась в самом конце левого крыла дома, и отец направился туда по длинному коридору, совсем такому же, как тот, что вел в его кабинет, с той лишь разницей, что здесь из трех лампочек горели всего две. Он остановился перед дверьми спальни, бегло отметив про себя, что в щелку пробился луч света и тут же погас.

— Николь! — снова позвал он. И постучал в дверь.

— Что случилось? — спросила дочь.

Он готов был поклясться, что голос доносится не из кровати, которая, по его расчетам, находилась много левее, — по крайней мере так было в тот раз, когда, года два назад, Лурса случайно забрел в спальню дочери.

— Откройте! — сказал он только.

— Сию минуту…

Минута, однако, длилась довольно долго, за дверью кто–то суетился, стараясь не стукнуть и не зашуметь.

В дальнем конце коридора находилась винтовая лестница, которой пользовались все обитатели дома, хотя считалась она лестницей для прислуги.

Лурса все еще ждал, когда внезапно скрипнула ступенька винтовой лестницы. Тут уж сомнений быть не могло. И когда он обернулся со всей отпущенной ему природой ловкостью, ему показалось, нет, не показалось, он отчетливо увидел, как кто–то скользнул по ступенькам, скорее мужчина, чем женщина; он мог бы даже поклясться, что это был молодой человек в бежевом плаще.

Дверь открылась, Николь оглядела отца с обычным своим спокойствием, где не было места ни любопытству, ни любви, с тем спокойствием, которое порождается лишь глубочайшим равнодушием.

— Что вам надо?

Лампа под потолком и ночник горели, кровать была смята, но Лурса решил, что простыни разбросаны с умыслом. Николь была в халатике, но в чулках.

— Вы ничего не слышали? — спросил он, снова бросив взгляд на винтовую лестницу.

Она сочла нужным объяснить ему

— Я спала.

— В доме кто–то есть.

— Вот как?

Одежда Николь валялась на коврике.

— Мне показалось, что кто–то стрелял…

Лурса направился в дальний конец коридора. Он не испытывал страха. Не волновался. Еще немного, и он, презрительно пожав плечами, возвратился бы к себе в кабинет. Но если действительно стреляли, если он действительно видел молодого человека, промелькнувшего на лестнице, пожалуй, лучше пойти посмотреть.

Самое удивительное было то, что Николь не сразу последовала за отцом. Она замешкалась в спальне, и, когда он, почувствовав за спиной ее присутствие, оглянулся, Николь уже была без чулок.

Ему это было все равно. Николь могла делать все, что ей заблагорассудится. Все эти подробности он отмечал про себя просто так, бессознательно.

— Я уверен, что по лестнице только что спустился какой–то человек. Раз дверь внизу не хлопнула, значит, он укрылся где–нибудь в темноте.

— Интересно, чем здесь может поживиться вор. Разве что старыми книгами.

Николь была выше отца, такая же ширококостная, даже, пожалуй, полная, ее густые белокурые волосы отдавали рыжиной, а желтые, как часто бывает у рыжих, глаза казались особенно светлыми.

Она шла за отцом без всякой охоты, но и без страха, такая же хмурая, как и ее родитель.

— Я ничего больше не слышу, — сказал Лурса.

Взглянув на Николь, он подумал, что, может быть, молодой человек как раз приходил к дочери, и снова чуть было не повернул к себе в кабинет.

Но, случайно подняв голову к лестничной клетке, он заметил наверху расплывчатое пятно света.

— На третьем этаже горит лампочка.

— А может быть, это Фина?

Он бросил на дочь тяжелый презрительный взгляд. Что делать Фине в полночь в этой части дома, куда складывали всякую рухлядь? К тому же Фина отчаянная трусиха; когда Лурса уезжал из дома, она заявляла, что будет ночевать в комнате Николь, и действительно перетаскивала туда свою раскладушку.

Он неторопливо поднимался со ступеньки на ступеньку, догадываясь, что это их ночное путешествие неприятно дочери. Впервые за долгие годы он отступил от своего обычного, жестко ограниченного маршрута.

Сейчас он словно проникал в неведомый ему мир и усиленно принюхивался, потому что чем выше он поднимался, тем явственнее становился запах пороха.

Коридор на третьем этаже был совсем узкий. В незапамятные времена, лет тридцать тому назад, в коридоре второго этажа сменили ковры и старый ковер расстелили здесь. Вдоль стен шли полки, плотно забитые книгами без переплетов, журналами, сборниками, разрозненными комплектами газет.

Николь все так же невозмутимо шла за отцом.

— Вы же видите, здесь никого нет! Она не прибавила: «Вы опять выпили лишнего». Но невысказанный упрек явно читался в ее глазах.

— Кто–то ведь зажег здесь свет, — возразил он, указывая на горящую электрическую лампочку. И, нагнувшись, добавил:

— И бросил незатушенную сигарету.

Сигарета, которую он подобрал с полу, уже прожгла красноватый ковер, и в дырку виднелись нитки основы.

Он шумно вздохнул, потому что подъем дался ему нелегко, нерешительно шагнул вперед, все еще прикидывая в уме, не разумнее ли вернуться к себе в кабинет.

С третьим этажом у него были связаны воспоминания детства–тогда все три комнаты, расположенные по левой стороне коридора, занимала прислуга. В первой с краю жила Эва, горничная, предмет его тайных воздыханий, которую он как–то вечером застал с шофером в весьма недвусмысленной и надолго запомнившейся ему позе.

Заднюю комнату занимал Эзеб, садовник, и к нему Лурса мальчишкой ходил мастерить силки для воробьев.

Ему показалось, что дверь в эту комнату неплотно прикрыта. Он прошел вперед, дочь на этот раз осталась стоять на месте, и толкнул дверь без особого любопытства, просто чтобы посмотреть, что сталось с жильем Эзеба.

Стоявший здесь запах не оставлял никаких сомнений, к тому же ему почудилось в глубине комнаты какое–то легкое движение, вернее, какой–то трепет жизни.

Лурса поискал выключатель, так как уже забыл, с какой стороны он расположен. При свете лампочки он увидел пару устремленных на него глаз.

Он не шелохнулся. Просто не мог. Было что–то необычное во всем этом происшествии, в этих глазах.

Этими глазами смотрел на него человек, лежавший на постели. Плед прикрывал его лишь до пояса. Одна нога в пухлой повязке, возможно даже с шиной, — такие шины накладывают при переломах — свисала с кровати.

Впрочем, всего этого Лурса почти не заметил. Единственное, что имело значение, — это глаза незнакомца, смотревшего на Лурса в его собственном доме, под его кровом, с невысказанным мучительным вопросом.

На постели лежал мужчина; лицо, коротко подстриженные бобриком густые волосы — все было явно мужским, а вот глаза, глаза были совсем детские, огромные, испуганные, и Лурса показалось даже, что в них застыли слезы.

Ноздри вздрогнули, губы шевельнулись. Лицо исказила еле заметная гримаса, вроде той, что предшествует крику или плачу.

Звук… Человеческий звук… Не то бульканье, не то первый хриплый зов новорожденного…

И сразу же тело опало, застыло в неподвижности, и произошло это так внезапно, что Лурса на мгновение затаил дыхание.

Когда наконец он пришел в себя, ему хватило сил лишь провести ладонью по волосам и сказать, причем он услышал свой голос будто со стороны:

— Да, он, очевидно, умер.

Лурса повернулся к Николь, которая стояла чуть поодаль, в коридоре, в лазоревых домашних туфлях на босу ногу. Он повторил:

— Умер.

И тут же озадаченно спросил:

— А кто он?

Нет, Лурса не был пьян. Да он никогда и не бывал пьян. По мере того как день близился к вечеру, поступь его становилась вся тяжелее, голова, особенно голова, тоже тяжелела, мысли лениво цеплялись одна за другую, и случалось, он произносил вполголоса какие–то слова, слова, которых не мог понять никто из посторонних и которые были единственными внешними проявлениями его внутренней жизни.

Николь смотрела на отца с ошеломленным видом, будто самым необычным за сегодняшний вечер был не выстрел, не зажженная лампочка, не человек, умерший в этой комнате, а сам Лурса, как всегда невозмутимо спокойный и грузный.

Кассирша в кинотеатре наконец закрыла свою стеклянную кассу, где сидеть зимой было подлинной мукой, хотя она приносила с собой из дома грелки. Парочки на минуту появлялись в полосе света и сразу исчезали в сыром мраке. Скоро во всех кварталах откроются и тут же захлопнутся двери, в уличной тишине гулко разнесется:

— До завтра…

— Спокойной ночи…

В префектуре уже разносят оранжад — первый сигнал гостям, что пора расходиться.

— Алло! Рожиссар?

Прокурор, стоя в ночной рубашке, — он так и не мог привыкнуть спать в пижаме–нахмурился и покосился на жену, поднявшую от книги глаза.

— Что вы говорите?.. Как, как?

Лурса вернулся к себе в кабинет. Николь, все еще в халате, стояла у порога. Фина — она же Карла — не подавала признаков жизни; если даже она проснулась, то, наверно, забилась от страха под одеяло и жадно ловит все шумы в доме.

Лурса повесил телефонную трубку, ему захотелось выпить, но бутылка оказалась пустой. Дневной запас уже иссяк. Придется спускаться в погреб, где до сих пор так и не собрались провести электричество.

— Думаю, что вас будут допрашивать, — обратился он к дочери. Поэтому советую хорошенько собраться с мыслями. Может быть, вы все–таки оденетесь?

Николь жестко взглянула на отца. Впрочем, это не имело никакого значения, раз они все равно не любили друг друга и с молчаливого согласия уже давно ограничили свои отношения только встречами в столовой. Да и то скорее по привычке, потому что даже за едой они по большей части молчали.

— Если вы знаете этого человека, по–моему, разумнее сразу в этом признаться. А что касается того, который прошел.

Николь повторила:

— Я ничего не знаю.

— Как вам угодно. Будут допрашивать также Фину и, безусловно, горничную, которую вы рассчитали.

Он не глядел на дочь, но ему почудилось, будто эти слова произвели на нее впечатление.

— Они скоро придут, — заключил он, вставая и направляясь к двери.

Впрочем, не так–то уж скоро! Конечно. Рожиссар явится не один, он непременно вызовет секретаря суда, комиссара полиции или жандармов. В курительной комнате в стенном шкафу стояли ликеры и винный спирт, но Лурса к ним никогда не притрагивался, он направился в погреб; свечу он с трудом отыскал в кухне, потому что, за исключением облюбованного им уголка, был словно чужой в собственном доме.

Раньше в этой кухне, еще во времена Эвы…

Он взял бутылку там, где и обычно, — на полках, тяжело отдуваясь, поднялся из погреба, сделал передышку на первом этаже и из любопытства решил проверить дверь черного хода, выходившую в тупик Таннер.

Дверь не была заперта на ключ. Он открыл ее — с улицы на него неприятно пахнуло холодом и вонью помоек, — снова закрыл дверь и побрел в свой кабинет.

Николь здесь уже не было. Должно быть, пошла одеваться. С улицы донесся шум; приоткрыв ставни, Лурса заметил полицейского на мотоцикле, которого, очевидно, прислал Рожиссар и который теперь ждал прокурора на обочине тротуара возле дома.

Лурса аккуратно содрал воск с пробки, откупорил бутылку, думая о том мертвеце, о том человеке наверху, которому выстрелили прямо в грудь, почти в упор, думал он также о стрелявшем: по–видимому, тот не отличался особенным хладнокровием, поскольку пуля не пробила сердце, а попала много выше, почти в шею. Очевидно, поэтому раненый и не крикнул, а издал какое–то урчание. Он умер от потери крови там, наверху, и одна нога у него свисала с постели.

Был он высокого роста, почти гигант, и оттого, что он лежал неподвижно, вытянувшись, он казался особенно огромным. Стоя он был, вероятно, на голову выше Лурса, и черты лица у него были грубые, в них проглядывало что–то бессознательно зверское, как это бывает порой у крестьян могучего телосложения.

Как удивился бы Лурса, если бы заметил, что, выпив полстакана бургундского, произнес вслух:

— Странно все–таки!

Сверху донесся какой–то шорох. Карла ворочалась на своей постели, но поднять ее удастся только силой.

В «Отель де Пари» трое коммивояжеров сели играть в белот с хозяином, время от времени поглядывавшим на часы. Пивные уже закрывались. В префектуре привратник собственноручно запер тяжелые двери, и последняя машина отъехала от подъезда.

Дождь лил все так же упорно, только падал он теперь косыми струями, потому что поднялся северо–восточный ветер и там, далеко в море, должно быть, разыгрался шторм.

Поставив локти на письменный стол, Лурса скреб пальцами голову, осыпал пеплом отвороты куртки, потом обвел комнату взглядом своих водянистых глаз, тяжело, с присвистом вздохнул и пробормотал:

— Они от этого прямо с ума сойдут.

«Они» — это в первую очередь, конечно, Рожиссар или, скорее, Лоране, его супруга, которую страстно интересуют проблемы добра и зла, все, что делается, и все, что, по ее мнению, следовало бы делать; а затем уже прочие, например судейские в полном составе, которые обычно не знали, как себя вести, когда Лурса случалось выступать защитником; в общем, все они — судьи, его коллеги адвокаты и еще такие типы, как Доссен, его зять Доссен–владелец завода сельскохозяйственных машин, который трется среди политических деятелей и метит на должность генерального советника; как его жена Марта, вечно больная, вечно скорбящая, вечно одетая в какие–то разлетающиеся хламиды, — и хотя доводится она родной сестрой Лурса, они не видятся годами; вся улица, все солидные люди, по–настоящему состоятельные или прикидывающиеся таковыми, коммерсанты и рестораторы, члены различных комитетов, равно как и члены фешенебельного клуба, все сливки общества и все его подонки.

Хочешь не хочешь — придется начать расследование!

Потому что незнакомца убили на постели в его доме.

А он, Лурса, в сущности, их родич, родич тех, с которыми считаются, которые достигли известного положения, родич по узам крови или по узам брака, внук бывшего мэра, чьим именем названа одна из улиц города и чей бюст водружен в одном из городских скверов!

Он осушил стакан и сразу налил еще вина, но выпить не успел, так как к дому шумно подкатили машины, две или даже больше; Фина по–прежнему не желает вылезать из постели, Николь ни за что не спустится, и придется самому идти вниз, возиться с непривычными засовами, пока там на улице хлопают дверцы автомобилей.

Когда Лурса открыл глаза, было уже одиннадцать, но он еще не знал этого: ему лень было протянуть руку и вынуть из жилетного кармана часы. В комнате из–за закрытых ставен стоял полумрак, как в подвале, и только в ставнях ярко светились две маленькие круглые дырочки.

На эти два блестящих глазка Лурса обычно глядел с сосредоточенным вниманием, как, пожалуй, ни на что больше во всем свете, — с таким сосредоточенным вниманием часами могут рассматривать какой–нибудь пустяк дети — ведь по этим глазкам он должен был угадать, какая сегодня погода. Отнюдь не будучи суеверным, Лурса создал свою собственную систему примет: так, в те дни, когда он правильно угадывал, какая на дворе погода, все шло благополучно.

«Солнце!» — решил он. Потом грузно повернулся набок и нажал кнопку звонка, который заверещал под сводами похожей на склеп кухни, где царила Фина. Как раз сейчас она наливала стакан вина полицейскому, без церемоний усевшемуся за стол.

— Что это? — осведомился полицейский. И Фина равнодушно ответила:

— Да так, ничего.

Лежа с открытыми глазами, Лурса ждал, прислушиваясь к тому, что творится в доме, но звуки доходили сюда расплывчатые, приглушенные расстоянием и поэтому непонятные. Он позвонил еще раз. Полицейский взглянул на Фину, а та в ответ пожала плечами:

— Чтоб он сдох!

Она сняла кофеварку, стоявшую на краю плиты, сердито тряхнула ее, наполнила кофейник, схватила со стола засиженную мухами сахарницу. Поднявшись наверх, она не дала себе труда ни постучать в дверь кабинета, ни пожелать хозяину доброго утра. Просто грохнула поднос на стул, служивший ночным столиком, затем подошла к окну и открыла ставни.

Лурса понял, что проиграл. Небо было серо–зеленое, цвета ртути. Правда, через мгновение оно вроде просветлело, но тут же снова нахмурилось, его заволокли дождевые тучи, дышавшие холодом.

— Кто там внизу?

Каждое утро, просыпаясь, Лурса переживал малоприятный час, но он уже свыкся и разработал целую серию приемов, чтобы хоть отчасти смягчить утренние муки. Главное–не торопиться вставать и двигаться, потому что голова после сна какая–то пустая и в желудке начинаются спазмы. Надо подождать, пока Карла разожжет огонь, что она и проделывала, грубо хватая уголь и спички, словно срывала на них злость.

— Людей полно и внизу, и наверху! — ответила она, бросая на кровать хозяйскую рубашку.

— А где мадмуазель?

— Заперлась с одним из этих господ и сидит целый час в большой гостиной.

Злобный нрав Карлы уже не казался ему таким забавным, как в былые времена, он уже успел к нему привыкнуть. Николь было всего два года, когда Фину взяли в дом смотреть за девочкой, и внезапно в один прекрасный день она возненавидела всех на свете, а в особенности самого Лурса.

Впрочем, адвоката это мало заботило. Он вообще не замечал, что делается в доме, и все же ему случалось, открыв по ошибке дверь, застать их Карлу, которая, стоя на коленях, старалась отогреть в руках или у тощей своей груди босые ноги Николь, что не мешало ей злиться на свою молодую хозяйку иногда по нескольку недель кряду по каким–то своим таинственным причинам!

После чашки кофе наступила очередь минеральной воды, он прополаскивал ею горло, потом выпивал целую бутылку. Только после всех этих процедур можно было вставать. Но окончательно он начинал чувствовать себя человеком часом позднее, выпив два–три стакана вина.

— Прокурор тоже приехал?

— Я его не знаю.

Лурса редко пользовался ванной комнатой, находившейся в противоположном конце дома, напротив его бывшей спальни. Ему вполне хватало тазика в стенном шкафу, стакана с зубной щеткой и гребенки. Он одевался в присутствии Фины, присевшей на корточки возле печурки, печурка у нее капризничала и никогда не загоралась сразу.

— А как себя чувствует мадмуазель? И Фина, скорчившись у печурки, ответила ему, словно укусила своими острыми, как у грызуна, зубами:

— А как она, по–вашему, должна себя чувствовать?

Вчера все получилось довольно забавно. Рожиссар, очень высокий и очень тощий субъект, так же как и его жена, — недаром в городе их прозвали Жердями! — с озабоченным видом пожал кузену руку и, недовольно нахмурившись, спросил:

— Что это вы такое нарассказали по телефону? Чувствовалось, что он ничуть не удивится, если адвокат фыркнет ему в лицо и крикнет:

— А вы и поверили?

Но не тут–то было! На кровати действительно лежал труп, и прокурор готов был поклясться, что Лурса демонстрирует его с гордостью, чуть ли не с радостной улыбкой на лице.

— Вот! — заявил он. — Не знаю, ни кто он, ни как он сюда попал, ни что с ним случилось. Думаю, это уж по вашей части, не так ли?

Секретарь то и дело кашлял, и Лурса, не удержавшись, взглянул на него сначала нетерпеливо, а потом с нескрываемой злобой, до того его раздражало это назойливое покашливание. Приехал также комиссар — не то Бине, не то Визе, коротышка с выпученными рыбьими глазами, с поредевшей шевелюрой; этот с каким–то маниакальным упорством вставлял кстати и некстати «извините». Без всякого злого умысла он все время попадался под ноги, и скоро Лурса не мог без отвращения видеть ни самого Бине, ни его ратиновое пальто шоколадного цвета.

— Николь дома? — осведомился Рожиссар, который, пожалуй, впервые в жизни испытывал столь неприятное ощущение.

— Одевается. Сейчас придет.

— Она знает?

— Она была со мной, когда я открыл дверь.

Очевидно, Лурса выпил много, даже чуть больше, чем обычно, и язык у него слегка заплетался. Это было неприятно, особенно перед секретарем, перед комиссаром, перед товарищем прокурора, который только что прибыл вместе с начальником полиции.

— Никто в доме этого человека не знает?

Все–таки Николь молодец. Уже вышла к посетителям, да еще как вышла! Лурса удивился — настоящая светская дама. Казалось, она просто появилась в салоне, где ее ждут гости, и протянула прокурору руку.

— Здравствуйте, кузен.

И повернувшись к остальным, проговорила, ожидая, когда их ей представят:

— Господа…

Это было подлинное откровение, отец впервые видел дочь такой.

— А что если мы отсюда уйдем? — предложил Рожис–сар Жердь. Этот труп с открытыми глазами начинал действовать ему на нервы. — Может быть, комиссар, вы воспользуетесь случаем и осмотрите комнату?

Перешли в столовую, так как уже много лет хозяева не пользовались гостиной нижнего этажа.

— Разрешите, Лурса, побеседовать с Николь?

— Пожалуйста. Если я вам понадоблюсь, буду у себя в кабинете.

Через полчаса к нему в кабинет пришел Рожиссар, на сей раз один.

— Николь твердит, что ничего не знает. Вообще малоприятная история, Лурса. Я велел отвезти тело в морг. Не стоит начинать расследование ночью. Придется оставить здесь, в доме, человека.

Пусть оставляет, если хочет! Взгляд адвоката был еще более мутным, чем обычно, а на письменном столе стояла пустая бутылка.

— Вы действительно не имеете ни малейшего представления о том, что произошло?

— Ни малейшего!

Произнес он эти слова таким тоном, который при желании можно было счесть за угрозу. А может, он просто насмехался над своим кузеном.

Положение было особенно щекотливым потому, что Эктор Лурса, даже пьяница и нелюдим, каким он стал с годами, все еще принадлежал к хорошему обществу Мулена.

Конечно, он не посещал салонов, но ни с кем не был в ссоре, и при случайных встречах на улице или в суде ему пожимали руку.

А если он пил, то пил в одиночестве, в своей норе, и правил приличия не нарушал.

В чем же можно было его упрекнуть? Напротив, еще приходилось его жалеть, — сокрушенно вздыхать: «Какая досада! Безусловно, самый одаренный человек в городе!»

Это было истинной правдой, хотя вспоминали об этом лишь в тех редких случаях, когда Лурса соглашался выступить защитником в суде.

Прежде за ним ничего такого не замечали до тех самых пор, когда восемнадцать лет назад перед Рождеством его жена вдруг навсегда покинула дом, оставив на руках мужа двухлетнюю крошку Николь. Передавая друг другу эту историю, люди невольно улыбались. В течение долгих недель дверь его дома была на замке. Более или менее близкие родичи Лурса, такие, как Рожиссар, выговаривали ему:

— Нельзя так раскисать, дорогой мой. Нельзя же в самом деле жить вне общества, как больное животное!

Но оказалось — можно, раз он прожил так целых восемнадцать лет. Целых восемнадцать лет, в течение которых он не испытывал нужды в человеческом обществе; ему не требовались ни друзья, ни любовницы, ни даже слуги, так как Фина, которую он нанял, не занималась ничем, кроме Николь.

А он ею не занимался. Он просто не замечал дочь, и не замечал с умыслом. Не то чтобы он ее ненавидел, ведь не может в самом деле девочка отвечать за чужие грехи, но, сопоставив кое–какие факты, Лурса даже стал подозревать, что Николь не его дочь, а дочь помощника тогдашнего префекта.

Эта драма без драмы взбудоражила все умы. Главным образом потому, что произошло все это совершенно неожиданно, потому, что бегству жены Лурса не предшествовали сплетни, потому, что никто так и не узнал, что было потом.

Звали ее Женевьева. И она принадлежала к одному из десяти лучших семейств города. Была она хорошенькая, хрупкая. Когда она вышла за Лурса, все считали, что это брак по любви.

Ни сплетен в течение трех лет после свадьбы, ни компрометирующих слухов. И вот в один прекрасный день стало известно, что Женевьева укатила, не сказав никому ни слова, с Бернаром, что она уже давно, чуть ли не с первых дней замужества, была его любовницей, иные уверяли даже, что и до замужества тоже.

И с тех пор о беглецах не было ни слуху ни духу. Ничего, совсем ничего! Лишь один–единственный раз родители Женевьевы получили открытку из Египта, а на открытке стояла только ее подпись.

Чувствуя во рту вязкую горечь, он прошел по коридору, добрался до лестницы и увидел с площадки, что на нижней ступеньке сидят какие–то два человека в шляпах. С минуту он глядел на них тяжелым и рассеянным взглядом, который с трудом можно было вынести, взгляд этот появился в последние годы, и в нем ничего нельзя было прочесть, — потом поднялся на третий этаж, откуда доносился шум голосов и шаги.

Комиссар Бине, пятившийся задом, натолкнулся на Лурса, перепугался и завел свои бесконечные «извините». Тут было еще три человека, один из них фотограф с чудовищно огромным аппаратом, и все работали так, как привыкли работать, кто с трубкой, кто с сигаретой в зубах, что–то вымеряли, что–то искали, передвигали мебель в комнате, где был обнаружен труп.

— Прокурор не приехал? — спросил Лурса, поглядев с минуту на эту возню.

— Не думаю, что он вообще приедет: здесь следователь.

— А кто именно?

— Дюкуп. По–моему, он внизу ведет допрос. Извините, пожалуйста.

— За что извинить? — довольно миролюбиво осведомился Лурса.

— За… за весь этот беспорядок.

Пожав плечами, Лурса уже вышел прочь. Пора было спуститься в погреб за дневной порцией вина.

Нынче утром дом был холодный, шумный, по нему гуляли непривычные сквозняки, раздавались странные для уха звуки. На каждом шагу он наталкивался на незнакомых людей, спускавшихся или подымавшихся по лестнице. Иногда звонили у входной двери, и кто–нибудь из полицейских шел открывать.

Должно быть, прислуга соседей вместо того, чтобы заниматься своим делом, торчит на пороге или выглядывает в окна. А Лурса тем временем сходил в погреб и, отдуваясь, поднялся наверх с тремя бутылками, равнодушно обходя полицейских.

В ту минуту, когда он проходил мимо большой гостиной, открылась дверь. Оттуда вышла Николь, очень высокая, очень прямая, с наигранно невозмутимым выражением лица, и инстинктивно остановилась, заметив отца. Позади вырисовывался силуэт Дюкупа в новенькой паре, с подвитыми волосами, с крысиной болезненной мордочкой и с иронической улыбкой на губах, которую он усвоил на все случаи жизни, главным образом потому, что считал ее неотразимой.

Одну бутылку Лурса держал в левой руке, две другие — в правой, и хотя Дюкуп уставился на него, он не испытал ни малейшего смущения. Николь тоже посмотрела на эти злосчастные бутылки. Ей, очевидно, хотелось что–то сказать, но она подавила это желание и, тяжело вздохнув, прошла мимо.

— Дорогой мэтр… — начал Дюкуп.

Ему было лет тридцать. Его выдвигали. И всегда будут выдвигать: он делал все для этого необходимое. И женился он на косоглазой, зато вошел через нее в местное высшее общество.

— Поскольку мне сказали, что вы еще спите, я счел своим долгом вас не беспокоить…

Лурса вошел в гостиную и поставил бутылки на стол; стол этот, очевидно, принесли из другой комнаты, потому что раньше его здесь не было. Гостиная была пустая, огромная. Натертый паркет покрывала густая пыль, позолоченные стулья — единственная здесь мебель–стояли вдоль стен, словно сейчас должен начаться бал. Ставни открыли только на одном окне, а на трех других они были заперты, и так как гостиную давно не топили, Дюкуп не решился снять пальто с хлястиком. Секретарь, сидевший над бумагами, поднялся при виде Лурса. И при каждом шаге, даже при слабом дуновении ветерка, позвякивала люстра, огромная люстра с хрустальными подвесками, издававшими мелодическое треньканье.

— По совету господина прокурора, первой мы допросили вашу дочь.

Нет, Лурса решительно не улыбалось сидеть здесь, в этой гостиной, чересчур большой, чересчур холодной и чересчур пустой. Он оглядел комнату; казалось, он ищет укромный уголок, куда можно забиться, а возможно, просто стакан, чтобы выпить вина.

— Пойдемте в мой кабинет! — буркнул он, собрав свои бутылки.

Секретарь не знал, идти ли ему за ними. Дюкуп тоже не мог решить этого вопроса. Поэтому Лурса сам сказал секретарю:

— Когда вы понадобитесь, вас позовут.

Он все еще не зажег сигарету, хотя уже давно держал ее в зубах, и теперь кончик ее совсем размок. Он поднялся по лестнице. Дюкуп шел за ним следом. Лягнув дверь ногой, Лурса захлопнул ее, и тут, в своей норе, снова стал наконец самим собой, снова начал фыркать, сморкаться, взял из стенного шкафчика стакан, налил себе вина и, поглядев на следователя, спросил, держа бутылку в руке:

— Угодно?

— Так рано не пью, спасибо… У меня с вашей дочерью была длинная беседа, мы говорили почти два часа. Мне удалось ее убедить, что молчание пойдет ей же во вред.

Лурса, покружив по комнате, как кабан в логове, нашел наконец удобную позицию — сел в потертое кожаное кресло так, чтобы можно было, не сходя с места, помешать кочергой в печурке или налить себе стакан вина.

— Вряд ли стоит вам говорить, дорогой мэтр, что, когда сегодня утром прокурор возложил на меня эту тяжелую миссию…

Трудно же приходилось ему с Лурса; во–первых, Лурса не слушал, а во–вторых, в глазах его ясно читалось: «Болван!»

— Только уступая его настойчивым просьбам, я согласился…

— Сигарету?

— Благодарю вас. Согласитесь сами, должен же был кто–то в доме знать, откуда взялся этот человек. Исходя из этих соображений мне оставалось одно — выбрать между…

— Послушайте–ка, Дюкуп, расскажите мне сразу, что говорила вам моя дочь.

— К этому я и веду. Признаюсь, мне стоило немалого труда ее убедить; но пусть даже она повиновалась самым благородным чувствам, в данном случае в ней говорило желание выгородить своих друзей.

— Вы мне надоели, Дюкуп!

Лурса сказал не «надоели», а прибег к гораздо более грубому выражению и еще глубже ушел в кресло, чувствуя, как тепло алкоголя и печурки приятно расходится по всем жилкам его тела.

— Сейчас вам станут понятны мои затруднения. Все мы, так уж устроен человек, охотно принимаем на веру видимость, все то чисто внешнее, что нас окружает, и нам трудно вообразить себе, что под этой вполне мирной оболочкой существует своя, так сказать, подспудная жизнь, и она–то…

Лурса высморкался, цинично издав носом трубный звук, показывая этим, что хватит с него рассуждений, и Дюкуп застыл в позе оскорбленного достоинства.

— Как вам угодно! Но только да будет вам известно, мадмуазель Николь иной раз вечерами уходила со своими друзьями. Или принимала их у себя, здесь.

Он ждал, как отнесется отец к этому разоблачению, но Лурса даже бровью не повел, казалось, он в восторге от этой вести.

— У себя в спальне? — спросил он.

— На третьем этаже. Там есть комната, скорее кладовка, так вот, они окрестили ее «Хлам–баром», если не ошибаюсь…

Зазвонил телефон. Лурса поступил точно так же, как их Карла нынче утром: он просто не взял трубку и решился снять ее, лишь когда от звона заломило в ушах.

— Кто говорит?.. А, это вы, Рожиссар?.. Да! Он у меня в кабинете… Нет! Ничего еще не знаю. Он только что начал… Хорошо! Передаю ему трубку.

И Дюкуп с вежливым трепетом взял трубку.

— Да, господин прокурор… Да, да, господин прокурор. Значит, вы хотите… Хорошо, господин прокурор. Косой взгляд в сторону Лурса.

— Да, он здесь… Простите?.. Будет исполнено, господин прокурор… Я сообщил ему, что компания молодых людей имела обыкновение собираться или в городе, в баре, что у рынка, или здесь… Да, да, на третьем этаже… Нет! Не в той комнате, а в соседней. Две недели назад в их компанию попал новичок… Шутки ради они его напоили… А потом, так сказать, в качестве испытания поручили ему угнать машину и отвезти всю компанию в кабачок, расположенный в двенадцати километрах от Мулена… Да, разумеется, я записал имена… Да, да! Я об этом сразу подумал… Машина принадлежит помощнику мэра, и в то утро ее нашли с помятым крылом, а пятна крови были на… Хорошо! Как, как?.. Простите, господин прокурор. Сейчас возьму бумажку, где записаны имена… Какое иное чувство, кроме желания взбесить следователя, могло заставить Лурса подняться с кресла и начать кружить по кабинету? И, хотя Дюкуп бросал на него нетерпеливые, чуть ли не умоляющие взгляды, Лурса топтался вокруг него и громко сопел.

— Сейчас, господин прокурор… Первый — Эдмон Доссен… Да, сын Шарля Доссена… Пока точно не знаю. Пока еще трудно установить роль каждого участника… Затем, Жюль Дайа, сын колбасника с улицы Алье… Правильно! Я собираюсь туда зайти… Просто записал имена, среди прочих есть также один банковский служащий. Его отец — кассир в Кредитном банке, где работает также и сын, фамилия — Детриво… Алло, алло! Да, господин прокурор… Потом некий Люска… И, наконец, новичок Эмиль Маню, его мать вдова и дает уроки музыки. На обратном пути Маню был в высшей степени возбужден. Они заметили на дороге силуэт высокого человека с поднятой рукой. Резкий толчок. Тогда молодые люди остановили машину и увидели раненого человека… Да, господин прокурор, мадмуазель Николь была с ними… Должно быть, они совсем растерялись, что и понятно! Кажется, тот тип им грозил, и мадмуазель Николь предложила отвезти раненого к ней… Ну да, господин Лурса ничего не знал. Нет, кухарка узнала об этом на следующий день. Безусловно!.. Сейчас ее допрошу… За доктором Матре ходил Эдмон Доссен. У раненого оказался перелом ноги, сантиметров на десять сорвало с костей мясо… Да, он по–прежнему здесь.

«Он» тем временем спокойно наливал себе вино. Совершенно очевидно, речь шла о Лурса!

— Алло… Что, что? Простите, рядом шумят… Я ее спрашивал… После того они собирались несколько раз, да, да… Она уверяет, что у раненого оказался несносный характер, он их совсем замучил своими требованиями…

Лурса улыбнулся с таким видом, будто его до крайности позабавило известие, что в течение двух недель под его кровом, без его ведома, находился какой–то раненый, да к тому же еще больного посещал доктор Матре (его соученик по лицею), и что здесь происходили сборища молодых людей, из коих он знал только одного Доссена, сына своей родной сестры, этой Зануды, как он величал ее про себя.

— Совершенно очевидно!.. Хорошо… Да, я понял… Именно на этом пункте я особенно и настаивал… По–моему, она говорила вполне откровенно. Добавила, что вчера вечером у нее был Эмиль Маню… Да, да, сын той самой вдовы, которая дает уроки музыки… Она и ей тоже дает уроки музыки… Алло, алло! Не слышу… Они вместе ходили проведать раненого… После чего мадмуазель Николь отвела гостя к себе в спальню…

Досадливый взгляд в сторону Лурса, на лице которого нельзя было прочесть ни досады, ни гнева. Напротив! Дюкуп готов был поклясться, что адвокат внутренне ликует!

— Конечно… Я тоже удивился… Это возможно… Я так и подумал… Да, я читал этот труд… Я знаю случаи, когда девушки возводят на себя поклеп… Но, как вам известно, она особа скорее положительная… Ее приятель ушел от нее без двадцати двенадцать… Она его не провожала…

Какие замечания сделал прокурор на том конце провода? Следователь не мог сдержать улыбки.

— Верно! Сюда входят и выходят, как в гостиницу… По–моему, дверь, выходящая в тупик, не запирается… Она услышала выстрел через несколько секунд после ухода Эмиля Маню. И не сразу решилась выйти из спальни. А когда собралась с духом, в коридоре показался отец… Да, придется повозиться с этим делом… Хорошо! Я ему скажу… До скорого свидания, господин прокурор.

Дюкуп повесил трубку и, чувствуя себя отчасти отмщенным, повернулся к адвокату.

— Прокурор просил меня сказать вам, что он очень огорчен, что сделает все от него зависящее, дабы имя мадмуазель Николь не попало в газеты в связи с этой историей. Вы слышали, что я ему говорил. Добавить мне, пожалуй, нечего. Я придерживаюсь того же мнения, что и прокурор: дело это исключительно щекотливое и исключительно неприятное для всех.

— Будьте добры, назовите мне их имена и дайте адреса.

— У меня они еще не все. Ваша дочь сама точно не знает все адреса, в частности, например, адреса Маню… А теперь от имени прокурора я должен с вашего согласия подвергнуть вас официальному допросу. Ведь в вашем доме…

Лурса уже открыл дверь и крикнул в коридор:

— Пошлите сюда секретаря… Эй вы там, внизу, слышите… Пошлите к следователю секретаря…

Очевидно, сейчас Рожиссар звонит г–же Доссен, а она, оскорбленная, в блеклом одеянии, скорее всего в лилова–том, со своими изысканными манерами, еле переползает с одного дивана на другой, и единственное усилие, которое она может себе позволить, — это поправить тонкими пальцами цветы в вазе.

Трудно было представить себе человека, меньше похожего на Лурса. В их семействе она была олицетворением изысканности. И вышла замуж за Доссена, который тоже был подчеркнуто элегантен; супруги построили за Майлем самую шикарную в Мулене виллу, где гостей обслуживал дворецкий в белых перчатках, что в городе было большой редкостью.

«Алло! Это вы, дорогая? Ну как вы себя чувствуете? Я просто в отчаянии. Однако я должен предупредить вас, что ваш сын… Конечно, конечно! Мы сделаем все, что в наших силах…» Лурса чудилось, будто он слышит телефонный звонок, видит, как его обезумевшая от горя сестра среди диванных подушек и букетов звонит горничной и только тогда позволяет себе роскошь упасть в обморок.

— Вы меня звали, господин следователь?

— Соблаговолите записать предварительные данные о господине Лурса.

— Эктор Доминик Франсуа Лурса де Сен–Map, — отчеканил Лурса с жесткой иронией. — Коллегия адвокатов города Мулена. Сорок восемь лет, женат на Женевьеве Лурса, урожденной Грозильер, отбывшей в неизвестном направлении.

Секретарь поднял голову, посмотрел на своего начальника, как бы спрашивая у него совета, заносить ли в протокол эти последние слова.

— Пишите: «Мне неизвестно, что делала или что могла делать вышеупомянутая Николь Лурса; мне неизвестно, что происходило в тех комнатах моего дома, где я не бываю, и это меня ничуть не интересует. Услышав, как мне показалось, выстрел в ночь со среды на четверг, я, к сожалению, проявил излишнюю нервозность и обнаружил в кровати на третьем этаже убитого пулей неизвестного мне человека. Больше добавить ничего не имею».

Лурса повернулся к Дюкупу, который то сплетал, то расплетал ноги.

— Сигарету?

— Спасибо.

— Бургундского?

— Я уже вам сказал…

— Что никогда не пьете по утрам. Тем хуже для вас! А теперь…

Он замолчал, всем своим видом показывая, что хочет побыть в одиночестве.

— Я должен еще попросить вашего разрешения на допрос прислуги. Что касается горничной, которую вчера вечером рассчитали, то ее уже разыскивают. Вам должно быть яснее, чем любому…

— Именно, чем любому!

— Фотография убитого и отпечатки его пальцев посланы в Париж, об этом позаботился комиссар Бине.

И Лурса вдруг пророкотал совершенно не к месту, так, словно пропел всем известный припев:

— Бедняжка Бине!

— Бине весьма ценный служащий.

— Ну конечно! Еще бы не ценный!

Лурса не расправился еще с первой бутылкой из своей дневной порции. Но уже прошла обычная по утрам хмурость, скверный вкус во рту и противное чувство пустоты в голове.

— Весьма возможно, я буду вынужден…

— Пожалуйста.

— Но…

К черту Дюкупа! Он до смерти надоел Лурса, и Лурса открыл дверь.

— Вы должны признать, что я сделал все, что мог, лишь бы…

— Совершенно верно, господин Дюкуп. В устах Лурса имя следователя прозвучало как ругательство.

— Что касается журналистов…

— Надеюсь, вы сами сумеете уладить это дело?

Поскорее бы он убрался отсюда, этот чертов сукин сын! Разве можно спокойно все обдумать, когда перед глазами торчит физиономия такого Дюкупа, который к тому же продушил весь кабинет запахом своей скверной помады или фиксатуара.

Итак, Николь…

Он пожал руку следователю, потом секретарю и, желая положить конец всему, запер дверь кабинета на ключ.

Николь…

Он так яростно разворошил в печурке золу, что язык пламени вырвался наружу и чуть не опалил ему брюки.

Николь…

Он дважды обошел кабинет, налил полный стакан вина, стоя выпил его залпом, потом присел и стал разглядывать листок бумаги, на котором были нацарапаны имена молодых людей, тех, что назвал по телефону Дюкуп.

Николь…

А он–то считал ее просто тупой дылдой! От подъезда отъехала машина: должно быть, Дюкуп.

По всему дому расползлись чужие люди.

Что же могла натворить Николь?

Он не засмеялся вслух. Даже не улыбнулся, хотя испытывал чувство жгучего интереса, которое вдруг пробудило в нем какое–то радостное ощущение, почти ликование, обволакивающее, как теплая ванна.

Было около часа дня. Лурса вошел в столовую и обнаружил там Карлу, которая злобно швыряла на стол тарелки. Сам не зная почему, он не сел к столу, а стал спиной к камину, где тлел уголь.

Тут Фина, раза два нетерпеливо дернув рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, соблаговолила заговорить, роясь в ящике с серебром:

— Надеюсь, вы мне не звонили?

Он взглянул на нее и до того был поражен тем, какая их Фина маленькая, уродливая, злобная, что чуть было не спросил себя, что, собственно, она делает в его доме. Заметил он также, что на полке, где сейчас стоят тарелки, хранились салфетки, и с удивлением подумал, что не замечал раньше этой перемены.

В обычное время он ждал удара колокола, извещавшего о часе трапезы, как и в те далекие времена, когда дом действительно был обитаем. После удара колокола он копался еще четверть часа, а то и больше у себя в кабинете, потом, вдруг решившись, шел в столовую, где его поджидала Николь с книгой в руках.

Николь молча откладывала книгу и бросала выразительный взгляд на горничную, означавший, что пора подавать на стол.

А сегодня он впервые опередил Николь. Глядя на Карлу, он спросил себя, зачем она выползла на свет Божий из своей подземной кухни и накрывает на стол, но тут же вспомнил, что горничную вчера рассчитали.

Все–таки любопытно! Он и сам не сумел бы сразу ответить, что же тут такого любопытного. Просто смутное ощущение какой–то новизны. Он был здесь у себя, в доме, где появился на свет Божий, в доме, где он жил все это время, но он вдруг с удивлением подумал: только для того, чтобы известить двух человек о часе трапезы, зачем–то бьют в огромный монастырский колокол.

Фина вышла из столовой, даже не оглянувшись на хозяина. Она ненавидела его всеми силами души и, не стесняясь, говорила Николь:

— Ваш грязный скот папаша…

Колокол громко звякнул. В столовую вошла Николь со спокойным, почти безмятежным выражением — по ее лицу трудно было сказать, что эта молодая особа битых два часа просидела на допросе у следователя. Видимо, она не проронила ни слезинки. Впервые Лурса заметил поразивший его факт: Николь, оказывается, занималась хозяйством! Правда, не Бог весть как усердно, просто, входя, оглядела стол машинальным взглядом хозяйки дома. Потом она открыла люк и, склонившись над подъемником, произнесла вполголоса:

— Подавайте, Фина.

И об этом она подумала. Сама заменила горничную, поставила блюдо на стол и только после этого села. И все это даже не глядя на отца, не сказав ни слова о ночном происшествии, не интересуясь его переживаниями.

И хотя он ел, как всегда, неряшливо, смаковал бургундское, шумно жевал, его невольно тянуло посмотреть на Николь, но он не осмеливался сделать это открыто и лишь исподтишка бросал на нее быстрые взгляды.

И что самое удивительное, ему было бы приятно поговорить с ней о чем угодно, лишь бы услышать ее голос, да и свой собственный тоже, в этой столовой, где раздавался лишь стук вилок о тарелки да потрескивал в камине уголь.

— Подавайте, Фина! — бросила Николь в подъемник.

Николь была, пожалуй, излишне полновата, но уж никак не производила впечатление ветреной. Это–то больше всего удивило Лурса. В тяжеловесной, невозмутимой Николь чувствовалась какая–то нетронутая сила, сила покоя.

И скрепя сердце он вытащил из кармана вместе с крошками табака смятый листок бумаги, на котором записал имена, и спросил:

— А чем занимается этот Эмиль Маню?

Ему самому было неловко, что он заговорил, нарушив многолетнюю традицию молчания. Еще немного, и он покраснел бы от стыда, что изменил самому себе.

Николь обернулась к отцу, глаза у нее были большие, лоб гладкий. Она тут же бросила взгляд на бумагу. И, сразу все поняв, ответила:

— Служит приказчиком в книжной лавке Жоржа.

Вот здесь бы и мог получиться настоящий разговор. Если бы только Николь добавила еще несколько ничего не значащих слов, кроме тех немногих, что потребовались для точного ответа.

Но разговор иссяк. Чтобы придать себе духу, Лурса поглядел на бумажку, лежавшую возле его прибора, и зажевал с новой энергией.

В три часа он, по давнишней привычке, выводил себя прогуляться, как выводят прогуляться собаку; казалось даже, что он ведет себя на поводке, и всякий раз ходил он по одним и тем же кварталам, мимо одних и тех же домов.

Но сегодня, выйдя из подъезда, сразу же нарушил ритуал, остановился, оглянулся и встал на краю тротуара, разглядывая собственный дом.

Трудно было понять, что испытывает он в эту минуту, доволен он или нет. Просто все было так необычно! Он увидел свой дом. Увидел другими глазами, увидел таким, каким видел мальчишкой, а потом юношей, приезжая на каникулы сюда из Парижа, где учился на юридическом факультете.

Нет, это не было, конечно, волнением сердца. Впрочем, ни за какие блага мира он не согласился бы поддаться такому волнению. И поэтому разыгрывал брюзгу.

Во всяком случае, любопытно было отметить, что… Словом, в те пресловутые вечера «они», наверно, зажигали свет. И с улицы виден был этот свет, просачивавшийся сквозь щели ставен.

Эта дверь, выходившая в тупик, никогда не запиралась на ночь. Неужели соседи ни разу не заметили крадущиеся к ней тени?

И Николь в своей спальне с этим…

Пришлось свериться с бумажкой: с этим Маню! С Эмилем Маню. Имя вполне подходящее к бежевому плащу, к силуэту, который промелькнул в конце коридора.

Словом, если они сидели вдвоем в спальне, то, значит…

Он зашагал по улице, покачивая головой, ссутулясь, заложив руки за спину, и вдруг остановился, заметив, что на него глядит какая–то девочка. Должно быть, соседская. В свое время он знал всех жителей квартала, но с тех пор одни переехали, другие умерли. А кто и родился. Так чья же это девочка? Что она думает, глядя на него? Почему у нее такой испуганный вид?

Возможно, родители пугали ее, говорили, вот идет дядя бука или людоед.

Через минуту он поймал себя на том, что бормочет вслух:

— Ах да, она же берет уроки музыки!

Лурса снова подумал о Николь. Он редко слышал, как она играет на пианино, и игра ее доставляла ему мало удовольствия. Но он как–то не отдавал себе отчета, что Николь берет уроки музыки. Никогда он не задавался вопросом, любит ли она музыку, почему она выбрала себе именно эту учительницу, а не другую. Иногда он встречал на лестнице или в коридоре седовласую даму, которая почтительно ему кланялась.

Любопытно! И еще более любопытно, что забрел на улицу Алье, куда обычно не заглядывал во время своих послеобеденных вылазок, что остановился он и стоит перед витриной книжной лавки Жоржа, по–старомодному унылой и бесцветной витриной, освещенной так слабо, что издали казалось, будто магазин закрыт.

Лурса зашел в магазин и сразу же узнал старика Жоржа, который, сколько он его помнил, всегда был старый, угрюмый, злой, всегда носил фуражку, всегда был усатый, как морж, и бровастый, как Клемансо.

Книготорговец писал что–то, стоя за высокой конторкой, и поднял голову, лишь когда в глубине вытянутого в длину магазина, в том углу, где с утра до вечера горела электрическая лампочка и где выстроились на полках книги в черных коленкоровых переплетах, предназначенные для выдачи читателям, показался молодой человек, спускавшийся с лестницы.

Первые несколько шагов он сделал вполне непринужденно и был таким, каким ему и полагалось быть; похожих юношей нередко видишь в книжном или другом магазине — не особенно определенной наружности: длинношеие, чаще всего белокурые, с невыразительными чертами лица.

Вдруг он остановился. Возможно, узнал адвоката, которого ему, очевидно, показали на улице. Как знать! А возможно, видел Лурса в его собственном доме, раз…

Побледнев как мертвец, напрягшись всем телом, юноша бросал вокруг растерянные взгляды, словно искал помощи.

А Лурса вдруг заметил, что уже вошел в роль, даже свирепо вращает глазами!

— Что вы… Что вам…

И не смог докончить фразы. У мальчишки перехватило дыхание. Лурса видел, как судорожно заходил кадык над небесно–голубым галстуком.

Старик Жорж удивленно поднял голову.

— Дайте–ка мне книгу, молодой человек!

— Какую книгу, мсье?

— Любую. Какая вам понравится…

— Покажите мсье последние новинки! — счел необходимым вмешаться хозяин.

Мальчишка засуетился и только чудом не свалил на пол стопку книг. Он действительно был совсем мальчишка! Ему и девятнадцати не было, вернее всего, семнадцать. Худенький, как до времени выросший цыпленок. Настоящий петушок, который мнит себя солидным петухом.

Значит, это он, сидя за рулем машины…

Лурса что–то проворчал себе в усы. Он злился на себя за то, что думает обо всех этих вещах, даже за то, что интересуется ими. Почти двадцать лет он продержался молодцом и вдруг из–за какой–то дурацкой истории…

— Ладно! Давайте эту! Заворачивать не стоит. Говорил он сухим, злобным тоном.

— Сколько с меня?

— Восемнадцать франков, мсье. Сейчас я вам дам суперобложку.

— Не стоит.

Выйдя из магазина, он сунул книжку в карман и почувствовал жажду. Он с трудом узнавал улицу Алье, а ведь в Мулене она считалась главной. К примеру, возле лавки оружейника, которая ничуть не изменилась, вырос огромный «Магазин стандартных цен» с нестерпимо яркими фонарями, выплеснувший избыток товаров даже на тротуар, а в самом магазине на полках рядом с сырами лежали ткани и стояли патефоны.

Чуть дальше, там, где улица незаметно шла под уклон, над тремя витринами, выложенными мрамором, он прочел: «Колбасная Дайа».

Этот Дайа тоже бывал в его доме с Доссеном и всей их шайкой.

Может быть, среди тех, кто суетится у прилавка колбасной, находится сейчас и Дайа–сын? Продавщицы, все в белом, очень молоденькие, носились взад и вперед с непостижимой быстротой… Вон какой–то человек в тиковом пиджачке в полоску и в белом фартуке… Да нет же! Этому рыжеватому детине без шеи на вид лет сорок… Может быть, другой рыжий, одетый точно так же, как и первый, тот, что рубит от куска мяса котлеты?

Магазин, очевидно, процветал, и Лурса удивился, как такой небольшой городок способен поглотить столько колбасных и мясных изделий.

В каком баре, сказал Дюкуп, они встречались? Лурса не записал названия. Помнил только, что это неподалеку от рынка, и углубился в узкие улочки мрачного квартала.

«Боксинг–бар»! Именно он! Небольшое решетчатое окно украшали незатейливые занавесочки в деревенском стиле. Совсем маленькое помещение, два коричневых столика и с полдюжины стульев, высокая стойка.

В баре было пусто. Шагая тяжело, по–медвежьи, Лурса хмуро и подозрительно разглядывал фотографии артистов и боксеров, приклеенные прямо к стеклу зеркала, слишком высокие табуреты, смеситель для приготовления коктейлей.

Наконец за стойкой появился человек, словно выскочил из театрального люка, да, пожалуй, так оно и было: чтобы войти сюда из соседней комнаты, приходилось нагибаться и пролезать в узкое отверстие.

Был он в белой куртке, дожевывал что–то на ходу и, неприветливо поглядев на адвоката, прогремел, схватив салфетку:

— Что угодно?

Знал ли он Лурса? Был ли он в курсе дела? Несомненно.

Несомненно также, что это явно подозрительная личность, очевидно, бывший боксер или ярмарочный борец, о чем свидетельствовал перебитый нос и какой–то чересчур плоский лоб.

— Есть у вас красное вино?

По–прежнему усердно двигая челюстями, боксер взял бутылку, поднес ее к свету, чтобы посмотреть, сколько осталось вина, и наконец с равнодушным видом налил клиенту. Вино на вкус отдавало пробкой. Лурса не завел разговора, не задал ни одного вопроса. Так он и удалился, прошел быстрым шагом мрачный квартал и вернулся домой в убийственном настроении.

Он сам не помнил, как поднялся по лестнице и очутился на втором этаже. Он зажег карманный фонарик, чтобы осветить себе путь, и тут только, почувствовав в кармане какую–то постороннюю тяжесть, сообразил, что это книга.

— Идиот! — буркнул он вслух.

Ему не терпелось как можно скорее очутиться в своем углу, запереть на ключ обитую клеенкой дверь…

На пороге кабинета он нахмурил брови и спросил:

— Что это вы здесь делаете?

Бедный комиссар Бине! Никак он не ждал подобного приема. Он испуганно поднялся, согнулся в три погибели, рассыпался в извинениях. Сюда, в кабинет, его привела Жозефина, когда еще не стемнело. И ушла, бросив на произвол судьбы, а комиссар так и остался сидеть здесь, держа на коленях шляпу, сначала в сумерках, потом в полном мраке.

— Я считал, что обязан поставить вас в известность. Особенно учитывая, что все произошло у вас в доме…

Но Лурса уже снова вступил во владение своим кабинетом, своей печуркой, своим бургундским, своими сигаретами, заполняя все своим собственным запахом.

— Ну, что вы такое обнаружили? Не угодно ли?

— Не откажусь.

Тут он явно промахнулся, потому что Лурса предложил бургундского только из вежливости и сейчас тщетно рыскал по кабинету в поисках второго стакана.

Бине поспешил заверить:

— Я только так сказал… Ради Бога, не беспокойтесь…

Но для Лурса это было делом чести, он решил во что бы то ни стало отыскать стакан, хотя бы даже пришлось идти в столовую. Там он и взял стакан, налил вино чуть ли не угрожающим жестом.

— Пейте!.. Так о чем вы говорили?

— О том, что хотел поставить вас в известность. Может быть, вы будете нам полезны. Нам только что звонили из Парижа. Тот человек опознан. Это довольно опасный субъект. Некто Луи Кагален, по кличке Большой Луи. Могу прислать вам копию его дела. Родился в департаменте Канталь, в деревне. В семнадцать лет, вернувшись с пирушки, ударил своего хозяина заступом и чуть не убил только за то, что хозяин упрекнул его в пьянстве. Из–за этой истории он находился с семнадцати до двадцати одного года в исправительном заведении, где вел себя не самым лучшим образом, и после выхода на свободу неоднократно имел неприятности с полицией, вернее, с жандармерией, так как предпочитал подвизаться в сельской местности.

Еще один, нашедший приют под кровом Лурса! В двадцати метрах от кабинета, где Лурса чувствовал себя хозяином. И никогда ему даже в голову не приходило, что…

— Думаю, господин Дюкуп сам допросит по очереди молодых людей. Я повидался с доктором Матре, который охотно сообщил мне все нужные сведения. Он подтвердил, что как–то вечером, вернее, ночью, поскольку был уже час пополуночи, за ним зашел Эдмон Доссен и провел его в этот дом, потребовав сохранения профессиональной тайны. Большой Луи был довольно серьезно ранен, его сшибло машиной, которую угнала веселящаяся компания. Доктор приходил сюда еще трижды, и всякий раз его встречала мадмуазель Николь. Дважды с ней был вышеупомянутый Эмиль Маню…

Он уже опять был прежний равнодушный Лурса, грузный, с водянистым взглядом.

— А теперь я хочу поговорить с вами о самом главном. Как вы видели, Большой Луи, без сомнения, был убит в упор пулей из револьвера калибра шесть — тридцать пять. Я нашел в комнате гильзу. Но мне не удалось обнаружить револьвер.

— Убийца унес его с собой, — сказал Лурса как о неоспоримом факте.

— Верно. Или спрятал, все это очень неприятно. И комиссар поднялся.

— Думаю, что мне незачем сюда больше приходить, — произнес он. — Но если вы хотите, чтобы я держал вас в курсе дела, то…

Лишь минут через пять после его ухода Лурса проговорил вслух:

— Странный субъект! И добавил:

— В сущности, что он здесь делал? На что намекал?

Он оглядел письменный стол, печурку, початую бутылку вина, сигарету, дымившуюся на краю пепельницы, кресло, на котором сидел толстяк комиссар, потом, словно с сожалением оторвавшись от этой привычной обстановки, открыл дверь и с глубоким вздохом пустился на поиски.

Но как только он подошел к парадной лестнице, кто–то поднялся со стула ему навстречу, кто–то, кто ждал его, очевидно, уже давно, подобно тому как комиссар полиции поджидал его в кабинете.

Лурса не сразу узнал Анжелу, горничную, которую накануне прогнала Николь. Правда и то, что сейчас на ней была темная шляпка, синий английский костюм, кремовая шелковая блузка, подчеркивавшая ее мощный бюст, да к тому же еще она чудовищно размалевала себе все лицо–щеки чем–то лиловато–красным, а ресницы не то черным, не то синим.

— Соблаговолит она меня принять или нет?

И тут же на лестничной площадке разыгралась сцена, столь неожиданная, что Лурса почти ничего не понял. Опять обнаружилось нечто, о чем он и не подозревал, — грубость, тошнотворная вульгарность этой вдруг распоясавшейся девицы, которая хоть и недолго, но все же жила под его кровом, прислуживала ему за столом, стелила ему постель.

— Сколько вы мне дадите?

И так как он не понял, она продолжала:

— Надеюсь, еще не успели налакаться? И то верно, сейчас еще не время! Да не пяльте на меня глаза, не воображайте, что вам удастся меня запугать, да и вашей дочки, как там она ни пыжится, я тоже не боюсь. Меня голыми руками не возьмешь! Подумайте только, сажусь в поезд, еду к себе домой отдохнуть. Живу у родственников, и что же происходит: являются жандармы и уводят меня, словно воровку какую–нибудь, не сказав, в чем дело! А в суде меня целый час продержали в коридоре, даже поесть не успела! А все по милости вашей шлюхи–дочери. Будьте уверены, я им все выложила.

Даже независимо от смысла слов, хотя Лурса в них почти не вслушивался, его поразило само неистовство этой скороговорки, где звучали злоба и презрение той, которую до сегодняшнего дня он видел только в черном платье и белом фартучке.

— Я знаю, как на это смотрят в деревне, там ни за что не поверят, что жандармы могут зазря человека забрать! Если начнут справки наводить, всегда найдутся соседи, которые захотят мне напакостить. Вы люди богатые и можете заплатить, хоть живете как свиньи какие–нибудь…

«Как свиньи»… Это слово поразило его… Он огляделся вокруг, будто впервые увидел свое запущенное жилье.

— Сколько же вы мне дадите?

— А что вы сказали следователю?

— Не беспокойтесь, все как есть сказала! О том, что здесь творилось. Да ведь если кому рассказать, ни (c)дин разумный человек не поверил бы, пока не случилась эта история. Поначалу я даже подумала, уж не чокнутые ли вы оба. Вернее, все трое, потому что ведьма Фина вам тоже под стать. Вот уж карга, прости Господи! Но это не мое дело. А вот насчет пирушек наверху с молодыми людьми, которым спать бы тихонько у себя дома…

Может быть, лучше заставить ее замолчать? Конечно! Но к чему? Любопытно послушать! Лурса с интересом смотрел на нее, стараясь понять, откуда такие неистовство.

— И еще святош разыгрывают! И еще сахар и масло на кухне проверяют. И еще, если кофе чуть не такой горячий, выговоры дают. А водку глушат почище любого мужика. Из подвала бутылками тащат. Заведут патефон и пляшут до четырех утра. Значит, был и патефон! И танцы!

— А потом мне же за ними прибирай! Хорошо еще, если не наблюют на пол! Хорошо еще, если «в постели не валяется какой–нибудь проходимец, который, видите ли, не смог до дома добраться!.. Веселенькие дела, ничего не скажешь! А с прислугой обращаются как…

Лурса вскинул голову. Ему почудился слабый шорох. В тускло освещенном коридоре позади Анжели он заметил фигуру дочери, которая вышла из своей спальни и, неподвижно стоя, слушала.

Он молчал. Анжель все больше распалялась.

— Если желаете знать, что я говорила ему, следователю то есть, — хоть он под конец и пытался мне рот–заткнуть, — так я, не стыдясь, повторю: так вот, я сказала, что всех их пора в тюрьму упрятать, и вашу дочку заодно. Одна беда — есть люди, которых не смеют тронуть. Спросите–ка у вашей красотки, что это они таскали в свертках. А еще лучше возьмите–ка у нее ключ от чердака, если только она его найдет. А насчет того, кого они укокошили, может, они и правильно сделали, потому что он ничуть не лучше их. Ну, наслушались? Хватит, может? Чего вы на меня так уставились? Раз вы мне причинили такой ущерб да я еще сколько времени зря потеряла, вы должны дать мне тысячу франков…

Николь по–прежнему стояла неподвижно, и отец подумал, вмешается она в разговор или нет.

— А вы заявили следователю, что намерены требовать с меня деньги?

— Я предупредила его, что хочу получить возмещение… По тому, как со мной говорили, я поняла, чем все кончится! «Не болтайте лишнего», «будьте благоразумны», «поскольку следствие еще не закончено»… И пошел, и поехал… Потому что у этих молодых людей папаши богатые да знатные!.. Рано или поздно — дело замнут, что ж, тем хуже для того бедняги, который сдуру дал себя укокошить… Ну как? "

— Я сейчас дам вам тысячу франков.

И даст не потому, что ее боится. И уж совсем не для того, чтобы заставить ее замолчать. Их беседа стоит тысячи франков.

Он направился в кабинет за деньгами, а заодно выпил стакан вина. Когда он вернулся к Анжели, она снова победоносно уселась на стул.

— Спасибо! — проговорила она и, сложив деньги, сунула их в сумочку.

Может быть, она уже раскаялась в своих словах? Во всяком случае, она украдкой поглядывала на Лурса.

— О вас–то лично не скажешь, что вы плохой человек, зато…

Она не закончила своей мысли. Без сомнения, потому, что не знала, что хочет сказать. И, кроме того, при ней сейчас были деньги. Как знать? Никому нельзя верить!

— Не беспокойтесь, я сама закрою дверь.

Он остался стоять в коридоре и глядел на дочь, которая находилась меньше чем в пяти метрах от него, сегодня она была в светлом платье. Если она не ушла сразу в свою спальню, значит, решила, что он с ней заговорит.

Он и хотел заговорить. Даже раскрыл было рот.

Но что он ей скажет? И как?

Заговорить он не осмелился. Как–то смутился. Слишком многое от него еще ускользало. Должно быть, Николь поняла это так же хорошо, как и отец, потому что, закрыв дверь, исчезла.

А куда он направлялся, когда случайно встретил в коридоре эту фурию Анжель? Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить. В сущности, он просто без цели бродил по дому.

Что имела в виду Анжель, говоря о чердаке? И о каком чердаке, собственно, шла речь, так как у них было целых четыре, даже пять чердаков в разных частях дома. А свертки? С чем?

Тут только он отдал себе отчет, что в его кабинете уже несколько минут надрывается телефон, но мысль о том, что надо снять трубку, пришла ему в голову не сразу, да и то потому, что этот звонок раздражал его.

Он снова вернулся в кабинет, где все было неизменно и незыблемо, где даже сам беспорядок был его родным беспорядком…

— Алло… Что? Марта? Что вам нужно?

Сестра! Странно, что она не позвонила раньше, она, возлежащая в шезлонге на своей великолепной вилле в стиле модерн…

— Если вы будете одновременно говорить и плакать, предупреждаю, что ничего не разберу.

И как только могло получиться, что эта высокая дама, бледная и изысканная, болезненная, томная, вялая, будто подкошенный цветок, — как могло получиться, что она его родная сестра!

— А мне какое дело! — сказал он, садясь в кресло и наливая себе стакан вина.

Так он ответил сестре, сообщившей, что ее сына только что вызвал к себе следователь.

— Что вы там мелете?

— Я?

Просто восхитительно! Сестрица упрекает его в том, что корень зла в нем, что виноват он, так плохо воспитавший свою дочь. И еще что–то.

— Чтобы я просил за?.. Да ни за что на свете!.. В тюрьму? Ну так вот, я считаю, что это им не повредит… Послушайте, Марта… Слушайте, Марта… Слушайте же, говорю я вам… Вы мне осточертели, слышите? Да, да! Именно так! Спокойной ночи!

С ним не случалось такого уже давно, так давно, что он даже смутился. Он только что испытал гнев, здоровый хороший гнев, гнев этот приятно пощипывал кожу, шел из самой глубины его существа. Шумно выдохнув, он буркнул:

— Вот еще…

Он не сразу выпил очередной стакан. Даже не был уверен, действительно ли ему так уж хочется оглушить себя алкоголем, как обычно.

Ставни еще не были закрыты. За стеклами, казавшимися атласно–голубыми, виднелись язычки газа, фасады, мостовые, прохожие.

Вдруг он вспомнил улицу Алье. Но не решился спросить себя, хотелось ли ему снова побывать там, смешавшись с толпой, побродить в ярком свете «Магазина стандартных цен» или перед роскошной колбасной.

В котором часу закрывается книжный магазин Жоржа? Молодой человек в плаще, Эмиль Маню, скоро закончит работу. Интересно, что он будет делать? Куда направится?

Если бы только он мог поговорить с Николь…

Должно быть, всех их мучил неотвязный страх, всех их–и сына колбасника, и банковского служащего, и этого идиота Доссена, которого каждое лето посылают лечиться в горы, потому что у него, как и у мамаши, деликатное здоровье, а папаша тем временем, разъезжая по делам, кутит с девицами.

Но больше всех, должно быть, сходит с ума Рожиссар, который с первых шагов своей судейской карьеры живет под страхом могущих быть неприятностей.

Что ж, неприятности у него уже есть. Должно быть, держит со своей супругой военный совет в их пошлой спальне.

Почему Лурса вдруг вытащил из кармана смятую бумажку, положил ее перед собой на письменный стол и разгладил кончиками пальцев?

…Доссен… Дайа… Детриво… Маню…

А как звали того, убитого? Луи Кагален, по кличке Большой Луи.

Зажав перо в своей огромной лапище, Лурса вписал и это имя рядом с прочими, потом подумал, что гораздо забавнее было бы написать его красными чернилами.

Все–таки он выпил. Может быть, хоть это поможет Потом старательно стал подкладывать уголь в печурку, проверил ключ в замке, помешал золу, и делал все это не без задней мысли. Было бы неплохо повторить все свои вчерашние жесты, жить так, как вчера, когда еще ничего не произошло, не позволить себя вовлечь, потому что…

Почему, в сущности?

Дверь открылась без стука. Это была Карла, как и всегда, злобная, надутая.

— Там, внизу, вас ждет молодой человек, хочет с вами поговорить.

— А кто он?

— Он мне своего имени не назвал, но я его знаю. Карла замолчала, ожидая вопроса.

— Кто же он?

— Мсье Эмиль.

Эта чертова Фина произнесла «мсье Эмиль», словно леденец разгрызла. Бесполезно расспрашивать, что она о нем знает, очевидно, это ее любимчик, она грудью готова защищать его от своего грубияна хозяина.

— Эмиль Маню? Она поправила Лурса:

— Мсье Эмиль… Примете его?

Мсье Эмиль в своем бежевом плаще одиноко шагал по плиткам плохо освещенной прихожей, изредка задирая голову и поглядывая на чугунную лестницу, где наконец появилась Жозефина.

— Можете войти! — объявила она. Лурса для большей уверенности налил себе стакан вина, но выпил его чуть ли не украдкой.

— Садитесь.

Но тот, к кому Лурса адресовал это слово, был в таком напряжении, что не мог заставить себя сесть. Он взлетел сюда одним духом, будто стремясь опередить самого себя, и застыл, натолкнувшись на внезапно возникшую перед ним реальность: жарко натопленная комната, старый бородач с опухшими веками, сидящий в кресле.

— Я пришел вам сказать…

И тут, сам того не желая, возможно, в силу внутреннего протеста против чего–то, Лурса заорал:

— Да садитесь же, черт вас побери!

Конечно, неприятно разговаривать сидя, когда собеседник стоит, однако это еще не причина, чтобы так орать. Молодой человек как громом пораженный с ужасом глядел на Лурса, даже не подумав взять стул. На нем был бежевый плащ грязноватого цвета; такой оттенок со временем приобретает одежда, которая не один сезон висит на улице перед магазином готового платья. Поношенные ботинки, очевидно, уже не раз побывали в руках сапожника.

Неожиданно поднявшись с места, Лурса сам пододвинул кресло своему собеседнику и, облегченно вздохнув, снова уселся.

— Вы пришли мне сказать?..

Юноша смешался. Как только его прервали, запал его кончился, он совсем сник. И, однако, самообладания не потерял. В нем удивительно уживались униженность и гордыня.

Хотя Лурса сердито глядел на незнакомца, тот не отвернулся и, казалось, всем своим видом говорил:

«Только не воображайте, что вы меня запугали».

Но губы его дрожали, и дрожащими пальцами он теребил край фетровой шляпы.

— Я знаю, что вы думаете, знаю, почему вы приходили сегодня в книжную лавку…

Он первым пошел в атаку, простодушный и в то же время замкнутый, и в его устах фраза эта означала примерно следующее:

«Пусть вы адвокат, пусть вы пожилой человек, пусть живете в особняке и пытаетесь меня запугать, я сразу все понял.»

А Лурса тем временем старался вспомнить, был ли он в свое время таким же худеньким, костлявым, с жиденькими икрами, с выступающим кадыком, с хмурым взглядом, готовый каждую минуту взорваться. Интересно, что испытывал он в ту пору при виде мужчины его возраста–уважение или страх?

Голос Эмиля Маню прозвучал твердо, когда он заявил:

— Это не я убил Большого Луи.

Теперь он с трепетом ждал ответа врага, а Лурса тем временем старался изобразить на своем хмуром лице улыбку.

— А откуда вы знаете, что Большого Луи убили?

И тут же Маню понял, что слишком поторопился, совершил промах. Газеты, точнее, единственная выходившая в Мулене газета, еще ничего не сообщила о ночном происшествии. Соседи, если они и видели карету морга, стоявшую у подъезда дома Лурса, не знали точно, что случилось.

— Потому что знаю!

— Вас кто–то известил?

— Да. Я недавно получил от Николь записку.

Видно было, что он решил заранее действовать в открытую, и во взгляде его явно читалось:

«Вы сами видите, я ничего от вас не таю! Можете шпионить за мной, как сейчас шпионите, можете следить за каждым моим движением…»

И, желая дать доказательство своей искренности, он вынул из кармана записку:

— Вот! Прочтите!

Это действительно был четкий почерк Николь.

«Большой Луи умер. Следователь мучил меня в течение двух часов. Я сказала ему все о происшествии и о наших сборищах и назвала имена».

И все. Ни обращения, ни подписи.

— Когда я приходил в книжную лавку, вы уже получили эту записку?

— Да.

— Значит, вам ее принесли?

— Принесла Фина. Она всем нам разнесла записки.

Итак, Николь сразу же после допроса, который учинил ей Дюкуп, села и хладнокровно написала пять или шесть записочек. И Карла бегала по всему городу, чтобы поскорее вручить их адресатам.

— Вот чего я не могу взять в толк, молодой человек: почему вы пришли именно ко мне, да, да, ко мне, чтобы сообщить, что не вы убили Большого Луи?

— Потому что вы меня видели!

Теперь он открыто бросал вызов Лурса и смотрел на него таким напряженным взглядом, что адвокату даже стало не по себе.

— Я знал, что вы меня видели, и, возможно, даже узнали. Поэтому–то вы и пришли в книжную лавку. Если вы сообщите об этом полиции, меня арестуют.

Сейчас перед Лурса был взрослый мужчина, нервный, страстный, и эта удивительная двойственность, уживавшаяся в юнце, совсем сбила адвоката с толку. Но уже через минуту нижняя губа Эмиля дрогнула, как у ребенка, готового разреветься, лицо обмякло, и Лурса невольно подумал, что просто грешно принимать этого мальчика всерьез.

— А если меня арестуют, моя мать…

Боясь расплакаться, он сжал кулаки, вскочил с кресла и с ненавистью поглядел на этого человека, пытавшегося его унизить, медленно потягивавшего — в такую минуту! — вино.

— Я знаю, что вы мне не верите, знаю, вы отправите меня в тюрьму, и моя мать лишится учеников…

— Потише! Потише! Вина не желаете? Ну, как угодно. Почему вы говорите о матери, а не об отце?

— Отец давно умер.

— А кем он был?

— Работал чертежником у Доссена.

— Где вы живете? Вы живете вдвоем с матерью?

— Да. Я единственный сын. Живем мы на улице Эрнест–Вуавенон…

Новая улица, в новом квартале, неподалеку от кладбища, новенькие чистенькие домики, где ютится мелкий люд. Молодой человек, видимо, ненавидит эту улицу Эрнест–Вуавенон, стыдится, что живет там; это чувствовалось даже в тоне, каким он произнес ее название. Гордый юноша! Он даже переиграл, спросив:

— А вам–то что до этого?

— Я ведь просил вас сесть.

— Извините!

— Если я видел именно вас спускающимся по черной лестнице, мне было бы интересно знать, что вы делали на третьем этаже. Незадолго до этого вы вышли из спальни Николь. Полагаю, вы собирались идти домой?

— Да.

Как бы повел себя сам Лурса в восемнадцать–девятнадцать лет, если бы очутился в подобном положении? Ведь, в конце концов, мальчуган разговаривает с отцом Николь, с отцом, который знает, что в полночь этот самый мальчуган вышел из спальни его родной дочери!

Но именно сейчас, когда разговор дошел до самого опасного пункта, Маню вдруг успокоился.

— Я хотел спуститься и выйти в тупик, но как раз в эту минуту, когда я был уже на лестнице, раздался выстрел. Сам не знаю, почему я не бросился бежать, а поднялся наверх. Кто–то вышел из комнаты Большого Луи.

— Вы видели убийцу?

— Нет. В коридоре было темно. Он так старался глядеть прямо в лицо адвокату, что, казалось, твердил про себя:

«Вы же видите, я не лгу! Клянусь вам, я его не узнал».

— Ну а потом что?

— Должно быть, тот мужчина меня увидел или услышал мои шаги.

— Значит, это был мужчина?

— Думаю, что да.

— А не могла это быть, предположим, Николь?

— Нет, ведь я только что попрощался с ней на пороге ее спальни.

— А что сделал этот мужчина?

— Бросился бежать по коридору. Потом вошел в одну из комнат и заперся на ключ. Я испугался и стал спускаться…

— Даже не попытавшись узнать, что случилось с Большим Луи?

— Да.

— Вы сразу же и ушли?

— Нет. Я остался на первом этаже и слышал, как вы подымаетесь.

— Значит, кроме вас в доме находилось еще одно постороннее лицо?

— Я говорю правду.

Потом добавил скороговоркой:

— Я пришел просить вас, если только еще не поздно, никому не говорить, что я был здесь. Матери и без того много горя. А главное, все это свалится на нас. Мы небогаты…

Лурса не шевелился, свет от лампы, стоявшей рядом на письменном столе, как бы вставил его в оправу мрака, и от этого он казался еще шире, еще массивнее.

— Я хотел вам сказать также…

Эмиль Маню шмыгнул носом, потупился, потом вдруг быстро вскинул голову, и в этом движении снова почувствовался вызов.

— Я собирался просить у вас руки Николь. И если бы всего этого не произошло, я сумел бы добиться положения…

Он весь был в этом: деньги, положение, мучительный комплекс неполноценности, бремя, против которого он боролся всеми силами, но так неуклюже, что то и дело начинал дерзить.

— Вы рассчитывали уйти из книжной лавки Жоржа?

— А вы думаете, что я всю жизнь буду приказчиком?

— Ясно. Ясно. И вы, без сомнения, собирались переехать в Париж?

— Да, собирался.

— И делать там дела?

Эмиль Маню уловил насмешку в голосе адвоката.

— Не знаю, какие я делал бы дела, но, надеюсь, сумел бы устроиться не хуже других.

Так и есть! Ну вот он, этот болван, еще и разревелся! И виноват в этом Лурса, который не сумел подойти к нему по–человечески, теперь он уставился на мальчишку, и в его больших глазах читалась досада и невольная жалость.

— Я люблю Николь… Николь меня любит…

— Так я и думал, раз она принимает вас ночью в своей спальне.

Лурса не мог сдержаться. Это было сильнее его. И, однако, он отлично понимал, что в представлении этого юноши он настоящее чудовище — одна обстановка кабинета чего стоила.

— Мы поклялись друг другу, что поженимся.

Обшарив все карманы, он вытащил носовой платок, ему удалось вытереть глаза, высморкаться, отдышаться, и тут только он решился посмотреть на Лурса.

— Как давно вы знаете Николь?

— Очень давно. Она часто приходила к нам в магазин менять книги.

— Там вы и познакомились?

— Нет. Я ведь простой приказчик. Опять! С каким трудом он переносит свою жалкую участь.

— А потом о ней говорила мне мама… Мама к вам ходит. После смерти отца она преподает музыку и только поэтому смогла дать мне образование. Николь очень часто отменяла уроки, мама поэтому о ней и говорила. Николь в одиннадцать часов утра еще спит.

В иные минуты, как, например, сейчас, он, очевидно, был способен говорить вполне миролюбиво, откровенно.

— А в их компанию меня ввел Люска.

— Что это еще за Люска?

— Разве вы не знаете магазин его отца? Это напротив мужской школы. Там продают игрушки, шары, конфеты, удочки. А сын служит приказчиком в «Магазине стандартных цен».

Почему упоминание мужской школы и торговца шарами заставило Лурса задуматься? В его время напротив школы не было магазина Люска; там на маленьком столике раскладывала свой товар славная женщина, тетушка Пино, торговавшая леденцами и винными ягодами.

Если бы в кабинете не сидел этот молодой человек, Лурса, возможно, подошел бы к зеркалу поглядеть на себя, потому что вдруг с удивлением почувствовал жесткую щетину, густо покрывавшую щеки и подбородок.

— Итак, с кем же познакомил вас этот самый Люска? И где?

— У Джо.

— А кто это Джо?

— Бывший боксер, он содержит «Боксинг–бар» у рынка.

Самое волнующее во всем этом было то, что сейчас Лурса жил как бы в двух различных планах. Само собой разумеется, Лурса был здесь, сидел за письменным столом, заполняя своим объемистым задом все кресло, перебирая неухоженными пальцами бороду. Справа от него стояла бутылка вина, позади была печурка, вдоль стен — книги, все привычные предметы на положенных местах.

Однако он впервые осознал, что он здесь, что он — Лурса, что ему сорок восемь лет и что он такой грузный, такой бородатый, такой неопрятный! И слушает то запинающуюся, то торопливую речь молодого человека, лишь украдкой поглядывая на него.

«Я тоже был таким же худым», — думал Лурса.

Но у него, Лурса, не было друзей. Он жил один. Источником его увлечения были идеи, философы и поэты. Возможно, от этого и пошло все зло. Он попытался представить себя таким, каким был, когда ухаживал за Женевьевой, представить себя с ней рядом.

А между тем Эмиль Маню, который и не подозревал, в каких эмпиреях витает мыслью его собеседник, продолжал рассказывать:

— Я явился туда в тот вечер, когда произошел случай с машиной. Ужасно я невезучий. Это у нас в семье. Мой отец умер в тридцать два года…

Лурса с удивлением услышал свой собственный вопрос:

— От чего умер?

— От воспаления легких, а заболел он в воскресенье, когда мы ходили на праздник авиации и вдруг начался дождь.

Кто же еще умер от той же болезни? Брат Женевьевы, но он был моложе, ему не исполнилось и двадцати четырех, а случилось это вскоре после женитьбы Лурса.

Сигарет на столе не оказалось, и это раздражало Лурса. Ему почудилось, что то время, когда с ним еще была Женевьева, и сегодняшний день разделяет вовсе не бездна, а стоячее болото, грязная лужа, в которой он барахтался и барахтается и поныне.

Ну нет, дудки! Вон, оказывается, куда увлек его этот нервозный, окоченевший от гордости мальчишка.

— Вы угнали машину, которая вам не принадлежала?

— Эдмон сказал, что они всегда так поступают, когда Дайа не может взять грузовичок.

— Ах так! Значит, обычно вы разъезжали на грузовичке колбасника?

— Да. Их гараж далеко от дома, и отец Дайа не знал, что мы берем грузовичок.

— Стало быть, родители вообще ничего не знали! А что вы делали у Джо?

— Эдмон учил меня играть в покер и экарте.

Еще одна особа, в данном случае его сестрица Марта, обомлеет, узнав, чем занимался ее сынок. Пожалуй, самое невероятное, что в этой истории замешан Эдмон Доссен — хрупкий, высокий юноша с нежным румянцем, с девчоночьими глазами, трогательно ухаживающий за больной матерью.

— Эдмон был главарем?

— Пожалуй… Хотя, собственно говоря, у нас вообще главаря не было, но…

— Понятно.

— Так как я был новичок, они меня напоили. Потом сказали, что мы поедем на машине в «Приют утопленников».

— Разумеется, Николь была с вами?

— Да.

— В сущности, с кем она была особенно близка? Законно предположить… Эмиль вспыхнул.

— Не знаю. Сначала я тоже думал… Но он поклялся головой матери, что между ними ничего нет…

— Кто же это?

— Доссен… Просто это была игра. Обоим хотелось, чтобы этому верили. Они нарочно вели себя и разговаривали так, словно были близки.

— Вы угнали первую попавшуюся машину?

— Да. У меня есть права, — хотя пользуюсь я ими нечасто. И так как у нас нет машины, то практики мне тоже не хватает… Шел дождь. А на обратном пути…

— Минуточку! А что вы делали в этом самом «Приюте»?

— Ничего. Когда мы приехали, было уже заперто. Это маленький ресторанчик на самом берегу. Хозяйка встала с постели и подняла своих девочек.

— Там и девочки тоже есть?

— Всего две: Эва и Клара. По–моему, они не такие, как вы подумали. Впрочем, я сначала тоже так думал. Эдмон пытался мне это внушить… Мы танцевали под патефон. А пили только пиво и белое вино, больше там ничего не было. Ну вот мы и решили…

— Продолжить пирушку здесь?

— Да.

Хотя внешне поведение Лурса ничуть не переменилось, Эмиль, однако, почувствовал, что ему можно сказать все.

— Я даже не знаю, как произошел несчастный случай. Еще в «Боксинге» они заставили меня выпить ерша. А в «Приюте» я пил белое вино. Когда я хотел затормозить машину, было уже поздно. Меня вырвало. Тогда за руль сел Дайа, и, по–моему, им пришлось помочь мне взойти…

— Взойти сюда наверх?

— Да. Я заснул. И проснулся в четыре часа утра, когда доктор уже ушел.

— А Николь?

— Она не спала и сидела возле меня. Все уже разошлись по домам, за исключением Большого Луи, его положили в постель, и он на нас так смотрел. Мне было ужасно стыдно. Я попросил прощения у Николь и у этого человека, ведь я тогда еще его не знал…

Эмиль снова поднялся, видимо испугавшись, что наболтал лишнего и теперь уж наверняка попал в ловушку, расставленную адвокатом.

Но тут ход его мыслей внезапно переменился, и он заявил решительным тоном:

— Если полиция за мной придет, я успею покончить с собой.

Откуда у него вдруг такие мысли? Почему он снова весь как–то сжался, продолжая свою исповедь?

— Сам не знаю, зачем я вообще к вам пришел. Возможно, просто по глупости. Но прежде чем уйти, я хочу попросить у вас разрешения сказать два слова Николь…

— Да сядьте вы!

— Не могу. Простите меня, пожалуйста, но я пережил страшный день. Мама ни о чем не догадывается. И, однако, уже целых две недели она очень беспокоится, так как я возвращаюсь домой поздно. Разве это моя вина, скажите?

Уж не надеялся ли он, что Лурса станет его утешать? Очень возможно, что и так. И вовсе это у него не от цинизма. Тут обдуманного намерения нет. Во всей этой истории он видел лишь себя, себя одного, вернее, себя и Николь, что одно и то же, ибо Николь существовала только в связи с ним.

Разве Лурса, когда его бросила жена…

Привычным жестом он опрокинул стакан вина; и снова подумал, почему в связи со всеми этими мальчишескими историями он все время возвращается мыслями к самому себе. Только сейчас он это заметил. В течение целого часа он думал в первую очередь о себе, а не об Эмиле, Николь и их дружках. В голове у него все смешалось, как будто могла существовать какая–то связь между событиями сегодняшнего дня и теми, давно отошедшими в прошлое.

Ничего общего! Ничего похожего! Вовсе он не был бедным, как этот Маню, не был евреем, как Люска, не был таким хилым, как его племянник Доссен. Он не ходил в «Боксинг–бар» и не развлекался, выдавая двоюродную сестру за любовницу.

Его и этих молодых людей разделяло не только то, что принадлежали они к разным поколениям.

Он был одиноким, вот кем он был. Только сейчас ему открылась истина! Даже подростком он был одинок из гордости. И думал, что можно остаться одиноким, живя вдвоем. А потом в один прекрасный день вдруг обнаружил, что дом его пуст.

Но почему ему так неприятно чувствовать под пальцами жесткую щетину бороды?

Неужели надо признаться самому себе, что им овладело некое чувство, до ужаса напоминавшее обыкновенное унижение?

Может быть, оттого, что ему уже сорок восемь лет? Оттого, что он опустился, ходит грязный? Или пьет?

Он не хотел об этом думать. Уже дважды до него долетали удары колокола, извещавшие о часе обеда, а он даже не пошевелился.

В длинном коридоре прозвучали чьи–то шаги, кто–то повернул ручку двери. Потом спохватился и постучал.

— Кто там?

— Это я.

Ровный голос Николь. Лурса открыл дверь. Ясно, дочь уже знает, что Маню у него в кабинете. Карла, конечно, не преминула сообщить ей об этом.

Поэтому–то, черт возьми, она так спокойна, поэтому–то так аккуратно уложила свои белокурые волосы, собранные тяжелым узлом на затылке, поэтому так безмятежен ее взгляд и даже не порозовела ее матовая кожа!

— Я не хотела вас беспокоить.

Она подошла к юноше, протянула ему руку:

— Добрый день, Эмиль.

Выходило, что чуть ли не он, Лурса, здесь лишний.

— Добрый день, Николь. Я во всем признался твоему отцу.

— И хорошо сделал.

Они были на «ты»! Даже Карла, дувшаяся на весь Божий свет, и та называла его мсье Эмиль. Они, именно они, были близкими в этом доме. Это они образовали союз. Это они — семья.

И не его, отца, а Эмиля спросила Николь:

— Ну, что же вы решили?

Лурса повернулся к ним спиной, поскольку не был уверен, что выражение лица не выдаст его, а он не желал давать им повод торжествовать над ним. Оставался единственный способ с честью выйти из положения — налить себе стакан вина и выпить. Почему его жест вызывает в них брезгливое чувство? Разве сами–то они не пьют? Ведь их шайка только тем и занималась, что пила напропалую и танцевала под патефон.

Уж не ищет ли он себе оправдания? Никто на него и не собирался нападать. А раз он повернулся к ним спиной, так и осталось невыясненным, что именно выразили их лица — брезгливость или простое неодобрение.

Правда…

Да, да, вся правда в том, и он вынужден это признать, что в течение этого часа, может, с самого утра, а возможно, уже очень давно его тяготило одиночество. В конце концов оно превратилось в какой–то тоскливый страх, приобрело приторный вкус стыда.

Один во времени и пространстве! Один с самим собой, наедине с этим грузным, плохо ухоженным телом, с этой неаккуратно подстриженной бородой, с этими большими глазами, по которым сразу видно, что он страдает печенью, наедине со своими какими–то прогорклыми мыслями и с бургундским, от которого его подчас мутит.

Когда он обернулся, лицо его, как и всегда, кривила недобрая усмешка.

— Чего же вы ждете?

Они, бедняжки, и сами не знали, чего ждут. Эмиль окончательно растерялся, и только спокойствие Николь помогло ему обрести равновесие.

— Можно я провожу его донизу? — спросила дочь.

Лурса только молча пожал плечами.

Они не успели сделать по коридору и десяти шагов, а он уже подошел к зеркалу и уставился на свое отражение.

— Алло!.. Это вы, Эктор? Опять Зануда!

— Я просто с ума схожу от волнения. Не заглянете ли вы ко мне хоть на минутку?.. Шарль по делам в Париже.

Я постаралась объяснить ему по телефону, что случилось, но он раньше завтрашнего дня приехать не сможет… Лурса был неумолим. Пусть сестра хоть в ногах у него валяется, пусть корчится от страха, он даже пальцем не пошевелит. А его раздушенный зятек, конечно, в эту самую минуту обедает с девочками в отдельном кабинете!

— Послушайте, Эдмон еще не вернулся… Я боюсь говорить об этом по телефону… Как, по–вашему, нас не подслушивают ?

Лурса нарочно ничего не ответил.

— До сих пор он сидит у следователя… Дюкуп мне только что звонил… Вернее, я просила об этом Рожиссара, просила, чтобы меня держали в курсе дела. Кажется, допрос еще не кончен… Дюкуп не сообщил мне никаких подробностей, но дал понять, что все гораздо серьезнее, чем ему казалось поначалу, и что дело будет трудно замять.

— Ну и что? — спросил он, нарочно усиливая хрипоту в голосе.

— Но, Эктор…

— Что?

— Ведь все произошло в вашем доме. Это Николь… Короче, если бы вы следили за ней… Извините, пожалуйста… Нет! Я вовсе не это хотела сказать… Поймите, я совсем больна от волнения. Я вынуждена была лечь в постель и вызвала врача.

Она и так вызывала врача три–четыре раза в неделю по любым пустякам: то у нее был истерический припадок, то просто не знала, как убить время…

Болезни для нее то же самое, что красное вино для ее родного брата!

— Послушайте, Эктор!.. Сделайте над собой усилие… Приезжайте ко мне сейчас… Вернее, будьте милым…

— Я не милый!

— Да замолчите! Я сама знаю, какой вы! Но не могу же я в моем теперешнем состоянии идти в суд. Зайдите за Эдмоном и приведите его, если допрос уже кончился. Я так боюсь, что он наделает глупостей! Приведете его домой и, кроме того, дадите мне совет. Вернее, дадите совет ему…

Ответит он или нет? Во всяком случае, он что–то буркнул. Потом положил трубку и продолжал стоять у письменного стола, сердито хмурясь, потому что по–прежнему чувствовал себя чужаком.

Уходя, Николь не закрыла за собой дверь. Он прошел по коридору, заглянул в столовую, где за столом уже сидела дочь.

Николь поднялась, как по сигналу открыла дверцу подъемника:

— Суп, Фина!

Она избегала глядеть на отца. Что она о нем думает? Что сказал ей Маню, когда она провожала его до двери? Каким было их прощальное объятие?

Вдруг он почувствовал усталость. Его плоть тосковала, как по утрам, до первого стакана вина.

— Какой сегодня суп? — спросил он.

— Пюре гороховое.

— А почему в таком случае нет гренков? Фина забыла сделать гренки! А ведь к гороховому супу полагаются гренки. Он вспылил:

— Ясно, носится по городу, разносит молодым людям записки, где же ей заниматься кухней! И, само собой разумеется, никто не позаботился нанять новую служанку.

На него взглянули удивленные глаза Николь. Впервые за много лет он проявил интерес к хозяйственным делам и сам не заметил этого.

— Я уже нашла служанку, она придет завтра утром.

Тут он чуть было не взорвался. Оказывается, несмотря на все, что произошло, несмотря на допрос, записки, которые она успела разослать, несмотря на то, что их дом полон полиции, несмотря… несмотря ни на что, она, видите ли, еще позаботилась найти новую горничную вместо Анжели.

— А откуда она? — подозрительно осведомился Лу–рса.

— Из монастыря.

— Как? Как? Откуда?

— Она работала в монастыре прислугой. А теперь она обручена. Зовут ее Элеонора.

Не мог же он в самом деле злиться из–за того, что их новая служанка зовется Элеонорой!

Он принялся за еду, но, не кончив тарелки, вдруг заметил, что со свистом втягивает суп, сидит, низко нагнувшись над столом, громко отдувается, как плохо воспитанные дети или крестьяне.

Он покосился на Николь. Она не глядела в его сторону. Привыкла к этому! Ела она аккуратно, думая о чем–то своем.

И тут он поспешно, даже слишком поспешно снова уткнулся в тарелку, потому что без всяких видимых причин с ним случилось нечто идиотское, невероятно идиотское, в чем он сам не разобрался и что не должно было случиться: у него вдруг защипало в глазах, лицо вспухло.

Хорошенький, должно быть, у него вид!

Но ведь эти поганые ребята…

— Куда вы идете, отец?

Она назвала его отцом! Не папой же его называть! Только этого недоставало. Он был просто не в состоянии сразу ответить на ее вопрос. Швырнув скомканную салфетку на стул, он направился к двери.

И только на пороге ему удалось выдавить из себя:

— К тете Марте. Уф!

Но самое невероятное было то, что он действительно надел пальто и пошел к Марте.

У него было такое впечатление, будто он погружается в самую гущу жизни. Он делал давно забытые жесты и движения, возможно, делал их всегда, но как–то не отдавая себе в этом отчета, — например, зябко поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы, наслаждаясь холодом и дождем, тайной, которую хранили эти улицы, все пятнистые, все блестящие от света.

Еще спешили куда–то прохожие, и он даже подумал: куда идут все эти люди? Как давно ему не доводилось вечерами выходить из дома? На улице Алье прибавилось новых огней, и кинотеатр помещался не там, где прежний, извещавший о начале сеанса непрерывным дребезжанием звонка.

Лурса шагал быстро. Пока еще он поглядывал на людей и предметы искоса, словно стыдясь своего любопытства. С первого раза он не сдастся. Он бормотал что–то себе под нос. Когда он позвонил у двери дома Доссенов — сплошное стекло и чугун, — к нему уже вернулась обычная озлобленность, и она сверкнула в презрительном взгляде, которым Лурса смерил одетого наподобие бармена, в белую курточку, дворецкого, бросившегося снимать с посетителя пальто.

— Где сестра?

— Мадам в малом будуаре. Не угодно ли мсье следовать за мной?

А что если взять и не вытереть ног, просто так, из протеста против этого белоснежного холла, против всей этой новизны, этого модерна, против всей этой кричащей роскоши? Конечно, он этого не сделал, но все–таки подумал.

Затем зажег сигарету, а спичку кинул на пол.

— Входите, Эктор… Закройте дверь, Жозеф… Когда мсье Эдмон вернется, попросите его пройти прямо ко мне.

Лурса уже весь ощетинился, как кабан. Он не любил сестру, хотя она ничего худого ему не сделала. Он сердился на нее за ее страдающий вид, за ее вялую и тусклую элегантность, а может быть, еще и за то, что она вышла замуж за Доссена, живет в этом особняке и держит великолепно вышколенную прислугу.

Но тут не было зависти. Доссены не богаче его самого.

— Садитесь, Эктор… Как мило с вашей стороны, что вы пришли… Вы не заглянули по дороге в суд? Что вам, в сущности, известно? Что вам сказала Николь? Надеюсь, вы заставили ее все сказать?

— Ничего я не знаю, кроме того, что они в моем доме убили человека.

В эту минуту он спрашивал самого себя, почему он так не любит Доссенов, и не находил достаточно убедительного ответа. Конечно, он презирал их за тщеславие, за особняк, который они себе построили и который стал смыслом их жизни. Сам Доссен со своими усиками, пропахшими ликером или духами сомнительных дам, был в его глазах олицетворением счастливого болвана.

— Неужели вы, Эктор, хотите сказать, что это дети…

— Очень похоже.

Она поднялась с кушетки, забыв о своих болях — после рождения Эдмона у нее вечно ныл живот.

— Вы с ума сошли! А если вы шутите, так это просто гнусно. Вы же знаете, я вся дрожу. И звонила я вам потому, что не в силах одна справиться со своей тревогой. Вы пришли ко мне! Это целое событие. Но вы, оказывается, пришли лишь затем, чтобы цинично заявить, что наши дети…

— Вы, по–моему, хотели знать правду?

В сущности, если бы в свое время ничего не произошло, теперь его жене — потому что тогда он имел бы жену — было бы почти столько же лет, сколько Марте. Интересно, поддались бы и они тоже поветрию, охватившему в последние годы все богатые семьи Мулена, построили бы себе новый дом или нет?

Трудно сказать. Кроме того, глядя на сестру, он думал разом о множестве вещей. Особенно остро он чувствовал, что не может представить себя женатым, возможно, даже отцом других детей, не знает, чем бы он занимался все эти годы.

— Послушайте, Эктор, я знаю, что вы не всегда бываете в нормальном состоянии. Возможно, вы сегодня уже выпили. Но поймите, сейчас не время сидеть взаперти в своей грязной норе! В том, что произошло, есть доля и вашей вины. Если бы вы воспитали свою дочь как полагается…

— Послушайте, Марта, вы меня позвали для того, чтобы ругать?

— Да, если только таким путем вы сможете осознать свой долг! Эти дети не несут ответственности. В каком другом доме они могли собираться ночами и вытворять глупости?.. Знаете, о чем я думаю? Действительно ли вы не были в курсе всего, что у вас творилось? А теперь вы не хотите пальцем пошевелить. Вы же адвокат… В суде вас жалеют, но уважают, несмотря ни на что!

Она так и сказала — «несмотря ни на что!» Сказала, что его жалеют.

— Не знаю, похожа ли Николь на свою мать, но…

— Марта!

— Что?

— Поди сюда.

— Зачем?

Чтобы дать ей пощечину! Он и дал, и сам не меньше сестры удивился своему жесту. И проворчал:

— Поняла?

Впервые с тех пор, как они стали взрослыми, он обратился к ней на «ты».

— Я ведь не интересуюсь ни твоим супругом, ни…

И замолчал. Замолчал вовремя. Неужели же он, который презирает их всех — и этих, и тех, — он, у которого хватило силы восемнадцать лет просидеть в одиночку в своем углу, в своей норе, прибегнет к подобным аргументам? Возьмет да и крикнет сестре, что ее муж, вечно находящийся в разъездах, обманывает жену на каждом шагу, что весь город это знает, она сама это знает и что ее вечные недомогания и плохое здоровье их Эдмона дружно приписывают застарелой дурной болезни?

Он неуклюже тыкался по комнате в поисках своей шляпы, забыв, что ее взял дворецкий, Марта плакала. Трудно было сейчас представить себе, что обоим уже за сорок, что оба они, что называется, люди рассудительные.

— Вы уходите?

— Да.

— И не дождетесь Эдмона?

— Если будут какие–нибудь новости, пусть придет ко мне завтра утром.

— Вы выпили?

— Нет.

Просто он злился; и особенно его злило, если хорошенько разобраться, то, что впервые он задал себе вопрос: «Почему целых восемнадцать лет я жил, как медведь?» Он даже спросил себя, действительно ли в этом повинна Женевьева, то, что она ушла к другому, и что он страдал от их разрыва.

Разве в его студенческой комнатке в Париже не царил тот же беспорядок, что и в его теперешнем кабинете, та же подозрительная обжитость? Уже в те времена он жадно вгрызался в книги, целыми часами читал и перечитывал поэтов и философов, с каким–то стыдливым удовольствием принюхиваясь к собственным запахам.

Очутившись в холле, он вырвал шляпу из рук дворецкого, обернулся, снова смерил его презрительным взглядом и тут же подумал: «Интересно, за кого этот тип меня принимает?»

Правда заключалась в том, что он никогда не пытался жить. И понял он это только сейчас, когда вылез из своей норы в город, и, пожалуй, еще удивительнее было то, что ему не хотелось возвращаться домой; он снова принялся бродить по улицам.

Так же как он искоса следил за дворецким сестры, Лурса приглядывался теперь к скользившим мимо теням прохожих, к силуэтам людей, казавшихся особенно таинственными в пропитанной дождем полутьме.

Интересно, что во всем этом узрела его сестрица? Ясно: все, кроме правды. Она сказала, что его, видите ли, жалеют! Считают оригиналом, несчастненьким. Почему уж тогда не просто босяком?

А он их всех презирает, ненавидит, всех подряд! Всех этих Дюкупов, Доссенов, Рожиссаров и иже с ними, тех, которые воображают, что они живые люди, только потому…

От его пальто пахло мокрой шерстью, и в бороде, как жемчужинки, поблескивали капли дождя. Когда он добрался до улицы Алье, держась, сам не зная почему, поближе к домам, он решил, что похож на пожилого господина, боязливо пробирающегося в подозрительный притон.

Он прошел мимо пивной. Стекла запотели, но все–таки было видно, как в зале, среди клубов табачного дыма, одни посетители сражаются в бильярд, другие в карты; и Лурса вспомнил, что никогда не был способен вписаться вот так в чужое спокойное существование. Он завидовал этим людям. Завидовал всем, кто жил вокруг него, рядом с ним, завидовал незнакомым прохожим, которые шагали мимо, шли куда–то.

Завидовал Эмилю Маню! Трепещущему, как туго натянутая струна, издерганному, до того нервному, что мучительно было следить за слишком частыми переменами его лица; этому Маню, то говорившему о своей любви, то о смерти, недоверчиво и пристально приглядывавшемуся к Лурса, умолявшему его, готовому тут же вновь перейти к угрозам!

Эмиль Маню с дружками проходил по этим улицам в тот же час. И Николь с ними. День за днем, час за часом они придумывали себе приключения.

А родители тем временем притворялись, что живут, украшали свои дома, заботились о выправке слуг, о качестве коктейлей, беспокоились, удался ли им званый обед или партия в бридж.

Вот Марта заговорила о своем сыне. Полно, да знает ли она его? Совершенно не знает! Не знает так же, как Лурса еще накануне не знал своей дочери.

Дойдя до «Боксинг–бара», он, не колеблясь, открыл дверь и отряхнул мокрое пальто.

Небольшая комната, освещенная неярким светом ламп, была почти пуста. На столике дремала кошка. Около стойки хозяин с двумя женщинами играл в карты; с первого взгляда Лурса догадался, что обе его партнерши принадлежат к той ночной породе дам, которые выползают на улицу только с наступлением темноты.

Никогда он не думал о том, что такие существуют в их Мулене. Он сел, скрестил ноги. Джо, положив на стол карты и недокуренную сигарету, подошел к нему.

— Чем могу служить?

Лурса заказал стакан грога. Джо поставил воду на электрическую плитку и, пока вода грелась, украдкой поглядывал на клиента. Женщины тоже смотрели на него, посасывая сигареты. Кажется, одна из них собиралась испробовать на Лурса свои чары, но Джо махнул ей рукой, как бы говоря, что ничего, мол, не выйдет.

Кошка громко мурлыкала. В баре было удивительно спокойно. Даже шаги прохожих не были слышны.

— Может, вы хотите со мной поговорить, господин Лурса? — спросил Джо, поставив перед посетителем стакан грога.

— Вы меня знаете?

— Когда вы заходили сюда после полудня, я сразу решил, что это вы. Я ведь слышал, понимаете?

И он машинально кинул взгляд на стоявший в углу столик, за которым, очевидно, и собиралась вся компания.

— Разрешите?

Он присел рядом с Лурса. Женщины покорно ждали.

— Просто удивительно, что полиция до сих пор меня не допросила. Прошу заметить: я к этому делу никакого касательства не имею. Напротив, если кто и мог их утихомирить, так только я один. Но сами знаете, как в их годы…

Джо чувствовал себя вполне непринужденно, видно, он был способен беседовать таким же развязным тоном и со следователем или даже с судьей.

— Не говоря уж о том, что они больше трепались, чем делали… Хотите знать мое мнение? Так вот: все эти гангстеры из кинокартин им голову вскружили. Поэтому–то они и держались так нахально, как будто и впрямь блатные. Но если вы думаете, что я хоть столечко в этом замешан, то ошибаетесь… Ну что, разве я не прав?

Джо заговорил в полный голос, очевидно обращаясь к двум своим дамам:

— А что я вам всем говорил? Сколько раз предупреждал, что рано или поздно у меня из–за них будут неприятности. Когда они слишком напивались, я отказывался им подавать. В тот вечер, когда они привели с собой мальчишку–новичка, Эмиля, и когда он умолял меня, чтобы я дал ему денег под залог его часов, я двадцать франков ему дал, а от часов отказался. Оно и понятно, в мои–то годы…

Должно быть, содержателя «Боксинг–бара» заинтриговал Лурса, который так не походил на тот образ, какой Джо себе составил. Интересно, что тут нарассказывали о нем мальчишки? Должно быть, изобразили его безнадежным пьяницей и скотиной.

Джо улыбнулся чуть ли не фамильярно.

— Но больше всего меня удивило, что вы ничего не слышали. Иногда они торчали у вас доме до пяти часов утра. Так что я начал уже подумывать…

— Что вы выпьете?

Джо подмигнул. Еще немного, и он бы дружески толкнул Лурса локтем в бок, и тот ничуть бы не рассердился, напротив!

— Пожалуй, стаканчик мятной… Уважаете мятную?

Проходя мимо девиц, Джо им подмигнул. Одна девица тут же поднялась, одернула юбку и тем же движением поправила под юбкой штанишки, которые, очевидно, были ей узки и впивались в ляжки.

— Пойду пройдусь, — заявила она. Через несколько минут Лурса и боксер остались вдвоем в баре, где стояла клейкая, как сироп, тишина.

— Хотите знать мое мнение? Мне ведь виднее, чем многим другим. Не то чтобы они мне исповедовались, потому что я не любитель. Но собирались здесь почти каждый вечер… Я слышал их разговоры, хотя виду не показывал. Так вот, к примеру, ваша барышня и мсье Эдмон, я пари готов держать — между ними ничего не было. Даже больше скажу: уверен, что мсье Эдмон женским полом вообще не интересуется. Меня в таких делах не проведешь. Он слабосильный. И, поклясться готов, из робких. А робкие они отчаянные. Ну а мальчишка…

Мальчишка — это, конечно, Эмиль Маню, и Лурса понравилось, что Боксер говорит о нем с симпатией.

— Уже в первый вечер я хотел посоветовать ему уйти. А также и еще одному, они называли его Люска, он с утра до вечера торчит на улице, торгует с лотка от «Магазина стандартных цен». Вы меня поймите хорошенько… Мсье Эдмон и тот тип, который время от времени сюда заглядывал, вот только имя его забыл, словом, сын одного промышленника,они могут себе позволить валяться в постели, вставать хоть в полдень.

А потом, если и случится худое, родители тут как тут. Но когда приходит мальчишка не Бог весть какой раскормленный, да и дома, видать, у них с деньгами не густо… Такие–то и стараются не отстать и даже перегнать прочих. Этот Эмиль, он никогда, видать, и вина–то не пил, по лицу было заметно. На следующий день они сюда не явились, но через два дня мсье Эдмон мне рассказал, что они сшибли какого–то человека и он лежит у вас в доме… Хотите верьте, хотите нет, но я им сразу заявил: пусть идут в полицию.

Минутами Лурса приходилось делать усилия, чтобы убедить себя, что это он сидит здесь, слушает рассказ Джо, что ему хочется слушать еще и еще, даже задавать вопросы.

— А Большого Луи вы знали?

— Нет. Но я о нем слыхал. И сразу все понял. Тип, надо сказать, не особенно приятный, под стать всем деревенским бродягам. Словом, такие, как он, способны удушить девчонку, если она попадется им одна в лесу, или пришибить старика из–за какой–нибудь сотни франков… Да вы такие вещи лучше меня знаете, ведь вы адвокат. Зря они сдрейфили, лучше бросили бы его на обочине… А когда его поместили у вас, в порядочном доме, когда он увидел, что все эти юнцы с ума от страха сходят, а ваша дочка за ним ухаживает, как сиделка, ну, конечно, он решил этим воспользоваться. Еще бы, прямо на золотую жилу напал! И чего только он от них не требовал…

Свойским жестом он протянул Лурса сигарету, поднес зажигалку.

— Единственное, что я могу вам сказать: что у всех у них было тяжело на душе. Они уже не дурачились, как раньше. Иногда шушукались между собой, а стоило мне подойти, сразу замолкали… Только ведь это не мое дело. Разве не так? А вот насчет того, как они рассчитывали от него отделаться, потому что нельзя же в самом деле держать покойника в вашем доме… По–моему, они собирались оттащить его к реке… Да что там! Лучше будет, если я вам все скажу. Так вот, немного за полдень мсье Эдмон заглянул после лекции ко мне. Он и всегда–то бледный, а в тот раз был просто зеленый, а глаза ввалились, как у роженицы. Я даже засомневался, давать ли ему вина или нет. «Тут один дурака свалял,говорит он мне. — А эти кретины все принимают всерьез». Я надеялся, что он еще что–нибудь сообщит, и уставился на него. Но, видно, он здорово торопился. «Неприятностей не оберешься, — это он уже с порога сказал и даже вздохнул. — Особенно при такой матушке, как моя».

Карла, говоря о Маню, ласково называла его «мсье Эмиль». Джо Боксер, говоря о Доссене, называл его «мсье Эдмон», потому что тот был сыном богача, владельца завода сельскохозяйственных машин, а возможно, также считал его главарем, ведь Эдмон всегда платил за всю компанию.

Лурса вникал в слова Джо, как в текст книги. Он копался в них, жадно выискивая мельчайшие крупицы правды.

Видно, Джо уже успел привыкнуть к своему клиенту, к его мохнатой большой голове, к его водянистым глазам, потому что, поднявшись, предложил на сей раз по собственному почину:

— Разрешите повторить?

Он подал грог и снова без церемонии уселся рядом с Лурса.

— Нынче днем я все время ждал, когда вы придете меня порасспросить. А потом решил: раз тут замешаны молодые люди из лучших семей, дело замнут. Однако говорят, что мсье Эдмона вызывали в суд.

— А кто вам сказал?

— Тот, что из банка… Как же его звать? Ах да, Детриво. Вот уж чего я не могу взять в толк, почему он с ними связался… Вы его знаете?

— Нет.

— Высокий такой, тощий. Правда, в их годы все худые, один только колбасник жирный. Но этот банковский хоть и тощий, но на них не похож в очках, волосы на пробор, и уж до того чинный, до того стеснительный, прямо на нервы действует. Говорят, что его папаша тридцать лет кассиром работает в том же банке… Можете себе представить, какой у них начнется тарарам! Он и так совсем голову потерял.

— Кто, отец?

— Нет, сын. Примчался сюда на велосипеде сразу же, как кончил работу. Думаю, что он получил записочку…

Записочку от Николь, черт побери! Никого не забыла, пришлось их Карле побегать по городу!

— Он боялся возвращаться домой. Спросил меня вроде бы и не про себя насчет парижской полиции, скоро ли она обнаружит в случае надобности человека. Я ему посоветовал не удирать, сказал, что через несколько месяцев все равно найдут…

Возможно, Боксер вдруг почувствовал смутную тревогу: уж слишком невозмутимо спокоен был Лурса.

— Скажите, вы сами этим делом займетесь? Говорят, когда вы выступаете в суде, дело почти наверняка выиграно, только выступаете вы нечасто. Во всяком случае, если я понадоблюсь вам как свидетель… Конечно, у меня, как и у всех нас, грешных, были в прежние годы неприятности с полицией, но со времени последней амнистии я перед законом чист как стеклышко. Они и заикнуться об этом не имеют права.

Лурса не мог заставить себя встать и уйти. Он злился, что сидит здесь, слушает, и в то же время весь внутренне дрожал от возбуждения, как ребенок, которому рассказывают захватывающую сказку, и как бы ни была она длинна, ему все мало.

— А что такое их «Приют утопленников»? — спросил он, подавляя в себе желание заказать четвертый стакан грога.

Глаза у него уже пощипывало. Ему было жарко. Не следовало бы нынче вечером пить лишнего.

— Откровенно говоря, ничего особенно. Просто они выдумывали невесть что. К примеру, если они встречали у меня какого–нибудь незнакомого парня, они тут же сочиняли, будто это опасный рецидивист. А то уверяли, что за ними следит полиция, и посылали меня поглядеть, нет ли кого на улице. Думаю даже, что все они накупили себе револьверов, только не посмели пустить их в ход.

— Однако один все–таки осмелился и пустил в ход! — прервал его Лурса.

И где? У него в доме! Под его кровом! И никто в их городе Мулене, а он еще меньше, чем прочие, не подозревал, что существует группа молодежи, живущая своей особой, отличной от других жизнью.

Эдмон был ласков со своей мамочкой, ласков, как девчонка, об этом постоянно твердила Марта, ставя сына в пример. А вечером…

— Сколько я вам должен?

— Шестнадцать франков. Я посчитал вам, так сказать, как другу, как им… А по–вашему, тот, кто стрелял… сойдет это ему с рук, то есть найдут смягчающие?

Джо говорил со знанием дела, только старался избегать кое–каких слов, видно, был стреляный воробей.

— В последнее время здорово придираются. В Руане казнили парня, а ему и девятнадцати не было.

На углу улицы Лурса натолкнулся на одну из тех двух девиц; раскрыв зонтик, она прогуливалась взад и вперед по тротуару, ковыляя на высоких каблуках, и, заметив адвоката, фамильярно бросила: «Спокойной ночи!»

Он взбунтовался, не пожелал возвращаться домой, в свою конуру, где увяз, как в болоте, на целых восемнадцать лет. И сделал нечто совершенно неожиданное. Очутившись на площади Алье и увидев проезжавшее мимо пустое такси, он окликнул шофера:

— Знаете кабачок, который называется «Приют утопленников»?

— Это не со стороны старого почтамта?

— По–моему, да.

— Значит, вас туда везти?

Шофер, с виду добродетельный отец семейства, испытующе оглядел клиента и наконец соизволил открыть дверцу.

— Туда и обратно получится шестьдесят франков.

Сколько же времени он не пользовался такси, особенно ночью? Вряд ли он даже помнил своеобразный запах ночных улиц, пригороды, новый квартал за кладбищем, где жил Эмиль Маню со своей матерью.

— Что–то горит! — проговорил шофер, оглянувшись. Тлел окурок, который Лурса кинул на коврик и плохо притоптал каблуком.

— А знаете, боюсь, что там уже все улеглись.

Лурса попала частная машина давнишнего выпуска, где водитель не отделен от пассажира. Чувствовалось, что шофер не прочь поболтать. «Дворники» с противным скрипом ползали по ветровому стеклу. Время от времени их ослеплял свет фар встречных машин.

— Подождите–ка, кажется, поворот здесь… Признаться, нечасто сюда приходится ездить.

В конце разбитой дороги, метрах в двухстах от фермы с выбеленными известью стенами, они заметили поблескивавшую ленту реки, низкий болотистый берег и трехэтажный дом, откуда падал свет.

— Вы там долго задержитесь?

— Не думаю.

Он прочел все на свете, все переварил, все передумал, старался день за днем, год за годом решить все вопросы, которые ставит перед собой человечество, и не умел сделать того, что умеет любой, — войти в кабачок, сесть за стол.

Откровенно говоря, он даже не подозревал, что существуют подобные места, и продвигался поэтому как–то боком, подозрительно оглядываясь вокруг.

Однако пресловутый кабачок оказался обыкновенным кафе, много опрятнее, чем обычные пригородные заведения, со своими выкрашенными масляной краской стенами, с многоцветными рекламами и со стойкой из лакированной сосны.

Кабачок, неизвестно почему, производил впечатление, скорее, частного дома, хотя тут, как и полагается, стояли в ряд столики, а на полках красовались бутылки. Здесь было как–то чересчур мирно, даже интимно, словно на кухне у хозяев средней руки. Окна были плотно прикрыты занавесками кремового цвета.

За одним из столиков сидел посетитель, мужчина средних лет, и Лурса принял его за торговца зерном или птицей. Впрочем, еще у входа он заметил грузовичок с потушенными фарами.

Рядом с торговцем сидела молоденькая девушка, и, когда адвокат открыл дверь, ему почудилось, будто торговец быстро отдернул руку от зада девицы.

Теперь они вдвоем уставились на Лурса и ждали, заинтригованные или раздосадованные. А он уселся за столик, снова отряхнул свое тяжелое намокшее пальто.

— Что прикажете? — спросила, подходя к нему, девушка.

— Грога.

— Очаг уже потушили, а газа у нас нет. Может, возьмете стаканчик рома?

Она открыла крашеную дверь и крикнула, закинув голову к площадке лестницы:

— Мама! Эва!

Потом вернулась к своему кавалеру, положила локти на стол и улыбнулась ему со всей любезностью, на какую только способен человек, падающий с ног от желания спать.

— Ну, что же вы ему ответили? — полушепотом спросила она, по–видимому продолжая прерванный разговор.

Дверь, ведущая внутрь заведения, так и осталась открытой. А там, в темноте, Лурса разглядел смотревшую на него женщину, очень худую, лет сорока; верно, она уже собиралась ложиться, так как в волосах у нее торчали бигуди.

Их взгляды встретились, и женщина отступила в темноту, исчезла, очевидно, поднялась на второй этаж, где сразу же затопали над головой Лурса по крайней мере две пары ног. Только минут через пять появилась Эва, до того похожая на сидевшую за столиком девушку, что Лурса сразу догадался, что это сестры, и когда она подошла к нему, его обдало приторным запахом только что поднявшейся с постели женщины.

— Что вы заказали?

— Ром, — бросил Лурса.

— Стакан или рюмку?

Он заказал стакан. Все здесь вызывало его любопытство. Ему ничего не хотелось упустить. Он пытался представить себе компанию молодых людей и Николь, Эмиля Маню, который в тот вечер приехал с ними сюда в первый раз и напился…

За Лурса наблюдали. Старались угадать, зачем он явился. Эва подала ему ром, но присесть рядом не посмела. С минуту она постояла у столика, потом отошла к стойке, а торговец птицей тем временем вытащил из кармана кошелек.

— Сколько я вам должен?

— Уже уходите?

Торговец молча указал глазами на Лурса, как бы желая сказать: «А стоит, по–вашему, оставаться?»

Она ласково улыбнулась, проводила его до дверей, даже вышла на крыльцо, где, должно быть, быстро клюнула своего кавалера в щеку, позволила себя обнять.

Когда она вернулась в зал, с нее уже слетело прежнее оживление, но она все же попыталась из последних сил быть любезной и даже кинула в сторону Лурса:

— Ну и погодка! Потом спросила:

— Вы не здешний? Вы коммивояжер? Сестры были не уродливые, скорее даже миловидные, но уж очень бесцветные.

— До чего пить хочется, Эва! Не закажете ли мне, мсье, лимонаду?

Лурса определенно казалось, что время от времени мамаша этих барышень заглядывает из темноты в полуоткрытую дверь, поэтому он сконфузился, словно его поймали на месте преступления.

— За ваше здоровье! Может, вы и для Эвы стаканчик закажете? Выпей чего–нибудь, Эва.

Кончилось тем, что обе сестры очутились за его столиком; он не знал, о чем с ними говорить, и таращил глаза. Девицы обменивались понимающими, весьма красноречивыми взглядами. А он, видя это, догадался, чего от него ждут, и окончательно смутился.

— Сколько с меня?

— Девять франков пятьдесят. У вас мелочи нет? Вы на машине приехали?

Шофер, сидя за рулем, поджидал его и сразу тронул машину.

— Ну как, видно, не вышло? Я вас предупреждал, но поди знай… Кто хочет выпить и похохотать или девчонок немного пощупать, это еще можно. А вот насчет всего прочего…

Тут только Лурса отдал себе отчет, что к его смущению примешивается чувство известной гордости: как–никак, его сочли человеком, который едет за несколько километров в пригород, едет в специальное заведение, чтобы пощупать девочек.

Он сам бы не мог объяснить, почему к этому мимолетному ощущению гордости примешалось вдруг воспоминание о его сестре Марте. Он увидел, как она стоит в своем блекло–зеленом одеянии, а он бьет ее по щеке. Ему хотелось, чтобы она сейчас на него посмотрела.

— А много туда народу ездит? — спросил он и нагнулся, чтобы расслышать ответ шофера.

— Ездят больше завсегдатаи, которые воображают, что в один прекрасный день им удастся… Ездят молодые люди целыми компаниями. Этим хочется пошуметь, а в городе, в тамошних кафе, они не смеют.

В новом квартале, где были проложены еще не все улицы и где жил Эмиль Маню, уже потухли огни. А в «Боксинг–баре» за спущенными занавесками можно было разглядеть два темных силуэта.

— Куда везти?

— Да не важно куда. Высадите хотя бы здесь, на углу.

Как гуляка, который, вопреки здравому смыслу, желает затянуть уже окончившийся праздник, Лурса старался продлить сегодняшний вечер; он шел, изредка останавливаясь и вслушиваясь в шум отдаленных шагов.

На их улице стояли большие дома, похожие на его собственный особняк, и он ненавидел эти дома, как ненавидел тех, кто живет в них, как ненавидел собственную сестру, Доссена, Рожиссара и его супругу, Дюкупа и помощника прокурора — всех этих людей, которые не сделали ему ничего плохого, но которые находились по ту сторону баррикады, где, в сущности, было и его место, там, где он находился бы сейчас, если бы жена его не сбежала с неким Бернаром, если бы он восемнадцать лет не просидел сиднем в своем кабинете, если бы случайно не открыл кипение жизни, о чем он и не подозревал, не обнаружил жизни, существовавшей отдельно от той официальной, показной жизни города, не разглядел бы, наконец, совсем иные сущее i ва, о чем он тоже не подозревал, в частности собственную дочь Николь, не испугавшуюся следователя и разославшую записочки по всему городу, Джо Боксера, поставившего ему угощение, Эмиля Маню, который то хорохорился, то рыдал — всех, включая этого хилого Эдмона Доссена, наделавшего хлопот своему хлыщу–папаше и своей утонченной мамочке; вплоть до банковского служащего, сына образцового кассира, которого он еще не видел и который — вот кретин! — решил скрыться в Париже, и этого Люска, торгующего на улице от «Магазина стандартных цен».

Тут только он обнаружил, что забыл ключ от входной двери. Он позвонил, хотя отлично знал, что Карла побоится пойти отворить, а Николь, верно, спит сном праведницы.

На всякий случай он свернул в тупик, и, обнаружив, что черный ход, как и всегда, не заперт, вошел в дом.

Вошел с таким ощущением, будто он сам отчасти принадлежит к их шайке.

Все было как в сказке: лежа в постели со спутанной бородой, которая подрагивала от мощного храпа, как пырей на ветру, он, очевидно, казался огромным, огромным и злым, настоящий Злой Людоед.

А она, Карла, вошедшая на цыпочках в кабинет, разглядывавшая с порога хозяина, была Фея–хлопотунья, которая обегала весь город, лишь бы спасти свою любимицу Принцессу, разнося записки на улицу Алье, к Люска, к Детриво, к Доссену, Фея, суровая ко всем людям, но на редкость добрая к той, кому отдала свою жизнь.

Лурса невольно улыбнулся. Эта мысль пришла ему в голову как раз в ту минуту, когда Фина ковыляла к его постели, с любопытством поглядывая на хозяина. Как знать? Когда он лежал по утрам вот так, вяло вытянувшись во весь рост, в сущности, совсем беззащитный, возможно, ее не раз подмывало отомстить ему иным способом, а не просто корчить по его адресу гримасы?

Опять пошел дождь, он понял это сразу. К тому же с вечера он забыл закрыть ставни в кабинете.

— Что это, Фина?

— Письмо.

— И вы решили разбудить меня ради письма?

— Его жандарм принес и сказал — срочное.

Он отметил про себя, что у Фины усталый, угрюмый вид, что вся она какая–то пришибленная. Сейчас ей было не до их ежеутренних мелких перепалок, она явно ждала, когда он распечатает конверт.

— Что–нибудь плохое? — спросила она.

— Прокурор просит меня зайти сегодня утром в суд.

Вот, должно быть, удивилась Карла, увидев, что он, пренебрегши ритуалом утреннего вставания, сразу же вскочил с постели и быстро оделся.

— Мадмуазель встала? — спросил он, застегивая брюки.

— Она уже давно ушла.

— Сколько сейчас времени?

— Около одиннадцати. А мадмуазель ушла, когда еще десяти не было.

— Вы не знаете, куда она пошла?

Сейчас оба с молчаливого уговора как бы заключили перемирие. Фина ответила не сразу, она подозрительно оглядела Лурса, но, очевидно, решила, что лучше сказать правду.

— За ней приходила мать мсье Эмиля.

— Мать Эмиля Маню?

И Фина ответила жестко, так, словно в этом был виноват Лурса:

— Его сегодня утром арестовали.

Итак, пока он лежал в постели, потел, дрых, как огромный мохнатый зверь… Лурса видел в окне тускло–зеленое небо, мокрую пустынную улицу, молочницу с мешком на голове, пересекавшую мостовую, зонтик, завернувший за угол, и каменные стены домов в расплывчатых пятнах сырости.

Стояло глухое, грустное время года, пожалуй, еще более грустное, чем белесый зимний холод, и было ветрено, как в День всех святых. Он представил себе новый квартал у кладбища, новые длинные улицы. Как же называется их улица? Ах да, улица Эрнест–Вуавенон. И названа она не в честь какой–нибудь местной знаменитости, а просто по имени владельца этого участка.

И живут там люди, которые, пока он лежит в постели, сморенный сном, подымаются на рассвете, выходят навстречу этой сырости и едут на работу в город, по большей части на велосипеде.

Как и когда за ним пришла полиция? Безусловно, раньше восьми часов, чтобы схватить Эмиля Маню, пока он не уехал в книжный магазин. Должно быть, на углу стоял полицейский, и соседи поглядывали на него, приподняв занавески.

А г–жа Маню тем временем готовила завтрак, Эмиль одевался…

Как бы желая добить хозяина, Карла, глядя куда–то в сторону, бросила ему самый тяжелый упрек:

— Он пытался себя убить.

— Что? Хотел покончить жизнь самоубийством? Чем?

— Из револьвера.

— Он ранен?

— Да не вышло у него. Осечка. Когда он услышал, что полицейские говорят с его матерью в коридоре, он побежал на чердак и там…

Стены в их коридоре, конечно, выкрашены под мрамор, Лурса был в этом уверен, перед каждой дверью половичок, а эти скоты из полиции, которые всегда кажутся почему–то слишком громоздкими, непременно оставляют на паркете следы своих мокрых сапожищ.

Фина начала оправлять постель. Лурса снял с вешалки свое не просохшее после вчерашней ночи пальто, взял котелок. На дворе стоял пронизывающий холод, как в пещере, и иной раз среди множества совершенно одинаковых капель, барабанивших по крышам домов, попадались какие–то особенно крупные и злые.

Итак, первой мыслью г–жи Маню было пойти за Николь. Чтобы ее упрекать? Конечно нет! И тем не менее в глубине души она, мать этого мальчика и к тому же стоящая на общественной лестнице бесконечно ниже, чем Лурса, она, г–жа Маню, не может не считать Николь ответственной за эту катастрофу.

Как, должно быть, стыдно было ей идти по своей улице, по своему кварталу! Она шла и плакала, говорила сама с собой вслух. Умоляла Николь вмешаться.

И обратно они шли вдвоем. Шли защищать Эмиля, оставив его, спящего Людоеда, под охраной Карлы.

Тут только Лурса понял смысл письма, полученного от прокурора, письма, которое не было, в сущности, официальной повесткой:

«Дорогой друг,

Мне сообщили, что Вас невозможно поймать по телефону. Не соблаговолите ли Вы срочно зайти в прокуратуру?

Жду Вас».

Письмо было подписано Рожиссаром, и Лурса отметил, что прокурор постарался написать письмо как можно суше.

Адвокат вовсе не собирался хорохориться. И не думал о том, как должен себя вести. Однако, когда он проходил через приемную, где толпились посетители и его коллеги–адвокаты в мантиях, он против собственной воли зашагал с таким видом, с каким идет человек, которого ждут враги и который решил ввязаться в бой. Ссутулившись, засунув руки в карманы, он, тяжело ступая, стал подниматься по лестнице.

Не доходя до лестничной площадки, он заметил двух женщин, которые сидели на скамейке, прислонившись к выкрашенной в неопределенно–зеленый цвет стене; так как он поднимался, ему сначала бросился в глаза подол черной юбки и ботинки на пуговицах, принадлежавшие г–же Маню, матери Эмиля; она держала в руке носовой платочек, а ее соседка, которой могла быть только Николь, сжимала эту руку с платочком не столько нежным, сколько машинальным жестом.

Г–жа Маню не плакала, но, видно, уже наплакалась вволю, и в глазах ее застыло растерянное выражение. Тут же ждал своей очереди какой–то старичок, а на соседней скамейке между жандармами сидел бродяга.

Лурса поднялся на самый верх, прошел мимо двух женщин, даже не оглянувшись на них, без стука открыл дверь прокурорского кабинета.

Он удачно избежал сцены в коридоре, и то уж слава Богу! В полутемном кабинете находились двое — на фоне окна видны были два темных силуэта, и оба обернулись одновременно, как по команде.

— Наконец–то! — не удержался Рожиссар, направляясь к письменному столу и подвигая себе стул.

Вторым оказался Дюкуп, какой–то особенно крысоподобный, и Лурса заметил, что оба с умыслом стараются держаться подальше от него, иначе им пришлось бы подавать ему руку.

— Садитесь, Эктор. Держу пари, что я вас разбудил.

При всем желании Рожиссар не мог обращаться к Лурса иначе как по имени, коль скоро они состоят в родстве и даже росли вместе. Зато он отыгрался за это послабление, подпустив шпильку в конце фразы. С той же целью он принял важный вид и с преувеличенным вниманием стал копаться в бумагах, словно перед ним находился обычный преступник, которого следует поначалу хорошенько запугать.

А Дюкуп остался стоять в позе постороннего зрителя, которому известен весь ход спектакля и который заранее предвкушает удовольствие.

— Я очень огорчен тем, что произошло. Даже больше чем огорчен. Я не желаю от вас ничего скрывать и прошу вас не разглашать того, что я вам сейчас скажу: вчера вечером я позвонил в министерство и попросил у них совета, заметьте, впервые за все годы моей работы!

Весь этот город, все эти крыши, которые сечет дождь, мокрые следы на полу в кулуарах суда, две женщины на скамейке… А Эмиль? Ясно, в каком–нибудь мерзком закутке этой твердыни правосудия он ждет допроса в обществе полицейского.

— Разумеется, я вызвал вас неофициально. Мы с Дюкупом считаем необходимым с вами проконсультироваться или хотя бы держать вас в курсе дела. Так вот, вчера Дюкуп долго допрашивал сына Доссена, и я сам присутствовал на допросе, вернее, на части допроса. Вы его знаете, ведь он ваш племянник. Признаюсь, мне от души жаль беднягу. Я не раз с ним встречался у них в доме на обедах. Он производил на меня впечатление хрупкого, болезненного юноши, удивительно нежного, даже руки и глаза у него девичьи. В кабинете Дюкупа, который, надо сказать, вел допрос весьма деликатно, ваш племянник проявил прямо–таки болезненную чувствительность, так разнервничался, что я уже думал было вызвать врача. Сначала он долго не сдавался, а потом заговорил.

Реакция Лурса на это сообщение была столь неожиданна, во всяком случае, неожиданна для обоих его собеседников, что они удивленно на него взглянули и умолкли: адвокат поднялся, снял пальто, повесил его в знакомый стенной шкаф, вынул из кармана пачку сигарет, снова сел на стул и, положив себе на колени записную книжку, тряхнул правой рукой с зажатым в ней карандашом, чтобы грифель встал на место.

— Разрешите?

Те двое обменялись тревожным взглядом, не зная, как объяснить такое поведение, скрыта ли в нем угроза.

— Полагаю, вы сами понимаете: то, что я вам сообщаю, станет известно через несколько часов всему городу, ибо невозможно замять дело, раз помимо всего прочего совершено убийство. Министерство придерживается моего мнения: во всей этой драме Эдмон Доссен лишь статист и, если хотите, в известной мере жертва. Я его понимаю, особенно теперь, когда я имел случай убедиться в его необыкновенной впечатлительности. Так вот, несколько молодых людей из хороших семей, и не только из хороших, посещали маленький бар возле рынка; и в числе прочих сын колбасника, сын одного…

— Знаю! — прервал прокурора Лурса.

— В таком случае вы, очевидно, знаете также, что ваша дочь являлась как бы центром этой группы, а ваш дом был их штаб–квартирой. Я в отчаянии, и не только из–за вас, но и из–за всех нас, так как скандал отзовется на всем высшем обществе Мулена. Согласитесь, что в суде будет достаточно трудно убедить наших милейших присяжных, будто эта шайка молодежи могла собираться ночами в доме, танцевала там под патефон и напивалась, а хозяин дома…

Дюкуп, видимо взявший на себя роль публики, одобрительно закивал.

— Все это не зашло бы столь далеко, если бы три недели назад в их группу не попал новичок, некто Маню, который в первый же вечер предложил угнать машину — если вам угодно, одолжить ее на время у владельца, дабы вся компания могла продолжать веселиться в некоем пригородном кабачке. Замечу кстати, что Эдмон Доссен вел себя во всей этой истории самым достойным образом; надеюсь, вам известно, что именно он взял на себя неблагодарную роль позвонить доктору Матре и потребовал от него сохранения профессиональной тайны…

Самое любопытное было во время рассказа прокурора обнаруживать в памяти полузабытые воспоминания детства, особое выражение лица, манеры Марты. Лурса померещилось, что он и сейчас слышит ее голос в ответ на родительский вопрос, кто из них двоих нашкодил: «Эктор!»

А так как уже тогда Марта была болезненной и такой же нервной, как теперь ее сынок, родители не осмеливались ей перечить. Однако это не мешало ей бросать на брата торжествующий взгляд, в котором ясно читалось: «Опять я их провела! А ты влип!»

Рожиссар Жердь с приличествующей в подобных обстоятельствах миной продолжал:

— Я вынужден был заняться одной из сторон вопроса, который неизбежно станет публичным достоянием. Другими словами, я пытался установить, каковы были на самом деле отношения между Доссеном и Николь. И уверен, что Эдмон не солгал и что между ними ничего не было. Просто они развлекались, разыгрывая перед друзьями и незнакомыми людьми комедию близости, делали вид, что они любовники; но это была только игра. Простите, что я касаюсь таких вещей. Но не думаю, что так же было и с вышеназванным Маню. Присутствие раненого в вашем доме стало превосходным поводом для ежевечерних встреч. И я имею все основания полагать, что раненый дурно влиял на молодого человека. Словом, у меня сложилось вполне определенное мнение… Надеюсь, вы признаете за мной наличие известного опыта в вопросах криминалистики. Маню принадлежит к разновидности экзальтированных юнцов, которых при желании можно превратить или в святых, или в каторжников, поскольку у них нет ничего за душой и они с величайшей легкостью воспринимают чужие импульсы. Все прочие забавлялись более или менее невинно, а он внес в эту игру достаточно опасную струю реального действия. Конечно. Доссен не мог сформулировать это так же четко, но таков подтекст его признаний. С появлением Маню сборища приняли совсем новый характер, и члены группы замышляли даже вылазки, целью которых был настоящий грабеж. Допустим, что главная вина падает на Большого Луи, о котором продолжают поступать самые неприятные сведения. В связи с этим вам небезынтересно будет узнать, что в течение двух недель, которые Большой Луи провел под вашим кровом, он отправил несколько почтовых переводов общей суммой на две тысячи шестьсот франков в деревню некоей девице, от которой имеет троих детей и которая проживает где–то в Нормандии. Копии этих переводов обнаружены. Я поручил тамошнему прокурору произвести проверку в Онфлёре и допросить эту женщину; в случае надобности я дам распоряжение доставить ее сюда. Все это — увы! — приводит нас к тому, что в моих глазах является бесспорной истиной, и Дюкуп, которому я благодарен за проявленные им во время следствия такт и беспристрастность…

Лурса кашлянул. Только кашлянул, и больше ничего, и рассеянно продолжал штриховать рисунок, который набросал в своей записной книжке.

— Этот Маню, попав под влияние Большого Луи и действуя по его указке, вынужден был совершать нечистоплотные поступки, ибо, по словам Доссена, эти две тысячи шестьсот франков могли быть добыты только им, Маню. Испугался ли Маню в конце концов? Или Большой Луи стал предъявлять непомерные требования? Так или иначе, он решил его убрать.

И добавил торжественным тоном, так, словно Лурса не был в курсе дела:

— Я велел арестовать Маню сегодня утром. Сейчас он здесь. Через несколько минут я рассчитываю начать допрос.

Рожиссар поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу.

— Самое огорчительное во всем этом деле то, что ваша дочь сочла своим долгом сразу же примчаться сюда вместе с матерью этого юноши. Сейчас обе они сидят в коридоре. Впрочем, вы сами их, должно быть, видели. Дюкуп попытался вмешаться, попросил, разумеется неофициально, вашу дочь не афишировать себя до такой степени, но ответа не получил. В данных обстоятельствах, если мне предложат выступить в роли обвинителя, трудно будет объяснить…

Лурса поднял голову.

— Почему вы не арестовали мою дочь? — отчеканил он удивительно безмятежным тоном.

— Ну, пока до этого еще не дошло. Тем не менее я велел вас вызвать. Хотел поговорить с вами, сразу ввести в курс дела. Ваше положение в городе несколько особое. Вас уважают, потому что каждый знает, до какой степени пагубно отразились на вас известные несчастные события. Вам прощают ваши странности и…

При этих словах Лурса вдруг вспомнил, что ничего еще не пил утром.

— Впрочем, нет нужды уточнять… Конечно, было бы значительно лучше, если бы Николь получила другое воспитание, если бы за ней приглядывали, как за всеми девушками и…

Лурса снова кашлянул. Те двое переглянулись почти тревожно. Конечно, они ждали иного: что им придется иметь дело или с униженным, разбитым человеком, который будет их умолять, или с разбушевавшимся пьяницей, которого без труда можно осадить.

— У вас есть улики против Эмиля Маню?

— Во всяком случае, достаточно сильные подозрения. В ночь убийства он был в вашем доме. Ваша дочь в этом призналась. Она чуть ли не хвасталась тем, что большую часть вечера он провел в ее спальне.

Раз этого Лурса ничем не проймешь, будем говорить начистоту.

— Поняли, наконец, в чем дело?

— Мне очень хотелось бы присутствовать при допросе Эмиля Маню.

— Вы намерены защищать его в суде?

— Еще не знаю.

— Послушайте, Эктор…

Прокурор сделал знак Дюкупу, и тот вышел из комнаты с самым независимым видом, затем прокурор приблизился к Лурса и заговорил вполголоса:

— Мы с вами родственники… Моя жена ужасно удручена всей этой историей. Ваша сестра Марта звонила мне сегодня утром. Эдмон слег. Его положение внушает самую серьезную тревогу, так как он находится в состоянии сильнейшей нервной депрессии. Шарль вернулся из Парижа нынче утром и тоже мне звонил… Излишне говорить, что он без злобы не может слышать вашего имени. Утром все чуть было не уладилось. Когда полиция пришла за Маню, он улизнул на чердак и попытался покончить с собой. Или револьвер отказал, или, находясь в лихорадочном состоянии, Маню забыл спустить предохранитель. А может быть, решил разыграть комедию, что тоже не исключено. Так или иначе, если бы произошел несчастный случай, нам легче было бы замять дело. То, что он виноват в убийстве, не подлежит никакому сомнению, тем более что попытка самоубийства выдала его с головой. Но давайте предположим на минуту, что, желая отомстить, он втянет в это дело вашу дочь, Эдмона и всех их друзей. Согласитесь, что весь город, ваши родные и друзья достаточно долго уважали ваше желание жить в одиночестве и молчали о ваших маниях, пристрастиях и чудачествах. Теперь создалось серьезное, я бы сказал, даже трагическое положение…

Лурса, закурив сигарету, сказал:

— Нельзя ли ввести Маню?

Однако он был взволнован. Но совсем не так, как им хотелось. Лурса волновался, как мальчик на первом любовном свидании, и знай те двое об этом, они задохнулись бы от злости.

Он ждал Маню! Ему не терпелось увидеть его вновь. Он завидовал Карле, которая накануне бегала по всему городу, разнося записки от Николь. Завидовал своей дочери, сидевшей на скамейке в суде в обществе жандармов и воров, рядом с плачущей матерью; завидовал дочери, которая невозмутимо бросала вызов всем тем, кто нарочно шнырял взад и вперед, глядя на нее с жалостью и любопытством.

С ним произошло нечто удивительное, неожиданное, настоящее потрясение. Он вылез из своей берлоги. Вышел в город, на улицу.

Он вдруг увидел Николь за обедом, Николь, которая за неимением горничной сама поднималась и принимала блюда у подъемника, ставила их на стол, не проронив ни слова.

Он видел Маню. Слышал Джо Боксера. Он посетил эту подозрительную харчевню с двумя девицами, за которыми из–за приоткрытой двери следит их матушка в халате.

Ему захотелось…

Было чудовищно трудно не только произнести это вслух, но даже сформулировать свою мысль про себя, тем более что все это было для него непривычно и он боялся смешных положений.

Он не осмелился докончить: «захотелось жить». Может быть, лучше сказать: «захотелось драться»? Это, пожалуй, точнее. Встряхнуться, стряхнуть солому, приставшую в логове, подозрительные запахи, въевшиеся в кожу, всю непереносимую прогорклость своего я, которое слишком долго томилось между четырех стен, уставленных книгами.

И броситься вперед…

Сказать Николь, сев за стол против нее, сказать сейчас же, непринужденным, даже легкомысленным тоном: «Не бойся!»

И пусть она поймет, что он такой же, как они, что он с ними, а не с теми, другими, что он со своей дочерью, с Карлой, с Эмилем, с этой матерью, дающей уроки музыки.

Сегодня он еще не пил. Он отяжелел, зато чувствовал себя сильным, прекрасно владел собой.

Он поглядывал на дверь. Его сжигало нетерпение. Он ловил шумы, различал шаги полицейских в длинном коридоре, приглушенный крик г–жи Маню, ее рыдания; видимо, она пыталась броситься на шею сыну, но ее оттолкнули.

Наконец–то. В щелку двери просунулась жестко очерченная физиономия полицейского в штатском, который взглядом спросил прокурора и, получив столь же молчаливый ответ, по знаку Рожиссара ввел молодого человека.

Рожиссар, который каждый год отправлялся на поклонение святым местам в Лурд и в Рим в блаженной надежде зачать ребенка, заговорил так, как полагается говорить прокурору:

— Господин следователь задаст вам несколько вопросов, но ваши ответы записываться не будут, так как этот допрос неофициальный. Можете поэтому говорить совершенно искренне, что я от души вам и советую.

Почему первым среди всех присутствующих мальчуган заметил именно Лурса? Именно Лурса искали его живые быстрые глаза с первой же минуты, когда его ввели в кабинет прокурора, где царил официальный полумрак.

И Лурса невольно отпрянул, смущенный и опечаленный. Да, опечаленный: он сразу почуял, что Эмиль сердит на него, что именно его юноша считает ответственным за все случившееся. Даже, пожалуй, более того. Казалось, он говорит: «Я приходил к вам и чистосердечно признался во всем. Расплакался перед вами. Сказал все, что было у меня на сердце. И вас, вас я встречаю здесь. Это из–за вас меня арестовали, из–за вас, который…»

Эмилю не предложили стула. Роста он был среднего, брючина на правом колене была забрызгана грязью. Хотя он старался овладеть собой, руки его тряслись.

Лурса завидовал ему. Даже не так его восемнадцати годам, как его способности приходить в такое полное отчаяние и, стоя здесь почти в полуобморочном состоянии, считать, что вся вселенная рухнула, знать, что мама плачет, Николь ждет и никогда не заподозрит его ни в чем дурном, что Карла приняла его, только его одного, в сердце свое, хотя, казалось бы, вся ее неистовая любовь уже давно отдана Николь.

Его любят! Любят безудержно. Любят безоговорочно. Пусть его мучают, пусть его осудят, пусть казнят, все равно три женщины всегда будут верить в него.

Что он сейчас чувствовал? Он, должно быть, весь напрягся, чтобы не повернуться к Лурса, чтобы глядеть прямо на Дюкупа, который сидел теперь за письменным столом, в то время как прокурор шагал по кабинету.

— Как вам уже сказал господин прокурор…

— Я не убивал Большого Луи.

Эти слова взорвались как бомба, неудержимо и смятенно.

— Попрошу меня не прерывать. Как вам уже сказал господин прокурор, сейчас идет не официальный допрос, а скорее частная беседа.

— Я не убивал!

Он схватился рукой за край письменного стола, стол был красного дерева, обтянутый зеленой кожей. Возможно, ему отказали ноги. Только он один замечал этот письменный стол, это тусклое окно, куда заглядывал день, которого все они не видели, не желали видеть.

— Не хочу идти в тюрьму! Я…

Он повернулся всем телом к Лурса, и во взгляде его горело безумное желание броситься на адвоката и расцарапать ему физиономию.

— Это он, это он вам сказал…

— Успокойтесь, прошу вас.

Прокурор положил руку на плечо Эмиля. А Лурса понурил голову, его жгло настоящее горе, какое–то смутное, неопределенное чувство стыда за то, что он не сумел внушить доверие этому мальчугану.

Впрочем, и Николь тоже. И Карле. И уж, разумеется, этой несчастной матери, мимо которой он только что прошел.

Он их враг!

— Это я попросил господина Лурса присутствовать при разговоре, учитывая особое положение, в каком он очутился. Убежден, что вы не отдаете себе в этом отчета. Вы молоды, импульсивны. Вы действовали безрассудно и, к несчастью…

— Значит, вы думаете, что это я убил Большого Луи?

Он задрожал всем телом, но не от страха, Лурса сразу об этом догадался, а от жестокой тоски, от сознания, что тебя не поймут посторонние, что ты один против всех, загнан, окружен, отдан на растерзание двум коварным чиновникам в присутствии какого–то Лурса, который сейчас казался юноше огромным злобным зверем, притаившимся в углу.

— Неправда! Я воровал, верно. Но и другие тоже воровали.

Он заплакал без слез, только лицо его исказила гримаса, с непостижимой быстротой сменившаяся десятком других, так что на него больно было смотреть.

— Меня не имеют права арестовывать одного!.. Я не убивал!.. Слышите? Я не…

— Ш–ш! Тише, тише.

Прокурор испугался, что крики Эмиля услышат в коридоре, хотя дверь кабинета была обита войлоком.

— Меня увели из дома в наручниках, будто я…

Неожиданно для всех присутствующих Дюкуп ударил по столу разрезальным ножом и машинально прикрикнул:

— Молчать!

Было это до того неожиданно, что пораженный Маню замолчал и тупо уставился на следователя.

— Вы находитесь здесь, чтобы отвечать на наши вопросы, а не для того, чтобы разыгрывать непристойную комедию. Вынужден призвать вас к благоразумию.

Эмиль, нетвердо стоявший на своих по–мальчишески тонких ногах, пошатнулся, над его верхней губой и на висках заблестели капли пота. Шея его сзади напоминала цыплячью.

— Вы не отрицаете, что позаимствовали, — видите, как вежливо я с вами говорю, — чужую машину, чтобы отвезти своих приятелей за город. Машина принадлежала помощнику мэра, и по вашей неопытности или потому, что вы находились в состоянии опьянения, произошел несчастный случай.

Насупив брови и хмуря лоб, который прочертили три складки, Эмиль вслушивался в слова следователя, но ничего не понимал. Слова доходили до него с трудом, были просто набором звуков, лишенных всякого смысла, даже слово «машина» не дошло до сознания. Фразы были слишком длинные, Дюкуп слишком спокоен, слишком сух и прям, слишком подозрителен.

— Нужно заметить, что до того дня, вернее, до той ночи, о юношах, ставших впоследствии вашими друзьями, в городе не было никаких разговоров, и у них не было никаких неприятностей.

Эмиль снова оглянулся. Его взгляд встретился со взглядом Лурса, который сидел в самом темном углу кабинета около камина в стиле ампир.

Маню по–прежнему ничего не понимал. Барахтался в какой–то жиже. Искал точки опоры Взгляд его говорил: «Что вы еще выдумали?»

— Обернитесь ко мне и соблаговолите отвечать на вопросы. Давно вы работаете в качестве продавца в книжном магазине Жоржа?

— Год.

— А до того?

— Учился в школе.

— Простите, простите! А не работали ли вы некоторое время в агентстве по продаже недвижимого имущества на улице Гамбетты?

На сей раз мальчик яростно оглядел их всех и крикнул:

— Да!

— Не скажете ли вы нам, при каких обстоятельствах вы ушли из агентства?

Мальчишка вызывающе вскинул голову. Он весь словно застыл, с головы до ног.

— Меня выгнали. Да, выгнали. Точнее, господин Гольдштейн, плативший мне двести франков в месяц при условии, что я буду разъезжать по их делам на своем собственном велосипеде, выгнал меня потому, что в так называемой малой кассе оказалась недостача в двенадцать франков.

— Или около того. В малой, как вы выражаетесь, кассе хранились деньги, которые Гольдштейн выдавал вам на марки, на заказные отправления, на мелкие канцелярские расходы. В течение известного времени он терпеливо следил за вами, отмечал все ваши расходы на посылки, ваши траты и так далее. Таким образом, он поймал вас с поличным. Вы мошенничали с марками и с расходами на транспорт.

Наступило молчание, долгое, давящее. Дождь не унимался. И тишина, царившая в коридоре за дверью, почему–то казалась еще более пугающей, чем здесь, в кабинете прокурора.

Рожиссар движением руки остановил Дкжупа, и тот понял, что не стоит задерживаться на мелочах.

Но было уже слишком поздно. Следователь колко и настойчиво спросил:

— Ну, что же вы нам скажете? Молчание.

— Полагаю, что вы признаетесь?

Тут трое мужчин почти физически увидели вздох Маню, шедший из самой глубины легких; потом он выпрямился, медленно обвел присутствующих глазами и отчеканил:

— Больше я ничего не скажу.

Взгляд его задержался на лице Лурса, и в нем промелькнула тень колебания, сомнения — возможно, потому, что большие глаза адвоката были еще печальнее, чем всегда.

Через полчаса по зданию суда разнесся слух, что Лурса будет защищать Эмиля Маню. Он еще сидел в кабинете прокурора. Дверь все время оставалась закрытой, только раз Рожиссар покинул комнату — он обещал жене позвонить в половине двенадцатого и, не желая говорить из кабинета, ходил в соседнее помещение.

— Он чуть ли не умолял мальчишку, чтобы тот согласился взять его защитником! — сказал г–н Жердь своей не менее длинной супруге, находившейся на другом конце провода.

Прокурор явно преувеличивал. Правдой было лишь то, что описываемая им сцена прошла довольно–таки нелепо, и повинны в этом были в равной мере все присутствующие. Рожиссар с Дюкупом растерялись, когда юноша рассвирепел и отказался отвечать на их вопросы. Они отошли к окну и стали вполголоса совещаться. Вернувшись к столу, Дюкуп объявил:

— Я считаю своим долгом сообщить вам, что по закону вы можете уже сейчас вызвать сюда своего будущего адвоката и потребовать его присутствия при дальнейших допросах.

Понятно, что при слове «адвокат» Маню машинально взглянул на Лурса. Просто по ассоциации идей. Однако Лурса чуть ли не покраснел. Возможно, ему еще удалось бы скрыть свои чувства от людей взрослых. Но не от этого мальчугана, потому что те чувства, которые сейчас владели им самим, были столь же наивными и бурными, как чувства ребенка.

Он буквально сгорал от желания защищать Эмиля. И так как он знал, что желание это светится в его глазах, он отвернулся.

Маню ему не доверяет. А раз не доверяет…

Те двое, Рожиссар и Дюкуп, ничего не поняли, потому что реакция Эмиля была чисто мальчишеская, не как у взрослого, но он, Лурса, решил, что понимает, так как хотел понять. Эмиль насторожился. Он думал:

«Возможно, из–за него меня и взяли. Он сердится, что я скомпрометировал его семью. Он в родстве со всеми этими людьми».

И он произнес вслух, стараясь поймать взгляд своего партнера по игре:

— Я выбираю господина Лурса!

Это означало:

«Вы видите, я ничего не боюсь! Мне нечего скрывать. Я и сам еще не знаю — враг вы мне или друг. Но сейчас, когда я доверился вам, доверился по доброй воле, вы не посмеете меня предать».

Прокурор и следователь переглянулись. Дюкуп озабоченно почесал авторучкой кончик своего длинного носа. А Лурса просто сказал:

— Согласен… Полагаю, господа, что в таком случае после опознания личности вы дадите мне время изучить дело. Давайте отложим допрос на завтра.

Прокурор вызвал секретаря.

Когда Лурса вышел из прокурорского кабинета, до Николь и г–жи Маню уже дошла новость. Они обе одновременно поднялись со скамейки. Николь поглядела на отца с любопытством, только с любопытством. Она еще не понимала. И предпочитала выжидать.

Но трудно было требовать такой же выдержки от матери Маню.

Вся публика в приемной могла видеть их троих — в центре Лурса, поглядывавшего вокруг с каким–то странным выражением. Некоторые нарочно замешкались, чтобы на него посмотреть.

У г–жи Маню были красные, заплаканные глаза, в руке она комкала носовой платочек. Подобно всем несведущим в вопросах правосудия, она засыпала Лурса вопросами:

— Раз его не обвинили, почему же его не выпускают? Как же можно держать в тюрьме человека, когда против него нет никаких доказательств? Все это те, другие, господин Лурса! Поверьте мне, я его знаю и говорю, что его втянули другие.

Кое–кто улыбался. В глазах адвокатов зрелище их коллеги, на которого насел клиент, всегда немного комично. Поэтому–то они стараются избегать публичных сцен.

А он, Лурса, продолжал стоять здесь словно нарочно. Г–жа Маню тоже была чуточку смешна, смешна и трогательна, как–то удивительна жалка, минутами трагична.

— До последнего времени мальчик даже из дома никогда не выходил. В конце концов, если хотите, это я виновата в том, что произошло. Я ему каждый день твердила: «Эмиль, разве можно после работы безвыходно сидеть в комнате? Ты слишком много читаешь. Пойди подыши свежим воздухом, повидайся со своими сверстниками». Мне хотелось, чтобы его друзья заглядывали к нам вечерком, играли в какие–нибудь игры.

Время от времени она, несмотря на свое волнение, бросала на Лурса чересчур проницательные взгляды; несмотря ни на что, она не доверяла ему, как, очевидно, не доверяла любому, даже сыну.

— Он начал по вечерам уходить с Люска, и мне это определенно не понравилось. Потом стал возвращаться все позже и позже, да и характер у него изменился. Я не знала, куда он ходит. Иногда он спал в ночь всего часа три…

Слушал ли ее Лурса? Он смотрел на Николь, которая с некоторым нетерпением ждала конца этих излияний. Смотрел на тонкое лицо матери Маню, которая считала своим долгом время от времени всхлипывать.

— Если это ему поможет, не стесняйтесь с расходами. Мы люди небогатые. У меня на руках свекровь. Но ради него я соглашусь до конца моих дней сидеть на черством хлебе.

Молодой стажер изредка слал корреспонденции в одну парижскую газету. Не снимая мантии, он сбегал за фотографом, который жил напротив здания суда. И оба внезапно возникли перед Лурса, причем фотограф был вооружен огромным аппаратом, каким снимают новобрачных или банкеты.

— Разрешите?

Г–жа Маню приняла достойный вид. Лурса даже бровью не повел. Когда съемка окончилась, он сказал Николь:

— Проводите госпожу Маню до дома. Дождь, по–моему, стал еще сильнее. Возьмите такси.

Он был уже почти с ними, но они еще не приняли его в свой круг. Особенно чувствовалось это за завтраком, который подавала Карла, поднявшаяся для такого случая из кухни. Новая горничная, которая явилась нынче утром, не подошла, по крайней мере по словам Фины.

Фине так не терпелось узнать все подробности, что она, подавая на стол, не переставала расспрашивать Николь. Не то чтобы она не доверяла Лурса. Тут, возможно, крылось нечто более серьезное, чем недоверие. Она просто не знала его и боялась, как бы он не навредил.

— А что он сказал?

— Да ничего не сказал, Фина. Я его видела только мельком. Он выбрал отца своим адвокатом.

А отец ел, пил, и рядом с ним, по обыкновению, стояла бутылка бургундского. Он охотно вмешался бы в беседу, да застеснялся. Однако заметил:

— Я увижусь с ним сегодня в тюрьме. Если вы, Николь, хотите ему что–нибудь передать…

— Нет. Или, вернее, скажите ему, что полицейские сделали у них обыск, но ничего не обнаружили.

Самое удивительное было то, что Карла теперь вертелась возле Лурса, как пес возле нового хозяина.

— А в котором часу вы с ним увидитесь? — спросила Николь.

— В три.

— А мне нельзя его повидать?

— Сегодня нет. Завтра я направлю просьбу судье.

Все получалось пока что неловко, как–то неуверенно.

Но, пожалуй, еще показательнее, чем все эти разговоры, был один факт, до того мелкий, что даже Фина ничего не заметила, хотя именно он свидетельствовал о том, что в доме повеяло чем–то новым.

Лурса выпил примерно полбутылки. А обычно к этому времени он уже успевал выпить целую и доканчивал ту, что ему ставили на стол. Когда Лурса потянулся за бутылкой, Николь взглянула на отца. Он почувствовал ее взгляд, понял, что он означает. На миг его рука застыла над столом. Но все же он налил себе вина, налил меньше четверти стакана, будто устыдясь чего–то.

А через несколько минут он прошел к себе в кабинет, где сегодня утром даже не успел поставить греться бургундское.

Все тот же промозглый холод, тюремный двор, коридоры, надзиратель, куривший длинную вонючую трубку.

— Добрый день, Тома.

— Добрый день, господин Лурса. Давненько я не имел удовольствия вас видеть. Вы к тому молодому человеку пришли, если не ошибаюсь? Где вам угодно его видеть–в приемной или у него в камере? Он рта не раскрыл с тех пор, как его сюда доставили, даже от еды отказался.

В городе по случаю хмурой погоды уже зажгли фонаря, в витринах вспыхнул электрический свет. Лурса с кожаным портфелем в руках последовал за Тома, который отпер дверь под номером 17 со словами:

— Подождите–ка здесь. Я сейчас уведу другого.

Эмиля поместили в камере для двоих. И, увидев его соседа, адвокат недовольно нахмурился. Судя по всему, в напарники Эмилю попался завсегдатай мест заключения, типичная шпана, растленный субъект, которому, вероятно, поручили прощупать новичка.

Маню сидел в своем уголке. Оставшись наедине с Лурса, он только чуть–чуть поднял голову и взглянул на адвоката. Стояла тишина, особенно гнетущая, потому что тюрьма находилась в центре города, а его дыхание сюда не долетало; тишину прервало лишь чирканье спички по коробку, так как Лурса собирался закурить.

— Не хотите сигарету?

Отрицательное покачивание головы. Но уже через секунду Эмиль протянул за сигаретой руку и неуверенно произнес:

— Спасибо.

Обоих смущало это свидание с глазу на глаз, особенно остро ощущал неловкость Лурса; желая сбросить оцепенение тишины, он спросил:

— Почему вы пытались покончить с собой?

— Потому что не хотел идти в тюрьму.

— Однако сейчас вы в тюрьме и сами могли убедиться, что не так страшен черт, как его малюют. Впрочем, долго вы здесь не останетесь. Кто убил Большого Луи?

Он явно поспешил. Маню откинул голову таким резким движением, что адвокату почудилось, будто он готовится к прыжку.

— Почему вы меня спрашиваете об этом? Вы, должно быть, думаете, что я знаю? Может, вы тоже считаете, что убил я?

— Я убежден, что не вы. И надеюсь это доказать. Но если вы мне не поможете, боюсь, мне это, к несчастью, не удастся.

Смущало Лурса не то обстоятельство, что они сидят вдвоем в этой плохо освещенной камере, а отчетливое сознание, что ставит он вопросы не потому, что так велит профессиональный долг, а скорее из любопытства.

Если бы еще речь шла об обыкновенном, так сказать, безличном любопытстве. Но ему хотелось знать все, чтобы приблизиться к их компании, войти в нее самому.

Впрочем, слово «компания» ничего не объясняло; просто свой порядок вещей, своя жизнь в ходе общей жизни, чуть ли не особый город в городе, своя особая манера мыслить и чувствовать, крохотная щепотка человеческих существ, которые, подобно некоторым планетам в небесах, следуют по своей собственной таинственной орбите, нисколько не заботясь о великом мировом порядке.

Именно потому, что некий Эмиль, потому, что некая Николь очутились вне установленных людьми правил, их так трудно было приручить. Лурса мог сколько угодно вращать своими большими водянистыми глазами, крутить головой, как медведь, или, вернее, как бородатый морж.

— Можете ли вы сказать, через кого вы свели знакомство с шайкой?

— Я уже вам говорил — через Люска.

Итак, Маню, несмотря на свой растерянный вид, все–таки сохранил здравый смысл, так как помнил все, что наговорил в запале адвокату, хотя, казалось, тогда совсем потерял хладнокровие.

— Вам сообщили правила, принятые шайкой, и всякие там пароли?

Лурса пытался припомнить собственное детство, но ему пришлось заглянуть в свое прошлое много дальше, за пределы возраста Эмиля: в восемнадцать лет он был уже одинок.

— Существовал устав.

— Писаный?

— Да. Его хранил в бумажнике Эдмон Доссен… Он, должно быть, его сжег.

— Зачем?

Очевидно, юноша счел этот вопрос нелепым, так как вместо ответа молча пожал плечами. Но Лурса не пал духом, наоборот, он решил, что все же добился успеха, и снова протянул Эмилю портсигар.

— Полагаю, что этот устав составил Доссен?

— Мне об этом не сообщили, но это вполне в его характере.

— Что в его характере? Организовывать общества?

— Усложнять жизнь. Разводить писанину. Он заставил меня подписать один документ насчет Николь.

Тут требовался бесконечно деликатный подход. Одно неловкое слово — и Маню опять уйдет в свою раковину. Лурса не решился приставать к нему с расспросами. И попытался обратить все в шутку:

— Контракт?

И мальчуган, не поднимая глаз от бетонного пола, ответил:

— Он мне ее продал. Вам этого не понять. Это входило в правила. По уставу ни один член группы не имел права отнять у другого женщину без его согласия и без особого возмещения.

Он покраснел, только сейчас догадавшись, что для чужого уха все это звучит чудовищно и ужасно. И, однако, это была чистая правда.

— И за сколько же вы ее купили?

— Я обязался уплачивать пятьдесят франков в месяц в течение года.

— А Эдмон? Значит, он был предыдущим владельцем?

— Так по крайней мере он пытался представить дело, но я отлично видел, что между ними никогда ничего не было.

— Полагаю также, что мой племянник Доссен сжег и эту бумажку. С ваших слов получается, вроде он был у вас главарем.

— Он и был!

— Итак, речь шла не о простых встречах друзей, но о настоящей организации. Как же она называлась?

— Банда «Боксинг».

— Джо Боксер входил в нее?

— Нет. Устав он знал, но не хотел мешаться в такие дела, потому что у него патент.

— Не понимаю.

— Ну, если бы его взяли, у него отобрали бы патент, так как он рецидивист.

Лурса не улыбнулся, услышав это столь неожиданное в устах Эмиля слово. За стенами тюрьмы на город уже, должно быть, спустилась ночь. Порой из коридора доносились размеренные шаги надзирателя.

— У вас были определенные дни для сборищ?

— Мы встречались каждый день в «Боксинг–баре», но эта явка была необязательной. Только по субботам все обязаны были собираться в баре и приносить…

Он замолчал.

— Что приносить?

— Если я скажу вам все без утайки, вы сохраните профессиональную тайну?

— Я не имею права говорить что–либо без вашего разрешения.

— Тогда дайте мне еще сигарету. У меня их отобрали. Не только сигареты, но и все, что было в карманах. И шнурки от ботинок тоже.

Он готов был разреветься. Еще секунду назад он говорил вполне здраво, а сейчас, увидев свои ботинки без шнурков, проведя рукой по распахнутому вороту сорочки, он судорожно дернул шеей, еле сдерживая рыдания.

— Будьте мужчиной, Маню! — произнес Лурса почти без иронии в голосе. — Вы говорили, что каждую неделю члены группы должны были приносить…

— Какой–нибудь украденный предмет, вот что! Я не желаю лгать. Я знал, когда Люска обещал свести меня с ними, что у них это принято.

— Откуда вы это знали?

— Мне говорили.

— Кто?

— Почти все молодые люди в городе были в курсе дела. Подробностей они, конечно, не знали, но говорили, что существует шайка.

— Вы давали клятву?

— Письменно.

— Полагаю, вам надо было пройти через какое–то испытание?

— Как раз та машина… Если бы оказалось, что я не умею водить, я должен был бы пробраться в пустой дом, просидеть там час и вернуться с какой–нибудь вещью.

— С любой?

— Предпочтительно с какой–нибудь громоздкой, чтобы трудно было ее вынести. Это как бы состязание… Самым простым считалось стащить что–нибудь с прилавка. Люска однажды принес тыкву весом в десять кило.

— А что вы делали с добычей? Эмиль насупился и молчал.

— Полагаю, что все это сносилось ко мне в дом?

— Да, на чердак.

— До того, как вы вступили в шайку, сколько времени продолжались такие налеты?

— Должно быть, месяца два, не знаю точно. По–моему, этой игре Эдмон научился на каникулах в Экс–ле–Бене, там несколько человек развлекались такими делами ..

Лурса не раз спрашивал себя, как могла установиться такая близость между Николь и ее кузеном Эдмоном. А все оказалось так просто! Правда, удивляться начал он еще в отдаленную эпоху — кажется, дня три тому назад, — когда безвылазно сидел в своей берлоге.

Его сестра Марта как–то сообщила письмом, что сняла в Экс–ле–Бене виллу, и спрашивала, не отпустит ли он погостить к ним Николь.

Николь провела там месяц, и Лурса не беспокоился о ней, вообще не беспокоился, жила ли она дома или уезжала.

Значит, вот какими играми в Экс–ле–Бене развлекались юноши и девушки из хороших семейств, пока их родители посещали водолечебницы и казино!

— Эдмон приносил много вещей?

— Однажды он принес серебряное ситечко для кофе из пивной на улице Гамбетты. Другой раз начался спор, так как Детриво заявил, что будет брать потихоньку вещи только у себя дома, а по–настоящему не желает воровать, боится. Тем не менее, когда Большой Луи заговорил о полиции, даже признался, что находится не в ладах с правосудием и не желает, чтобы его снова забрали, именно Эдмон хвастался тем, что мы делали.

— Все это происходило в маленькой комнатке на третьем этаже?

— Да. Эдмон слишком уж умничал, все раздувал. Это в его стиле. Уверен, что Большой Луи стал требовать денег только из–за него. Он утверждал, что из–за несчастного случая, то есть из–за нас, он не может работать, а жена ждет почтовых переводов. Сначала он потребовал тысячу франков и велел принести их на следующий день…

— Вы устроили складчину?

— Нет, все от меня отступились.

— И кто же достал эту тысячу?

— Я.

Теперь он уже не плакал, а просто отвернулся к стене, потом вдруг, повинуясь внутренней потребности, взглянул с вызовом прямо в глаза адвокату.

— А что я мог, по–вашему, сделать? Все твердили, что виноват я, что я нахвастался, будто умею водить машину. Из–за Большого Луи я каждый вечер мог видеться с Николь. Я все вам должен говорить, верно? Ведь вы мой адвокат. Вы сами захотели. Да, да! Я это сразу почувствовал. Не знаю, почему вы так поступили, только вам захотелось. Теперь пеняйте на себя. Если бы я мог убежать с Николь, не важно куда…

— А она, что она говорила по этому поводу?

— Ничего не говорила.

— А где вы взяли тысячу франков?

— Дома. Мама еще не знает. Я рассчитывал рано или поздно возвратить. Я знаю, где у мамы лежат деньги: в бельевом шкафу, в старом папином бумажнике.

— А остальную сумму?

— Какую остальную?

— Две тысячи шестьсот франков?

— Кто вам о них сказал?

— К сожалению, приобщено к делу. Полиция обнаружила почтовые переводы, которые Большой Луи посылал своей подружке.

— А где доказательства, что это я их посылал?

— Приходится предполагать, что вы.

— Люска дал мне взаймы четыреста франков. А остальные… Рано или поздно вы все равно узнаете, потому что, когда он будет сводить счета… Я не знал что делать. Большой Луи мне угрожал, говорил, что предпочтет во всем покаяться полиции и нас всех засадят в тюрьму. Вы знаете господина Тетю?

— Рантье с Оружейной площади?

— Да. Это наш клиент. Он покупает много книг, особенно дорогие издания, мы их для него выписываем из Парижа… Так вот, Тетю пришел в магазин, когда господин Жорж поднялся на минуточку к себе выпить чаю он всегда в четыре часа пьет чай — и заплатил по счету. Тысячу триста тридцать два франка. Я их взял. Я рассчитывал вернуть их до конца месяца.

— Каким образом?

— Не знаю. Я нашел бы средство… Не могло же так длиться вечно. Клянусь, я не вор! Впрочем, Эдмон был в курсе…

— В курсе чего?

— Я объявил ему, что не желаю до бесконечности быть козлом отпущения. Пускай и другие мне помогут. Если бы они не напоили меня в тот день…

Отдаленные гудки автомобиля прорезали густой пласт тишины, напомнив обоим, что рядом лежит небольшой городок и каждый житель здесь убежден, что знает, чем живет его сосед.

Почему именно сейчас Лурса вспомнил о Судейском клубе? Никакого отношения к их разговору это не имело. Несколько лет назад судьи и адвокаты — было это в ту эпоху, когда бридж только–только начал проникать в провинцию, — решили создать свой клуб, так как в городе клуба бриджистов еще не существовало.

В течение нескольких недель все сколько–нибудь значительные обитатели Мулена получали циркуляры и приглашения. Был даже создан временный комитет, и Дюкупа выбрали генеральным секретарем.

Потом избрали постоянный комитет под председательством Рожиссара и одного генерала. Почему именно генерала? И под клуб купили особняк на углу авеню Виктора Пого.

Лурса обнаружил свое имя в списке членов клуба не потому, что он дал согласие, а потому, что зачисляли подряд всех влиятельных лиц Мулена. Он даже получил роскошно изданные бюллетени клуба.

Но и в тишь его кабинета, где он отгородился от мира, доходило эхо споров, которые вспыхивали каждый раз, когда вставал вопрос о приеме новых членов. Кое–кто настаивал, чтобы прием в клуб был ограничен, чтобы в него входили только сливки муленского общества. Другие, напротив, в целях пополнения бюджета предлагали более демократический статут.

Судейские оспаривали у адвокатуры почетные места; три заседания были посвящены вопросу о приеме некоего хирурга, делавшего пластические операции, причем одна половина членов клуба требовала его принять, а другая отвергала его кандидатуру.

Дюкуп, все еще находившийся на посту генерального секретаря, последовал примеру прокурора, когда тот с доброй половиной своих соклубников вышел из состава правления после одного особенно бурного заседания.

Потом о клубе забыли и вспомнили всю эту историю только через несколько недель, в тот самый день, когда поставщики предъявили свои требования, и тут лишь обнаружилось, что главный распорядитель подписывал довольно странные счета.

Правда и то, что дело чуть не дошло до суда; от каждого члена клуба пришлось потребовать определенной денежной жертвы, на что многие ответили отказом.

— Скажите–ка, Маню…

Он чуть было не сказал: Эмиль.

— Мне необходимо знать всех членов вашей, как вы выражаетесь, шайки. Большой Луи никогда не говорил, что его намеревается посетить кто–нибудь из его друзей или сообщников?

— Нет.

— А о том, что его любовница собирается приехать в Мулен?

— Нет.

— Между вами обсуждался вопрос о том, что надо как–нибудь от него отделаться?

— Да.

Надзиратель постучал в дверь, приоткрыл ее:

— Вам пакет, господин адвокат. Принес из прокуратуры рассыльный.

Лурса разорвал конверт и прочел несколько строк, напечатанных на машинке:

«Прокурор имеет честь сообщить мэтру Лурса, что некий Жан Детриво исчез из родительского дома со вчерашнего вечера».

Все запутывалось окончательно. И, как на грех, он, Лурса, за восемнадцать лет отучился понимать чужую жизнь.

Однако он что–то чувствовал. Ему казалось, что надо сделать еще одно усилие — и он ухватит все эти…

— Детриво… — произнес он вслух.

— Что, что?

— Что вы думаете о Детриво?

— Он наш сосед. Его родители построили дом на нашей улице.

— А как он попал в шайку?

— Сам не знаю. Он очкарик. Всегда хотел быть всех хитрее или, как он говорил, всех объективнее. Он такой бледный, тихий…

— Из прокуратуры мне сообщили, что он исчез.

Маню задумался, и забавно было видеть, как этот взрослый мальчуган размышляет; даже лицо его стало по–мужски напряженным.

— Нет, — сказал он наконец.

— Что — нет?

— Не думаю, что это он. Он воровал зажигалки.

Лурса утомили постоянные усилия, которых требовала от него беседа: приходилось расшифровывать каждую фразу, словно стенограмму или написанное кодом письмо.

— Не понимаю, — признался он.

— Это было легче всего. Он покупал в табачном магазине сигареты, а там на прилавке выставлены зажигалки. Он нарочно ронял несколько штук на пол. Потом извинялся, поднимал их, а одну клал себе в карман.

— Скажите, Маню…

Он снова чуть было не назвал его Эмилем. Чуть было не задал вопрос, который не следовало задавать. Он хотел спросить: «Каким все–таки побуждениям повиновались вы, идя на воровство?»

Нет, нет! Слишком глупо! Он понял это, еще, в сущности, ничего не поняв; он барахтался между внезапными вспышками озарения и противоречиями.

— И все–таки был один из вашей компании…

— Да.

— Кто?

Молчание. Маню по–прежнему глядел в пол.

— Не знаю.

— Доссен?

— Не думаю. Или тогда…

— Что тогда?

— Тогда он боялся бы…

Впервые за весь сегодняшний день Лурса почувствовал, что ему недостает обычной порции вина. Он устал. Обмяк.

— Вероятно, завтра к девяти утра вас отведут в суд. Попытаюсь увидеться с вами до допроса. Если не удастся, я, во всяком случае, буду присутствовать. Не спешите с ответом. В случае надобности открыто спрашивайте у меня совета. Думаю, что следует сказать всю правду о воровстве.

Он понимал, что Маню разочарован, да и Лурса чувствовал разочарование, сам не зная почему. Очевидно, потому, что хотел ускорить ход событий, надеялся одним махом проникнуть в тот неведомый мир, существование которого он лишь предчувствовал.

Да и Эмилю он не сказал ничего определенного. Когда дверь за адвокатом закрылась, тот оказался во власти все той же растерянности.

Правда, дверь в камеру тут же открылась снова. Это вернулся адвокат.

— Да, я совсем забыл. Я немедленно сделаю заявление, чтобы к вам в камеру поместили кого–нибудь другого. Этот — «наседка». Но не доверяйте и тому, кто придет на его место.

Может быть, все это потому, что между ними существует разница почти в тридцать лет? Словом, контакта не получилось. Выйдя из ворот тюрьмы под дождь, Лурса, прижимая к левому боку портфель, поглядел на язычки газа, на отблески фонарей, на улицу, где у перекрестка двигалась плотная толпа.

Справа находилось маленькое бистро, откуда некоторым заключенным приносили обед. Лурса вошел.

— Красного.

Сейчас было самое время выпить. Он был растерян, — чуть ли не с тоской вспоминал свой кабинет с его устоявшимся одиночеством.

Трактирщик в вязаной фуфайке молча глядел, как Лурса пьет вино, и наконец спросил:

— По–вашему, много народу втянуто в это дело? Верно ли, что почти все молодые люди из хороших семей состояли в шайке?

Итак, весь город был уже в курсе дела.

— Налейте еще.

Вино было густое, терпкое, лиловатое.

Лурса расплатился. Для первого раза он слишком долго пробыл на воле, слишком много общался с людьми. Разве выздоравливающий человек может с первого же дня ходить, не отдыхая, с утра до вечера?

Вновь очутившись на улице, он, однако, заколебался — ему захотелось снова зайти в суд, без всякой на то причины, просто чтобы вдохнуть воздуха, которым дышит враждебный лагерь.

Часть вторая

Лурса поднял голову, исподтишка поглядел на дочь, встал с кресла и пошел помешать в печурке, которая временами, особенно когда налетал шквальный ветер, начинала фыркать. Он чувствовал, что Николь, старательно склонившаяся над папками, наблюдает за ним, даже не скосив глаз, что она как бы держит его на кончике невидимой нити, и все–таки направился к стенному шкафу, открыл его, взял бутылку рому.

— Тебе не холодно? — неловко буркнул он.

Она ответила, что не холодно, и в голосе ее прозвучали одновременно упрек и снисхождение. Уже несколько раз он ставил бутылку на место, не налив себе рома, и только глубоко вздыхал от усталости.

— Последняя ночь! А завтра…

Было уже за полночь, и город был пустынный, небо светлое, но какое–то безжалостно–светлое, по улицам гулял ветер, вздымая с мостовой тонкую снежную пыль.

Ставни в кабинете он не закрыл, и на всей их улице, во всем их квартале окошко Лурса было единственным живым пятнышком.

Они приближались к концу туннеля, туннеля протяженностью в три месяца. Утром первого января уже рассеялась тяжелая скуфья сырости, давившая на город. Кончились эти липкие ночи, когда невольно держишься поближе с домам, а с крыш падают капли, и все бело–черное и блеклое, как офорт.

Ночи стали такие длинные, что от прожитого дня ничего не оставалось в памяти, кроме слабо освещенных лавчонок, запотевших окон, подбитых мраком улиц, где каждый прохожий становился загадкой.

— До которой ты дошла? — спросил Лурса, садясь н шаря вокруг себя, чтобы отыскать пачку сигарет.

— До шестьдесят третьей, — ответила Николь.

— Тебя не клонит ко сну?

Она отрицательно покачала головой. Шестьдесят три папки из девяноста семи! Девяносто семь папок стопкой лежали здесь на письменном столе, одни — разбухшие от бумаг, другие — совсем плоские, в них подчас хранилась всего одна–единственная страничка.

Посреди каминной доски на бесцветном листке календаря выделялись огромные черные цифры: воскресенье, 12 января. И так как было за полночь, уже наступил понедельник, 13 января–другими словами, наступил этот день.

Возможно, для других он ничего не значил. Но для Лурса, для Николь, для Карлы, для горничной, для некоторых людей в их городе и вне его, понедельник 13–го был концом туннеля. В восемь часов утра наряд полиции выстроится на ступеньках здания суда и будет проверять пропуска, которые были розданы не щедро. Тюремная карета доставит Эмиля Маню, который за это время успел еще похудеть, но возмужал и которому мать на той неделе купила новый костюм; Лурса в раздевалке наденет свою мантию; с ней немало повозилась Николь, выводя жирные пятна.

— Разве нет второго допроса Пижоле? — удивилась Николь, наморщив лоб.

Кто знает, кто такой Пижоле? Они! Они да еще несколько человек, которые так долго корпели над этим делом, что могли бы объясняться между собой на непонятном для других языке.

— Был лишь один допрос, от двенадцатого декабря, — не задумываясь, ответил Лурса.

— А я почему–то вбила себе в голову, что должно быть два допроса.

Пижоле — сосед Детриво — жил сейчас в родном городе на ренту; в свое время он играл вторую или третью скрипку в парижской Опере. Сосед Детриво и, следовательно, живет на одной улице с Маню.

«Я с ним незнаком. Знал только, что чуть подальше, через несколько домов, кто–то дает уроки игры на фортепьяно. Что касается Детриво, то я мог их наблюдать в их же саду из своего окна. Разумеется, летом. Когда они сидели в столовой, ко мне доносился гул голосов. Недостаточно отчетливо, чтобы разобрать. Только изредка словечко–другое. Зато я слышал, как у них открывали или запирали дверь. Я никогда не засыпаю раньше двух часов ночи. Привык в театре. Читаю в постели. Замечал, что кто–то у Детриво возвращается очень поздно, так что иногда даже просыпался от стука».

Все это было, так сказать, предисловием к вопросу, поставленному следователем Дюкупом:

«Вы помните ночь с седьмого на восьмое октября?»

«Превосходно помню».

«Что даст вам основание утверждать это столь категорически?»

«Одна деталь: после полудня я встретил своего приятеля, который, по моим расчетам, должен был находиться еще на Мадагаскаре».

«А почему вы думаете, что это было именно седьмое?»

«Мы вместе пошли в кафе, что случается со мной редко. Там, в кафе, прямо передо мной висел большой календарь, и я как сейчас вижу цифру семь. С другой стороны, я уверен, что в этот вечер кто–то из Детриво вернулся в два часа ночи, как раз тогда, когда я собирался погасить свет».

Девяносто семь папок! Девяносто семь человек, подчас самые неожиданные фигуры, уже переставшие быть индивидуальностью полицейским, девушкой из кафе, продавцом из «Магазина стандартных цен», клиентом книжной лавки Жоржа, — уже превратившиеся в частицу огромного дела, которое в последний раз листала Николь.

В восемь часов утра Эмиль Маню, обвиняемый в убийстве Луи Кагалена, по кличке Большой Луи, совершенном 8 октября вскоре после полуночи в особняке, принадлежащем Эктору Лурса де Сен–Мару, адвокату, сядет на скамью подсудимых, и начнется суд.

В течение трех месяцев, пока длилось следствие, небо, не переставая ни на час, проливало слезы, город был грязный и серый, и люди сновали взад и вперед по улицам, словно муравьи, спешившие по каким–то своим загадочным делам.

На столе Лурса лежали девяносто семь папок из грубого желтоватого картона, и на каждой фиолетовыми чернилами были написаны фамилии.

Но день за днем, ночь за ночью, час за часом каждая папка, каждый листок оживали, становились мужчиной или женщиной, имеющими свое занятие, свое жилище, свои недостатки или пороки, свои мании, свою манеру говорить и держаться.

Вначале их была всего жалкая горсточка: Эдмон Доссен, которого родители послали в санаторий в Швейцарию, сын колбасника Дайа, Детриво, которого в конце концов обнаружили в Париже на Центральном рынке, где он без гроша в кармане бродил вокруг повозок с овощами в надежде, что его позовут разгружать их. Потом Люска, которого каждый божий день можно было видеть на улице возле «Магазина стандартных цен», где шла распродажа и где он торговал грубыми охотничьими сапогами.

Потом Груэн, который редко встречался с членами шайки, но все же состоял в ней и который был сыном генерального советника.

В течение трех месяцев — за исключением последних недель — Эмиля Маню каждое утро под конвоем двух жандармов доставляли из тюрьмы в суд, и дни заключения текли так же медленно, как в книжной лавке Жоржа, были так же до мелочей регламентированы.

Хотя Дюкуп отлично знал, что подследственный понадобится ему не раньше десяти — одиннадцати часов, он требовал, чтобы Маню был в его распоряжении уже с восьми утра. В этот ранний час в коридоре суда еще горел свет, и уборщицы мыли полы.

Маню вводили в крошечный чуланчик, который отвели специально для него: грязные стены, скамья и в углу помятые ведра и щетки. Один из жандармов уходил выпить кофе и возвращался с газетой в руке, а от усов его попахивало ромом. Потом уходил второй. Свет электрической лампочки бледнел. Над головой раздавались шаги: значит, явился Дюкуп, раскладывает бумаги, передвигает кресло, устраивается поудобнее и сейчас велит вызвать первого свидетеля.

Возможно, и есть в городе люди, которые еще живут иными мыслями, у них свои заботы, свои планы; но для нескольких человек весь мир в какой–то мере застыл восьмого октября после полуночи.

«Вы Софи Штюфф, содержательница кабачка в местечке, называемом Клокто?»

«Да, господин следователь».

«Вы родились в Страсбурге и вступили в брак с неким Штюффом, служившим в отделе городской очистки. Оставшись вдовой с двумя дочерьми, Эвой и Кларой, вы жили сначала в Бретиньи, где работали поденщицей. Вы сожительствовали с неким Труле, который вас бил и на которого вы подавали жалобу…»

Речь шла о кабатчице, хозяйке «Приюта утопленников». Всего пять страниц, включая допрос обеих дочек. Но он, Лурса, он ездил в харчевню три–четыре раза, любовался портретом покойного Штюффа, тупо взиравшего на свет божий, любовался и прочими фотографиями, в частности — обеих дочек еще в младенческом возрасте и даже этого самого Труле, который был жандармом и колотил свою сожительницу.

«Кто из всей этой шайки был наиболее активным? Кто обычно платил за остальных?»

«Мсье Эдмон, конечно!»

Один лишь Лурса знал через Николь, что каждый перед попойкой вносил свою долю Эдмону!

«Танцуя, он сдвигал каскетку на ухо и не выпускал изо рта сигареты. Он приносил пластинки с явой, потому что тогда у нас их еще не было. Держался он очень прямо и уверял, что так принято на танцульках»…

«Он за вами не ухаживал?»

«Он делал вид, что нас презирает. (Это показания Эвы, младшей сестры.) Называл нас шлюшками. Притворялся, что верит, будто у нас, в нашем доме…»

«Что в вашем доме?»

«Ну как это ы не понимаете? Думал, что у нас в доме на верхнем этаже есть специальные комнаты и мы ходим туда с любым. Стоял на своем да и только…»

«И он ни разу не пожелал туда подняться?»

«Нет. Зато колбасник…»

«Что он такое делал, этот колбасник?»

«Вечно нас хватал. Как мы его ни отталкивали, он снова за свое принимался. Если не ко мне приставал, то к моей сестре, а то и к маме… Ему только бы женщина! А сам гоготал. Рассказывал всякие мерзкие истории…»

Дюкуп и Лурса теперь уже не здоровались за руку. Когда Лурса входил в кабинет следователя во время допроса Маню или для того, чтобы присутствовать при очной ставке, оба холодно обменивались любезностями.

«Прошу вас… Нет, сначала вы… Если многоуважаемый защитник…»

Лурса, казалось, приносил с собой в здание суда в складках одежды, в щетине бороды, даже в своих ужимках и гримасах, даже в больших своих глазах след того странного затхлого мира, куда он в одиночестве погружался на долгие часы и откуда возвращался с новой добычей, с новым, еще незнакомым накануне именем, и тут же заводил новую желтую папку.

Это он обнаружил Пижоле. Это он чуть ли не силком привел к следователю жирного господина Люска, Эфраима Люска с такими необъятными ляжками, что он даже ходил раскорякой.

Торговец игрушками, устрашенный близостью правосудия, бормотал:

«Я думал, мой сын просто влюблен. Я так и сказал его матери. Мы оба очень волновались…»

Комиссар Бине тоже шнырял по всем закоулкам города и порой приводил нового свидетеля.

Теперь груда папок лежала здесь, на письменном столе Лурса, печурка временами вспыхивала, и Николь старалась сидеть особенно прямо, чтобы отец не заметил, как клонит ее ко сну.

Она добровольно взяла на себя обязанности отцовского секретаря, что–то отмечала, сопоставляла показания, часы, минуты, сортировала бумаги, клала их каждый день на угол стола, всегда на один и тот же. Как–то, обмолвившись, отец сказал ей «ты».

Работа продолжалась главным образом по ночам, когда только они двое бодрствовали в доме, на их улице, а возможно, и во всем городе, и Лурса, вздыхая, косился на стенной шкаф, где хранилось вино.

Теперь он брал из погреба только одну бутылку красного и растягивал ее на целый день! Иногда ему удавалось схитрить, он выбирался из здания суда через боковую дверь, входил в бистро и заказывал божоле.

Сначала он дал себе обещание брать только один стакан. Потом как–то неосмотрительно показал хозяину на пустой стакан, и тот налил еще вина, а с тех пор подавал ему вторую порцию, не дожидаясь заказа.

Но теперь он никогда не был пьян. Ни разу! Даже напротив. Но вот сегодня, чтобы не притупились зубы, ему требовалась дополнительная порция алкоголя.

— Я отмечу противоречия в показаниях Берго, — сказала Николь, подчеркивая фразу жирной красной чертой. — Он уверяет, что двадцать первого октября Эмиль приходил к нему, чтобы продать часы. А судя по материалам, это не могло быть раньше четырнадцатого или пятнадцатого. Берго ошибся на целую неделю.

Берго! Еще один, о чьем существовании Лурса раньше и не подозревал. Редко–редко кто заходил, да и то случайно, в его часовую мастерскую, такую узенькую, что с улицы ее трудно было заметить; к тому же она была расположена очень неудачно — между мясной и бакалейной лавками, за рынком.

Берго… Огромный, дряблый, с отвислым животом… Берго, от которого вечно разило прогорклым маслом и который, казалось, впервые в жизни решился покинуть свою тихую заводь, где ржавели старые будильники, разобранные часовые механизмы и поддельные побрякушки.

Однако он жил. И другие тоже. И их имена, произнесенные вслух, звучали уже не как обычные имена.

Как раз когда дочь упомянула Берго, Лурса, сам того не желая, нашел определение своему собственному состоянию: в эту минуту он был подобен ученому, посвятившему годы и годы какому–нибудь монументальному труду, скажем исследованию в девяти томах о жесткокрылых или о Четвертой династии.

Все было здесь, на его письменном столе. Вместе с именами, которые для большинства людей или ничего не значат, или значат очень мало.

Берго, Пижоле, Штюфф…

Для него они были исполнены смысла, жизни, трагедии. Стопка возвышалась, как колонна, и…

Он снова поднялся и, стараясь не замечать взгляда дочери, открыл стенной шкаф и налил себе чуточку рома.

Потому что теперь, когда все было кончено, требовалось сохранить веру. Никак нельзя по выходе из туннеля вновь попасть в зубья будничной рутины…

Но существовал Большой Луи, разумеется — мертвый Луи, живой он не представлял никакого интереса.

И еще тот, кто его убил.

И тот, кто его не убивал: Эмиль, который то весь сжимался, то сидел как оглушенный, иногда вскипал от гнева, заходился в настоящей истерике и вопил в кабинете Дюкупа:

— Я же вам говорю, что я не виноват… Вы не имеете права. Вы грязный тип!..

Грязным типом он обзывал вылощенного до блеска Дюкупа! Иногда он говорил, как и все, интересовался подробностями.

— А много будет народу? Правда, что из Парижа приедут журналисты?

Дюкуп в конце концов устал и, воспользовавшись рождественскими каникулами, укатил в горы отдохнуть.

От всего этого подступало к горлу, душило. Иной раз Лурса начинало казаться, что он живет не среди людей, а среди их теней.

Уже трижды после начала событий отец и сын Дайа, колбасники, затевали драку, колотили друг друга руками, ногами.

— Ты меня не запугаешь! — кричал сын.

— Ах ты, грязный ворюга!..

— Будто сам воровать не умеешь!

Приходилось вмешиваться посторонним. Один раз вызывали даже полицию, так как папаша разбил сыну в кровь губу.

А к Детриво, которого отыскали в Париже и который ни за какие блага мира не соглашался возвращаться в Мулен, потому что, по его словам, он там умрет от стыда, уехал его отец, кассир. Оба они порешили, что юноша, не дожидаясь призыва, немедленно поступит на военную службу.

Теперь он служил в интендантстве Орлеана и ходил в чересчур длинной шинели, очевидно, все такой же — в очках и с прыщами на физиономии.

Четыре допроса и одна очная ставка с Маню.

«Сам не понимаю, как я мог это сделать. Я дал себя завлечь. Я всегда отказывался красть деньги, даже у родителей…»

Историю с кражами потушили. Отец Эдмона Доссена расплатился за всех. Торговцам дали отступного, и те не подали жалобы. Местная газета молчала.

Тем не менее в городе было несколько человек, на которых при встрече оборачивались. Можно было даже сказать, что существует два города, два Мулена: один живет неизвестно зачем, без смысла и цели, и другой, для которого дело Маню было как бы неким стержнем, весь в тайниках мрака, полный самых неожиданных персонажей; вот их–то Лурса и извлекал на свет Божий, а затем заводил новую папку с именем одного из них на обложке.

— Не слишком ли ты будешь завтра усталой?

Николь насмешливо улыбнулась. Разве когда–нибудь показывала она при посторонних хоть малейшую усталость или уныние? Она сбивала с толку именно тем, что всегда оставалась сама собой, невозмутимая, упрямая; казалось, даже в округлых линиях ее лица и фигуры было что–то вызывающее.

Николь не похудела. Никуда не поехала на рождественские каникулы. Каждый вечер отец, вернувшись из суда, заставал дочь у себя в кабинете в неизменно ровном расположении духа.

Она взяла последнюю папку, лежавшую поодаль от других, где находился всего один листок дешевенькой почтовой бумаги, какую продают в бакалейных лавочках. Почерк был женский, неинтеллигентный, чернила водянистые, такие обычно бывают на почте или в кафе, перо плохое, так как вокруг букв синели чернильные брызги.

«Мсье, Вы совершенно справедливо утверждаете, что Маню не виноват. Не расстраивайтесь из–за него. Я знаю, кто убил Большого Луи. Если Маню осудят, я назову убийцу».

Письмо пришло по почте на второй день Рождества, и все розыски, в частности те, которые проводились полицией по требованию Лурса, не дали результатов.

Сначала он подумал об Анжели, прежней их горничной, которая приходила его шантажировать и которую Лурса чуть было не заподозрил в убийстве Большого Луи.

Аюкель устроилась работать в одно кафе в Невере. Он специально ездил туда, чтобы получить образчик ее почерка.

Оказалось, не она.

Тогда Лурса вспомнил о подружке Большого Луи, об этой женщине, которая жила в окрестностях Онфлёра и которой покойный посылал деньги. Тот же результат!

Полиция искала адресата в обоих публичных домах Мулена, потому что нередко убийца, не зная, кому открыть душу, пускается в откровенности с девицами.

Дюкуп утверждал, что это грубая шутка, если не дурно пахнущий маневр защиты.

Ждали второго письма: те, что шлют такие послания, редко ограничиваются одним.

И вот нынче ночью — было уже без десяти час — Николь и Лурса вдруг вскочили с места, переглянулись; в передней изо всех сил зазвонил колокольчик.

Лурса быстро вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел через прихожую, нащупал засов.

— Увидел свет, вот и решил… — раздался голос, и Лурса сразу его узнал.

В переднюю ввалился Джо Боксер и пророкотал:

— Можете уделить мне минуточку для разговора?

Лурса десятки раз заглядывал вечерами в «Боксинг–бар», но Джо никогда еще не переступал порога их дома и поэтому первым делом с невольным чувством любопытства огляделся вокруг. В кабинете он поздоровался с Николь и остановился в нерешительности, не зная, сесть ему или лучше постоять.

— Боюсь, что я сделал глупость, — проговорил он, присаживаясь на самый краешек письменного стола. — Вы сейчас меня отругаете и будете совершенно правы.

Он взял сигарету из протянутой Лурса пачки, оценивающим взглядом оглядел стопку папок.

— Вы сами знаете, как бывает вечерами в бистро: то густо, то пусто сегодня, например, сидели мы вчетвером. Помните Адель, полное ее имя Адель Пигасс, такая косоглазенькая, она обычно стоит на углу нашей улицы. Живет она с ярмарочным борцом, с Жэном из Бордо, и он тоже с ней пришел. Потом явилась Фляжка, толстуха, — у той особая клиентура, та больше по солдатам… Сели мы играть в карты, чинно–благородно, просто чтобы провести время. Сам не знаю почему, я вдруг сказал: «А адвокат славный малый. Он дал мне пропуск…» Потому что вас мы промеж себя зовем адвокатом. И тут Адель спрашивает, какой пропуск, не в суд ли. И просит, не могу ли я ей тоже пропуск достать. Я отвечаю, что это, мол, очень трудно, потому что всем хочется попасть. Вот ту–то у нас вышла перепалка.

«Мог бы, говорит, позаботиться о друзьях».

«Взяла бы, говорю, да и попросила сама».

«Уж если кому идти в суд, так не тебе, а мне».

«Интересно знать, почему это?»

«Потому!»

Представляете? А игра идет!

«И ты бы встала в восемь часов, чтобы идти в суд?»

Я, конечно, очень удивился, потому и спросил.

«Ясно, встала бы!»

«Так она тебе и встанет, — заворчал Жэн. — Давайте играть, нельзя ли без разговорчиков?»

«Раз я сказала, значит, так я и сделала бы. Если бы я хотела получить пропуск, мне бы его скорее, чем кому другому, дали».

«Интересно узнать, почему это?»

«Да еще в первом ряду!»

«Может, прямо с судьями сядешь?»

«Со свидетелями!»

«Во–первых, свидетели сидят не в первом ряду, а в соседней комнате. А во–вторых, какой из тебя свидетель…»

«Только потому, что не хочу свидетелем быть…»

«Потому что тебе сказать нечего».

«Да ладно, давайте играть».

«Чего ты выдумываешь?»

«Я? Я выдумываю?»

И пошло. Жэн на нее так странно глядит. Надо сказать, что Адель не ломака какая–нибудь. Кончили игру. Я поставил им по последнему стаканчику. Тут Адель объявляет:

«За здоровье убийцы!»

«А ты хоть знаешь убийцу?»

«Еще бы не знаю!»

«Ну? Ну?»

Тут Фляжка вздохнула:

«Неужели вы не видите, что Адель просто похваляется?»

А я, сами понимаете, вот прямо чувствую, что Адель не такая, как всегда. И подзадориваю ее. Я–то знаю, как с ней надо обращаться. Сделал вид, что не верю.

«Конечно, я его знаю. Знаю даже, куда он закинул свой револьвер».

«Куда?»

«Не скажу… Вечером, когда он уже не мог молчать…»

«Ты с ним спала, что ли?»

«Три раза».

«А кто он?»

«Не скажу».

«Ему не скажешь, а мне скажешь!» — это Жэн говорит.

«А тебе и подавно».

Тут я свалял дурака. Уж больно разгорячился. Напомнил Адель, что она мне должна кругленькую сумму, и еще, что летом, когда ей нечего было есть, так я кормил ее сандвичами и денег не брал.

«Если ты мне скажешь…»

«Не скажу!»

Хлоп! Это я не удержался и влепил ей пощечину. Крикнул, что глаза бы мои на нее не глядели, что она дрянь неблагодарная, что она… Мне так хотелось узнать, что я начал ее крыть, сам уж не помню чего наговорил. И под конец выставил за дверь, а заодно и Жэна, потому что он встал на ее сторону. А ведь Жэн знает, что мне есть что про него рассказать… Ну, словом, это уже другая история, и что Жэн наделал — это нас с вами не касается… Так вот оно и вышло. Остались мы с Фляжкой, сидим, смотрим друг на друга, и думаю я, правильно ли я сделал. Тут я решил: раз завтра эта штука начинается, может быть, вы еще не спите…

— Вам ее почерк известен? — спросил Лурса, открывая самую тощую папку.

— Не знаю, умеет ли она вообще писать. Подождите–ка. Ах да! Два раза она писала у меня письма в санаторий, где находился ее сын. У нее, видите ли, пятилетний сынишка в санатории. А вот почерка ее не знаю.

— Где она живет?

— Рядом со мной, в доме тетки Морю, у старухи во дворе четыре комнаты, и она сдает их по неделям.

Лурса подошел к стенному шкафу и украдкой, почти против воли, отхлебнул глоток рома.

А через четверть часа он уже следом за Джо входил в темный коридор покосившегося домишки. Посредине, на выщербленном полу коридора, стояла непросыхающая лужа. В мощеном дворе — ведра, помойные баки, белье, развешанное на проволоке.

Джо постучал в дверь. Внутри зашевелились. Сонный голос спросил:

— Кто там?

— Это я, Джо. Мне нужно срочно поговорить с Аделью.

Отвечавший, должно быть, лежал в постели.

— Ее дома нет.

— Значит, она еще не возвращалась?

— Возвратилась и снова ушла.

— С Жэном?

— Откуда я знаю с кем.

Над их головой открылось окошко. Из него выглянула голова, особенно странная потому, что луна освещала только одну половину лица, — голова Фляжки.

— По–моему, Жэн ждал ее в коридоре. Ты, Джо, здорово их напугал.

— Мне нужно с ней поговорить, — негромко сказал Лурса.

— Скажи, а мы у тебя подождать не можем?

— Комната у меня не убрана.

Они поднялись по неосвещенной винтовой лестнице. Навстречу им вышла Фляжка в пестром халатике с керосиновой лампой в руке.

— Простите, господин Лурса, что я вас так принимаю. У меня до вас гости были, дважды, ну и…

Она затолкала ногой под кровать эмалированное биде.

— Разрешите, я лягу? Здесь такой холодище…

— Я хочу задать вам один вопрос. Вы работаете примерно в том же районе, что и Адель. Может быть, вам известно, какие молодые люди ходили к ней?

— До или после?

У Лурса невольно вырвался вопрос:

— После чего?

— После Большого Луи! Словом, после всей этой истории! До, я знаю, к ней заходил мсье Эдмон. И даже… Постойте–ка, вам я могу сказать. У него это было в первый раз. Он хотел сделать опыт… Кажется… Словом, трудно было, поняли?

— Ну и после?

— Вот не знаю. Она рассказала мне, что он даже ревел от злости и дал ей сто монет, только бы молчала.

— Вы никогда не видали ее с кем–нибудь другим?

— Подождите–ка. Дайте подумать… Нет! Ведь мы устаиваемся так, чтобы друг другу не мешать. Да и гости стараются проскользнуть незаметно.

— А вы не знаете, куда она могла уехать?

— Она ничего не сказала. Знаю только, что у нее в Париже есть замужняя сестра. Живет где–то около Обсерватории. Она привратница. Есть у нее и брат, он жандарм, но где — мне неизвестно.

Дюкупа разбудил ночью телефонный звонок, и он даже подскочил в постели. Потом позвонили комиссару полиции. Полицейских сняли с постов, их разослали повсюду, кого на мотоцикле, кого пешком. В три часа утра вышел из дома и сам комиссар Бине.

Этой ночью усиленные посты стояли у вокзала, у автобусных остановок, дожидаясь отправки первого утреннего автобуса, а во всех отелях у приезжих проверяли документы.

В восемь часов утра в суде открылись двери; у подъезда под ледяным небом ждали двести человек, напор которых еле сдерживали полицейские.

Это было неизбежно, однако он сердито насупил мохнатые брови: г–жа Маню ухитрилась пробраться в каморку, где под охраной двух жандармов сидел ее сын. И самое нелепое во всем этом было то, что Лурса почудилось как бы веяние первого причастия или свадебной церемонии. Все эти люди с покрасневшими от холода носами шагали, засунув руки в карманы, под ледяным ветром в одном и том же направлении как раз в тот час, когда зазвонили к мессе. Пропуска, которые полагалось предъявлять при входе, адвокаты в мантиях, сновавшие взад и вперед, хоть и без толку, но с важно–озабоченным видом. Наконец, сам Маню, во всем новом с головы до пят, в новой темно–синей паре, которую мать сочла более парадной, в новых лакированных туфлях, которые пахли магазином и поскрипывали на ходу. Уж не она ли собственноручно приладила ему галстук–бабочку в горошек?

И сама она тоже нарядилась как на праздник, даже чуть–чуть надушилась. И плакала, не плача, — такая у нее была привычка. Она бросилась к адвокату, и он на мгновение испугался, что она прильнет головой к его груди.

— Доверяю вам его, господин Лурса! Доверяю вам все, что мне осталось в этом мире!

Ну ясно, ясно. Если бы дело затянулось еще хоть немного, если бы, например, встал вопрос о кассации, он непременно возненавидел бы ее всеми силами души. Слишком уж она хорошая. Всего в ней слишком: и скромности, и достоинства, и прекрасного воспитания, и чувствительности.

Но, с другой стороны, как же ее не жалеть? Она вдова. Она небогата. Она трудилась, чтобы воспитать сына. Подавала ему только самые лучшие примеры, и все–таки он здесь, на скамье подсудимых.

Ей следовало бы быть героиней трагедии, и действительно, временами она была бесконечно трогательна, когда вдруг без всяких причин терялась, забывала, где она и что происходит вокруг, тоскливо озираясь, как заблудившийся в лабиринте города ребенок.

Лурса недолюбливал ее. Что поделаешь? Он был уверен, что Эмилю было тошно в их маленьком, слишком опрятном домике на улице Эрнест–Вуавенон.

— Вы надеетесь на благополучный исход, господин Лурса?

— Безусловно, сударыня. Безусловно.

Началась суета. Каждый боялся что–нибудь забыть. Председательствующий суда, уже облаченный в красную мантию, время от времени приоткрывал дверь, ведущую в зал, стараясь определить, тепло там или нет, потому что все окна затянуло изморозью и в помещение проникал серо–стальной зимний свет.

Лурса заглянул в комнату для свидетелей и увидел Николь, со спокойно–благоразумным видом сидевшую на самом краешке скамейки.

Полиция еще не разыскала ни Адель Пигасс, ни Жэна из Бордо. У Дюкупа был скверный вид, красные, как у кролика глаза, он вообще не мог похвастаться здоровьем, а после телефонного звонка Лурса так и не уснул до самого утра.

— Суд идет!

Лурса с развевающимися рукавами мантии пробивался к своему месту с такой свирепой физиономией, что казалось, будто он сейчас что–то глухо прорычит. Он положил перед собой девяносто семь желтых папок с чувством какого–то зловещего удовлетворения и поглядел в зал, поглядел на судей, на публику, ощущая трепет в каждой жилке.

Приступили к отбору присяжных.

— Нет отвода со стороны защиты?

— Отвода нет.

Джо Боксер был здесь и сидел в первом ряду с видом ближайшего родственника. Перешли к вызову свидетелей, но зал еще не утихомирился.

— Дело, которое мы рассматриваем сегодня, — печальным голосом объявил председательствующий, — весьма щекотливого свойства, и предупреждаю публику, что не потерплю никаких инцидентов и при малейшем шуме прикажу очистить зал.

Г–н Никэ, вот как его зовут! Еще в те времена, когда был жив отец Лурса, г–н Никэ посещал их дом. Пожалуй, ни у кого не было столько доброй воли, как у него. Ее было даже с избытком, и голубые, как у ангела, светлые глаза г–на Никэ призывали всех в свидетели его благородных усилий.

К несчастью, у него имелся подбородок, необыкновенный подбородок, и рот тоже не как у всех. Подбородок был равен по объему всей остальной физиономии и к тому же какой–то неестественно плоский, а вечно полуоткрытый рот шел от уха до уха. Это было уже настоящим физическим недостатком, потому что, когда г–н Никэ задумывался или печалился, люди, не знавшие его, могли подумать, будто он смеется, смеется сардоническим, если не идиотским, смехом.

— Предупреждаю господ присяжных, что прокурор отвел одного из главных свидетелей обвинения — Эктора Лурса де Сен–Мара, чтобы он мог выступить в качестве защитника подсудимого. Впрочем, его свидетельские показания фактически бесполезны, ибо подсудимый не отрицает тех показаний, которые в начале следствия дал господин Лурса де Сен–Мар.

Все взгляды обратились к адвокату, и он, как медведь в зоологическом саду, медленно повернулся к публике, словно почуял, что она сгорает от любопытства.

А Эмиль, сидевший на скамье подсудимых между двух жандармов в своем синем костюме, с галстуком–бабочкой в белый горошек, и впрямь походил на перво–причастника, во всяком случае, выглядел непростительно молодым; иногда, набравшись храбрости, которую, казалось, он черпал где–то на полу, куда упорно были устремлены его глаза, он бросал тоскливо–испуганный взгляд на толпу, выискивая знакомые лица.

В зале было холодно, несмотря на скопление людей, и так как заседания суда должны были продлиться по меньшей мере дня три, председательствующий мимоходом пообещал присяжным, что он сам лично проследит за тем, чтобы в помещении установили временную печку.

Чтение обвинительного акта. Допрос Эмиля, который отвечал односложными фразами, не спуская глаз со своего адвоката.

Потом весь ощетинившийся Лурса.

— Господин председательствующий, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами я вынужден просить суд отложить судебное заседание. Одна женщина сегодня ночью заявила, что ей известен убийца Большого Луи.

— Где эта женщина?

— Полиция ее сейчас ищет. Я прошу, чтобы любыми средствами ей был вручен вызов в суд, а пока что…

Начались бесконечные прения. Посоветовались с Рожиссаром, и тот велел вызвать Дюкупа.

— Разумеется, поиски будут продолжать, и девица по имени Адель Пигасс будет доставлена сюда в ближайшее время. Таким образом, ничто не помешает начать допрос остальных девяносто семи свидетелей… Введите первого свидетеля.

Первым вошел Дюкуп, который в течение часа с четвертью подробно докладывал о ходе следствия.

«Восемнадцать лет. Уже замечен в мелких кражах у своих первых хозяев. Склонен к одиночеству, характер обидчивый. До того дня, когда он вступил в группу «Боксинг–бар», эта группа не привлекала к себе ничьего внимания. Он напивается. Из бахвальства угоняет машину у почтенного человека… Маню непомерно тщеславен, недоволен жизнью, — словом, такие становятся бунтарями. Обычные развлечения, которым предаются юноши его лет, кажутся Маню менее увлекательными, чем перспектива втереться — и через черный ход! — в аристократический дом, о чем он давно мечтал».

Дюкуп резал, как остро отточенный перочинный нож, поджимал губы, время от времени поворачивался к Лурса.

«Его ответы, его поведение продиктованы той же гордыней, даже притворная попытка покончить с собой в момент ареста не что иное, как желание вызвать интерес к своей особе».

Лурса невольно взглянул на Эмиля Маню, и на губах у него промелькнула неопределенная улыбка.

Все это правда, он сам это почуял. Мальчишку грызет сознание своей неполноценности.

Однажды, когда Лурса отправился на улицу Эрнест–Вуавенон побеседовать с г–жой Маню, Эмиль при их встрече спросил адвоката, горько усмехнувшись:

— Она показывала вам акварели? Наш дом забит ими сверху донизу. Это было увлечением моего отца. Все вечера, все воскресные дни он разрисовывал почтовые открытки.

Помолчав немного, он, очевидно, почувствовал потребность пояснить свои слова:

— В моей спальне есть умывальник — таз и кувшин, расписанные розовыми цветами. Только я не имею права ими пользоваться — вдруг разобью. И кроме того, при мытье летят брызги. Словом, я поставил на белый деревянный столик простой эмалированный таз и положил на пол кусочек линолеума.

Все причиняло ему страдания: и купленный по дешевке плащ мерзкого цвета, и туфли, к которым уже раза два–три подбивали подметки, и тон матери, невольная почтительность, с какой она говорила о богатых людях и о молоденьких девушках, своих ученицах.

Он страдал, обслуживая у Жоржа бывших своих школьных товарищей, страдал, когда каждое утро приходилось обметать метелочкой пыль с книжных полок.

Страдал, что сидел взаперти в магазине с утра до вечера, страдал, так как жизнь текла мимо и он наблюдал ее лишь сквозь витрину.

Страдал, видя, как в одиннадцать часов юноши вроде Эдмона Доссена с учебниками под мышкой возвращались с занятий и, прежде чем отправиться завтракать, раз — пять–шесть пробегали по улице Алье.

А ведь приходилось еще работать рассыльным, шагать по всему городу с огромными пачками книг, звонить у дверей клиентов господина Жоржа, и слуги иногда давали ему на чай!

Дюкуп сказал не все. Ему неизвестны были эти подробности.

«Бунтарь… Обидчивый…»

И этого хватало! И еще одно замечание, отягчающее вину:

«А ведь он имел перед собой только добрые примеры».

Лурса поискал глазами глаза Эмиля. Ну конечно, только добрые примеры! Как же иначе, черт побери! Достаточно поглядеть на портрет его отца, такого кроткого, такого всем довольного, хотя багровый румянец на скулах и узкие плечи выдавали его неизлечимый недуг.

Чертежник на заводе Доссена, выпускающем сельскохозяйственные машины, он величал себя: «Начальник технической службы». Родом он был из Капестана. Отец его умер, осталась только мать.

Когда отец Эмиля скончался, пришлось, как и прежде, высылать старой г–же Маню на жизнь двести франков в месяц, и старушка писала на своих визитных карточках: «Эмилия Маню, из Капестана, живет на ренту».

А разве мать Эмиля не велела выгравировать на медной дощечке: «Преподавательница музыки», хотя не имела диплома и могла дать детям лишь первоначальные навыки игры на пианино и самые поверхностные знания молоденьким девушкам, глубоко равнодушным к музыке.

А их бифштексы! Эмиль как–то раз намекнул на эти самые бифштексы: крохотные: тонюсенькие кусочки мяса. Сопровождаемые к тому же традиционной фразой: «Ешь, тебе нужно набираться сил».

Что тут мог понять Дюкуп? Да и все сидящие в зале.

«Следствием установлено, что вплоть до нынешней осени Эмиль Маню имел только одного друга, вернее, приятеля — Жюстена Люска, сына торговца, который работает как раз напротив книжной лавки Жоржа, где служит Маню. Они вместе учились в городской школе. Следует заметить, что Маню считался прекрасным учеником, легко усваивал все предметы, всегда имел отличные отметки. Люска же по причине его рыжей шевелюры, его фамилии, его настоящего имени Эфраим и восточного происхождения отца травили одноклассники.

Два мальчика, два различных уже в ту пору темперамента. Люска, кроткий, терпеливый, молча сносил насмешки, даже самые грубые, если не жестокие».

И это правда. Только Дюкуп, разумеется, опять ничего не понял. А правда в том, что Люска, стремясь постичь тайны коммерции, нанялся продавцом в «Магазин стандартных цен», торговал, нисколько этим не стесняясь, прямо на тротуаре, был, как говорится, зазывалой; а ведь это еще более унизительная и трудная работа.

Одевался он плохо, но не обращал на это внимания. Ему говорили, что от него воняет совсем как в лавке его папаши, и он не спорил. Владельцы «Магазина стандартных цен» запрещали своим уличным продавцам носить пальто, что, по их мнению, придало бы молодым людям вид жертв, и им приходилось зимой поддевать под пиджак два свитера.

«Нам удалось установить, что именно Маню настаивал, чтобы его товарищ ввел его в вышеуказанную группу молодых людей, которых можно было бы назвать, правда не без романтического преувеличения, «золотой молодежью» нашего города… В тот вечер шел дождь, и в восемь часов тридцать минут Маню ждал Люска под большими часами, служившими вывеской господину 1рюфье на улице Алье. Люска пришел с запозданием, так как у его матери, что случалось нередко, начался сердечный приступ.

Молодые люди направились в «Боксинг–бар», где должны были встретиться с членами группы, потому что именно в этом баре происходили их сборища…»

Лурса, который, казалось, задремал под звук голоса следователя, медленно поднял голову, так как Дюкуп перешел к самому щекотливому пункту.

«Поскольку жалоб не поступало, поскольку никакого ощутимого вреда вышеупомянутая группа не причиняла, следствие не сочло необходимым останавливаться на некоторых поступках и действиях ее членов. Допустим, что эти молодые люди подверглись тлетворным современным веяниям, что на них оказали пагубное влияние известная литература, фильмы, некоторые примеры, бороться с которыми у них не хватало моральных сил…»

И Дюкуп докончил мысль, гордясь своей утонченностью:

«Мы не помним той эпохи, когда романтизм требовал, чтобы молодые люди были непременно больны чахоткой. Самые пожилые из нас еще помнят те времена, когда идеалом молодежи был кавалерийский офицер, потом, уже почти на нашей памяти, пришла эпоха «прожигателей жизни», «клубменов». А сейчас мы живем в эпоху гангстеризма, и не следует удивляться тому, что…»

Лурса не мог отказать себе в удовольствии буркнуть в бороду:

— Болван!

Слишком это было легко. Было это и верно, и неверно. Впрочем, один только он знал это, один он, неповоротливый, тяжеловесный, чудовищно реальный среди всей этой нежити.

Сегодня утром он не выпил ни капли. Он ждал перерыва, чтобы сбегать в бистро напротив суда и залпом проглотить два–три стакана красного вина; время от времени он впустую растравлял свое презрение и злобу, и отсюда, как ему казалось, шла горечь, та, что мучила его по утрам.

Когда он сам был молод, он вряд ли даже знал о существовании таких юношей, как Эмиль Маню, бедных, нетерпеливых, стесненных в каждом своем движении.

Да и замечал ли он вообще хоть что–нибудь? Он жил как в трагедии, среди накала благородных чувств, и когда полюбил, то полюбил всем своим существом, так что уже не оставалось места ни для сомнений, ни для мелочных расчетов.

Не удивительно ли, что он думает о таких вещах здесь, в этом зале, который существовал уже в те времена и видел целую череду подобных дел?

А он вот ничего не видел! Город и тогда был такой, как сейчас, так, видно, Мулену на роду написано, — с Рожиссарами, с Дюкупами, с Мартой, с элегантным уже и тогда Доссеном, с подозрительными кварталами, с барами вроде «Боксинга», с мелькающими женскими тенями на тротуарах.

А он, Лурса, жил в некоем идеальном мире, где было поровну науки и любви. Или, вернее…

Он любил! Чего там! Любил всей душой, самыми потаенными ее уголками. А раз так, какая надобность выказывать свою любовь, зачем это внешнее, всегда смехотворное, проявление чувств?

Он целовал жену и запирался в своем кабинете, виделся с ней за обедом. Она ждала ребенка, и он был счастлив. У него родилась дочь, и три–четыре раза в день он заглядывал в детскую.

Если пользоваться языком Дюкупа, то была «традиционная» эпоха. Сам город был ясен и прост, как будто его построил ребенок из детского «Конструктора». Суд, префектура, мэрия и церковь. Судьи, адвокаты. Крупная буржуазия, а внизу люди, которых он не знал, которые отправляются поутру в контору или в магазин, затем торговцы, которые с грохотом открывают на заре ставни лавок.

Эта эпоха для него лично кончилась на следующий день после бегства Женевьевы с Бернаром.

И вместо того, чтобы кричать и стенать, он стер все одним махом, как стирают мел с грифельной доски.

Кругом одни дураки. Целый город дураков, ничтожных людей, которые не знают даже, зачем живут на белом свете, и которые тупо шагают вперед, как быки в ярме, позвякивая кто бубенчиком, кто колокольчиком, привешенным к шее.

Город стал лишь декорацией, лепившейся вокруг небольшого логова, которое он населил своей собственной жизнью, своими запахами, своим презрением к роду человеческому; его кабинет — и за стенами кабинета как бы ничья земля, no man's Land, дом, постепенно приходивший в упадок, где росла маленькая девочка, ничуть его не интересовавшая.

Судьи? Болваны! И к тому же в большинстве рогоносцы.

Адвокаты? Тоже болваны, а некоторые просто сволочи.

Все до одного!

Доссены, которые положили жизнь на то, чтобы их дом был самым красивым в городе, и Марта, которая ввела в моду дворецких в белых перчатках, хотя они перевелись в городе еще задолго до войны.

Рожиссар, который ездит по святым местам в надежде, что умолит небеса послать ему ребенка — разумеется, длинного, тощего младенца, как он сам и его супруга.

Дюкуп, который рано или поздно станет важной персоной, так как делает все, что для этого нужно.

Добрая печурка, красное, темно–красное вино и книги, все книги на свете. Таков был мир Лурса. Он знал все! Он все прочел! Он имел право насмехаться над людьми, сидя один в своем углу.

— Сборище болванов!

Он охотно добавлял:

— Зловредных болванов

И вот, словно пламя пожара охватило дом, и там обнаружился целый выводок мальчишек.

Потом по их следам он стал бегать по городу.

Он открывал людей, запахи, звуки, магазины, свет, чувства — людскую магму с ее кишением, жизнь, отнюдь не похожую на трагедию, и охваченных страстями дураков, неожиданные, непонятные взаимоотношения между людьми и вещами, сквозняки на перекрестках и запоздалого прохожего, лавочку, которая Бог знает почему еще не закрыта ночью, нервного молодого человека, ожидающего под большими часами, знакомыми всему городу, своего приятеля, чтобы тот повел его навстречу будущему.

Время от времени он с ворчанием шевелился, и все глаза обращались к нему, и в первую очередь глаза Дюкупа, который боялся потерять нить, хоть выдолбил свою речь наизусть.

Никто не понимал, что он, Лурса, делает здесь: по общему мнению, он должен был бы, воспользовавшись благовидным предлогом, уехать путешествовать или сказаться тяжелобольным. Сестра ему прямо об этом заявила. Она–то ведь больна И ее сын болен, и так серьезно, что ему необходим швейцарский климат.

Сам Доссен тоже приходил к Лурса, и Рожиссар разговаривал с Лурса не только на правах родственника, но и как лицо официальное.

По сути дела, он, сидевший сейчас на скамье защиты, он сам почти подсудимый Что он будет делать, когда речь зайдет о его собственной дочери?

А речь о ней рано или поздно зайдет. Дюкуп уже подбирался к этой теме маленькими зигзагообразными ходами.

«Все свидетельствуют о том, что молодые люди были скорее неосторожны, чем злонамеренны, что после несчастного случая, происшедшего по вине Эмиля Маню, они ни на минуту не собирались бросить раненого на дороге, хотя положение для них создалось угрожающее. К несчастью, и тут мы не можем сказать ничего в пользу подсудимого, которого, по его собственному признанию, в этот момент тошнило где–то на обочине дороги и который ни в чем не отдавал себе отчета

Мадмуазель Лурса делом доказала свое самообладание и мягкосердечие. Она дала согласие принять раненого у себя в доме…»

А его, Лурса, подмывало выкрикнуть наподобие одного маньяка, которого он видел на каком–то митинге, куда случайно попал: «Неправда!»

И если он не сказал этого вслух, то его презрительная поза была достаточно красноречива.

Неправда это! Все неправда. Не мягкосердечие и даже не самообладание. Теперь он знал цену этому самообладанию, которое все приписывали его дочери. Он знал теперь, чго приходит оно к ней на помощь именно в минуты наибольшей растерянности.

Правда прежде всего в том, что все они были пьяны. Он расспрашивал каждого по очереди. И каждый лишь с трудом мог припомнить, что делали другие. Шел дождь, видимость была плохая. Они даже не знали в точности, что произошло. «Дворники» продолжали двигаться по стеклу. Эмилю показалось, будто он увидел кровь, он вцепился в ствол дерева, и его начало рвать.

Навстречу им проехал автомобиль, и так как их машина стояла посреди дороги, шофер крикнул им:

— Идиоты!

Большой Луи зашевелился. Тогда они еще не знали, кого сшибли; но как раз при красном свете задних фар они увидели какого–то человека, он задвигался, присел на корточки, пытаясь встать, половина лица его была залита кровью, глаза блуждали, а одна нога странно откинута.

— Не уезжайте! — раздался голос. — Не смейте уезжать! Помогите мне…

Правдой было то, что если они подошли к нему, то лишь для того, чтобы заставить его замолчать.

— Загубили меня, гады! — простонал тот. — Теперь везите меня куда–нибудь. Только не в больницу. И только не в полицию, слышите! Кто вы такие? Дерьмо! Сосунки!

Вот что было в действительности! Он сам ими командовал. Дайа, колбасник, потащил его к машине с помощью Детриво, который держал раненого за ноги и то и дело ронял очки. О Маню все забыли. Он свалился под дерево, и его тоже пришлось нести, вталкивать в машину, мокрого, грязного.

Сейчас, во время допроса Николь, они узнают все. Она не говорила о своем мягкосердечии. Она просто ответила на вопрос:

— Это он. Это он велел нам пойти за доктором, но не велел ничего сообщать в полицию. Эдмон уже заметил у него татуировку.

— А кто пошел за доктором?

— Мы решили, пусть идет Эдмон, потому что он знаком с врачом…

Они выслушают также и доктора Матре. Его свидетельские показания здесь, в папке No 17.

«Сначала я решил, что при раненом находятся только мадмуазель Николь и ее двоюродный брат Доссен. Потом я заметил, что дверь соседней комнаты полуоткрыта. И только под конец я обнаружил, что там находится целая группа молодых людей, которые умирали от волнения и страха. Один из них лежал прямо на полу, и я посоветовал дать ему выспаться, потому что он был сильно пьян».

Бедняга Матре, который пользовал лучшие семьи города и у которого был торжественно–благородный вид героев Жюля Верна!

«Мне хотелось установить поведение каждого из них в течение этой ночи», — продолжал Дюкуп, у него совсем застыли руки, и время от времени он щелкал пальцами, желая их согреть.

Неправда! Этого потребовал он, Лурса.

«Мадмуазель Лурса выказала исключительное мужество и, по словам доктора Матре, вела себя, как настоящая сиделка».

Черта с два! В подобных обстоятельствах Николь продолжает жить по инерции, машинально, что и позволяет ей сохранять видимость спокойствия.

«Эдмон Доссен, будучи весьма встревожен, попросил совета у врача, которого тот не мог ему дать. Он сам сейчас об этом скажет…»

Что скажет? Что это, мол, не его вина. Что он готов был уплатить стоимость содержания раненого в больнице. Что предлагал просить за Большого Луи одного депутата, друга своего отца.

И, наконец, Детриво, который то и дело терял очки, видел всю эту сцену своими близорукими глазами и судил о ней своей жалкой головой!

Пусть кто–нибудь спросит Лурса: «А вы действительно ничего не слышали?»

Он даже не будет ссылаться на то, что у них длинные коридоры, лестницы, что в доме два крыла; он скажет: «Я был пьян, господа».

Что тоже не совсем правда. Он был таким же, как и все прочие вечера, когда его засасывало одиночество, — разомлевший, вялый, неуклюжий.

Присяжные старались придать себе равнодушный и серьезный вид, потому что в зале у каждого было много знакомых. Публика ждала конца выступления Дюкупа и выхода главных актеров. Иногда кто–нибудь потихоньку подходил, шептал два слова на ухо Рожиссару, который сидел в прокурорском кресле, поставив перед собой коробочку с мятными лепешками.

Все эти появления означали:

«Еще не нашли».

Не нашли девицу Пигасс. Потому что здесь Адель превратилась в девицу Пигасс.

Взгляд Рожиссара в сторону Лурса:

«Нет… Ничего нового… Еще нет… Очень сожалею».

У Дюкупа пересохло во рту, и говорил он уже не так гладко. Со своего места ему не видно было Лурса, но и на расстоянии чувствовал он его собранную в кулак волю и мефистофельскую ухмылку.

«Именно этой ночью, в четыре часа утра, подсудимый завязал отношения с мадмуазель Лурса, которая ухаживала за ним так же, как и за раненым».

Они сделали буквально все, лишь бы избавить Лурса от позора. Умоляли не появляться в суде — не только ради него самого, но и ради всей семьи, ради его коллег–адвокатов, ради всех тех, что в Мулене считаются порядочными людьми!

А он предпочел выставить себя на всеобщее обозрение!.. Если бы они еще знали, чему он улыбнулся именно в эту минуту. Да тому, что, собираясь в суд нынче утром, он чуть было не поддался искушению и не сбрил бороду. Вот была бы комедия! Явился бы перед ними свежевыбритый, с аккуратно расчесанной шевелюрой, в крахмальном безукоризненном воротничке.

«Восемнадцатого октября, во время третьего допроса, обвиняемый сообщил нам, что через посредство своего приятеля Люска вошел в чужую ему среду и что его побудила к этому любовь к мадмуазель Лурса. Таким образом, пытаясь объяснить свое поведение той ночью, он уверяет, что, проснувшись и чувствуя себя еще больным, он пустился в длинное страстное объяснение. Мадмуазель Лурса со своей стороны заявила нам:

— Ему было стыдно за вес происшедшее и за испачканную одежду. Он умолял меня его простить. Он был очень взволнован. Признался, что хотел только одного — ближе познакомиться со мной…»

Дюкуп, так же как и свидетели, не имел права пользоваться написанным материалом. Поэтому он временами закрывал глаза, стараясь точно вспомнить заранее приготовленную фразу, какую–нибудь свою отметку, документ.

«Установлено, что в дальнейшем Маню бывал в доме так часто, как только позволяли обстоятельства. Я не беру на себя смелость утверждать, что он цинично воспользовался этим происшествием, которое послужило прекрасным извинением его частых визитов.

Однако…»

Неправда! Никогда Дюкупу не было восемнадцати лет, никогда он не знал, что такое любовь и наваждение, от которых спирает в груди. Да и сам Лурса тоже. Но Лурса все–таки удалось вдохнуть аромат чужих восемнадцати лет.

«Начиная с этого времени он приходит каждый вечер, вернее было бы сказать — каждую ночь, и иногда возвращается домой к матери не раньше трех часов утра. Он пробирается, как вор, через черный ход, выходящий в тупик…»

Неправда! Вовсе не как вор.

Лурса минутами был так далек от этого судилища, что несколько раз совал руку в карман за сигаретами, готов был зажечь спичку.

«На мои вопросы о его отношениях с мадмуазель Лурса он цинично ответил:

— Я не намерен сообщать подробности моей личной жизни.

Однако он не отрицал, что воспользовался интимностью, которая неизбежно создалась в результате этой драмы, и что часто пробирался в спальню к молодой девушке».

Лурса предупреждали:

«Вы сделаете задачу суда еще более трудной, чем она есть. Ваше присутствие наверняка вызовет скандал».

И в самом деле, вся публика глядела на него, и он глядел на нес своими большими глазами, самодовольно усмехаясь в бороду.

— При малейшем нарушении порядка я прикажу очистить зал! — крикнул председательствующий, когда в зале поднялся шум и шепот любопытства.

А Дюкуп, у которого горело лицо и мерзли руки, продолжал:

«Спустя двенадцать дней разразилась драма. Установить, чем были эти двенадцать дней для обычных посетителей дома, и являлось задачей следствия…»

Для Лурса все было много проще. Его печурка. Его бургундское. Книги, которые он наудачу снимал с полки, прочитывал три или пятьдесят страниц, стакан, куда он подливал вино, и этот добрый теплый дух, который, казалось, исходил от него самого, сливался с ним, его он вдыхал засыпая.

«Переходя к вопросу об отношениях между обвиняемым и мадмуазель Лурса, бесполезно…»

Верно. Верно. Они были любовниками. Если уж говорить точно, стали ими на третий же день. И с тех пор пошло. Эмиль любил ее страстно, лихорадочно, с гордостью и даже с каким–то отчаянием. А Николь, надо полагать, покорило это неистовство чувств.

Они любили друг друга. Они способны были сжечь дотла весь город, если город восстанет против их любви.

Прочие, те, что способствовали их встречам, сами того не зная. Все эти Эдмоны, Дайа, Детриво, Люска и сын генерального советника Груэн,были лишь простыми статистами, стесняющими фигурантами.

Еще более стесняющими, чем Большой Луи, который имел в их глазах хотя бы то преимущество, что служил как бы алиби, извинением, поводом для частых визитов Эмиля.

Началось все это с такой сильной и острой ноты — именно из–за драмы, автомашины, крови, — что любовь сразу же достигла своего пароксизма.

А этот Дюкуп с его бледной мордочкой режет перед судьями эти чувства на тоненькие ломтики.

Впереди и чуть слева от Дюкупа в прокурорском кресле сидел Рожиссар, направо — особенно беспокоивший, хоть и невидимый ему Лурса, а напротив маячила гигантская пасть председателя Никэ, который делал все, что мог, и даже записывал что–то.

«Подхожу к трагической ночи и…»

Лурса почувствовал неодолимую жажду. Он приподнялся, протянул руку жестом школьника, просящегося по малой нужде, и прогремел:

— Предлагаю сделать перерыв.

Конец его фразы заглушили шаги, грохот стульев и скамеек.

После перерыва каждый не без удовольствия вернулся на уже обжитое место. Публика переглядывалась. Люди кивали друг другу вежливо или заговорщически лукаво, а председательствующий Никэ был непомерно горд тем, что за такой рекордно короткий срок в зале успели воздвигнуть монументальную печь и даже вывели в окно трубу. Правда, печка немного дымила, но можно считать, дымит она потому, что ее только что разожгли.

Словом, каждый устраивался с комфортом, врастал в процесс.

— Если защита не возражает, мы решили первым выслушать свидетеля Детриво, так как ему надо немедленно возвращаться в полк.

Детриво пробирался на свидетельское место, на каждом шагу прося прощения у тех, кого он потревожил; людей набралось множество, и адвокаты стояли во всех проходах.

Председательствующий был явно доволен и раскрывал рот еще шире, еще страшнее, чем обычно. Он оглядел присяжных, своих помощников, прокурора на прокурорском месте с таким видом, будто перед ним сидели его самые лучшие друзья, и, казалось, всем своим видом говорил:

«Признайтесь, что все идет неплохо! Особенно с тех пор, как поставили печку».

А вслух он произнес отеческим тоном, обращаясь к Детриво:

— Не робейте, приблизьтесь.

В суконных штанах защитного цвета могли бы поместиться три таких зада, как у бывшего банковского служащего, а ремень, затянутый слишком высоко, заминал гимнастерку глубокими складками и перерезал талию так, что молодой человек походил на детскую игрушку «дьяболо».

— Повернитесь к господам присяжным. Вы не родственник подсудимого, не состоите у него в услужении? Поклянитесь говорить правду, одну только правду. Подымите правую руку…

Лурса невольно улыбнулся. Он глядел на Эмиля Маню, а тот, не замечая, что за ним наблюдают, буквально обмер при виде своего бывшего приятеля. В эту минуту в глубине зала началась суматоха. Детриво–отец закрыл руками лицо, зарыдал и в этой театральной позе, долженствующей выразить стыд и отчаяние, стал пробираться к выходу, не в силах вынести трагическое зрелище.

Толпа, пропустив его, сомкнулась, председательствующий заглянул в дело:

— Итак, вы были приятелем Эмиля Маню. Вы были в их группе в ночь, когда произошел несчастный случай?

— Да, господин председательствующий.

Вот уж кого не надо учить, как отвечать судьям! Ни твердить ему, что свидетель должен держаться просто и скромно.

— Итак… (Без этого «итак» г–н Никэ затруднялся начать фразу.) Итак, вы знали подсудимого до этого памятного вечера?

— Только с виду, господин председательствующий.

— Итак, только с виду… Если не ошибаюсь, вы живете на одной улице? Значит, вы не были ни друзьями, ни даже приятелями?

Казалось, председательствующий сделал сногсшибательное открытие–с таким ликующим видом продолжал он допрос:

— Итак, поскольку вы оба работали в центре города, разве не случалось вам выходить из дому в один и тот же час?

— Я ездил на велосипеде, господин председательствующий.

— На велосипеде… Но ведь у вас не было никаких моральных или иных причин не встречаться с Эмилем Маню?

— Нет, почему же…

— Какое впечатление произвел на вас обвиняемый, когда вы познакомились с ним в «Боксинг–баре»?

— Никакого, господин председательствующий.

— Он не показался вам робким?

— Нет, господин председательствующий.

— Итак, вы ничего особенного в нем не заметили?

— Он не умел играть в карты.

— А вы его научили? Какой же вы его научили игре?

— Экарте. Его учил Эдмон и выиграл у него пятьдесят франков.

— Вашему другу Эдмону, очевидно, очень везло? И свидетель простодушно ответил, но тут же сбился, смущенный реакцией публики:

— Он передергивал.

Впервые после перерыва послышался смех публики, и с этой минуты она пришла в самое благодушное настроение.

— Ах, так! Передергивал. И часто он передергивал?

— Всегда. И не скрывал этого.

— И вы все–таки играли с ним?

— Мы хотели разгадать его трюки.

Рожиссар и сидевший слева от него товарищ прокурора переглянулись, потому что последний славился по всему Мулену карточными фокусами. А председательствующий тщетно пытался угадать, что за молчаливый диалог происходит за его спиной.

— Полагаю, что вы много выпили в тот вечер?

— Как всегда.

— То есть? Сколько приблизительно?

— Пять–шесть рюмок.

— Чего?

— Коньяку с перно.

Новый взрыв смеха волной прошел по залу и затих в глубине. Один только Эмиль не улыбнулся, он слушал, уперев подбородок в сложенные на барьере руки и не спуская глаз с приятеля.

— Кто предложил отправиться в «Приют утопленников»?

— Не помню.

Но Эмиль Маню вдруг зашевелился, что явно означало: «Лгун!»

— Это подсудимый первый заговорил о том, что надо… ну, скажем, взять на время машину? Итак… Каким образом вы устраивались в другое время?

— Дайа возил нас на грузовике своего отца. А в этот вечер на грузовике поехали в Невер за свиньями…

— Так что Маню счел нужным угнать первую попавшуюся машину.

— Возможно, его подбили на это.

— Кто подбил?

— Все понемногу!..

Детриво хотелось быть по–настоящему честным. Он и старался быть таким. Сам чувствовал, что трусит, что ему следовало бы сказать: мы стали над новичком насмехаться. Заставляли его пить. Дразнили, что ему не угнать машину.

— Короче, подсудимый довез вас до «Приюта утопленников». А что произошло там?

— Там мы пили белое вино. У них ничего другого не было, только белое вино и пиво. Потом танцевали…

— Маню тоже танцевал? С кем?

— С Николь.

— Если не ошибаюсь, в этой харчевне с таким странным названием были еще две девушки — Эва и Клара. Что вы с ними делали?

Вопрос был смелый, и председательствующий ужасно возгордился, что его задал, но и перепугался.

— Так просто, дурачились.

— И ничего больше?

— Я лично, во всяком случае, ничего больше себе не позволил.

— А ваши приятели?

— Не знаю. Я не видел, чтобы кто–нибудь подымался наверх.

Снова смех, улыбки; только Эмиль и Детриво не усмотрели в этих словах ничего особенного. Это был их язык, и они говорили о хорошо знакомых им вещах.

— Итак, я не буду просить вас рассказывать о самом инциденте, о котором нам исчерпывающим образом сообщил нынче утром господин следователь. Полагаю, что вы часто бывали у мадмуазель Лурса?

— Да, часто.

— Пили и танцевали? А вы не боялись, что вас застигнет на месте отец этой девушки?

Самое любопытное было то, что Детриво поглядел на Эмиля, как бы спрашивая у него совета: «Что отвечать?»

А председательствующий продолжал:

— Пойдем дальше. Присутствие Большого Луи в доме внесло изменения в привычки вашей группы?

— Мы боялись…

— Ага, боялись! Боялись, разумеется, того, что Большой Луи устроит скандал?

— Нет… Да… Мы его боялись.

Лурса глубоко вздохнул. Болван несчастный этот председательствующий! Совсем ничего не понимает. Разве сам он не помнит своих детских страхов»? Мальчишки играли в гангстеров, и вот в их компанию затесался настоящий гангстер, здоровая скотина с татуировкой, он и в тюрьме сидел и, возможно, совершил не одно преступление.

Большой Луи пользовался этим, разрази тебя гром! Он им такого про себя нарассказал, чего и не бывало. А они, фанфароны, хвастались перед ним своими мелкими кражами!

— Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, так как это очень важно. Возникал ли у вас вопрос о том, чтобы отделаться от Большого Луи и каким способом отделаться? Я спрашиваю, говорили ли вы об этом на ваших сборищах, или, может быть, дома, или в «Боксинг–баре», или еще где–нибудь?

— Да, господин председательствующий.

— А кто говорил?

— Не помню. Просто говорили, что он будет всю жизнь нас шантажировать, что в нашем лице он напал на золотую жилу, что он вечно будет требовать от нас денег.

— А говорили о том, что его надо убить?

— Да, господин председательствующий.

— Так–таки хладнокровно обсуждали этот вопрос?

Да нет, вовсе не хладнокровно! Лурса энергично задвигался на скамейке. Все это бесполезно, раз никто не желает вникнуть в разговоры и лексикон этих мальчишек. Если они даже обсуждали план убийства в мельчайших подробностях, все равно это ничего не значило. Они выдумывали разные драмы просто для забавы, вот и все.

— Мэтр Лурса, вы хотите задать вопрос свидетелю? Он, очевидно, заметил, что Лурса ерзает на скамье.

— Да, господин председательствующий. Мне хотелось бы, чтобы вы спросили, кто из них, кроме Маню, был влюблен в Николь.

— Свидетель, слышали вопрос? Прошу вас, не смущайтесь. Я понимаю, что создалось не совсем обычное положение, но вы должны видеть в мэтре Лурса только защитника подсудимого. Отвечайте.

— Не знаю.

— Разрешите, господин председательствующий? До появления Маню кто был обычным кавалером Николь?

— Эдмон Доссен.

— Другими словами, он старался прослыть се любовником, а на деле им не был, не так ли? Это, в сущности, входило в игру. Но был ли еще кто–нибудь влюблен, по–настоящему влюблен в Николь?

— Думаю, что Люска.

— Делал ли он вам соответствующие признания?

— Нет. Он вообще неразговорчив…

— Ваша шайка распалась оттого, что произошел несчастный случай и в доме лежал раненый? Детриво молчал, а Лурса добавил:

— А может быть, скорее из–за того, что у Николь появился настоящий любовник?

В глубине зала началась толкотня, так как задним тоже хотелось видеть. Детриво не знал, что ответить, и опустил голову.

— Всё, господин председательствующий.

— Больше вопросов нет? Господин прокурор?

— Вопросов больше нет.

— Никто не возражает, если свидетель отправится в свой гарнизон? Благодарю вас.

Все заранее знали, что рано или поздно придется коснуться таких вопросов, но г–н председательствующий все–таки почувствовал, что его начинает лихорадить.

— Введите мадмуазель Николь Лурса… Прошу прощения, господин адвокат.

Вместо того, чтобы постараться стать как можно незаметнее, Лурса еще больше раздулся.

— Клянитесь говорить только правду, одну только правду. Подымите правую руку, скажите: клянусь. Вы заявили полиции, а потом на следствии, что вечером седьмого октября подсудимый находился в вашей спальне.

— Да, господин председательствующий. Николь смотрела на него любезно, просто, с великолепным самообладанием.

— Поднимались ли вы вдвоем навестить раненого?

— Нет, господин председательствующий. Я ходила к нему одна в десять часов, относила ужин.

— Следовательно, посещения Маню не были связаны с уходом за Большим Луи?

— Нет, господин председательствующий.

— Хорошо, на ответе не настаиваю. В этот вечер вы не ждали никого из ваших приятелей?

— Никого. Они уже несколько дней ко мне не приходили.

— И вам известно, почему не приходили?

— Потому что знали, что мы предпочитаем быть одни.

Присутствующие наблюдали за Лурса, пожалуй, еще с большим любопытством, чем за Николь, и Лурса внезапно захотелось им улыбнуться.

— В котором часу Эмиль ушел от вас?

— Около полуночи. Я настояла, чтобы он вернулся домой пораньше и лег спать, так как у него был усталый вид.

— И это вы называете рано ложиться?

— Обычно он уходил в два–три часа ночи. Рожиссар вертел в пальцах карандашик и разглядывал его с бесконечным интересом.

— Вы говорили о Большом Луи?

— Точно не припомню, но думаю, что нет.

— Когда Маню расставался с вами на пороге вашей спальни, он решил немедленно отправиться домой. Однако несколько минут спустя ваш отец видел, как он спускался с третьего этажа. Это верно?

— Совершенно верно.

— А что, по вашему предположению, Маню делал на третьем этаже?

— Он вам об этом сказал. Он услышал шум и пошел посмотреть.

Судья вполголоса спросил что–то у своих помощников. Все трое пожали плечами. Взгляд в сторону Рожиссара, который потряс головой, взгляд в сторону Лурса…

— Спасибо. Можете быть свободны.

Николь слегка нагнула голову, как бы в поклоне, с самым непринужденным видом села рядом с отцом и тут же взялась за свои обязанности секретарши. Председательствующий кашлянул. Рожиссар чуть не сломал свой карандашик. В глубине зала снова произошло движение, хотя никто толком не знал, чем оно вызвано.

— Введите следующего свидетеля… Эдмон Доссен… Клянитесь… правду… правду… правую руку… к присяжным… Клянитесь… Здесь приложено медицинское свидетельство, удостоверяющее, что вы только что перенесли серьезную болезнь и что в связи с вашим состоянием вам прописан щадящий режим.

Эдмон действительно был бледен, как–то по–женски бледен. Он знал это. И играл на этом. Не испытывая ни малейших угрызений совести, он взглянул прямо в лицо Маню.

— Что вы знаете об этом деле? Повернитесь лицом к господам присяжным. Говорите громче.

— Пришлось вернуть все вещи, как в Эксе.

— Вы имеете в виду Экс–ле–Бен, где вы играли в ту же игру, назовем ее условно «в гангстеры», и где вы возвращали похищенные предметы?

— Их просто клали каждое утро у источника, и полиция их находила. В Мулене мы решили собрать сначала побольше трофеев. Главным образом потому, что в нашем распоряжении был целый этаж.

— В доме вашего дяди, не так ли? Как относился к вашему поведению подсудимый?

— Он все принимал всерьез. Я первый сказал остальным, что из–за него у нас будут неприятности.

Казалось, Лурса не слушает. Минутами он будто спал, скрестив на груди руки, опустив голову, и один из судей, не выдержав, толкнул председательствующего локтем.

— Как, по–вашему, был ли подсудимый напуган ходом событий?

— Он совсем с ума сходил. Особенно когда Большой Луи стал требовать денег.

— Вам известно, что он воровал эти деньги? Ответа на вопрос не последовало. Николь, порывшись в папках, вытащила какой–то листок и протянула отцу.

— Один вопрос, господин председательствующий. Не будете ли вы так добры спросить свидетеля, имел ли он отношения с девицей Пигасс, которую пока что безуспешно разыскивает полиция?

— Вы слышали вопрос? Отвечайте.

— Да… То есть…

— Много раз? — настаивал Лурса.

— Всего один.

Печка по–прежнему дымила. Стрелки медленно переползали по желтоватому циферблату часов, висевших у судей над головой.

И по–прежнему, как въедливое мурлыкание, все те же формулы, все те же слоги, повторенные десятки раз, уже потерявшие всякий смысл, ставшие простым припевом:

— Повернитесь к господам присяжным… Вопросов у защиты нет?

Лурса вздрогнул от неожиданности, так как думал совсем о другом. Думал о том, что его племянник Эдмон не доживет до старости, что ему осталось жить всего года два–три.

Почему? Да просто так показалось. Он глядел на племянника большими затуманенными глазами. Такой взгляд бывал у Лурса, когда он проникал в самую суть вещей.

Вопрос? Какой вопрос? Все это бессмысленно. Целая груда желтых папок полна ими, вопросами и ответами. Самыми разнообразными, включая времяпрепровождение Эдмона вечером седьмого октября.

Он просидел в «Боксинг–баре» примерно до полуночи. Вернулся к себе домой, и Детриво проводил его до подъезда.

Может быть, это была правда, может быть, нет, этого установить не удалось.

Если Эдмон убил Большого Луи…

Он на это способен. И Детриво тоже. Все они вполне на это способны, без всяких побудительных мотивов, просто потому, что таково логическое завершение игры.

Даже Эмиль!

Почему Лурса ни разу не приходило в голову, что стрелял в Большого Луи Эмиль? Вот он сидит напротив, он снова весь напрягся, с ненавистью глядит на Доссена–младшего.

Должно быть, он возненавидел Эдмона с первого же дня, потому что Эдмон был богат, потому что он был главарем их шайки, потому что он держался с Николь как собственник, потому что он принадлежал к влиятельной семье–словом, десятки разных потому что.

И Доссен его тоже ненавидел. Но совсем по противоположным причинам.

Однако все это можно довести до сознания пошляков присяжных и судей не с помощью дурацких вопросов и ответов.

— Когда вы узнали, что Большой Луи убит, вы тотчас же заподозрили Эмиля Маню?

— Не знаю.

— Не подозревали вы в убийстве других ваших товарищей?

— Не знаю… Нет… Не думаю…

После допроса молодых людей дело пойдет быстрее. Но председательствующий старался выполнять свою миссию как можно тщательнее.

— Только сейчас ваш приятель Детриво сказал, что не может без стыда и сожаления думать о том, что позволил увлечь себя на столь опасный путь. А вы?

И Эдмон бросил:

— Я сожалею.

Не то что Детриво, который заранее приготовил свою маленькую речь и с видом кающегося грешника шпарил ее наизусть:

«Я сожалею о том, что я сделал, и стыжусь, что покрыл позором свою семью, где видел только добрые примеры. Прошу простить мне все то зло, которое я мог причинить и причинил… я… я…»

Еще целый час длилось заседание, уже при желтоватом свете больших ламп, освещавших только трибуну; в углах, как в церкви, залегла густая тень, и лишь отдельные лица светлыми пятнами выступали на общем темном фоне.

Анжель в комнате для свидетелей обливала грязью семейство Лурса, пронзительным голосом сообщала желающим мерзкие истории о папаше, о дочке и даже о Карле, которая хмуро забилась в уголок.

Когда публика стала расходиться с тем характерным шарканьем, какое обычно раздается в церкви после окончания торжественной мессы, каждый с удивлением, как что–то незнакомое, ощутил за стенами суда привычный уличный воздух, свет уличных фонарей, знакомые шумы, скользкие мостовые, автомашины, прохожих, продолжавших жить мирной будничной жизнью.

Джо Боксер поплелся за Лурса:

— Ума не приложу, куда она могла деться! Я повсюду ее искал. Не удивлюсь, если она вообще смоется… А вы что на этот счет скажете? По–моему, до сих пор все шло не особенно скверно?

Карла на обратном пути забежала в магазин купить что–нибудь к обеду, так как не успела ничего приготовить. Весь дом пропитала тишина, звонкая пустота.

Они не знали, что делать, за что взяться. Они уже отключились от судебного процесса, но еще не включились в обычную жизнь.

Николь села обедать. Несколько раз Лурса ловил на себе взгляд дочери, и хотя он догадывался, о чем она думает, он предпочитал, чтобы она не заговаривала с ним.

Уже давно ей случалось вот так поглядывать на отца, с любопытством, с каким–то иным, пока еще робким чувством, которое не было целиком благодарностью, не было еще любовью, но которое можно было бы определить как некую смесь чувств, где преобладает симпатия, а возможно, и восхищение.

— Что вы будете делать нынче вечером? — спросила она, вставая из–за стола.

— Ничего. Пойду лягу.

Это была неправда. И Николь слегка встревожилась. Он знал, что она встревожена и чем именно встревожена. Но не мог же он ни с того ни с сего пообещать ей, что бросит пить.

К тому же ему было необходимо выпить в одиночестве, запереть дверь, покурить, помешать в печурке, необходимо было садиться, вставать, ворчать, растрепать бороду и шевелюру.

Он слышал, как Николь трижды подходила к двери кабинета, чтобы послушать, чтобы успокоиться.

А он кружил по комнате… Среди этих мальчишек был один, был наверняка один, который вошел в комнату к Большому Луи и выстрелил.

И этот один знал, что убийца он и что Эмиль невиновен. Знал вот уже несколько месяцев. Его допрашивали наряду с другими, он отвечал, каждый вечер ложился в постель, спал, просыпался, встречал новый день, который нужно прожить.

Иногда вечерами, надеясь вырваться из круга назойливого одиночества, он бродил по улицам, приближался к другой тени, к Адели Пигасс, и шел за ней в ее зловонную каморку, чтобы заняться любовью.

И каждый раз он был на волосок от того, чтобы сказать ей все.

Но он сдерживался. Потом приходил снова. Снова сдерживался и в конце концов сдался.

Каким тоном он рассказал ей всю правду? Хвастался? Хихикал? Играл в цинизм? Или, напротив, не скрывал страха?

Что касается его, Лурса, он не в силах даже…

А ведь он смотрел им прямо в глаза: в глаза Детриво, который страстно желал всем угодить, в глаза Доссена, счастливого тем, что из–за болезни ему удалось уйти от ответственности.

Казалось, Эдмон говорил:

«Вы же видите, что я слабый, что мне недолго жить. Ну вот я и развлекался. Это ведь никому не мешало!»

Завтра утром будут выслушаны свидетельские показания колбасника, затем Люска, отец которого после всех этих ужасных событий таял как воск.

В церквах зазвонили колокола. Адель со своим Жэном была где–то здесь, они спрятались, затаились, потому что их, несомненно, предупредили о розыске.

Десятки раз Лурса подымался, шел к стенному шкафу, наливал в стакан несколько капель рому, с каждым разом увеличивая порцию, и наконец лег с неотвязным чувством, что нужно сделать последнее, легчайшее усилие, но что сделать его как раз невозможно.

Рожиссары радовались от души. Два заседания суда прошли благополучно. Кое–какие щекотливые вопросы удалось лишь слегка затронуть. Медведь вел себя вполне пристойно, да и Николь проявила относительную сдержанность. Шли оживленные переговоры по телефону. Доссену хотелось узнать, не может ли завтра произойти какой–нибудь неожиданный инцидент. Марта бодрствовала в спальне сына, так как у Эдмона слегка поднялась температура. Люска заперся на ключ в своей комнате, которая была не настоящей комнатой, а чем–то вроде гаража или сарая, стоявшего посреди двора.

А г–жа Маню молилась, одна во всем своем доме, молилась, потом плакала, потом пошла проверить, хорошо ли заперта дверь, так как ей было страшно, потом поплакала еще немного и, уже засыпая, пробормотала вполголоса что–то, словно убаюкивая свою боль.

В восемь часов утра по улицам снова двинулся кортеж, мужчины, женщины группами стекались к зданию суда, люди узнавали своих соседей по скамьям и если еще не раскланивались, то уже обменивались неопределенно любезными улыбками.

Эмиль был все в той же синей паре, в том же галстуке. Вид у него был более замкнутый, чем накануне, возможно, потому, что он очень устал.

А Джо Боксера Лурса не обнаружил в комнате свидетелей, хотя ему полагалось бы находиться там, ибо сегодня утром была его очередь.

— Суд идет!

«…следующий свидетель… говорите правду… правду… спода… сяжные…»

Допрашивали Дайа, в коричневом костюме, с веснушчатым лицом, с коротко подстриженными, как у новобранца, волосами. Этот ничего не воспринимал трагически, и, должно быть, в зале сидело немало его приятелей, так как он то и дело оборачивался и все подмигивал кому–то.

— Вы работаете в колбасной у вашего отца и на следствии показали, что несколько раз вам случалось брать из кладовой окорока.

И парень хвастливо подтвердил:

— Если бы я сам об этом не сказал, никто бы в жизни не заметил.

— Вы также брали деньги из кассы?

— Как будто другие стесняются!..

— Простите, не понимаю.

— Я говорю, что все берут из кассы. Отец, дядя.

— По–моему, ваш отец…

— Никогда счет не сходился, каждый вечер мать орала. Какая разница, чуть меньше, чуть больше!..

— Вы познакомились с обвиняемым в «Боксинг–баре» в тот вечер, когда произошел несчастный случай…

Вдруг Лурса вздрогнул. Какой–то человек, добравшийся только до третьего ряда, и, видимо, безнадежно застрявший, так как адвокаты в мантиях загородили все проходы, делал ему отчаянные знаки.

Лурса его не знал. Человек еще молодой и, по–видимому, принадлежащий к окружению Джо Боксера.

Лурса встал и направился к нему.

— Срочное дело! — шепнул незнакомец, протягивая через плечи адвокатов смятый конверт.

И пока продолжался допрос колбасника, Лурса, вернувшись на свое место, прочитал записку, но даже бровью не повел, чувствуя на себе тревожный взгляд Рожиссара.

«Я их нашел. С нашей стороны было бы не особенно шикарно втягивать их в это дело, так как Жэн, оказывается, кое в чем замешан, а я и не знал. Я пристал к Адели, и она сказала мне, кто он. Это Люска. Это он пришил голубчика. Найдите возможность его присобачить, не подводя девчонку.

Я в комнате свидетелей. Но ни слова никому. Вы обещали мне все делать честно!»

Председательствующий вытянул голову, стараясь разглядеть лицо Лурса. Казалось, бедняга со своим массивным подбородком и ртом, словно прорезанным ударом сабли, сардонически смеется.

— Не хотите ли вы, мэтр?..

— Простите, вопросов не имею.

— А вы, господин прокурор?

— Вопросов не имею. Возможно, было бы разумнее для ускорения хода дела и чтобы не злоупотреблять терпением господ присяжных…

— … следующий свидетель…

Еще один взгляд через головы судей на окончательно пришибленного Эмиля Маню.

— Эфраим Люска, называемый Жюстеном… клянитесь… всю правду… скажите: клянусь… обернитесь… господам присяжным… Вы познакомились с подсудимым… Простите. Из дела явствует, что вы знали его очень давно, коль скоро вы вместе учились в школе…

Печка дымила. Дым бил прямо в лицо девятого присяжного, ел ему глаза, и присяжный отмахивался носовым платком.

Лурса, положив локти на стол, уткнув подбородок в ладони, прикрыл глаза и не шевелился.

Стоявшие с ним рядом в глубине зала его не знали. Возможно, они смутно догадывались, что принадлежит он к той породе людей, что лежат прямо на полу в коридорах ночных поездов, на вокзалах, терпеливо ждут в полицейском участке, пристроившись на самом краешке скамейки, или безуспешно пытаются объясниться с гостями на невозможном французском языке; к тем, кого высаживают на границах, на кого покрикивает начальство, и, быть может, именно поэтому у них обычно красные, испуганные, как у серны, глаза.

Возможно, просто потому, что от его вельветовой куртки дурно пахло, все его сторонились? А он, казалось, ничего не замечал. Он смотрел прямо перед собой не то вдохновенно, не то ошалело, терпеливо снося толчки соседей то справа, то слева. Лицо его украшали пышные висячие усы–с такими усами изображали до войны на картинках болгар; его нетрудно было представить себе в каком–нибудь национальном костюме, с металлическими пуговицами из золотых монет на куртке, в фасонных сапожках, с серьгой в ухе, с бичом в руке.

А вот бедняга председательствующий Никэ со своей физиономией, как бы расколотой надвое линией рта, ужасно походил на циничную и крикливую марионетку, которой манипулирует чревовещатель.

Что это он сказал? Лурса прислушался. Отдельные фразы бессознательно запечатлевались в его мозгу.

Он поглядывал на человека, затиснутого напором толпы в дальний угол; тот с трудом сохранял равновесие, стоя на цыпочках за плотными рядами адвокатов в мантиях.

«Отец родился в Батуме в…»

Ведь это же занесено в дело. В папке Люска… Люска–отец родился в Батуме, у подножия Кавказских гор, в городе, где смешалось двадцать восемь различных национальностей. Что носили его предки–шелковый халат, феску или тюрбан? Так или иначе, наступил день, когда он покинул Батум, как раньше его отец покинул, вероятно, какой–нибудь другой край. Когда ему было лет десять, семья жила уже в Константинополе, а два года спустя–в Париже, на улице Сен–Поль!

Он был смуглый, маслянистый, почти липкий. А его отпрыск, конечный продукт этого брожения, Люска–младший, топтавшийся у барьера, был рыж, и курчавая его шевелюра окружала голову наподобие нимба.

— Я познакомился с Эдмоном Доссеном как–то вечером, когда играл на бильярде в пивной на площади Республики.

Можно поручиться, что председательствующий тоже ломает себе голову над вопросом, каким образом смиренный Люска, продавец–зазывала «Магазина стандартных цен», мог втереться в блестящее окружение Эдмона. Знатные вельможи нуждаются в придворных. Доссен был своего рода знатным вельможей, и преклонение этого рыженького уроженца Востока, должно быть, льстило его барству. Тот смеялся, когда требовалось смеяться, все одобрял, вился ужом, улыбался, сносил любые капризы Эдмона…

— А когда это было?

— Прошлой зимой.

— Повернитесь к присяжным, не бойтесь. Говорите громче…

— Прошлой зимой.

Лурса нахмурился. Пожалуй, добрых пять минут он глядел на отца, оттиснутого в глубь зала, думал только о нем, пытался перечувствовать вес.

Потом с таким видом, будто его только что разбудили, Лурса нагнулся к Николь и шепнул ей несколько слов. Пока она рылась в папках, адвокат смотрел на молодого Люска, удивляясь, что допрос еще не кончен, и старался определить или угадать, как человек, опоздавший к мессе, что же сейчас происходит.

— Верно, — подтвердила Николь. — Это как раз вы заставили вызвать его в суд.

Лурса поднялся. Не важно, что он прервал чью–то фразу.

— Прошу прощения, господин председательствующий. Я установил, что в зале есть свидетель, которого еще не заслушивали.

Понятно, все взоры устремились в зал. Публика завертелась на скамейках, оглядывая собственные ряды. И самое удивительное было то, что отец Люска со своими кроткими, испуганными глазами тоже обернулся вместе со всеми прочими, делая вид, что речь идет не о нем.

— Кого вы имеете в виду, мэтр Лурса?

— Эфраима Люска–старшего, которому полагалось бы находиться в комнате свидетелей.

Сын тем временем стоял у перил и почесывал себе нос.

— Эфраим Люска, кто пропустил вас в зал? Каким образом получилось, что вы не находитесь в комнате свидетелей? Откуда вы вошли?

И человек с большими кроткими глазами неопределенным жестом указал на одну из дверей, хотя было очевидно, что войти через нее он не мог. Снова он стал жертвой рока! Он сам не понимал ни почему он здесь, ни как сюда попал, и стал пробираться сквозь толпу, бормоча себе что–то под нос, по направлению к комнате свидетелей, где ему полагалось быть.

— Вернемся к нашим баранам.

Г–н Никэ процитировал эту знаменитую фразу машинально, не глядя на сына Люска, и с удивлением услышал взрыв смеха; только взглянув на курчавое руно свидетеля, он понял причину общего веселья.

— Вопросов нет, господин прокурор?

— Я хотел бы только спросить свидетеля, который знал подсудимого со школьной скамьи, считал ли он его откровенным и жизнерадостным мальчиком или скорее обидчивым?

Вначале Эмиль Маню, зная, что за ним наблюдают, не решался бь!ть самим собой. Но теперь он забыл о публике, сидевшей в зале, и временами лицо его кривила непроизвольная гримаса. Как раз в эту минуту он вытянул вперед шею, чтобы лучше видеть Люска, и лицо его приняло мальчишеское выражение, с каким один школьник задирает другого.

Люска тоже повернулся к Эмилю, и взгляд его был еще мрачнее, чем взгляд его школьного товарища.

— Скорее, обидчивый, — отчеканил он.

Эмиль насмешливо хихикнул. Еще немного, и он призвал бы суд в свидетели, таким неслыханным и чудовищным показалось ему нахальное утверждение Люска, что он был обидчив. Он с трудом удержался, чтобы не встать с места, не запротестовать вслух.

— Насколько я вас понял, вы хотите сказать, что он был завистлив. Не торопитесь отвечать… Маню, как и вы, жил в скромных условиях. Многие ваши одноклассники были не так далеки друг от друга по своему имущественному положению. В таких случаях часто возникают различные кланы. Рождается зависть, которая легко переходит в ненависть.

Тут послышался голос Маню, который начал было:

— Да что ты там…

Но председательствующий прикрикнул:

— Молчать! Дайте говорить свидетелю.

Впервые с начала процесса Маню взбесился от злости и готов был призвать весь зал в свидетели такой неслыханной наглости. Не в силах сдержаться, он продолжал что–то ворчать, и председательствующий повторил:

— Молчать! Только свидетель имеет слово.

— Да, господин председательствующий.

— Что да? Означает ли это, как сказал господин прокурор, что ваш товарищ был завистлив?

— Да.

Тут заговорил Рожиссар.

— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает, — просил вас познакомить его с вашими приятелями. Припомните–ка хорошенько. Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?

— Чувствовалось, что он его не любит.

— Хорошо. «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?

— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает.

Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.

— А что ответил Доссен?

— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает.

— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?

— Первые два–три дня.

— Что?

— Он со мной разговаривал. Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…

Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.

— Продолжайте. Мы стараемся установить истину.

— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе.

— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председательствующий.

Лурса медленно поднялся с места.

Первые же его слова были началом боя:

— Не может ли свидетель сказать, сколько отец давал ему карманных денег?

И, когда Люска живо повернулся к адвокату, сбитый с толку этим вопросом, Рожиссар сделал знак председательствующему.

Но Лурса уточнил:

— Господин прокурор требовал от свидетеля не точных, вполне определенных сведений, а, так сказать, сугубо личного мнения. Да позволит он мне в свою очередь осветить личность Эфраима Люска, называемого Жюстеном.

Не успел он закончить фразу, как Люска стремительно произнес:

— Мне не давали денег. Я сам их зарабатывал.

— Чудесно. Разрешите узнать, сколько вы зарабатывали в «Магазине стандартных цен»?

— Примерно четыреста пятьдесят франков в месяц.

— Вы оставляли их себе?

— Из этой суммы я давал родителям на питание и стирку триста франков.

— Сколько времени вы работаете?

— Два года.

— Есть у вас сбережения?

Он злобно бросал свидетелю вопросы прямо в лицо. Рожиссар снова беспокойно гпевельнулся в кресле и наклонился с таким расчетом, чтобы председательствующий мог услышать его слова, произнесенные вполголоса.

— Больше двух тысяч франков, — буркнул Люска. Лурса с удовлетворенным видом повернулся к присяжным:

— Свидетель Эфраим Люска имеет больше двух тысяч франков сбережений, а ему только девятнадцать лет. Работает он всего два года.

И снова злобно спросил:

— А одеваться вам приходилось на оставшиеся сто пятьдесят франков?

— Да.

— Значит, вы одевались на эти деньги, и тем не менее вам удавалось откладывать примерно по сто франков в месяц. Иными словами, у вас не оставалось на личные расходы и пятидесяти франков. Может быть, вы тоже умеете передергивать в покер?

Люска растерялся. Он не мог отвести глаз от этого мастодонта, от этой лохматой физиономии, от этого рта, откуда, как пушечные ядра, вылетали вопрос за вопросом.

— Нет.

— Стало быть, в покер вы играли честно. Может быть, вы воровали деньги из кассы родителей?

Даже Эмиль и тот оцепенел от изумления. Рожиесар соответствующей мимикой старался показать, сколь ненужным, если не просто скандальным, считает он этот вопрос, и жестами умолял председательствующего вмешаться.

— Я никогда не воровал у родителей. Председательствующий стукнул по столу разрезальным ножом, но Лурса не слышал.

— Сколько раз вы кутили с Доссеном и его приятелями? Не знаете? Попытайтесь припомнить. Хотя бы приблизительно. Тридцать раз? Или больше? Сорок? Что–нибудь между тридцатью и сорока? И вы пили наравне с другими, полагаю? То есть больше четырех рюмок за вечер.

Голос председательствующего прозвучал одновременно с вопросом Лурса, и Лурса, мгновенно утихомирившись, повернулся к нему.

— Господин прокурор обратил мое внимание на то, что вопросы свидетелю можно ставить только через председательствующего. Поэтому прошу вас, мэтр Лурса, соблаговолите…

— Слушаюсь, господин председательствующий. Не сделаете ли вы величайшее одолжение узнать у свидетеля, кто за него платил?

И председательствующий явно неохотно повторил вопрос:

— Потрудитесь сказать господам присяжным, кто за вас платил?

— Не знаю.

Люска не спускал полные злобы глаза с адвоката.

— Не спросите ли вы, господин председательствующий, платил ли его приятель Маню за себя? Рожиссар требует, чтобы все формальности были соблюдены. Пожалуйста! Теперь председательствующему придется, как попугаю, повторять чужие вопросы.

— Вас спрашивают, платил ли за себя Маню?

— Платил ворованными деньгами.

Всего десять минут назад зал был спокоен, даже чуточку угрюм. Но вот публика почуяла, что идет бой, хотя она даже не заметила его сначала. Никто не понял, что именно произошло. Присутствовавшие оторопело глядели на адвоката, который вскочил с места, как дьявол, и громовым голосом задавал какие–то пустяковые вопросы.

Черты лица Эмиля заострились. Возможно, он начал что–то понимать?

А тем временем Люска со своей нимбообразной шевелюрой внезапно почувствовал себя ужасно одиноким среди всей этой толпы.

— Мне хотелось бы знать, господин председательствующий, были ли у свидетеля подружки или любовницы.

Вопрос, повторенный устами г–на председательствующего, прозвучал совсем нелепо. В ответ последовало злобное:

— Нет!

— Чем это объяснялось: робостью, отсутствием интереса или природной бережливостью?

— Господин председательствующий, — протестующе начал Рожиссар, думаю, что подобные вопросы…

— Вы предпочитаете, господин прокурор, чтобы я задавал их в иной форме? Хорошо, поставлю точку над «и». До того как Эмиль Маню вошел в шайку, был ли Эфраим Люска влюблен в Николь?

Молчание. Сидевшие ближе увидели, как Люска судорожно проглотил слюну.

— Один из свидетелей сказал нам вчера, что Люска был влюблен. И сейчас вы убедитесь сами, то этот вопрос немаловажен. Задавая вопросы, я пытаюсь установить, что Люска был девственником, скупцом и человеком скрытным. У него не было приключений, так же как у его приятеля Доссена, который только несколько недель назад обратился к профессионалке с просьбой просветить его.

Гул протеста. Но Лурса не сдавался, он стоял на своем. Тщетно председательствующий стучал по столу разрезальным ножом.

— Отвечайте, Люска! Когда через несколько дней после смерти Большого Луи вы заговорили на углу улицы Потье с девицей Адель Пигасс, впервые ли вы тогда имели сношения с женщиной?

Люска не шелохнулся. Только побледнел и уставился в одну точку широко открытыми немигающими глазами.

— Девица Пигасс, которая посещала «Боксинг–бар» и занималась своей профессией на улочках, прилегающих к рынку, упоминалась здесь не раз, и, надеюсь, сейчас выступит на суде в качестве свидетельницы.

— Больше вопросов нет? — рискнул спросить г–н Никэ.

— Еще несколько, господин председательствующий. Не соблаговолите ли вы спросить у свидетеля, почему он вдруг почувствовал необходимость сблизиться с этой девицей и посещал ее несколько раз?

— Слышали вопрос?

— Я не знаю, о ком идет речь.

Эмиль уже не сидел, он почти стоял. Вцепившись обеими руками в барьер, он так сильно наклонился вперед, что его ляжки не касались скамейки, и жандарм даже придержал его за локоть.

— Не спросите ли вы у обвиняемого…

Лурса не договорил: Рожиссар уже запротестовал.

— Прошу прощения! Не окажете ли вы мне, господин председательствующий, величайшее одолжение спросить у свидетеля, в чем он как–то ночью, лежа в постели с вышеупомянутой девицей, ей признался?

Следовало держать его все время, каждую секунду, на прицеле своего взгляда. Мгновенная передышка–и он, чего доброго, оправится. В нем чувствовался как бы прилив и отлив, падение и взлет, то он весь напрягался, свирепый и жестокий, то, растерянный, искал опоры вовне.

— Не слышу ответа, господин председательствующий.

— Говорите громче, Люска.

На этот раз Люска глядел на Эмиля, на Эмиля, который громко и тяжело дышал, весь нагнувшись вперед, словно собираясь перескочить через препятствие.

— Мне нечего сказать. Все это неправда!

— Господин председательствующий… — попытался еще раз вмешаться Рожиссар.

— Господин председательствующий, я прошу дать мне возможность спокойно продолжать допрос. Соблаговолите спросить свидетеля: правда ли, что вечером седьмого октября, когда Маню, услышав выстрел, поднялся на третий этаж, Люска успел проскользнуть на чердак, где ему пришлось просидеть несколько часов, так как обратный путь был отрезан прокуратурой и полицией?

Маню сжал кулаки с такой силой, что, должно быть, почувствовал боль. В зале никто не шевелился, и Эфраим Люска, он же Жюстен, был всех неподвижнее, недвижим, как неодушевленный предмет.

Все ждали. Никто не нарушал его молчания. А сам Лурса, стоя с вытянутыми руками, казалось, гипнотизировал его.

Наконец голос, идущий откуда–то издалека, произнес:

— Я не был тогда в доме.

Послышался дружный вздох публики, но это не был вздох облегчения. В воздухе пахло нетерпением, насмешкой. Все ждали, обернувшись к Лурса.

— Может ли свидетель подтвердить нам клятвенно, что в тот вечер он был у себя дома, в постели? Пусть он повернется к Эмилю Маню и скажет ему…

— Тише! — вне себя завопил председательствующий. Никто не проронил ни слова. Только в глубине зала раздавалось нетерпеливое шарканье ног.

— Поскольку вы не смеете взглянуть в лицо Маню…

Тут он взглянул. Повернулся всем телом, вскинул голову. Эмиль не выдержал, рывком вскочил и крикнул с искаженным лицом:

— Убийца! Подлец! Подлец!

Губы его тряслись. Всем показалось, что в припадке нервного напряжения он сейчас заплачет.

— Подлец! Подлец!

И все увидели, как задрожал тот, другой, по–прежнему один среди огромного пустого пространства. Казалось, слышно было даже, как лязгают его зубы.

Сколько времени продолжалось ожидание? Несколько секунд? Несколько долей секунды?

Потом неожиданным для всех движением Люска бросился ничком на пол, обхватил голову руками и зарыдал навзрыд.

Непомерно огромный рот, прорезавший лицо председательствующего, нелепый рот паяца, казалось, безмолвно смеется.

Лурса медленно опустился на место, нащупал в кармане мантии носовой платок, утер лоб, глаза и шепнул мертвенно–бледной Николь:

— Не могу больше!

Все было омерзительно — и г–н председательствующий, надевший шапочку, предварительно спросив о чем–то остальных судей; и красные, и черные мантии, выпархивающие из зала; и присяжные, неохотно удалившиеся на совещание, словно их приковало к себе зрелище тела, распростертого на полу у ног двух адвокатов и одной адвокатессы, белокурой до неестественности.

Эмиль, которого уводили, уже совсем ничего не понимал, он тоже обернулся несколько раз, встревоженный и потрясенный.

Лурса сидел на своем месте, неуклюжий, хмурый, физически больной от всей той ненависти, которая благодаря ему всплыла со дна на поверхность, всей этой не просто людской ненависти, а ненависти юношей, куда более острой, куда более мучительной, более свирепой, потому что выросла она на почве унижения и зависти, из–за вечной нехватки карманных денег, из–за рваных ботинок.

— Значит, по–вашему, дело пошлют на доследование?

Лурса вскинул большие глаза на своего коллегу–адвоката, задавшего ему вопрос. Разве его, Лурса, это касается? В судейской комнате стоял шум. Кликнули на выручку опытных судей. Дюкуп метался в беспокойстве.

В зале осталась только публика, боявшаяся потерять места, она сидела не шевелясь и глядела на пустые скамьи судейских, где не было теперь никого, кроме Лурса с дочерью.

— Вы, должно быть, хотите подышать немного свежим воздухом, отец?

Зря она это! Ну и ладно. Ему хотелось пить, чудовищно хотелось. И плевать, что его увидят, когда он в своей мантии ввалится в бистро напротив.

— Правда, что Люска признался? — спросил его хозяин, подавая стакан божоле.

Ясно, признался! И отныне все потечет, как ручей: признания, подробности, включая те, которых у него не спросят, которых предпочли бы не слышать.

Неужели они не поняли, что когда Люска бросился на пол, то причиной тому была усталость, страстное желание покоя? И если он заплакал, то потому, что почувствовал облегчение. Потому что теперь он уже мог не быть наедине с самим собой, со всей этой грязной правдой, которую знал только он и которая приобретет иное качество, качество драмы, подлинной драмы, такой, какой представляют ее себе люди.

Покончено раз и навсегда с болезненным гнетом, с этим ежеминутным унижением, а главное — покончено со страхом!

Знал ли он хоть, почему убил? Это уже не имело никакого значения. Все переиначат. Переведут на пристойный язык.

Будут говорить о ревности. О загубленной любви. О ненависти к сопернику, который отбил у него Николь, хотя сам он и заикнуться не смел о своей любви.

Все это станет правдой. Почти прекрасной.

А ведь до этой минуты Люска, оставаясь один и медленно перебирая свои воспоминания, испытывал лишь болезненную зависть бедного юноши, зависть Эфраима Люска, даже не зависть бедного к богатому, к Доссену, которому он добровольно согласился служить, а зависть к такому же, как он, к тому, кого он сам ввел в их круг, к тому, кто продавал книги в магазине напротив и кто перешел ему дорогу, не заметив этого.

— Все то же самое! — вздохнул Лурса.

Который час? Он представления не имел. Его поразило зрелище похоронной процессии, двигавшейся по улице. На тротуаре стояли судейские, адвокаты в своих мантиях. А позади катафалка шли люди, одни тоже в торжественном облачении, другие в трауре. И оба лагеря с любопытством переглядывались, как служители двух различных культов.

Дебаты в судейской комнате все еще шли, то и дело звонили по телефону. Красные мантии вихрем носились по коридорам. Хлопали двери. На все обращенные к ним вопросы жандармы пожимали плечами.

Лурса — на усах у него поблескивали лиловатые капли вина — заказал еще стакан. Вдруг кто–то тронул его за локоть.

— Отец, вас зовет председательствующий. Догадавшись, что Лурса не расположен идти на зов г–на Никэ, Николь с мольбой поглядела на отца.

— Только на минуточку!

Он допил третий стакан и стал шарить в карманах, ища мелочь.

— Заплатите потом, господин Лурса. Ведь вы еще зайдете к нам?

Бедная Карла! Как она старалась придать своей уродливой физиономии чуть ли не заискивающее выражение!

— Мсье должен выйти к столу… Мсье должен что–нибудь скушать…

Ей удалось даже не огорчиться, хотя на письменном столе открыто стояли две бутылки, весь пол был усеян окурками и в кабинете царила обычная для дурных дней гнетущая атмосфера.

Лурса взглянул на нее, зеленовато–бледный, нелепый.

— Хорошо… Нет… Скажите им, Фина, что я устал.

— Мсье Эмиль с матушкой так хотят вас поблагодарить…

— Хорошо. Ладно.

— Значит, я им скажу, что вы сейчас выйдете?

— Нет, скажите… Скажите им, что я увижусь с ними как–нибудь на днях.

Николь, ждавшая в столовой, сразу все поняла, взглянув на Карлу. Она с трудом выдавила улыбку и обратилась к г–же Маню:

— Прошу вас, не обращайте внимания. Отец все время ужасно много работал. Он не такой, как другие. Эмиль счел необходимым заявить:

— Он спас мне жизнь! Потом добавил просто:

— Молодец!

Г–жа Маню, беспокоившаяся лишь об одном — как бы получше держаться за столом, — держалась слишком хорошо, слишком напряженно, слишком торжественно.

— Как мило с вашей стороны, что вы пригласили нас обедать. Хотя я, пожалуй, впервые в жизни так счастлива, но боюсь, что в нашем маленьком домике нам вдвоем с Эмилем в этот вечер было бы грустно.

Ей хотелось плакать, хотя причин для слез словно бы и не было.

— Если бы вы только знали, как я исстрадалась! Когда я подумаю, что мой сын…

— Но все ведь кончено, мама!

На Эмиле был все тот же синий костюм, все тот же галстук в горошек. Карла кружила вокруг стола, щедро накладывала Эмилю кушанья с таким видом, словно хотела сказать:

«Ешьте–ка! После всего, что вы натерпелись в тюрьме…»

Временами Николь прислушивалась. Маню заметил это и почти заревновал. Он чувствовал, что она не следит за разговором, что думает она о другом, о том, кого здесь нет.

— Что с вами, Николь?

— Ничего, Эмиль.

Как раз в эту минуту она пыталась припомнить, были ли они с Эмилем до всего случившегося на «ты» или на «вы». Ей казалось, что сегодня произошло что–то ни с чем не сообразное.

— Вы ему сказали, что я уезжаю в Париж?

— Да.

— А что он об этом думает?

— Что это очень хорошо.

— А он разрешит вам приехать ко мне, разрешит нам пожениться, когда я создам себе положение?

Почему он так много говорит и говорит слишком определенно? Она прислушивалась. Но слышно было лишь завывание ветра в каминной трубе да деликатное постукивание вилки о тарелку, вилки, которую г–жа Маню из утонченности держала кончиками пальцев и из тех же соображений подчеркнуто бесшумно жевала пищу.

— Я думаю, как ему удалось это открыть и главное — заставить того признаться.

Подали телятину. Она оказалась пережаренной. Карла извинилась, но ей пришлось все делать одной, она нынче выставила прочь очередную горничную, которая позволила себе дурно отозваться о мадмуазель.

— Разрешите, я отлучусь на минутку?

Николь поднялась, быстро вышла из столовой и остановилась в неосвещенном коридоре, услышав, как хлопнула дверь кабинета и сразу же вслед за этим раздались неверные шаги отца. Она отступила и забилась в темный угол, а он прошел совсем рядом мимо Николъ, как проходил раньше десятки раз, не подозревая о ее присутствии.

Действительно ли он ничего не заметил? Почему же в таком случае он приостановился, замедлил шаг? Он тяжело дышал. Он всегда так дышал, потому что слишком много пил. Он спустился по лестнице, надел шляпу и пальто, на ощупь открыл задвижку.

Николь, не шевелясь, постояла в своем углу еще немного. Потом ей захотелось улыбаться, потому что она была счастлива, и она вошла в столовую.

— Подавайте сыр, Фина.

Он брел по улицам, занимая собой почти весь тротуар, и сам не знал, куда идет. Мысль уйти из дому пришла ему как раз в ту минуту, когда он подкладывал в печурку уголь. Он вдруг остановился, огляделся вокруг и почувствовал себя чужим среди этой обстановки, бывшей как бы неотъемлемой частью его самого. Книги, сотни, тысячи книг и спертый воздух, такое ничем не возмутимое спокойствие, что слышно даже течение собственной жизни…

Он шагал, тяжело отдуваясь, делая вид, что не знает, куда идет. Он даже подхихикивал, вспоминая эти две Жерди — Рожиссара и его супругу, которым, должно быть, сейчас не до смеха; своего зятя Доссена и свою сестрицу Марту, которая, наверно, уже велела вызвать доктора Матре.

Он пересек улицу Алье, очутился около пивной, где играли на бильярде. Сквозь матовое стекло не видно было игроков, но слышался треск шаров, можно было даже угадать, удачен удар или нет.

Здесь играл на бильярде Эфраим Люска.

И их лавка была на месте, узенькая, как щель, в правом крыле дряхлого дома со старомодными жалюзи, которые опускались до самого тротуара.

Оттуда просачивался свет. В лавке было темно, но дверь, ведущая на кухню, которая служила супругам Люска одновременно столовой и спальней, была открыта, и из нее пробивался этот пучок света.

Из дома напротив вышел юноша и со счастливым лицом зашагал к кинотеатру.

Не мог же Лурса подглядывать в замочную скважину, не мог постучать в дверь, не мог сказать торговцу с болгарскими усами: «Если разрешите, я охотно возьмусь…»

Нет! Хватит! Его не поймут. Сочтут за безумца. Нельзя браться за защиту человека, которого ты сам сразил тяжелым ударом. Человека? Даже не человека. Крупицу человека. Крупицу драмы…

Он прошел мимо полицейского, который вздрогнул и пожал плечами, увидев, что адвокат вошел в «Боксинг–бар».

Интересно, с какой целью, по мнению полицейского, пошел в бар Лурса?

— Я так и думал, что вы придете, но сегодня вас не ждал. Хочу вам объяснить насчет той записочки, что вам передал. Месяца два назад Жэн натворил каких–то дел в Ангулеме, и если бы его сейчас взяли, тогда… Сами понимаете! Жаль, что мне не удалось послушать, как вы громили молодого Люска. Говорят, просто страшно было на вас смотреть. Что прикажете подать?.. Нет, сегодня моя очередь. Когда мсье Эмиль придет сюда, я и ему тоже бутылочку поставлю — не простую, а шампанского, ведь мальчуган оказался просто молодцом.

Возможно, потому, что Лурса слишком долго жил в одиночестве, он не сразу свыкался с чужой обстановкой. Чтобы почувствовать себя непринужденно, ему требовалось выпить.

А потом он подумал, что ему лучше сидеть, скажем, в «Приюте утопленников»: все шоферы его знали, столько раз возили его туда ночью.

Но и там ему было не лучше. Однажды даже, проходя мимо ярко освещенного по случаю приема гостей дома Доссенов, он с трудом отогнал шалую мысль: «А что если войти и объявить, что я хочу сыграть с ними в бридж?»

Но он предпочитал заходить в тупичок и пить вино со старухой, у которой снимала комнату Фляжка и куда возвратилась Адель Пигасс, убедившись, что ее Жэн благополучно перешел границу.

Все эти люди отличались тем, что говорили мало. Выпиваешь стаканчик. Глядишь в пространство. Слова здесь звучат особенно веско, потому что их говорят скупо, и тот, кто их произносит, знает почти все, что можно знать.

Адель после отъезда Жэна, от которого она получила открытку из Брюсселя, пошла в гору, зато дела в «Боксинг–баре» стали хуже, и Джо подумывал приобрести себе на ярмарке балаган.

Вечерами казалось, что улицы, чересчур узкие улицы, проходят где–то под землей, над городом, и Лурса чудилось, будто он пробирается глубоко под чужими жизнями и до него доносится лишь приглушенное их дыхание.

Но самое неприятное было то, что Карла решила после свадьбы м–ль Николь отправиться с ней в Париж.

Тогда придется ему самому управляться с девицами типа Анжели, или со старыми служанками вроде тех, что работают у кюре.

Следователь, уже не Дюкуп, а другой, назначенный на место Дюкупа, без конца твердил:

— Лурса? Безусловно, никто не знает нашего города так хорошо, как он.

И поскольку собеседник обычно подымал на него строгий взгляд, следователь поспешно добавлял:

— Жаль, что такой светлый ум… И в последующем бормотании можно было различить лишь самый конец фразы, одно только слово:

— …алкоголь.

Совсем так, как г–н Никэ, подобно марионетке, которой орудует чревовещатель, твердил тогда на суде:

«…клянитесь также… спода… дымите руку… ерни–тесь… одам… сяжным…»

Люска получил десять лет. Мать его умерла, а отец по–прежнему торгует шарами в своей лавочке, где запахи стали словно бы еще гуще.

Пятицветная блестящая открытка, изображающая извержение Везувия, гласила:

Сердечный привет и поцелуй из Неаполя.

Николь, Эмиль.

Эдмона Доссена поместили в дорогой санаторий. Детриво дослужился до старшего унтер–офицера. Дюкуп переехал в Версаль. Рожиссар отправился на три дня в Лурд в качестве брата милосердия — добровольца. Доссен–отец все так же кутит с девицами в роскошных публичных домах. Дайа–сын женился на дочке торговца удобрениями.

Адель и Фляжка по–прежнему поджидают на углу улицы клиентов.

А перед стаканом красного вина сидит в бистро совсем один Лурса, пока еще сохраняя достоинство.

1940 г.

Агата Кристи

После похорон

Посвящается Джеймсу в память о счастливых днях в Эбни

Глава 1

Старый Лэнском ковылял из комнаты в комнату, поднимая шторы и то и дело вглядываясь в окна подслеповатыми глазами.

Скоро они вернутся с похорон. Лэнском зашаркал ногами чуть быстрее. Окон было так много…

«Эндерби–Холл» был большим викторианским домом, построенным в готическом стиле. В каждой комнате имелись занавеси из выцветшей парчи или бархата. Некоторые стены все еще были обтянуты полинявшим шелком. В Зеленой гостиной старый дворецкий поднял взгляд на висевший над камином портрет Корнелиуса Эбернети, для которого и был построен «Эндерби–Холл». Каштановая борода Корнелиуса агрессивно торчала вперед, а рука покоилась на глобусе, не то по его желанию, не то воплощая символическую концепцию художника.

Старому Лэнскому Корнелиус всегда казался весьма решительным джентльменом, и он радовался, что не знал его лично. Его хозяином был мистер Ричард, который внезапно скончался, хотя, конечно, перед этим его какое–то время посещал доктор. Впрочем, мистер Ричард так и не оправился после смерти молодого мистера Мортимера. Старик покачал головой, переходя из Зеленой гостиной в Белый будуар. Это была настоящая катастрофа. Такой здоровый и сильный молодой джентльмен! Трудно поверить, что с ним могло случиться подобное несчастье. А тут еще мистер Гордон погиб на войне. Одна беда за другой. Для хозяина все это было чересчур. Тем не менее неделю назад он выглядел почти как всегда…

Третья штора в Белом будуаре отказывалась подниматься, постоянно застревая. Пружины ослабели – шторы были очень старыми, как и все в этом доме. А в наши дни такие вещи невозможно починить. Глядя на них, все снисходительно качают головой и говорят, что они устарели, – как будто старые вещи чем–то хуже современного барахла! Уж кому–кому, а ему это отлично известно. Все новые изделия ломаются прямо в руках. Либо материал скверный, либо работа никудышная…

С этой шторой не справиться без стремянки. Лэнском не любил на нее взбираться – в последние дни у него стала кружиться голова. Ладно, бог с ней, со шторой. Все равно окна Белого будуара находятся не в передней стене дома и не будут видны из машин, возвращающихся с похорон. Комнатой сейчас никто не пользовался – она предназначалась для леди, а леди уже давно не было в «Эндерби–Холле». Жаль, что мистер Мортимер так и не женился. Ездил рыбачить в Норвегию, охотиться в Шотландию, кататься на лыжах в Швейцарию, вместо того чтобы жениться на приятной молодой леди и жить дома с ней и с детишками. Детей в «Эндерби–Холле» тоже не было давным–давно…

Мысли Лэнскома перенеслись к далеким временам, которые он помнил четко и ясно – куда более ясно, чем последние двадцать лет, путавшиеся и расплывавшиеся у него в памяти…

Мистер Ричард был для своих младших братьев и сестер скорее отцом, чем старшим братом. Ему было двадцать четыре года, когда умер его отец, и он с головой погрузился в дела, точно, как часы, уходя каждый день в офис и при этом содержа дом в безупречном порядке. У молодых леди и джентльменов было счастливое детство. Конечно, они ссорились и дрались друг с другом, так что гувернанткам приходилось с ними нелегко. Впрочем, Лэнском презирал гувернанток, считая их жалкими личностями. А молодые леди были очень бойкими! Особенно мисс Джералдина, да и мисс Кора, хотя она была намного младше ее. А теперь мистер Лео и мисс Лора умерли, мистер Тимоти – несчастный инвалид, мисс Джералдина умерла где–то за границей, а мистер Гордон погиб на войне. Мистер Ричард оказался крепче всех, хотя и был самым старшим. Пережил почти всех братьев и сестер, – почти, так как еще живы мистер Тимоти и маленькая мисс Кора, которая вышла замуж за этого противного художника. Лэнском не видел ее двадцать пять лет – она была хорошенькой молодой девушкой, когда уехала с этим парнем, – а теперь он едва узнал ее, располневшую, да еще в этом чудном платье! Ее муж был французом или наполовину французом – из браков с этими людьми никогда не выходило ничего хорошего. Но мисс Кора всегда была немного… как бы это сказать… в деревнях их называют дурочками. В каждой семье такие попадаются.

Мисс Кора сразу его вспомнила. «Да ведь это Лэнском!» – воскликнула она, словно была очень рада его видеть. В детстве они все его любили – прибегали к нему в буфетную за желе и шарлоткой. Тогда все знали старого Лэнскома, а теперь его почти никто не помнит. Младшее поколение смотрит на него как на обычного дворецкого, который торчит в доме с незапамятных времен. Впрочем, и он не слишком их различает – для него они всего лишь компания незнакомцев, прибывших на похороны, притом весьма потрепанная.

За исключением миссис Лео – она совсем другое дело. Мистер и миссис Лео часто бывали здесь после того, как поженились. Она настоящая леди, всегда одевалась и причесывалась как следует. Хозяину она очень нравилась. Жаль, что у нее и мистера Лео не было детей…

Лэнском встряхнулся – чего ради он стоит и вспоминает былые дни, когда у него столько работы? Теперь нужно заняться шторами на первом этаже и сказать Дженет, чтобы она поднялась наверх и приготовила спальни. Он, Дженет и кухарка ходили в церковь на заупокойную службу, но не поехали в крематорий, а вернулись домой поднимать шторы и готовить ленч. Разумеется, холодный ленч. Окорок, цыпленок, язык и салат, а потом лимонное суфле и яблочный торт. Но сначала горячий суп – лучше убедиться, что Марджори его уже приготовила, так как они могут вернуться с минуты на минуту.

Лэнском двинулся по комнате шаркающей походкой. Его рассеянный взгляд скользнул по картине над камином – парному портрету к тому, что висел в Зеленой гостиной. На нем были превосходно изображены белый атлас и жемчуга. Женщина, облаченная в них, выглядела не столь впечатляюще. Мягкие черты лица, рот, похожий на розовый бутон, расчесанные на прямой пробор волосы… Миссис Корнелиус Эбернети была женщиной скромной и непритязательной. Примечательным в ней было только ее имя – Корали.

Спустя шестьдесят лет после их появления мозольный пластырь и крем для ног «Коралл» все еще пользовались спросом. Никто не мог определить, что в них было такого выдающегося, но они всегда привлекали внимание. Благодаря им был воздвигнут этот неоготический особняк с обширным садом, а годовой доход, выплачиваемый семи сыновьям и дочерям Корнелиуса Эбернети, позволил Ричарду Эбернети отойти три дня назад в мир иной очень богатым человеком.

Заглянув в кухню, Лэнском напомнил Марджори о супе, но та в ответ только огрызнулась. Марджори было всего двадцать семь лет, и она служила для Лэнскома постоянным источником раздражения, так как была весьма далека от его представления о том, какой должна быть настоящая кухарка. У нее отсутствовало как чувство собственного достоинства, так и должное почтение к его, Лэнскома, положению в доме. Марджори именовала «Эндерби–Холл» «старым мавзолеем» и жаловалась на огромные размеры кухни, буфетной и кладовой, утверждая, что «нужен целый день, только чтобы их обойти». Она пробыла в «Эндерби» два года и оставалась здесь, во–первых, из–за солидного жалованья, а во–вторых, потому, что мистеру Эбернети нравилась ее стряпня. Марджори в самом деле недурно готовила. Дженет – пожилая горничная, в данный момент пьющая чай за кухонным столом и обычно наслаждавшаяся ядовитыми диспутами с Лэнскомом, тем не менее вступила с ним в союз против младшего поколения, представляемого Марджори. Четвертой в кухне была миссис Джекс, выполняющая обязанности приходящей прислуги там, где это требовалось, и получившая немалое удовольствие от похоронного церемониала.

– Все было очень красиво, – говорила она, шмыгая носом и наполняя свою чашку. – Девятнадцать машин, церковь полна народу, и каноник отлично провел службу. Да и день для этого подходящий. Бедный мистер Эбернети – таких, как он, в мире осталось мало. Все его уважали. – Услышав звук клаксона и шум автомобиля на подъездной дорожке, миссис Джекс поставила чашку и воскликнула: – А вот и они!

Марджори включила газ под большой кастрюлей с куриным супом. Большой очаг времен викторианского величия стоял холодный и бесполезный, словно памятник минувшей эпохе.

Машины подъезжали одна за другой – выходящие из них люди в черном неуверенно шли через холл в Зеленую гостиную. За стальной каминной решеткой горел огонь – дань первым осенним холодам, призванный также согреть тела и души побывавших на похоронах.

Лэнском вошел в комнату, неся на серебряном подносе бокалы с хересом.

Мистер Энтуисл, старший партнер старой и уважаемой фирмы «Боллард, Энтуисл, Энтуисл и Боллард», грелся, стоя спиной к камину. Взяв бокал, он окинул компанию проницательным взглядом юриста. Не все присутствующие были ему лично знакомы, и он ощущал необходимость «рассортировать» их. Представления перед отбытием на похороны были спешными и поверхностными.

Обратив внимание прежде всего на старого Лэнскома, мистер Энтуисл подумал: «Бедняга очень постарел – не удивлюсь, если ему под девяносто. Ну, он получит хорошую ежегодную ренту – за него нечего беспокоиться. Преданная душа – такие старомодные слуги в наши дни редкость. Теперь в моде приходящие уборщицы и няни. Помоги нам, боже! Все это печально. Пожалуй, хорошо, что бедняга Ричард умер преждевременно. Ему было бы практически незачем жить».

Для мистера Энтуисла, которому было семьдесят два, смерть Ричарда Эбернети в шестьдесят восемь лет, безусловно, выглядела преждевременной. Мистер Энтуисл удалился от активной деятельности два года назад, но в качестве душеприказчика Ричарда Эбернети и в знак уважения к одному из старейших клиентов, являвшемуся также личным другом, совершил поездку на север страны.

Вспоминая условия завещания, адвокат разглядывал членов семьи.

Миссис Лео – Элен – он, разумеется, хорошо знал, относясь к ней с симпатией и уважением. Его одобрительный взгляд задержался на Элен Эбернети, стоящей у окна. Черное было ей к лицу. Ему нравились ее правильные черты лица, хорошо сохранившаяся фигура, волнистые пряди зачесанных назад седеющих волос и глаза – они когда–то были василькового цвета и все еще оставались ярко–голубыми.

Сколько лет сейчас Элен? Очевидно, сорок один или сорок два. Странно, что она не вышла замуж снова после смерти Лео. Привлекательная женщина. Правда, они с мужем так любили друг друга…

Его взгляд устремился на миссис Тимоти. Он плохо ее знал. Черное ей не шло – в ее стиле были сельские твидовые костюмы. Крупная женщина, на вид неглупая и дельная. Она всегда была хорошей женой Тимоти. Следила за его здоровьем, хлопотала над ним – возможно, даже чересчур. Действительно ли Тимоти так уж болен? Мистер Энтуисл подозревал, что он просто ипохондрик. Ричард Эбернети придерживался того же мнения. «Конечно, в детстве у Тимоти были слабые легкие, – говорил он, – но будь я проклят, если сейчас у него что–то серьезное». В конце концов, какое–то хобби должно быть у каждого. Хобби Тимоти было помешательство на собственном здоровье. Верила ли миссис Тим в его хвори? Возможно, нет – но женщины никогда не признаются в таких вещах. Должно быть, Тимоти человек состоятельный – он никогда не был мотом. Но при теперешних налогах лишние деньги не помешают. Возможно, после войны ему пришлось сильно урезать расходы.

Мистер Энтуисл перенес внимание на Джорджа Кроссфилда, сына Лоры. Лора вышла замуж за весьма сомнительного типа. Никто о нем почти ничего не знал. Он называл себя биржевым маклером. Молодой Джордж работал в адвокатской фирме, не пользовавшейся солидной репутацией. Смазливый парень, но в нем тоже есть что–то сомнительное. Наверняка денег у него не густо. Лора в отношении вкладов проявила себя круглой дурой и умерла пять лет назад, не оставив ни гроша. Она была красивой и романтичной женщиной, но совсем непрактичной.

С Джорджа Кроссфилда мистер Энтуисл переключился на двух девушек. Интересно, кто из них кто? Ах да, это Розамунд, дочь Джералдины, рассматривает восковые цветы на малахитовом столике. Хорошенькая девушка, даже красивая – только лицо у нее глуповатое. Играет на сцене. Муж у нее тоже актер – красивый парень. «И знает об этом, – подумал мистер Энтуисл, с предубеждением относившийся к актерскому ремеслу. – Интересно, кто его родители и какое у него прошлое?» Он с неодобрением посмотрел на Майкла Шейна – худощавого блондина, казавшегося утомленным.

Сьюзен, дочь Гордона, выглядела бы на сцене куда лучше Розамунд. В ней больше индивидуальности – возможно, даже слишком много для повседневной жизни. Сьюзен стояла рядом с ним, и мистер Энтуисл украдкой изучал ее. Темные волосы, карие, почти золотистые глаза, мрачноватая, хотя по–своему привлекательная складка рта… Возле нее стоял мужчина, за которого она совсем недавно вышла замуж, – кажется, он помощник аптекаря. По мнению мистера Энтуисла, девушкам не следовало выбирать себе в мужья мужчин, работавших за прилавком. Но сейчас они готовы выйти за кого угодно. Молодой человек с бледным невыразительным лицом и волосами песочного оттенка выглядел так, словно ему не по себе. Мистер Энтуисл заинтересовался, в чем причина, но в конце концов великодушно приписал это напряжению, вызванному встречей с многочисленными родственниками жены.

Последним объектом внимания адвоката оказалась Кора Ланскене. В этом была определенная справедливость, так как Кора в семействе являлась «последышем». Самая младшая сестра Ричарда родилась, когда ее матери было уже под пятьдесят, и кроткая женщина не пережила десятой беременности (трое ее детей умерли во младенчестве). Бедная маленькая Кора! Всю свою жизнь она причиняла неудобства – была нескладной, неуклюжей и делала замечания, которые лучше держать при себе. Старшие братья и сестры были очень добры к ней, прощая ее недостатки и сглаживая последствия ее бестактности. Никому и в голову не приходило, что Кора может выйти замуж. Она была не слишком привлекательной девушкой, и ее чересчур явные авансы посещавшим дом молодым людям обычно заставляли последних в панике отступать. Но потом на горизонте возник Пьер Ланскене – наполовину француз, с которым Кора познакомилась в художественной школе, где она училась рисовать цветы акварелью. Однако ее каким–то образом занесло в класс живой натуры – там Кора повстречала Пьера Ланскене и, придя домой, заявила о намерении стать его женой. Ричарду Эбернети не понравился жених – он заподозрил, что Пьер Ланскене охотится за богатой невестой. Но покуда Ричард выяснял прошлое Ланскене, Кора сбежала с ним и без лишних промедлений вышла за него замуж. Большую часть совместной жизни они провели в Бретани, Корнуолле и других местах, облюбованных живописцами. Ланскене был скверным художником и, по отзывам, не слишком приятным человеком, но Кора очень его любила и так и не простила своим родственникам их отношение к нему. Ричард обеспечил младшей сестре щедрое содержание, на которое, по мнению мистера Энтуисла, жили и она, и ее супруг. Он сомневался, что Ланскене когда–либо зарабатывал деньги. Должно быть, Пьер умер по меньшей мере лет двенадцать тому назад, и теперь его вдова, сильно располневшая и облаченная в причудливое черное одеяние с гагатовыми фестонами, вернулась в родной дом, ходила по комнате, трогала вещи и радостно восклицала, предаваясь воспоминаниям детства. Она не давала себе труда притворяться убитой горем по случаю смерти брата. Но мистер Энтуисл помнил, что Кора вообще никогда не притворялась.

Вернувшись в комнату, Лэнском объявил приличествующим обстоятельствам приглушенным голосом:

– Ленч подан.

Глава 2

После великолепного куриного супа и многочисленных холодных кушаний, сопровождаемых превосходным шабли, похоронная атмосфера несколько прояснилась. Никто из присутствующих не испытывал особого горя по поводу кончины Ричарда Эбернети, так как никто не был с ним близок. Их поведение было подобающе сдержанным (за исключением Коры, явно наслаждавшейся пребыванием в отчем доме), но все чувствовали, что приличия соблюдены и можно приступить к обычной беседе. Мистер Энтуисл поощрял это намерение. Он обладал большим опытом в похоронных мероприятиях и твердо знал, что и когда следует делать.

По окончании трапезы Лэнском сообщил, что кофе будет подан в библиотеке. Он чувствовал, что наступило время обсудить дела – иными словами, завещание, – и атмосфера библиотеки с ее книжными полками и красными бархатными занавесями идеально этому соответствовала. Дворецкий подал кофе и удалился, закрыв за собой дверь.

После нескольких отрывочных замечаний все начали выжидающе поглядывать на мистера Энтуисла. Он быстро отозвался, взглянув на часы.

– Я должен поспеть на поезд в пятнадцать тридцать, – начал адвокат.

Другие, казалось, собираются поспеть на тот же поезд.

– Как вам известно, – продолжал мистер Энтуисл, – я являюсь душеприказчиком мистера Ричарда Эбернети…

– Я этого не знала, – прервала его Кора Ланскене. – Ричард оставил мне что–нибудь?

Бестактность Коры не впервые покоробила мистера Энтуисла. Он бросил на нее укоризненный взгляд и снова заговорил:

– Еще год назад завещание Ричарда Эбернети было очень простым. За исключением небольших сумм, он все оставлял своему сыну Мортимеру.

– Бедный Мортимер, – вздохнула Кора. – Этот детский паралич просто ужасен.

– Внезапная и трагическая смерть Мортимера явилась для Ричарда страшным ударом. Ему понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти в себя. Я указал ему, что было бы разумно составить новое завещание.

– А что бы произошло, если бы он не составил новое завещание? – глубоким голосом осведомилась Мод Эбернети. – Я имею в виду, все бы отошло к Тимоти как к ближайшему родственнику?

Мистер Энтуисл открыл рот, чтобы дать разъяснения относительно проблемы ближайшего родственника, но передумал и быстро продолжил:

– По моему совету, Ричард решил составить новое завещание. Но прежде всего он хотел поближе познакомиться с младшим поколением.

– Он «опробовал» всех нас, – со смехом сказала Сьюзен. – Сначала Джорджа, потом Грега и меня, а затем Розамунд и Майкла.

Худое лицо Грегори Бэнкса покраснело.

– Не думаю, что тебе следует использовать подобные выражения, Сьюзен, – резко заметил он. – «Опробовал» – вот еще!

– Но ведь так оно и было, верно, мистер Энтуисл?

– Он оставил мне что–нибудь? – повторила Кора.

Мистер Энтуисл кашлянул и холодно произнес:

– Я намерен выслать всем вам копии завещания. Если хотите, я могу прочитать его целиком теперь же, но боюсь, что юридическая терминология покажется вам не вполне ясной. Вкратце все сводится к следующему. Помимо ряда маленьких сумм и одной весьма значительной, на выплату ежегодного дохода Лэнскому, все состояние – весьма и весьма солидное – должно быть разделено на шесть равных частей. Четыре из них после уплаты всех налогов переходят к брату Ричарда, Тимоти, его племяннику Джорджу Кроссфилду, племяннице Сьюзен Бэнкс и другой племяннице, Розамунд Шейн. Оставшиеся две части должны быть доверены банковской опеке, и пожизненный доход с них будет выплачиваться миссис Элен Эбернети, вдове его брата Лео, и его сестре миссис Коре Ланскене. После их смерти капитал должен быть поделен между четырьмя другими наследниками или их потомками.

– Прекрасно! – одобрила Кора Ланскене. – А каков размер дохода?

– Я… э–э… в настоящее время не могу сообщить точные цифры. Налоги на наследство, разумеется, будут очень большими, и…

– Но хоть намекнуть вы можете?

Мистер Энтуисл понял, что любопытство Коры придется удовлетворить.

– Возможно, от трех до четырех тысяч в год.

– Отлично! – воскликнула Кора. – Поеду на Капри!

– Как щедро со стороны Ричарда, – мягко заметила Элен Эбернети. – Я очень ценила его привязанность ко мне.

– Он очень любил вас, – сказал мистер Энтуисл. – Лео был его любимым братом, и после его смерти Ричард всегда радовался вашим визитам.

– К сожалению, я не понимала, насколько тяжело он болен, – промолвила Элен. – Я виделась с ним незадолго до смерти, но думала, что у него нет ничего серьезного.

– Ричард не любил говорить о своей болезни, – объяснил мистер Энтуисл. – Едва ли кто–нибудь ожидал, что конец наступит так скоро. Я знаю, что врач был удивлен.

– «Скоропостижно, у себя дома» – так было сказано в газете, – кивнула Кора. – Я тоже удивилась.

– Для всех нас это было потрясением, – добавила Мод Эбернети. – Бедный Тимоти страшно расстроился. Все это так неожиданно.

– Но ведь все удалось замять, не так ли? – осведомилась Кора.

Все уставились на нее – она казалась слегка возбужденной.

– Думаю, вы все понимаете, – быстро продолжала Кора. – Огласка была бы неприятной для всех. Это не должно выходить за пределы семьи.

На лицах остальных отразилось недоумение. Мистер Энтуисл склонился вперед:

– Боюсь, Кора, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Кора Ланскене окинула родственников удивленным взглядом и, словно птица, склонила голову набок.

– Но ведь его убили, не так ли? – сказала она.

Глава 3

Возвращаясь в Лондон в вагоне первого класса, мистер Энтуисл с беспокойством размышлял о странном замечании Коры Ланскене. Конечно, Кора была глупой и весьма неуравновешенной особой и даже в детстве отличалась склонностью не к месту резать правду–матку. Впрочем, в данном случае «правда» было неподходящим словом. Лучше сказать «неуместные замечания».

Энтуисл припомнил то, что последовало за вышеупомянутым замечанием. Изумленные и неодобрительные взгляды заставили Кору осознать чудовищный смысл своих слов.

– Право, Кора! – воскликнула Мод.

– Моя дорогая тетя Кора… – начал Джордж.

– Что вы имеете в виду? – осведомился кто–то еще.

Кора Ланскене разразилась потоком отрывочных фраз:

– О, я очень сожалею… Я не имела в виду… Конечно, с моей стороны это глупо, но я поняла по его словам… Я знаю, что все в порядке, но его смерть была такой внезапной… Пожалуйста, забудьте все, что я сказала… Я знаю, что всегда говорю глупости…

Недолгое смущение сменилось практичной дискуссией о том, что делать с личным имуществом покойного Ричарда Эбернети. Мистер Энтуисл указал, что дом вместе со всем содержимым должен быть выставлен на продажу.

Злополучная выходка Коры была забыта. В конце концов, Кора всегда отличалась сверхнаивностью. Она понятия не имела, что следует говорить, а что нет. В девятнадцать лет это не представлялось таким уж важным. В этом возрасте еще могут сохраняться манеры enfant terrible,[1] но к пятидесяти годам они становятся абсолютно неуместными. Вот так резать правду–матку…

Течение мыслей мистера Энтуисла резко остановилось. Уже второй раз ему в голову пришло тревожное слово «правда». А почему, собственно говоря, тревожное? Да потому, что наивные замечания Коры если и не оказывались правдивыми, то всегда содержали крупицу правды, что и делало их такими неудобоваримыми!

Хотя в полной сорокадевятилетней женщине мистер Энтуисл не мог различить особого сходства с неуклюжей девочкой давно прошедших лет, в поведении Коры многое оставалось прежним – например, привычка по–птичьи склонять голову набок, произнося самые неуместные замечания с видом радостного предвкушения бурного протеста. Именно таким образом Кора однажды охарактеризовала фигуру судомойки: «Молли едва удается пролезть за кухонный стол, настолько у нее вырос живот. И это всего за последние два месяца! Интересно, с чего она так толстеет?»

Кору быстро заставили умолкнуть. В доме Эбернети царили викторианские традиции. Судомойка исчезла на следующий день, а после тщательного расследования второму садовнику приказали сделать из нее порядочную женщину и преподнесли ему для этой цели коттедж.

Далекие воспоминания – но в них есть свой смысл…

Мистер Энтуисл задумался о причине своего беспокойства. Что именно в нелепых замечаниях Коры вызвало у него подсознательную тревогу? Возможно, он выделил две фразы: «Я поняла по его словам…» и «Его смерть была такой внезапной…».

Сначала мистер Энтуисл задумался над второй фразой. Да, в некотором смысле смерть Ричарда можно считать внезапной. Мистер Энтуисл обсуждал здоровье Ричарда и с ним самим, и с его врачом. Доктор ясно дал понять, что его пациенту нечего рассчитывать на долгую жизнь. Если мистер Эбернети будет следить за собой, то сможет прожить два или, может быть, три года. Возможно, еще больше, но это маловероятно. Однако доктор не предвидел никаких катастроф в ближайшем будущем.

Ну, доктор ошибся, но ведь врачи сами признают, что не могут полностью предвидеть индивидуальную реакцию пациента на болезнь. Иногда безнадежные больные неожиданно поправляются, а пациенты, находящиеся на пути к выздоровлению, напротив, внезапно умирают. Многое зависит от воли к жизни самого больного.

А Ричард Эбернети, хотя и был сильным и энергичным человеком, не имел особых стимулов к жизни.

Полгода назад его единственный сын Мортимер заболел детским параличом и умер в течение недели. Шок, вызванный его смертью, усиливало то, что он был крепким и здоровым молодым человеком. Отличный спортсмен, Мортимер принадлежал к людям, о которых говорят, что они ни разу в жизни не болели. Он собирался обручиться с очаровательной девушкой, и все надежды Ричарда были сосредоточены на горячо любимом и никогда не разочаровывавшем его сыне.

Но вместо этого произошла трагедия. Остро переживая личную утрату, Ричард Эбернети перестал интересоваться будущим. Один его сын умер во младенчестве, другой скончался, не оставив потомства. У него не было внуков. Фактически после него уже некому было носить фамилию Эбернети, а ведь он располагал крупным состоянием и имел обширные деловые интересы, в определенной степени контролируя крупный бизнес. Кто же мог унаследовать это состояние, бизнес и деловые интересы?

Энтуисл знал, что это постоянно беспокоило Ричарда. Его единственный оставшийся в живых брат был практически инвалидом. Оставалось младшее поколение. Его друг никогда не говорил об этом, но адвокат полагал, что Ричард намерен выбрать главного наследника, хотя оставил бы определенные суммы и другим родственникам. Энтуисл знал, что в последние полгода Ричард по очереди приглашал погостить своего племянника Джорджа, племянницу Розамунд с мужем, а также свояченицу, миссис Лео Эбернети. Адвокат полагал, что Эбернети подыскивал наследника среди первых троих. Элен он пригласил просто из чувства привязанности и, может быть, намереваясь с ней посоветоваться, так как Ричард всегда был высокого мнения о ее уме и суждениях. Мистер Энтуисл также припомнил, что в течение этих шести месяцев Ричард нанес краткий визит своему брату Тимоти.

Результатом явилось завещание, находящееся сейчас в портфеле Энтуисла и предписывавшее равное распределение состояния. Напрашивался единственный вывод – Ричард был разочарован и в племяннике, и в племянницах, а может, и в их мужьях.

Насколько было известно мистеру Энтуислу, Ричард Эбернети не приглашал к себе свою сестру, Кору Ланскене, и это вновь привело адвоката к первой из тревожащих его бессвязных фраз Коры: «Но я поняла по его словам…»

Что же сказал Ричард Эбернети? И когда он это сказал? Если Кора не приезжала в «Эндерби», значит, Ричард посетил ее в поселке художников в Беркшире, где у Коры был коттедж. Или Ричард что–то сообщил ей в письме?

Мистер Энтуисл нахмурился. Конечно, Кора очень глупа. Она могла неправильно понять какую–то фразу и исказить ее смысл. Но его интересовало, что это была за фраза…

Адвокат был настолько обеспокоен, что обдумывал возможность разговора с Корой на эту тему. Разумеется, не в ближайшее время. Не нужно, чтобы это казалось таким важным делом. Но ему хотелось знать, что именно сказал Ричард Эбернети своей сестре, заставившее ее выпалить столь экстраординарный вопрос: «Но ведь его убили, не так ли?»

В том же поезде, в вагоне третьего класса, Грегори Бэнкс сказал жене:

– По–видимому, твоя тетя совершенно чокнутая.

– Тетя Кора? – рассеянно переспросила Сьюзен. – Да, пожалуй. Кажется, она всегда была глуповата.

Сидевший напротив Джордж Кроссфилд резко заметил:

– Ей не следовало бы говорить подобные вещи. У людей могут возникнуть нежелательные идеи.

Розамунд Шейн, обводя помадой сложенные бантиком губы, промолвила:

– Не думаю, чтобы кто–то обратил внимание на слова такого чучела. Посмотрите, как она одета. Эти гагатовые фестоны…

– Я считаю, это нужно прекратить, – заявил Джордж.

– Отлично, дорогой, – рассмеялась Розамунд, откладывая помаду и удовлетворенно глядя в зеркальце. – Вот ты и прекращай.

– По–моему, Джордж прав, – неожиданно вмешался ее муж. – Люди запросто могут начать распространять слухи…

– Ну и что? – осведомилась Розамунд, приподняв в улыбке уголки рта. – Это может оказаться даже забавным.

– Забавным?! – воскликнули четыре голоса.

– Когда в твоей семье происходит убийство, – пояснила Розамунд, – это здорово возбуждает!

Нервозному и угрюмому Грегори Бэнксу пришло в голову, что у кузины Сьюзен, если не обращать внимания на ее привлекательную внешность, может оказаться немало общего с ее тетушкой Корой. Следующие слова Розамунд подтвердили его впечатление.

– Если его убили, – спросила она, – то кто, по–вашему, это сделал? – Розамунд окинула соседей задумчивым взглядом. – Смерть Ричарда была выгодна всем нам. Мы с мужем сидели на мели. Майклу предложили хорошую роль в постановке Сэндборна, но ведь ее нужно было дожидаться. А теперь мы будем жить припеваючи. Если захотим, можем осуществить собственную постановку. В одной пьесе есть чудесная роль…

Никто не слушал восторженных откровений Розамунд. Внимание каждого было сосредоточено на своем ближайшем будущем.

«Вот повезло! – думал Джордж. – Теперь я смогу положить деньги назад, и никто ни о чем не узнает… Но я был на волосок от беды».

Грегори закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Деньги означали для него избавление от рабства.

– Конечно, очень жаль дядю Ричарда, – четким и ясным голосом заговорила Сьюзен. – Но он был уже стар, а после смерти Мортимера ему незачем было жить, и для него было бы тяжело год за годом влачить существование инвалида. Гораздо лучше умереть сразу и без мучений.

Ее твердый, уверенный взгляд смягчился, устремившись на задумчивое лицо мужа. Сьюзен обожала Грега. Она догадывалась, что он любит ее куда меньше, чем она его, но это только усиливало ее страсть. Грег принадлежал ей, и она сделала бы для него все, что угодно, – без всяких исключений…

Мод Эбернети, переодеваясь к обеду в «Эндерби» (она осталась здесь на ночь), размышляла, следует ли ей предложить задержаться еще на некоторое время, чтобы помочь Элен привести в порядок дом и во всем разобраться. В «Эндерби» находятся личные вещи Ричарда, его письма… Впрочем, все важные документы, очевидно, уже забрал мистер Энтуисл. А ей нужно как можно скорее вернуться к Тимоти. Он так сердится, когда ее нет рядом и некому позаботиться о нем. Мод надеялась, что Тима обрадует завещание и он не будет дуться. Конечно, Тимоти ожидал, что большая часть состояния Ричарда отойдет ему. В конце концов, он остался единственным Эбернети. Ричард мог бы доверить ему заботу о младшем поколении. Мод опасалась, что Тимоти расстроится и это скверно отразится на его пищеварении. Когда Тимоти сердился, то начинал вести себя совершенно неразумно – временами он терял чувство меры… Мод раздумывала, должна ли она поговорить об этом с доктором Бартоном… В последнее время Тимоти принимал слишком много снотворных таблеток и сердился, когда она пыталась отобрать у него пузырек. Но ведь это опасно, как предупреждал доктор Бартон. Человек способен забыть, что уже принимал таблетки, и принять их снова, а тогда может произойти все, что угодно! В пузырьке осталось куда меньше таблеток, чем должно было оставаться… Все–таки Тимоти очень неосторожен с лекарствами. Конечно, он опять не станет ее слушать – временами с ним бывает очень трудно.

Мод вздохнула, потом ее лицо прояснилось. Теперь все станет гораздо легче. Например, уход за садом…

Элен Эбернети сидела у камина в Зеленой гостиной, ожидая, когда Мод спустится обедать.

Она оглядывалась по сторонам, вспоминая былые дни в «Эндерби» с Лео и остальными. Это был счастливый дом. Но такой дом нуждается в людях. В детях и слугах, в шумных застольях и треске огня в камине зимой. Дом стал печальным, когда в нем остался лишь старик, потерявший сына…

Интересно, кто купит «Эндерби»? Превратят ли его в отель, институт или молодежную базу отдыха? В наши дни такое случается с большими домами. Никто не покупает их, чтобы жить здесь. Возможно, дом снесут, а весь участок заново перепланируют. Эти мысли навевали грусть, и Элен решительно их отогнала. Нет смысла тосковать о прошлом. Этот дом, счастливые дни, проведенные здесь, Ричард, Лео – все это было прекрасно, но кануло в вечность. У нее есть собственные дела, друзья и интересы. А теперь, благодаря доходу, который завещал ей Ричард, она сможет оставить себе виллу на Кипре и осуществить все свои планы…

В последнее время ей постоянно приходилось беспокоиться из–за денег – налоги, неудачные вклады… Теперь, благодаря Ричарду, с этим покончено.

Бедный Ричард. Хотя смерть во сне можно воспринимать и как благо. «Скоропостижно скончался…» – очевидно, эти слова и вбили в голову Коре нелепую идею. Право же, Кора вела себя просто возмутительно! Впрочем, она всегда была такой. Элен припомнила свою встречу с ней за границей вскоре после того, как та вышла замуж за Пьера Ланскене. В тот день Кора казалась особенно глупой – все время вертела головой и делала безапелляционные замечания о живописи – в частности, о картинах своего мужа, который наверняка чувствовал себя неловко. Ни одному мужчине не нравится, когда его жена выглядит дурой. А Кора, несомненно, была дурой! Конечно, она в этом не виновата, да и муж обращался с ней не слишком хорошо.

Рассеянный взгляд Элен задержался на букете восковых цветов, стоящем на круглом малахитовом столике. Кора сидела за ним, когда они ожидали отъезда в церковь. Она предавалась воспоминаниям, радостно узнавала разные вещи и так восторгалась пребыванием в родном доме, что полностью забыла о причине, по которой они здесь собрались.

«Возможно, – подумала Элен, – она просто менее лицемерна, чем все мы…»

Кора никогда не заботилась об условностях. Достаточно вспомнить ее вопрос: «Но ведь его убили, не так ли?»

Все удивленно уставились на нее. Впрочем, каждый, вероятно, был хотя и шокирован, но по–своему…

Внезапно представив себе эту картину, Элен нахмурилась… Что–то тут было не так…

Что–то или кто–то?

Может, дело в выражении чьего–то лица? Или там было… как бы это лучше выразить… нечто, чего не должно быть?..

Элен не могла определить, в чем дело, но что–то явно было не так…

Тем временем в буфете на станции Суиндон леди в траурном платье с фестонами пила чай, закусывая сдобными булочками, и размышляла о будущем. Ее не тревожило предчувствие беды. Она была счастлива.

Эти поездки с пересадками довольно утомительны. Было бы удобнее и ненамного дороже вернуться в Литчетт–Сент–Мэри через Лондон. Правда, теперь расходы не имеют значения. Хотя тогда ей пришлось бы ехать вместе с родственниками и всю дорогу разговаривать. Это не менее утомительно.

Пожалуй, лучше возвратиться домой с пересадками. Эти булочки просто превосходны. Удивительно, какой голод чувствуешь после похорон! Суп в «Эндерби» был великолепным, да и холодное суфле тоже.

Какими все–таки чопорными и лицемерными бывают люди! Достаточно вспомнить эти лица, когда она сказала про убийство! Как они все на нее уставились!

Леди в черном удовлетворенно кивнула. Она правильно сделала, что сказала это. Именно так и следовало поступить.

Женщина посмотрела на часы. До отхода поезда оставалось пять минут. Она допила чай и скорчила гримасу. Чай был так себе.

Несколько секунд женщина сидела, мечтая об открывающейся перед ней перспективе и счастливо улыбаясь.

Теперь она наконец сможет наслаждаться жизнью… Женщина направилась к маленькому пригородному поезду, продолжая строить планы…

Глава 4

Мистер Энтуисл провел беспокойную ночь. Утром он чувствовал себя таким усталым и больным, что даже не мог подняться с постели.

Сестра мистера Энтуисла, которая вела хозяйство, принесла ему на подносе завтрак и заявила, что он был неблагоразумен, отправившись на север Англии в таком возрасте и при таком состоянии здоровья.

Мистер Энтуисл ограничился объяснением, что Ричард Эбернети был его старым другом.

– Похороны! – неодобрительно фыркнула его сестра. – Похороны могут стать роковыми для человека твоих лет! Ты умрешь так же скоропостижно, как твой драгоценный мистер Эбернети, если не будешь соблюдать осторожность.

Слово «скоропостижно» заставило мистера Энтуисла вздрогнуть. Он не стал возражать, прекрасно понимая, что именно заставило его содрогнуться.

Кора Ланскене! Ее предположение было совершенно невероятным, но ему хотелось выяснить, что она имела в виду. Пожалуй, придется съездить в Литчетт–Сент–Мэри и повидать ее. Можно притвориться, будто ему нужна подпись Коры для утверждения завещания. Незачем давать ей понять, что он придает значение ее нелепой фразе. Тем не менее он должен повидать ее, и как можно скорее.

Окончив завтрак, адвокат откинулся на подушки и стал читать «Таймс». Этот ритуал действовал на него успокаивающе.

Вечером, без четверти шесть, зазвонил телефон.

Мистер Энтуисл снял трубку. Голос на другом конце провода принадлежал мистеру Джеймсу Пэрротту, теперешнему второму партнеру фирмы «Боллард, Энтуисл, Энтуисл и Боллард».

– Слушайте, Энтуисл, – сказал мистер Пэрротт. – Мне только что звонили из полиции местечка под названием Литчетт–Сент–Мэри.

– Литчетт–Сент–Мэри?

– Да. Кажется… – Мистер Пэрротт сделал паузу. Он казался смущенным. – Это касается миссис Коры Ланскене. Она не была одной из наследниц состояния Эбернети?

– Да, разумеется. Вчера я видел ее на похоронах.

– Вот как? Она была на похоронах?

– Да. А что с ней такое?

– Ну… – Голос мистера Пэрротта звучал виновато. – Дело в том, что ее… убили.

Последнее слово мистер Пэрротт произнес с величайшим неодобрением. По его мнению, это слово не должно было иметь никакого касательства к фирме «Боллард, Энтуисл, Энтуисл и Боллард».

– Убили?

– Боюсь, что да. Я хотел сказать, в этом нет сомнения.

– А каким образом полиция вышла на нас?

– Через ее компаньонку или экономку – мисс Гилкрист. Полиция спросила у нее имена ближайших родственников или адвокатов убитой. Насчет родственников и их адресов мисс Гилкрист не была уверена, но сообщила о нас. Полиция сразу же с нами связалась.

– А почему они считают, что ее убили? – осведомился мистер Энтуисл.

Мистер Пэрротт вновь заговорил виноватым голосом:

– Ну, в этом как будто нет никаких сомнений – ее ударили топором или чем–то вроде того…

– Убийство с целью ограбления?

– Похоже на то. Окно было разбито, несколько побрякушек исчезло, все ящики выдвинуты и так далее, но полиция вроде думает, что это сделано… ну, с целью сбить со следа.

– Когда это произошло?

– Сегодня во второй половине дня – между двумя и половиной пятого.

– А где была экономка?

– Обменивала библиотечные книги в Ридинге. Она вернулась около пяти и обнаружила миссис Ланскене мертвой. Полиция хочет знать, нет ли у нас предположений насчет того, кто мог на нее напасть. Я ответил… – в голосе мистера Пэрротта послышалось возмущение, – что такое кажется мне маловероятным.

– Да, конечно.

– Должно быть, это какой–то местный полоумный громила – думал, что в доме есть чем поживиться, а потом потерял голову и напал на хозяйку. Как по–вашему, Энтуисл?

– Да–да… – рассеянно произнес Энтуисл.

Пэрротт прав, подумал он. Наверняка так оно и было.

Но тут у него в ушах четко прозвучал голос Коры: «Но ведь его убили, не так ли?»

Кора всегда была дурой! Ни с кем не считалась, резала правду–матку…

Правду!

Опять это проклятое слово…

Мистер Энтуисл и инспектор Мортон внимательно смотрели друг на друга.

С присущей ему аккуратностью мистер Энтуисл предоставил в распоряжение инспектора все существенные факты, касающиеся Коры Ланскене – ее воспитания, брака, вдовства, финансового положения, родственников.

– Мистер Тимоти Эбернети – ее единственный оставшийся в живых брат и ближайший родственник, но он инвалид, живет затворником и не выходит из дому. Он уполномочил меня представлять его интересы и принимать меры, которые окажутся необходимыми.

Инспектор кивнул. Для него было облегчением иметь дело с этим пожилым проницательным адвокатом. Более того, он надеялся, что юрист сможет оказать ему помощь в решении проблемы, начинавшей выглядеть все более сложной.

– Насколько я понял со слов мисс Гилкрист, – сказал он, – миссис Ланскене за день до смерти ездила на север, на похороны брата?

– Да, инспектор. Я тоже был там.

– В ее поведении не было ничего странного или тревожного?

Мистер Энтуисл поднял брови в притворном удивлении.

– А что, незадолго до убийства жертва, как правило, ведет себя странно? – осведомился он.

Инспектор улыбнулся, словно извиняясь.

– Я не имею в виду, что она казалась обреченной или предчувствующей свою гибель. Просто я пытаюсь обнаружить что–то… ну, не вполне обычное.

– Не уверен, что понимаю вас, инспектор, – промолвил мистер Энтуисл.

– В этом деле не так легко разобраться, мистер Энтуисл. Предположим, кто–то видел, как эта мисс Гилкрист около двух часов вышла из дома и направилась к автобусной остановке. Тогда этот человек подбирает топорик, лежащий у дровяного сарая, разбивает им кухонное окно, влезает в дом, поднимается наверх и набрасывается с топором на миссис Ланскене. Ей нанесли шесть–восемь ударов… – При этих словах мистер Энтуисл вздрогнул. – Да, жестокое преступление. Потом убийца выдвигает несколько ящиков, прихватывает безделушки стоимостью не более десяти фунтов и исчезает.

– Она была в постели?

– Да. Кажется, миссис Ланскене вчера поздно вечером вернулась после поездки на север усталая и возбужденная. Насколько я понял, она получила какое–то наследство?

– Да.

– Миссис Ланскене спала очень плохо и проснулась с сильной головной болью. Она выпила несколько чашек чаю, приняла таблетку от мигрени и велела мисс Гилкрист не беспокоить ее до ленча. Но ей не стало лучше, поэтому она решила принять две таблетки снотворного. После этого миссис Ланскене послала мисс Гилкрист на автобусе в Ридинг поменять библиотечные книги. Должно быть, она дремала или уже крепко спала, когда в дом проник убийца. Но он легко мог забрать, что хотел, пригрозив женщине или заткнув ей рот кляпом. Топор, специально взятый с собой, кажется излишеством.

– Он мог намереваться только пригрозить ей топором, – предположил мистер Энтуисл. – И если она стала сопротивляться…

– Медицинское освидетельствование этого не подтверждает. Судя по всему, она лежала на боку и мирно спала, когда на нее напали.

Мистер Энтуисл с беспокойством заерзал на стуле.

– То и дело сообщают о жестоких и бессмысленных убийствах, – напомнил он.

– Возможно, это окажется одним из подобных случаев. Разумеется, полиция внимательно следит, нет ли поблизости подозрительных личностей. Но мы уверены, что никто из местных в этом не замешан. Все удовлетворительно отчитались о своем местопребывании – большинство людей в это время были на работе. Конечно, коттедж миссис Ланскене расположен на некотором расстоянии от деревни. Любой мог незаметно к нему подобраться. Вокруг деревни – целый лабиринт аллей. Утро было солнечное, дожди не шли уже несколько дней, так что никаких следов машины не осталось – если кто–то приезжал туда на машине.

– Думаете, преступник мог приехать на автомобиле? – резко осведомился мистер Энтуисл.

Инспектор пожал плечами:

– Не знаю. Я только хочу сказать, что в этом деле имеются странные моменты. Например… – Он придвинул к собеседнику несколько предметов – брошь в форме трилистника с маленькими жемчужинами, брошь с аметистами, нитку мелкого жемчуга и гранатовый браслет. – Эти вещи были взяты из ее шкатулки с драгоценностями. Их нашли возле дома спрятанными под кустом.

– Действительно странно. Возможно, убийца испугался содеянного…

– Разумеется. Но тогда он, очевидно, оставил бы безделушки наверху, в спальне. Конечно, его могла охватить паника по пути к воротам…

– Или же, – спокойно произнес мистер Энтуисл, – драгоценности, как вы предполагаете, могли взять для отвода глаз.

– Да, это не исключено… Конечно, преступление могла совершить мисс Гилкрист. Женщины живут только вдвоем – кто знает, какие ссоры, страсти и ненависть могут возникнуть между ними? И все же это выглядит маловероятным. Согласно отзывам, они жили дружно. – Помедлив, инспектор осведомился: – Судя по вашим словам, никто не выигрывает от смерти миссис Ланскене?

– Я говорил не совсем так, – возразил адвокат. Инспектор Мортон внимательно на него посмотрел:

– Мне казалось, вы говорили, что источником дохода миссис Ланскене было содержание, выделенное ей братом, и что она не имела личного состояния и средств к существованию.

– Это верно. Ее муж умер банкротом, и, зная Кору еще девушкой, я был бы очень удивлен, если бы у нее сохранились какие–то сбережения.

– Коттедж ей не принадлежал – он был взят в аренду, а мебель ничего не стоит даже в наши дни. Какие–то сомнительные изделия под дуб и несколько картин. Кому бы они ни достались, он ничего от этого не выгадает. Кстати, она оставила завещание?

Мистер Энтуисл покачал головой:

– Я ничего не знаю о ее завещании. Понимаете, я не видел ее много лет.

– Тогда что вы имели в виду?

– Я просто хотел быть скрупулезно точным.

– Вы говорили о наследстве, оставленном ей братом? Она имела право распоряжаться им по своему усмотрению?

– Нет, не в том смысле, который вы подразумеваете. Она не могла распоряжаться капиталом. Теперь, после ее смерти, он будет разделен между пятью другими наследниками Ричарда Эбернети. Вот что я имел в виду. Все пятеро автоматически получают прибыль благодаря ее гибели.

Инспектор выглядел разочарованным.

– А я подумал, мы на что–то набрели. Получается, что ни у кого не было никаких мотивов, чтобы зарубить бедную женщину. Похоже, это дело рук какого–то психа – возможно, несовершеннолетнего преступника, которых теперь развелось видимо–невидимо… Да, возможно, так оно и есть. Если только это не в высшей степени респектабельная мисс Гилкрист, что мне кажется невероятным.

– Когда она обнаружила труп?

– Около пяти часов. Мисс Гилкрист вернулась из Ридинга автобусом в 16.50. Она вошла в коттедж через парадный вход, потом направилась в кухню и поставила чайник на плиту. Из комнаты миссис Ланскене не доносилось ни звука, но мисс Гилкрист думала, что она еще спит. Потом мисс Гилкрист заметила разбитое кухонное окно и осколки на полу. Но даже тогда она решила, что стекло разбил какой–то мальчишка мячом или камнем из рогатки. Мисс Гилкрист поднялась наверх и потихоньку заглянула в комнату миссис Ланскене проверить, спит она или собирается пить чай. Увидев труп, мисс Гилкрист закричала и побежала к ближайшим соседям. Ее показания выглядят вполне убедительно, а у нее в комнате, в ванной и на одежде не было никаких следов крови. Думаю, мисс Гилкрист тут ни при чем. Врач прибыл в половине шестого. Он определяет время смерти не позднее половины пятого, скорее всего где–то в районе двух, поэтому похоже, что убийца торчал поблизости, ожидая, пока мисс Гилкрист уйдет из коттеджа.

Лицо адвоката слегка дрогнуло.

– Полагаю, вы собираетесь повидать мисс Гилкрист? – спросил инспектор Мортон.

– Подумываю об этом.

– Я был бы рад, если бы вы так поступили. Думаю, она сообщила нам все, что могла, но кто знает… Иногда в разговоре неожиданно выясняется что–то важное. Конечно, она типичная старая дева, но вполне разумная и практичная, а ее показания были очень полезны. – Сделав паузу, он добавил: – Тело сейчас в морге. Если вы хотите на него взглянуть…

Мистер Энтуисл согласился, хотя и без особого энтузиазма.

Спустя несколько минут он стоял, глядя на бренные останки Коры Ланскене. Она была жестоко изувечена – крашенная хной челка затвердела от запекшейся крови. Мистер Энтуисл плотно сжал губы и отвернулся, почувствовав тошноту.

Бедная маленькая Кора. Как она стремилась узнать позавчера, оставил ли ей что–нибудь брат! В каком розовом свете она, должно быть, видела будущее! Какие глупости она бы наделала – и притом с удовольствием, – располагая деньгами! Но эти мечты длились недолго…

Никто ничего не выиграл от ее смерти – даже жестокий убийца, выбросивший украденные безделушки во время бегства. Пять человек получат еще несколько тысяч – но им, по–видимому, было более чем достаточно уже унаследованного капитала. Нет, там незачем искать мотив…

Странно, что Кора думала об убийстве за день до того, как была убита сама.

«Но ведь его убили, не так ли?»

Сказать подобную чушь! Эта фраза слишком нелепа, чтобы повторять ее инспектору Мортону.

Конечно, следует повидать мисс Гилкрист. Вдруг ей удастся – хотя это крайне маловероятно – пролить свет на то, что Ричард сказал Коре?

«Но я поняла по его словам…» Что же это были за слова?

«Я должен сразу же повидать мисс Гилкрист», – сказал себе мистер Энтуисл.

Мисс Гилкрист была сухощавой поблекшей женщиной с короткими волосами серо–стального цвета.

Она тепло приветствовала адвоката:

– Очень рада вашему приходу, мистер Энтуисл. Я ведь так мало знаю о семье миссис Ланскене и, конечно, никогда до сих пор не сталкивалась с убийством. Это слишком ужасно!

Мистер Энтуисл чувствовал уверенность, что мисс Гилкрист в самом деле не сталкивалась с убийством. Она реагировала на него примерно так же, как его партнер.

– Конечно, все читают об убийствах, – продолжала мисс Гилкрист, отправляя упомянутые преступления в ту сферу, которой им бы следовало ограничиваться, – но я и книги такого рода не слишком–то люблю. Уж очень это страшно.

Пройдя следом за ней в гостиную, мистер Энтуисл внимательно огляделся. В комнате ощущался сильный запах масляной краски. Коттедж был набит не столько мебелью, которая в общем соответствовала описанию инспектора Мортона, сколько картинами. Стены были увешаны в основном потемневшими и грязными полотнами, написанными маслом. Впрочем, попадались и акварельные наброски, а также пара натюрмортов. Картины меньшего размера были сложены на подоконнике.

– Миссис Ланскене покупала их на распродажах, – объяснила мисс Гилкрист. – Бедняжка так интересовалась живописью. Посещала все распродажи поблизости. В наши дни картины так дешевы. Она платила за каждую не больше фунта, иногда всего несколько шиллингов и всегда говорила, что есть шанс заполучить что–нибудь хорошее. По ее словам, вот эта картина итальянского примитивиста могла стоить кучу денег.

Мистер Энтуисл с сомнением посмотрел на упомянутое творение итальянского примитивиста. Он подумал, что Кора никогда ничего не смыслила в живописи, и был готов съесть свою шляпу, если хоть что–нибудь из этой мазни стоило больше пяти фунтов.

– Конечно, – промолвила мисс Гилкрист, обратив внимание на выражение лица адвоката и догадавшись о его реакции, – я в этом мало разбираюсь, хотя мой отец был художником – правда, боюсь, не слишком удачливым. Но в молодости я рисовала акварели и слышала много разговоров о живописи. Миссис Ланскене было приятно иметь рядом с собой человека, с которым она могла об этом поговорить и который понимал ее интересы.

– Вы любили ее?

«Глупый вопрос, – подумал он. – Разве она может ответить «нет“? Хотя жить с Корой наверняка было крайне утомительно».

– Конечно, – отозвалась мисс Гилкрист. – Мы отлично ладили. В некоторых отношениях миссис Ланскене была совсем как ребенок. Говорила все, что придет в голову. Не скажу, что ее суждения всегда были верными…

Так как о мертвых не говорят: «Она была очень глупа», мистер Энтуисл промолвил:

– Ее никак нельзя было назвать интеллектуальной женщиной.

– Возможно, вы правы. Но она была очень проницательной. Меня иногда удивляло, как ей удается попадать в самую точку.

Мистер Энтуисл посмотрел на мисс Гилкрист с большим интересом. Он подумал, что она, в отличие от Коры, отнюдь не глупа.

– Вы прожили с миссис Ланскене несколько лет?

– Три с половиной года.

– Вы были ее… э–э… компаньонкой и также… э–э… присматривали за домом?

Было очевидно, что он затронул деликатную тему. Мисс Гилкрист слегка покраснела.

– В общем, да. Я готовила пищу – мне всегда это нравилось, – подметала и делала кое–какую домашнюю работу. Разумеется, ничего тяжелого.

Тон мисс Гилкрист свидетельствовал о незыблемости ее принципов. Мистер Энтуисл, не вполне понимавший, что имеется в виду под словом «тяжелое», издал успокаивающее бормотание.

– Для тяжелой работы из деревни дважды в неделю приходила миссис Пэнтер. Понимаете, мистер Энтуисл, я не собиралась позволять относиться к себе как к служанке. Когда моя маленькая чайная потерпела крах… такое несчастье – это случилось во время войны. Очаровательное было местечко – я назвала его «Ива», и на фарфоровой посуде тоже были нарисованы голубые ивы… Пирожные там были такие вкусные – я хорошо готовила пирожные и лепешки. Но началась война, поставки урезали, и заведение обанкротилось – я всегда считала это одной из военных потерь. Те немногие деньги, которые оставил мне отец, я вложила в чайную, и мне пришлось искать какую–нибудь работу. Но ведь меня никогда ничему специально не учили. Сначала я нанялась к одной старой леди, но она оказалась грубой и придирчивой. Я поступила на службу в контору, но там мне тоже не понравилось. Наконец я познакомилась с миссис Ланскене, и мы сразу пришлись друг другу по душе – ведь ее муж был художником… – Мисс Гилкрист сделала паузу, чтобы перевести дух, и печально добавила: – Но как же мне не хватало моей милой маленькой чайной! Туда приходили такие приятные люди!..

Глядя на мисс Гилкрист, мистер Энтуисл внезапно почувствовал, что видит перед собой нечто хорошо знакомое. Его мысленному взору представились многочисленные женские фигурки в разных «Лавровых деревьях», «Рыжих котах», «Голубых попугаях» и «Уютных уголках», облаченные в голубые, оранжевые или розовые платья и принимающие заказы на чай с пирожными. У мисс Гилкрист было свое духовное убежище – старомодная чайная с респектабельной клиентурой. Должно быть, в стране множество таких «мисс Гилкрист» с мягкими, терпеливыми лицами, упрямой складкой рта и жидкими седеющими волосами.

– Но я не должна говорить о себе, – продолжала мисс Гилкрист. – Полиция была очень любезна и предупредительна. Инспектор Мортон оказался таким чутким человеком. Он даже договорился с мисс Лейк, чтобы я переночевала у нее, но я отказалась. Я считала своим долгом остаться здесь, с вещами, которые так любила миссис Ланскене. Они забрали… – мисс Гилкрист судорожно глотнула, – забрали тело и заперли комнату, а инспектор сказал мне, что в кухне всю ночь будет дежурить констебль – из–за разбитого окна, стекло вставили утром… Так на чем я остановилась? Ах да, я сказала, что могу спокойно переночевать в своей комнате, хотя должна признаться, что придвинула к двери комод и поставила на подоконник большой кувшин с водой. Кто знает – а вдруг это был какой–то маньяк? О них сейчас только и слышишь…

Воспользовавшись паузой, мистер Энтуисл быстро сказал:

– Я располагаю всеми основными фактами. Инспектор Мортон сообщил их мне. Но если вам не составит труда дать собственный отчет о происшедшем…

– Ну конечно, мистер Энтуисл. Я понимаю, что вы чувствуете. Полиция относится ко всему так официально. Хотя это правильно…

– Миссис Ланскене вернулась с похорон позавчера вечером, – поторопил ее адвокат.

– Да, ее поезд задержали допоздна. Я заказала для нее такси, как она мне велела. Бедняжка так устала – это вполне естественно, – но в общем была в приподнятом настроении.

– Да–да. Она говорила что–нибудь о похоронах?

– Совсем немного. Я дала ей чашку горячего молока – больше ей ничего не хотелось, – и она рассказала, что в церкви было много людей и полно цветов… Да, она жалела, что не повидалась со своим другим братом. Кажется, его зовут Тимоти?

– Да, Тимоти.

– Миссис Ланскене сказала, что не видела его больше двадцати лет и надеялась, что он приедет на похороны, но поняла, что при сложившихся обстоятельствах он предпочел этого не делать. Там была его жена Мод, которую она терпеть не могла… О, мистер Энтуисл, прошу прощения! Просто сорвалось с языка – я не имела в виду…

– Ничего страшного, – успокоил ее адвокат. – Вы ведь знаете – я не родственник. И мне известно, что Кора и ее невестка всегда не слишком ладили.

– Ну, она примерно так и сказала. «Я всегда знала, что Мод превратится в одну из этих властных женщин, всюду сующих свой нос». Миссис Ланскене очень устала и решила сразу лечь. Я дала ей грелку, и она поднялась к себе.

– Кора больше ничего не говорила? Что вам особенно запомнилось?

– У нее не было предчувствий, мистер Энтуисл, если вы это имеете в виду. Она была в прекрасном настроении, если не считать усталости и… ну, печального события. Миссис Ланскене спросила у меня, не хотелось бы мне поехать на Капри. Конечно, я ответила, что это было бы чудесно – я и мечтать о таком не могла. А она и говорит: «Ну так мы туда поедем». Я подумала – хотя она об этом не упоминала, – что брат оставил ей годовой доход или что–то в этом роде.

Мистер Энтуисл кивнул.

– Бедняжка. Ну, я рада, что она хотя бы получила удовольствие, строя планы… – Мисс Гилкрист вздохнула и с тоской пробормотала: – Теперь я вряд ли когда–нибудь попаду на Капри…

– А на следующее утро? – осведомился мистер Энтуисл, игнорируя разочарование мисс Гилкрист.

– На следующее утро миссис Ланскене было не по себе. Выглядела она просто ужасно. Она сказала мне, что плохо спала, так как ее мучили кошмары. «Это потому, что вчера вы слишком устали», – заметила я, и она со мной согласилась. Миссис Ланскене позавтракала в постели и не вставала все утро, но к ленчу сказала мне, что так и не смогла заснуть: «Я все время думаю о разных вещах и беспокоюсь». Потом она добавила, что примет снотворные таблетки и попытается поспать после полудня. Миссис Ланскене попросила меня съездить на автобусе в Ридинг и поменять в библиотеке две книги, так как она прочитала их в поезде и больше ей было нечего читать. Обычно двух книг ей хватало на неделю. Я ушла в начале третьего, и это был последний раз, когда… – Мисс Гилкрист начала всхлипывать. – Должно быть, миссис Ланскене спала и ничего не слышала. Инспектор уверял меня, что она не страдала. Он считает, что ее убил первый же удар… О боже, меня бросает в дрожь при одной мысли об этом!

– Ну–ну, не стоит вспоминать о случившемся. Я только хотел услышать от вас о поведении миссис Ланскене перед трагедией.

– Можете передать ее родственникам, что, за исключением дурно проведенной ночи, она была очень счастлива и с радостью думала о будущем.

Мистер Энтуисл помедлил перед очередным вопросом. Ему не хотелось подсказывать свидетельнице ответы.

– Она не упоминала конкретно кого–либо из родственников?

– Нет–нет, вряд ли. – Мисс Гилкрист задумалась. – Миссис Ланскене только сожалела, что не повидалась со своим братом Тимоти.

– А она не говорила о болезни покойного брата Ричарда? О ее… э–э… причине?

– Нет.

На лице мисс Гилкрист не было заметно никаких признаков тревоги. Мистер Энтуисл не сомневался, что они бы присутствовали, если бы Кора упомянула об убийстве.

– Кажется, он некоторое время болел, – рассеянно произнесла мисс Гилкрист, – хотя должна признаться, я удивилась, услышав о его смерти. Он выглядел таким энергичным.

– Значит, вы его видели? – быстро осведомился адвокат. – Когда?

– Когда он приезжал сюда повидать миссис Ланскене. Дайте подумать… Это было недели три тому назад.

– Он оставался здесь на ночь?

– Нет, только на ленч. Миссис Ланскене не ожидала его приезда. По–моему, у них были какие–то семейные неурядицы. Она говорила мне, что не виделась с ним много лет.

– Да, это верно.

– Встреча с братом ее расстроила. Возможно, она поняла, как серьезно он болен…

– Выходит, миссис Ланскене знала о его болезни?

– Да, я хорошо это помню. Однажды я даже поинтересовалась – разумеется, только мысленно, – не страдает ли он размягчением мозга. Моя тетя…

Мистер Энтуисл ловко уклонился от разговора о тете:

– Какие–то слова миссис Ланскене заставили вас подумать о размягчении мозга?

– Да. Миссис Ланскене как–то сказала что–то вроде: «Бедный Ричард! Смерть Мортимера, должно быть, сразу состарила его на несколько лет. Он производит впечатление слабоумного. Все эти фантазии насчет того, что его преследуют и хотят отравить… Типичный старческий маразм». Она была права. Тетя, которую я только что упомянула, не сомневалась, что слуги пытаются подсыпать ей яд в пищу, и в конце концов стала есть только яйца вкрутую, так как, по ее мнению, туда невозможно добавить отраву. Мы смеялись над ней, но не знаю, было бы нам так смешно сейчас, когда яйца если достанешь, так только заграничные, которые рискованно варить.

Мистер Энтуисл пропустил мимо ушей сагу о тете мисс Гилкрист. Он был очень встревожен.

– Полагаю, – воспользовавшись паузой, осведомился адвокат, – миссис Ланскене не воспринимала это всерьез?

– Что вы, мистер Энтуисл, она все прекрасно понимала.

Это замечание тоже показалось адвокату тревожным, так как в слово «понимала» он вкладывал несколько иной смысл, нежели мисс Гилкрист.

Быть может, Кора Ланскене в самом деле поняла что–то слишком хорошо – если не тогда, то позже?

Мистер Энтуисл твердо знал, что Ричард Эбернети отнюдь не отличался старческим слабоумием. Он пребывал в абсолютно здравом уме и не страдал никакой формой мании преследования. Ричард всегда был трезвомыслящим бизнесменом, и его болезнь ничего не изменила в этом отношении.

Казалось странным, что он мог говорить с сестрой на подобные темы. Хотя не исключено, что Кора с ее удивительной детской проницательностью сама расставила точки над «i», пообщавшись с Ричардом Эбернети.

Во многих отношениях, думал мистер Энтуисл, Кора была законченной дурой. У нее полностью отсутствовали здравый смысл и элементарная уравновешенность; она обладала примитивным детским взглядом на вещи, но в то же время – чисто детской способностью попадать в самую точку; многим это казалось поистине сверхъестественным.

Адвокат пришел к выводу, что мисс Гилкрист сообщила ему все известные ей факты. Он спросил, не знает ли она, оставила ли Кора Ланскене завещание. Мисс Гилкрист быстро ответила, что завещание миссис Ланскене находится в банке.

Мистер Энтуисл настоял, чтобы мисс Гилкрист приняла небольшую сумму наличными в качестве оплаты теперешних расходов, сказал, что свяжется с ней снова, и попросил оставаться в коттедже, покуда она не подыщет себе новое место. Мисс Гилкрист ответила, что здесь ей очень удобно и что она нисколько не нервничает из–за пребывания в доме, где произошло убийство.

Адвокату не удалось избежать экскурсии по коттеджу в сопровождении мисс Гилкрист и знакомства с картинами покойного Пьера Ланскене, которыми была набита столовая и которые весьма шокировали мистера Энтуисла. В основном они представляли собой ню, не блещущие мастерством, но отличающиеся скрупулезным вниманием к анатомическим подробностям. Ему также пришлось выразить восхищение написанными маслом этюдами Коры, изображающими довольно колоритные рыболовецкие порты.

– Это Полперроу, – с гордостью сообщила мисс Гилкрист. – Мы были там в прошлом году, и живописное место привело в восторг миссис Ланскене.

Мистер Энтуисл, разглядывая виды Полперроу с юго–запада, северо–запада и других направлений, согласился, что у миссис Ланскене были основания для энтузиазма.

– Миссис Ланскене обещала оставить мне свои наброски, – печально промолвила мисс Гилкрист. – Мне они так нравятся. Вот здесь прибой совсем как настоящий, не так ли? Даже если она забыла упомянуть об этом в завещании, может быть, я могла бы взять этот этюд в качестве сувенира – как вы думаете?

– Уверен, что это можно устроить, – любезно ответил мистер Энтуисл.

Задав еще несколько вопросов, адвокат простился с мисс Гилкрист и отправился побеседовать с управляющим банком и еще раз проконсультироваться с инспектором Мортоном.

Глава 5

– Ты истощен до предела, – заявила мисс Энтуисл не терпящим возражений тоном, которым любящие сестры разговаривают с братьями, чье хозяйство они ведут. – В твоем возрасте так не поступают. Да и вообще, какое тебе до всего этого дело? Ты ведь на пенсии, не так ли?

Мистер Энтуисл робко заметил, что Ричард Эбернети был одним из его самых старых друзей.

– Допустим. Но Ричард Эбернети умер, верно? Поэтому я не вижу причин вмешиваться в дела, которые тебя не касаются, и простужаться в этих поездах, где сплошные сквозняки. А тут еще убийство! Не понимаю, почему они вообще послали за тобой.

– Со мной связались, потому что в коттедже было мое письмо, в котором я извещал Кору о похоронах Ричарда.

– Одни похороны за другими! Кстати, тебе звонил еще один из этих драгоценных Эбернети – кажется, Тимоти. Откуда–то из Йоркшира – и тоже насчет похорон. Сказал, что позвонит позже.

Мистера Энтуисла позвали к телефону тем же вечером. Взяв трубку, он услышал голос Мод Эбернети:

– Слава богу, я вас наконец застала! Тимоти в ужасном состоянии. Известия о Коре так его расстроили!

– Это вполне понятно, – промолвил мистер Энтуисл.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что это вполне понятно.

– Очевидно. – В голосе Мод звучало сомнение. – Вы имеете в виду, что ее в самом деле убили?

(«Но ведь его убили, не так ли?» – спросила Кора. На сей раз ответ можно было дать без колебаний.)

– Да, ее убили, – отозвался мистер Энтуисл.

– Топором, как написано в газетах?

– Да.

– Мне кажется невероятным, – сказала Мод, – что родную сестру Тимоти могли убить топором!

Мистеру Энтуислу это казалось столь же невероятным. Жизнь Тимоти была так далека от насилия, что даже его родственники выглядели полностью огражденными от него.

– Боюсь, что придется смотреть в лицо фактам, – мягко заметил адвокат.

– Я очень беспокоюсь за Тимоти. Для него все это так тяжело! Сейчас я уложила его в постель, но он настаивает, чтобы я уговорила вас приехать и повидать его. Тимоти хочет знать множество вещей – будет ли дознание, кто должен на нем присутствовать, когда и где состоятся похороны, выражала ли Кора пожелание быть кремированной, оставила ли она завещание…

Мистер Энтуисл прервал затянувшийся перечень:

– Да, она оставила завещание и назначила Тимоти своим душеприказчиком.

– О боже, боюсь, что Тимоти не сможет ничего предпринять…

– Фирма займется всем необходимым. Завещание очень простое. Кора оставила свои этюды и аметистовую брошь своей компаньонке, мисс Гилкрист, а все остальное – Сьюзен.

– Сьюзен? Почему Сьюзен? Не думаю, что Кора даже видела ее с тех пор, как та была ребенком.

– Полагаю, потому что брак Сьюзен не вполне удовлетворял ее родственников.

Мод презрительно фыркнула:

– Даже Грегори куда лучше, чем Пьер Ланскене! Конечно, в мое время было неслыханно выходить замуж за человека, работающего за прилавком, но аптека все–таки лучше, чем галантерейная лавка, а Грегори хотя бы выглядит респектабельно. – Помолчав, она добавила: – Это означает, что Сьюзен получит доход, который Ричард оставил Коре?

– Нет–нет. Капитал будет поделен согласно условиям завещания Ричарда. Бедняжка Кора оставила только несколько сотен фунтов и мебель из коттеджа. После выплаты долгов и продажи мебели я сомневаюсь, что общая сумма превысит пятьсот фунтов. – Адвокат сделал небольшую паузу. – Дознание, разумеется, будет. Оно назначено на ближайший четверг. Если Тимоти согласен, мы отправим молодого Ллойда наблюдать за процедурой от имени семьи. – Он виновато добавил: – Боюсь, все это может привлечь внимание, учитывая… э–э… обстоятельства.

– Как неприятно! Уже поймали негодяя, который это сделал?

– Пока что нет.

– Наверняка это один из ужасных полоумных юнцов, которые шляются по стране, убивая кого попало. Полиция так некомпетентна!

– Вовсе нет, – возразил мистер Энтуисл. – Полицию никак не назовешь некомпетентной – можете в этом не сомневаться.

– Ну, все это выглядит так странно. И очень скверно отражается на Тимоти. Я была бы вам очень признательна, мистер Энтуисл, если бы вы смогли приехать к нам. По–моему, вы в состоянии успокоить Тимоти.

Адвокат задумался. В общем, приглашение явилось кстати.

– В ваших словах кое–что есть, – признал он. – К тому же мне нужна подпись Тимоти как душеприказчика на некоторых документах. Да, думаю, это недурная идея.

– Превосходно! У меня прямо камень с души свалился! Завтра? И останетесь на ночь? Самый удобный поезд отправляется в 11.20 с вокзала Сент–Пэнкрас.

– Боюсь, мне придется выехать во второй половине дня, – сказал мистер Энтуисл. – Утром у меня другие дела…

Джордж Кроссфилд тепло приветствовал мистера Энтуисла, хотя и чувствовалось некоторое удивление.

– Я только что из Литчетт–Сент–Мэри, – тоном объяснения произнес адвокат, хотя его слова в общем–то ничего не объясняли.

– Значит, это в самом деле была тетя Кора? Я прочел газеты и просто не мог поверить. Подумал, что речь идет об однофамилице.

– Фамилия Ланскене встречается не так уж часто.

– Да, конечно. Полагаю, это естественное нежелание верить, что кого–то из твоей семьи могли убить. Похоже на ту историю, которая произошла в прошлом месяце в Дартмуре.

– Вот как?

– Те же обстоятельства. Одинокий коттедж, в котором жили две пожилые женщины. Похищена ничтожная сумма денег.

– Ценность денег всегда относительна, – заметил мистер Энтуисл. – Имеет значение нужда в них.

– Да, очевидно, вы правы.

– Если вы отчаянно нуждаетесь в десяти фунтах, то пятнадцати будет для вас более чем достаточно. И наоборот, если вы нуждаетесь в сотне, сорок пять для вас бесполезны. А если вам нужны тысячи, то и нескольких сотен окажется мало.

– По–моему, – промолвил Джордж, блеснув глазами, – в наши дни любые деньги не помешают. Сейчас все в них нуждаются.

– Но не отчаянно, – указал адвокат. – Важно именно отчаяние.

– Вы имеете в виду нечто конкретное?

– Нет–нет. – Он продолжил после паузы: – Пройдет какое–то время, прежде чем завещание будет утверждено. Может быть, вы хотите получить какую–то сумму авансом?

– Вообще–то я собирался затронуть эту тему. Я побывал этим утром в банке и сослался на вас, когда они упомянули о превышении кредита. Они сразу же стали более любезными.

Снова заметив блеск в глазах Джорджа, многоопытный мистер Энтуисл понял его значение. Он не сомневался, что Джордж испытывает если не отчаянную, то достаточно болезненную нужду в деньгах. Адвокат понял – хотя он и раньше об этом догадывался, – что в финансовых делах Джорджу не следует доверять. Его интересовало, чувствовал ли это Ричард Эбернети, также хорошо разбиравшийся в людях. Мистер Энтуисл был уверен, что после смерти Мортимера Ричард подумывал сделать Джорджа своим наследником. Джордж не был Эбернети, но являлся единственным мужчиной среди младшего поколения семейства. Он казался естественным преемником Мортимера. Ричард Эбернети пригласил к себе Джорджа, и тот гостил в «Эндерби» несколько дней. Возможно, к концу визита Джорджа старик счел его неподходящей кандидатурой. Почувствовал ли он инстинктивно, подобно мистеру Энтуислу, что Джордж ненадежен? Семья ведь считала его отца неподходящей партией для Лоры. Биржевой маклер, занимавшийся какими–то темными делишками… Джордж скорее пошел в отца, нежели в Эбернети.

Очевидно, неправильно поняв молчание старого адвоката, Джордж промолвил, невесело усмехнувшись:

– Откровенно говоря, в последнее время мне не слишком везло с вкладами. Я пошел на риск и потерпел неудачу. Но теперь я смогу возместить убытки. Мне нужен только небольшой капитал. Как вы думаете, акции «Арденс консолидейтид» достаточно надежны?

Мистер Энтуисл не ответил ни да, ни нет. Он думал о том, не спекулировал ли Джордж деньгами своих клиентов? Если Джорджу грозило судебное преследование…

– Я пытался связаться с вами на следующий день после похорон, – снова заговорил адвокат, – но, очевидно, вас не было в офисе.

– В самом деле? Мне ничего не передавали. Вообще–то я решил, что имею право на выходной после хороших новостей.

– Хороших новостей?

Джордж покраснел:

– Я не имел в виду смерть дяди Ричарда. Но когда узнаешь, что унаследовал немалые деньги, то чувствуешь, что должен это отпраздновать. Вот я и направился прямиком в Херст–парк и поставил на двух фаворитов. Если уж повезет один раз, так везет и дальше. Я выиграл всего полсотни фунтов, но они тоже не помешают.

– Безусловно, – согласился мистер Энтуисл. – А теперь вам полагается очередная сумма в результате гибели вашей тети Коры.

Джордж, казалось, насторожился:

– Бедная старушка – вот уж кому не повезло, верно? И как раз в тот момент, когда она получила возможность наслаждаться жизнью.

– Будем надеяться, что полиция разыщет убийцу, – сказал адвокат.

– Не сомневаюсь в этом. Наша полиция знает свое дело. Соберут всех подозрительных личностей, которые торчали поблизости, и прочешут их частым гребешком – заставят отчитаться в своих действиях во время убийства.

– Это не так легко по прошествии некоторого времени, – заметил мистер Энтуисл и улыбнулся, давая понять, что собирается пошутить. – Например, я в тот день в половине четвертого был в книжном магазине Хэтчарда. Вспомнил бы я об этом, если бы полиция стала меня расспрашивать через десять дней? Очень сомневаюсь. А вы, Джордж, находились в Херст–парке. Вспомните вы, в какой именно день это было, скажем, через месяц?

– Да, так как это произошло на следующий день после похорон.

– Верно. К тому же вы два раза выиграли – это тоже освежает память. Редко забываешь имя лошади, на которой заработал деньги. Кстати, как звали ваших фаворитов?

– Дайте подумать… Геймарк и Фрогг Второй. Да, я не скоро их позабуду.

Мистер Энтуисл откланялся с сухим, похожим на кашель, смехом.

– Очень рада вас видеть, – сказала Розамунд без особого энтузиазма. – Но сейчас еще так рано…

Она сладко зевнула.

– Уже одиннадцать, – заметил мистер Энтуисл.

Розамунд снова зевнула и виновато отозвалась:

– У нас была вечеринка, она затянулась до поздней ночи. Мы слишком много выпили. У Майкла до сих пор жуткое похмелье.

В этот момент появился также зевающий Майкл в ярком халате и с чашкой черного кофе в руке. Майкл выглядел утомленным, но, как всегда, привлекательным и очаровательно улыбался. На Розамунд были довольно грязный желтый пуловер, черная юбка и, насколько мог судить мистер Энтуисл, ничего более.

Педантичный и аккуратный адвокат не одобрял образ жизни Шейнов. Захламленная квартира на первом этаже дома в Челси, валяющиеся повсюду бутылки, стаканы и окурки, спертый воздух, общее впечатление пыли и беспорядка…

Посреди этой не располагающей обстановки Розамунд и Майкл цвели пышным цветом. Они были на редкость красивой парой и, как казалось мистеру Энтуислу, очень любили друг друга. Во всяком случае, Розамунд обожала Майкла.

– Как насчет глоточка шампанского, дорогой? – осведомилась она. – Просто чтобы встряхнуться и выпить за наше будущее. О, мистер Энтуисл, какая удача, что дядя Ричард оставил нам деньги именно теперь…

Адвокат заметил, что Майкл недовольно нахмурился, но Розамунд продолжала как ни в чем не бывало:

– Потому что нам представился чудесный шанс поставить эту пьесу. В ней есть великолепная роль для Майкла и даже маленькая роль для меня. Там рассказывается о молодом преступнике, который в душе настоящий святой. Пьеса полна самых современных идей.

– Похоже на то, – чопорно произнес мистер Энтуисл.

– Он грабит, убивает, его преследуют полиция и общество, и под конец он совершает чудо!

Шокированный адвокат хранил молчание. Нынешняя молодежь говорит и пишет вредную чушь!

Впрочем, нельзя было сказать, что Майкл Шейн много говорил. На его лице все еще было написано недовольство.

– Мистеру Энтуислу неинтересно слушать твои восторженные излияния, Розамунд, – сказал он. – Помолчи хотя бы минуту и дай ему сообщить, зачем он к нам пожаловал.

– Нужно выяснить один–два вопроса, – объяснил адвокат. – Я только что вернулся из Литчетт–Сент–Мэри.

– Значит, убили все–таки тетю Кору? Мы читали об этом в газете. Я сразу решила, что это она, так как фамилия уж больно необычная. Бедная тетя Кора! Я смотрела на нее во время похорон и думала: лучше умереть, чем выглядеть так нелепо. А теперь она в самом деле умерла! Наши гости не поверили, когда я рассказала им, что женщина, убитая топором, про которую написано в газете, моя тетя! Они только смеялись – верно, Майкл?

Майкл Шейн не ответил, и Розамунд продолжала с явным удовольствием:

– Два убийства одно за другим! Немного чересчур, не так ли?

– Не говори глупости, Розамунд, – твоего дядю Ричарда никто не убивал.

– Ну а Кора думала, что его убили.

Мистер Энтуисл прервал их спор:

– После похорон вы вернулись в Лондон?

– Тем же поездом, что и вы.

– Да, конечно. Я задал этот вопрос, так как пытался с вами связаться… – он бросил быстрый взгляд на телефон, – на следующий день, но никто не отвечал.

– О боже, мне так жаль… Что мы делали позавчера, Майкл? До двенадцати мы были дома, а потом ты отправился встретиться с Розенхаймом и на ленч с Оскаром, а я пошла по магазинам искать нейлоновые чулки. Я должна была встретиться с Дженет, но мы разминулись. Потом мы с тобой обедали в «Кастиль» и вернулись, кажется, около десяти вечера.

– Что–то вроде этого. – Майкл задумчиво посмотрел на мистера Энтуисла. – Что вы хотели у нас выяснить, сэр?

– Всего лишь два вопроса, возникшие в связи с состоянием Ричарда Эбернети; и еще я собирался попросить вас подписать кое–какие документы.

– Мы получим деньги сразу или неизвестно когда? – спросила Розамунд.

– Боюсь, что закон склонен к проволочкам, – ответил мистер Энтуисл.

– Но мы ведь можем получить аванс, верно? – Розамунд выглядела встревоженной. – Майкл говорил, что можем. Для нас это очень важно из–за пьесы.

– Нет никакой спешки, – любезно промолвил Майкл. – Нам только нужно решить, браться за постановку или нет.

– Думаю, не составит труда выдать авансом необходимую вам сумму, – сказал адвокат.

– Тогда все в порядке. – Розамунд облегченно вздохнула и, подумав, добавила: – А тетя Кора оставила какие–нибудь деньги?

– Очень мало. Она завещала их вашей кузине Сьюзен.

– Почему именно Сьюзен? И сколько там денег?

– Несколько сотен фунтов и кое–какая мебель.

– Хорошая?

– Нет, – ответил адвокат. Интерес Розамунд сразу же пропал.

– Все это очень странно, – промолвила она. – Сначала Кора после похорон неожиданно заявляет, что дядю Ричарда убили, а на следующий день убивают ее саму. Странно, не так ли?

Последовало неловкое молчание, прежде чем мистер Энтуисл спокойно отозвался:

– Да, это в самом деле очень странно…

Мистер Энтуисл внимательно рассматривал Сьюзен Бэнкс, склонившуюся над столом и что–то оживленно говорившую.

В ней отсутствовала красота Розамунд. Но ее лицо было по–своему привлекательным, и эта привлекательность, по мнению адвоката, заключалась в его живости. Складка полных алых губ и очертания фигуры были в высшей степени женственными. Тем не менее Сьюзен напоминала адвокату своего дядю, Ричарда Эбернети, формой головы, линиями подбородка, глубоко сидящими задумчивыми глазами. В ней ощущались свойственные Ричарду энергия, практичность и проницательность. Из трех представителей младшего поколения семьи только она казалась сделанной из того же металла, на котором были воздвигнуты все достижения Эбернети. Чувствовал ли Ричард в своей племяннице родственную душу? Мистер Энтуисл в этом не сомневался. Ричард всегда умел разбираться в людях. Сьюзен обладала именно теми качествами, которые ему требовались. И все же Ричард Эбернети никак не выделил ее в своем завещании. Не доверяя, как полагал адвокат, Джорджу, обойдя вниманием красивую, но недалекую Розамунд, мог ли он не найти в Сьюзен то, что искал, – свое подобие?

Если нет, значит, причина заключалась в ее муже…

Взгляд мистера Энтуисла скользнул над плечом Сьюзен туда, где стоял Грегори Бэнкс, рассеянно затачивая карандаш.

Худой, бледный и невзрачный молодой человек с волосами рыжевато–песочного оттенка находился в такой густой тени яркой личности Сьюзен, что охарактеризовать его было крайне сложно. Ничто в нем не привлекало особого внимания – очевидно, симпатичный, услужливый парень; мистер «да», как теперь говорят. Но это описание не казалось удовлетворительным. В подчеркнутой ненавязчивости Грегори Бэнкса ощущалось нечто смутно тревожное. Он казался совсем неподходящей парой для Сьюзен – и тем не менее она настояла на браке с ним, преодолев все возражения. Почему? Что она в нем нашла?

«Даже сейчас, после шести месяцев брака, она по–прежнему без ума от этого парня», – подумал мистер Энтуисл. Он отлично знал все признаки. Через фирму «Боллард, Энтуисл, Энтуисл и Боллард» проходило великое множество жен с матримониальными проблемами. Жен, безумно влюбленных в равнодушных к ним и ничем не привлекательных мужей. Жен, которым наскучили их обаятельные и безупречные супруги. Что именно каждая женщина находит в том или ином мужчине? Ответ на этот вопрос лежал за пределами среднего человеческого интеллекта. Но очень часто умные во всех прочих отношениях женщины оказывались законченными идиотками в том, что касалось мужчин. Сьюзен, думал адвокат, была одной из них. Для нее весь мир вращался вокруг Грега. А это было чревато многими опасностями.

– Это просто позор! – с возмущением говорила Сьюзен. – Помните женщину, которую убили в Йоркшире в прошлом году? Полиция так никого и не арестовала. А старуха, которую прикончили ломом в кондитерской лавке? Они задержали одного человека, а потом отпустили его!

– Нужны доказательства, дорогая моя, – заметил мистер Энтуисл.

Сьюзен не обратила на него внимания.

– А та медсестра, которую убили топором, как тетю Кору!

– Вы прямо ходячая энциклопедия подобных преступлений, Сьюзен, – мягко произнес адвокат.

– Естественно, такие вещи запоминаешь, а когда кого–то из твоей семьи убивают таким же способом, то кажется, будто по сельской местности бродит полно людей, вламывающихся в дома и нападающих на одиноких женщин, – а полиция и ухом не ведет!

Мистер Энтуисл покачал головой:

– Вы недооцениваете полицию, Сьюзен. Там работают очень терпеливые, толковые и упорные люди. Если о деле не упоминают в газетах, это еще не означает, что оно закрыто.

– И все же каждый год сотни преступлений остаются нераскрытыми.

– Сотни? – с сомнением переспросил мистер Энтуисл. – Определенное количество – да. Но во многих случаях полиция знает, кто совершил преступление, хотя и не располагает достаточными доказательствами для обвинения.

– Я этому не верю, – заявила Сьюзен. – Если известно, кто преступник, всегда можно раздобыть доказательства.

– Любопытно… – задумчиво промолвил мистер Энтуисл.

– А у них есть хоть какие–нибудь предположения, кто мог убить тетю Кору?

– Трудно сказать. Насколько я знаю, нет. Но они едва ли стали бы сообщать мне об этом. К тому же прошло слишком мало времени – не забывайте, что убийство произошло только позавчера.

– Это должен быть преступник определенного типа, – размышляла вслух Сьюзен. – Жестокий, возможно, немного сумасшедший – отставной солдат или бывший заключенный. Чтобы вот так убить топором…

Мистер Энтуисл насмешливо поднял брови и продекламировал:

Лиззи Борден топором

Папу зарубила.

Тот же трюк она потом

С мамой повторила.

Сьюзен рассердилась:

– Кора не жила со своими родственниками – если только вы не имеете в виду компаньонку. К тому же Лиззи Борден оправдали. Никому точно не известно, убила ли она отца и мачеху.

– Стишок, безусловно, клеветнический, – согласился мистер Энтуисл.

– Вы хотите сказать, что это сделала компаньонка? Кора оставила ей что–нибудь?

– Недорогую аметистовую брошь и несколько набросков рыбацких деревень, представляющих сугубо сентиментальную ценность.

– Но убийца должен иметь мотив – если он не полоумный.

Адвокат усмехнулся:

– Пока что, насколько можно судить, мотив был только у вас, моя дорогая Сьюзен.

– Что? – Грег шагнул вперед, словно внезапно проснулся. Его глаза недобро блеснули. Он уже не был незаметной деталью фона. – Какое Сью имеет к этому отношение? Что вы хотите сказать?

– Замолчи, Грег, – резко прервала Сьюзен. – Мистер Энтуисл не подразумевал ничего плохого…

– Всего лишь шутка, – виновато произнес адвокат. – Боюсь, не самого лучшего вкуса. Все свое так называемое состояние Кора завещала вам, Сьюзен. Но для молодой леди, только что унаследовавшей несколько сотен тысяч фунтов, «состояние», составляющее самое большее пятьсот фунтов, вряд ли может служить мотивом для убийства.

– Кора оставила мне свои деньги? – удивленно переспросила Сьюзен. – Как странно! Она ведь даже не знала меня. Как вы думаете, почему она это сделала?

– Я думаю, Кора слышала о том, что были небольшие затруднения… э–э… в связи с вашим браком.

Грег, снова занявшийся карандашом, нахмурился.

– Ее замужество тоже не обошлось без неприятностей, поэтому она, очевидно, вам сочувствовала.

– Кажется, Кора вышла замуж за художника, который семье пришелся не по вкусу? – с любопытством осведомилась Сьюзен. – Он был хорошим художником?

Мистер Энтуисл решительно покачал головой.

– Какие–нибудь его картины остались в коттедже?

– Да.

– Тогда я сама смогу об этом судить, – заявила Сьюзен.

Мистер Энтуисл улыбнулся, глядя на ее упрямо вздернутый подбородок:

– Желаю успеха. Конечно, в искусстве я безнадежно старомоден, но сомневаюсь, что вы станете оспаривать мой вердикт.

– Полагаю, мне так или иначе придется поехать туда? Там сейчас есть кто–нибудь?

– Я договорился с мисс Гилкрист, что она останется в коттедже, пока не подыщет новое место.

– Должно быть, у нее железные нервы, – заметил Грег. – Оставаться в доме, где только что произошло убийство…

– Мисс Гилкрист вполне разумная женщина. Кроме того, – сухо добавил адвокат, – не думаю, что ей есть где жить, пока она не устроилась куда–нибудь еще.

– Выходит, после смерти тети Коры она осталась ни с чем? Они с тетей Корой были достаточно близки?

Мистер Энтуисл с любопытством посмотрел на Сьюзен, интересуясь, что у нее на уме.

– Полагаю, в какой–то мере да, – ответил он. – Кора никогда не относилась к мисс Гилкрист как к служанке.

– Значит, она относилась к ней гораздо хуже, – сказала Сьюзен. – В наши дни этим так называемым леди приходится туго. Постараюсь найти для бедняжки приличное место. Это не составит труда. Сейчас каждая женщина, которая умеет убирать и готовить, на вес золота. Эта мисс Гилкрист умеет готовить, не так ли?

– Да, конечно. По–моему, мисс Гилкрист возражает только против «тяжелого» труда. Боюсь, я не вполне понял, что она подразумевает под словом «тяжелый».

Казалось, его слова позабавили Сьюзен.

– Ваша тетя назначила Тимоти своим душеприказчиком, – сообщил мистер Энтуисл.

– Тимоти, – с презрением повторила Сьюзен. – Дядя Тимоти – практически миф. Никто никогда его не видит.

Адвокат посмотрел на часы:

– Сегодня я собираюсь съездить к нему. Сообщу о вашем решении побывать в коттедже.

– Я потрачу на это не более двух дней. Не хочу надолго покидать Лондон. У меня столько планов – собираюсь заняться бизнесом.

Мистер Энтуисл окинул взглядом тесную гостиную. Грег и Сьюзен, по–видимому, сильно нуждались. Он знал, что отец Сьюзен спустил все свои деньги, оставив дочь без гроша.

– Могу я узнать, каковы ваши планы на будущее?

– Я присмотрела дом на Кардиган–стрит. Полагаю, вы можете выдать мне определенную сумму авансом в случае необходимости? Возможно, мне придется внести залог.

– Это можно устроить, – ответил адвокат. – Я несколько раз звонил вам на следующий день после похорон, но к телефону никто не подходил. Я подумал, что вам может понадобиться аванс, но решил, что вас нет в городе.

– Нет–нет, – быстро сказала Сьюзен. – Мы оба весь день были дома.

– Знаешь, Сьюзен, – вмешался Грег, – думаю, что в тот день наш телефон не работал. Помнишь, как я не мог после полудня дозвониться в «Хард и K°»? Я хотел сообщить о неполадках, но на следующее утро все уже было в порядке.

– Телефоны иногда бывают весьма ненадежны, – заметил мистер Энтуисл.

– А откуда тетя Кора узнала про наш брак? – внезапно спросила Сьюзен. – Мы расписались в регистрационной конторе и долго никому ничего не сообщали.

– Думаю, Ричард мог рассказать ей об этом. Она переделала завещание недели три назад (сначала оно было составлено в пользу теософского общества) – как раз когда он приезжал повидать ее.

Сьюзен выглядела удивленной.

– Дядя Ричард ездил повидать тетю Кору? Я понятия об этом не имела.

– Я тоже, – сказал мистер Энтуисл.

– Значит, именно тогда…

– Что тогда?

– Ничего, – ответила Сьюзен.

Глава 6

– Очень хорошо, что вы приехали, – хрипловатым голосом сказала Мод, встретив мистера Энтуисла на платформе станции Бейхем–Комптон. – Мы с Тимоти очень вам благодарны. По правде говоря, трудно представить себе что–то худшее для Тимоти, чем смерть Ричарда.

Мистер Энтуисл еще не рассматривал смерть своего друга с подобной точки зрения, но понимал, что миссис Тимоти Эбернети могла рассматривать упомянутое событие исключительно в таком аспекте.

– Прежде всего, – продолжала Мод, когда они направились к выходу, – для Тимоти это явилось страшным потрясением – он был очень привязан к Ричарду. И потом, к сожалению, это внушило Тимоти мысли о смерти. Инвалидность заставляет его беспокоиться о себе. Он все время повторяет, что остался последним из братьев и тоже скоро умрет, – одним словом, несет какой–то мрачный бред.

Они вышли со станции, и Мод направилась к невероятно древнему и ветхому автомобилю.

– Простите, что придется везти вас на этой старой колымаге, – извинилась она. – Мы уже много лет собираемся купить новую машину, но никак не могли себе этого позволить. В этом автомобиле уже дважды меняли двигатель, к тому же старые модели очень выносливы. Надеюсь, – добавила она, – он быстро заведется. Иногда приходится заводить его вручную.

Мод несколько раз нажимала на стартер, но результатом было лишь слабое урчание. У мистера Энтуисла, которому ни разу в жизни не приходилось заводить машину вручную, появились дурные предчувствия, но Мод сама вылезла из кабины, вставила ручку, и после пары поворотов мотор ожил. Большая удача, подумал мистер Энтуисл, что Мод такая сильная женщина.

– В последнее время эта старая развалина играет со мной скверные шутки, – сказала Мод. – В том числе когда я возвращалась после похорон. Пришлось идти пешком пару миль до ближайшей деревенской мастерской и ждать в местной гостинице, пока они возились с машиной. Конечно, это тоже расстроило Тимоти. Я позвонила ему и сообщила, что вернусь только завтра, и он страшно разволновался. Обычно я стараюсь скрывать от него неприятные вещи, но ведь не все можно скрыть – например, убийство Коры. Пришлось послать за доктором Бартоном, чтобы он дал Тимоти успокоительное. Убийство – это уже чересчур для человека в таком состоянии. Впрочем, Кора всегда была безнадежно глупа.

Мистер Энтуисл молча проглотил это замечание. Логика Мод была ему не вполне ясна.

– После нашей свадьбы я вообще не видела Кору, – продолжала Мод. – Конечно, я не хотела говорить Тимоти, что его младшая сестра – чокнутая, но думала я именно так. Каких только нелепостей она не говорила – я просто не знала, возмущаться мне или смеяться! Думаю, дело в том, что Кора жила в своем воображаемом мире, полном фантастических и мелодраматических идей о других людях. Ну вот бедняжка за это и поплатилась. У нее не было никаких протеже?

– Протеже? Что вы имеете в виду?

– Какого–нибудь нахлебника – художника или музыканта. Кого–то, кого Кора могла впустить в тот день и кто убил ее из–за жалких побрякушек. Возможно, это совсем молодой парень – в наши дни они такие странные, особенно эта нервозная артистическая молодежь. Мне кажется диким, что к ней в дом вломились средь бела дня – если уж замышляешь такое, то можно проделать это ночью.

– Ночью в доме были бы две женщины.

– Ах да, компаньонка. Но я поверить не могу, будто кто–то специально поджидал, пока она уйдет, чтобы залезть в дом и напасть на Кору. Зачем? Он не мог надеяться, что в доме окажется что–нибудь ценное; к тому же иногда обе женщины уходили, и коттедж оставался пустым. В такой момент грабить дом было бы куда безопаснее. Мне кажется таким глупым совершать убийство без всякой необходимости.

– Вы считаете, что в убийстве Коры не было необходимости?

– Оно выглядит не имеющим никакого смысла.

«Должно ли убийство иметь смысл?» – подумал мистер Энтуисл. С теоретической точки зрения следовало ответить утвердительно. Но ведь известно столько абсолютно бессмысленных преступлений. Очевидно, это зависит от умственных способностей преступника.

Что он в действительности знал об убийцах и их мыслительном процессе? Очень мало. Его фирма никогда не занималась уголовными делами. Сам он тоже не изучал криминологию. Насколько он мог судить, существуют убийцы самых разных типов. Одни отличались болезненным тщеславием, другие – жаждой власти, третьи, как Седдон, – не знающей границ алчностью, четвертые, как Смит и Роуз, – фантастической привлекательностью для женщин, пятые, как Армстронг, вообще были славными парнями, с которыми приятно общаться. Эдит Томпсон жила в полном насилия нереальном мире, а медсестра Уоддингтон отправляла на тот свет пожилых пациентов с жизнерадостной деловитостью.

Голос Мод ворвался в его размышления:

– Если бы я могла спрятать газеты от Тимоти! Но он всегда хочет их читать, а потом сам расстраивается. Надеюсь, вы понимаете, мистер Энтуисл, что не может быть и речи о присутствии Тимоти на дознании? Если необходимо, доктор Бартон выпишет нужную справку.

– На этот счет можете не беспокоиться.

– Слава богу!

Они свернули в ворота «Стэнсфилд–Грейндж» и двинулись по подъездной аллее. Когда–то это была симпатичная маленькая усадьба, но теперь она имела запущенный и непривлекательный вид.

– Во время войны нам пришлось все забросить, – со вздохом сказала Мод. – Обоих садовников призвали в армию. А теперь у нас работает только один старик, да и тот никуда не годится. Жалованье прислуге невероятно выросло. Должна признаться, я очень рада, что теперь мы сможем тратить немного денег на усадьбу. Мы с мужем так ее любим. Я очень боялась, что нам придется ее продать… Конечно, я не говорила об этом с Тимоти. Это бы его ужасно расстроило.

Они затормозили у портика красивого старого дома в георгианском стиле, который отчаянно нуждался в покраске.

– У нас нет слуг, – с горечью продолжала Мод, входя внутрь. – Только пара приходящих женщин. Еще недавно у нас была постоянная служанка – слегка горбатая, с аденоидами и не блещущая умом, зато она так хорошо готовила, правда, совсем простую пищу. Но месяц назад она уволилась и поступила в большой дом (там и работы больше) к старухе, у которой шесть пекинесов, – а все потому, что ей, видите ли, «нравятся маленькие собачки». Наверняка эти знаменитые собачки все портят и везде гадят! Должно быть, у девушки не все дома. В результате, когда мне приходится выходить во второй половине дня, Тимоти остается один, а если что случится, кто ему поможет? Хотя я ставлю телефон рядом с его креслом, и если он почувствует себя плохо, то сможет сразу позвонить доктору Бартону.

Мод направилась в гостиную, где столик возле камина был накрыт к чаю. Усадив мистера Энтуисла, она вышла и вскоре вернулась с чайниками, домашним пирогом и свежими булочками.

– А Тимоти? – спросил адвокат.

Мод быстро объяснила, что она подала Тимоти чай перед отъездом на станцию.

– А сейчас, – добавила Мод, – он немного по–дремлет и потом повидается с вами. Только не позволяйте ему слишком возбуждаться.

Мистер Энтуисл заверил ее, что будет соблюдать осторожность.

Глядя на Мод при дрожащем свете огня в камине, он испытывал чувство сострадания. Эта высокая, крепкая и вполне практичная женщина была уязвима и беспомощна лишь в одном отношении. Адвокату казалось, что ее любовь к мужу была материнской любовью. Мод Эбернети не имела детей, а между тем она была рождена для материнства. В итоге ребенка заменил ей муж–инвалид, нуждавшийся в заботе и уходе. Возможно, обладая более сильным характером, чем ее супруг, она делала из него более беспомощного, чем тот был на самом деле.

«Бедная миссис Тим», – подумал мистер Энтуисл.

– Хорошо, что вы приехали, Энтуисл.

Тимоти приподнялся в кресле, протянув руку. Это был крупный мужчина, весьма похожий на своего брата. Но те черты, которые у Ричарда свидетельствовали о силе, у Тимоти, напротив, говорили о слабости. Рот был нерешительным, подбородок – покатым, глаза – не так глубоко посаженными. Морщины на лбу появились вследствие привычки раздраженно хмуриться.

Статус инвалида подчеркивали плед, прикрывавший колени, и батарея коробочек и пузырьков с лекарствами на столике справа.

– Я не должен напрягаться, – предупредил Тимоти. – Мне запретил доктор. Он все время твердит, чтобы я не волновался. Посмотрел бы я на него, если бы в его семье произошло убийство! Для одного человека это слишком много – сначала смерть Ричарда, потом рассказы о его похоронах и завещании – и каком завещании! – наконец, несчастную Кору убивают топором! Можете себе представить – топором! После войны вся страна кишит гангстерами и громилами, которые убивают беззащитных женщин, и никто не в состоянии с этим справиться. Куда катится эта страна, хотел бы я знать?

Мистер Энтуисл не впервые слышал этот вопрос. В течение последних двадцати лет клиенты рано или поздно задавали его, и у него имелся наготове ответ, состоящий из уклончивых, успокаивающих фраз.

– Все началось с этого чертова лейбористского правительства, – продолжал ворчать Тимоти. – Оно развалило всю страну. Да и теперешнее правительство не лучше. Шайка сладкоречивых социалистов! Посмотрите, до чего мы дошли! Не можем найти ни приличного садовника, ни слуг – бедной Мод приходится самой возиться в кухне до изнеможения (кстати, дорогая, к ужину было бы неплохо приготовить камбалу и пудинг с кремом, а может быть, и суп). Доктор Бартон говорит, что мне нужно беречь силы… Совсем забыл, на чем я остановился… Ах да, Кора. Вы ведь понимаете, какое потрясение услышать, что твою родную сестру убили! У меня двадцать минут было сильное сердцебиение! Вам придется все сделать за меня, Энтуисл. Я не могу ни присутствовать на дознании, ни заниматься делами, связанными с наследством Коры. Я хочу просто обо всем забыть. Кстати, что будет с долей Коры в капитале Ричарда? Полагаю, она отойдет ко мне?

Что–то пробормотав о мытье посуды, Мод вышла из комнаты.

Тимоти откинулся в кресле и снова заговорил:

– Когда обсуждаешь дела, от женщин лучше избавиться. Теперь нас не будут прерывать всякими глупостями.

– Сумма, оставленная Коре в качестве годового дохода, – объяснил адвокат, – будет разделена поровну между вами, племянницами и племянником.

– Но послушайте! – Щеки Тимоти возмущенно порозовели. – Ведь я ближайший родственник – единственный брат!

Мистер Энтуисл подробно изложил условия завещания Ричарда Эбернети, осторожно напомнив Тимоти, что он располагает его копией.

– Вы ведь не думаете, что я разбираюсь в юридическом жаргоне? – сердито сказал Тимоти. – Когда Мод вернулась с похорон и рассказала мне о завещании, я не мог в это поверить – думал, что она ошиблась. Женщины вечно все путают. Даже лучшая из них, Мод, ничего не смыслит в финансах. По–моему, Мод не понимает, что, если бы Ричард не умер, нам бы пришлось отсюда убираться!

– Я уверен, что если бы вы обратились к Ричарду…

Тимоти разразился похожим на лай, неприятным смехом.

– Это не в моем стиле. Отец оставил каждому из нас вполне приличную долю своих денег – на случай, если мы не захотим участвовать в семейном бизнесе. Я не захотел. По мне, душа выше мозольного пластыря, Энтуисл! Ричард был недоволен моей позицией. Ну, со всеми налогами, снижением дохода и прочими вещами сводить концы с концами было нелегко. Мне пришлось реализовать значительную часть капитала. Однажды я намекнул Ричарду, что содержать это место трудновато. Он посоветовал нам найти жилье поскромнее, добавив, что для Мод это явится экономией труда, ничего себе термин – «экономия труда»! Нет, я не мог обратиться к Ричарду за помощью. Но должен вам сказать, Энтуисл, что все эти хлопоты скверно отразились на моем здоровье. Человека в таком состоянии следует ограждать от беспокойства. Потом Ричард умер, и я, естественно, очень расстроился – как–никак он мой брат, – но при этом я не мог не испытывать облегчения относительно перспектив на будущее. Теперь горизонт чист. Можно покрасить дом, нанять пару хороших садовников – за приличное жалованье их нетрудно подыскать, – заново посадить розовый сад и… О чем это я?

– О ваших планах на будущее.

– Да–да, но мне не следует докучать вам этими разговорами. Что меня по–настоящему обидело, так это условия завещания Ричарда.

– В самом деле? – Мистер Энтуисл выглядел удивленным. – Они оказались не такими, как вы ожидали?

– Разумеется! После смерти Мортимера я, естественно, рассчитывал, что Ричард все оставит мне.

– А он когда–нибудь… э–э… намекал вам на это?

– Прямо он никогда этого не говорил. Ричард был скрытным человеком. Но он приезжал сюда, вскоре после смерти Мортимера, поговорить о семейных делах. Мы обсуждали молодого Джорджа, девушек и их мужей. Ричард хотел знать мое мнение, но я не так уж много мог ему сказать. Я ведь инвалид, прикован к дому, так что мы с Мод как бы отрезаны от мира. Хотя, по–моему, обе девушки вышли замуж на редкость неудачно. Ричард советовался со мной, как с будущим главой семьи, и у меня были все основания предполагать, что контроль над деньгами перейдет ко мне. Ричард, безусловно, мог доверить мне заботу о младшем поколении и бедняжке Коре. Черт возьми, Энтуисл, я ведь последний Эбернети, и контроль над состоянием должен был перейти в мои руки!

Разбушевавшись, Тимоти отшвырнул плед и выпрямился в кресле. В нем не ощущалось никаких признаков болезни и слабости. Мистеру Энтуислу Тимоти казался абсолютно здоровым, хотя, возможно, чрезмерно возбудимым человеком. Более того, старый адвокат отлично понимал, что Тимоти всегда тайно завидовал Ричарду, его силе характера и твердой деловой хватке. Когда Ричард умер, Тимоти возрадовался, что наконец–то получит возможность контролировать судьбы других.

Но Ричард Эбернети не дал ему этой возможности, очевидно придя к такому решению после долгих размышлений.

Внезапно в саду послышалось мяуканье. Тимоти вскочил с кресла, подбежал к окну, поднял раму, схватил большую книгу и с воплем «Заткнитесь, вы, там!» запустил ею в кошек.

– Мерзкие твари, – проворчал он, вернувшись к своему гостю. – Портят клумбы, и к тому же я не выношу их мяуканья. – Тимоти снова сел и осведомился: – Хотите выпить, Энтуисл?

– Не сейчас. Мод только что угостила меня великолепным чаем.

– Мод свое дело знает, – проворчал Тимоти. – Только дел у нее чересчур много. Ей приходится даже копаться в нашей допотопной машине – она уже разбирается в ней не хуже механика.

– Я слышал, у нее произошла поломка по дороге с похорон?

– Да. У Мод хватило ума позвонить домой, чтобы я не беспокоился, но наша приходящая уборщица так записала сообщение, что в нем ничего нельзя было понять. Я как раз выходил подышать воздухом – доктор посоветовал мне это, когда я в силах, – а вернувшись, обнаружил вот такие каракули: «Мадам сожалеет машина сломалась должна остаться на ночь». Естественно, я решил, что она осталась в «Эндерби», позвонил туда и узнал, что Мод утром выехала. Значит, поломка произошла где–то в дороге! Ничего себе положение! Дура служанка оставила мне на ужин только макароны с сыром. Мне пришлось спускаться в кухню, самому их разогревать и готовить себе чай. У меня мог быть сердечный приступ, а этой идиотке наплевать! Ей следовало бы вернуться вечером и обеспечить меня всем необходимым, но у низших классов не осталось чувства долга. – Он тяжко вздохнул.

– Не знаю, что именно рассказывала вам Мод о похоронах и родственниках, – сказал мистер Энтуисл. – Кора создала весьма неловкую ситуацию. Она внезапно заявила, что Ричард был убит. Возможно, Мод говорила вам…

– Да, я слышал об этом, – усмехнулся Тимоти. – Все повесили нос и притворились шокированными. Именно такого и можно было ожидать от Коры! Она всегда умудрялась проделывать нечто подобное. Помню, на нашей свадьбе Кора что–то ляпнула и расстроила Мод. С тех пор Мод всегда ее недолюбливала. Вечером после похорон Мод позвонила мне узнать, все ли со мной в порядке и приготовила ли миссис Джоунс мне ужин, потом сказала, что все прошло как надо. Я спросил о завещании, она пыталась увиливать, но в конце концов я вытянул из нее правду. Сначала я не мог этому поверить и сказал, что она, должно быть, ошиблась, но Мод настаивала, что все так и есть. Я был очень обижен, Энтуисл, это глубоко меня ранило. По–моему, Ричард поступил так из чистой злобы. Я знаю, что не следует дурно говорить о мертвых, но помяните мое слово…

Тимоти еще некоторое время распространялся на эту тему.

Потом вернулась Мод и твердо заявила:

– Думаю, дорогой, мистер Энтуисл пробыл с тобой достаточно долго. Тебе пора отдохнуть. Если вы все уладили…

– Да–да, уладили. Предоставляю все вам, Энтуисл. Дайте мне знать, когда убийцу поймают – если это вообще произойдет. В теперешнюю полицию я не верю: наши главные констебли никуда не годятся. Надеюсь, вы позаботитесь о… э–э… погребении? Боюсь, мы не сможем приехать. Но закажите венок подороже, и пускай поставят хорошее надгробие. Полагаю, Кору похоронят на местном кладбище? Нет смысла везти ее на север, а где похоронен Ланскене, я понятия не имею. Не знаю, что пишут на памятниках жертвам убийства… Нужно выбрать подходящий текст. R.I.P.?[2] Нет, это только для католиков.

– «Ты видишь, Господи, обиду мою; рассуди дело мое!»[3] – пробормотал мистер Энтуисл.

Удивленный взгляд Тимоти заставил его улыбнуться.

– Это из «Плача Иеремии», – объяснил он. – Кажется, подойдет, хотя звучит немного мелодраматично. Как бы то ни было, о надгробном памятнике говорить рановато. Ведь нужно… э–э… подготовить почву. Мы обо всем позаботимся и будем держать вас в курсе.

Следующим утром мистер Энтуисл вернулся в Лондон. Дома, после недолгого колебания, он позвонил своему другу.

Глава 7

– Не могу выразить, как я благодарен вам за приглашение.

Мистер Энтуисл горячо пожал руку хозяину дома. Эркюль Пуаро гостеприимным жестом указал на кресло у камина.

Адвокат со вздохом сел.

У стены стоял стол, накрытый на двоих.

– Этим утром я вернулся из деревни, – начал мистер Энтуисл.

– И у вас есть дело, по которому вы хотите со мной посоветоваться?

– Да. Боюсь, это длинная и бессвязная история.

– Тогда нам лучше приступить к ней после обеда. Жорж!

Верный Джордж возник с paté de foie gras[4] и горячим тостом на салфетке.

– Мы насладимся паштетом у камина, – сказал Пуаро, – а потом перейдем за стол.

Через полтора часа мистер Энтуисл откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул.

– Вы явно умеете получать от жизни удовольствие, Пуаро. В этом отношении всегда можно положиться на француза.

– Я бельгиец, но с остальной частью вашего замечания полностью согласен. В моем возрасте главное и почти единственное удовольствие получаешь за столом. К счастью, у меня превосходный желудок.

– Это заметно, – согласился адвокат.

Они пообедали sole véroniaue[5] и escalope de veau milanaise,[6] за которым последовало мороженое. Из напитков были поданы «Пуйи Фюис», «Кортон» и очень хороший портвейн, стоящий перед мистером Энтуислом. Пуаро, не жаловавший портвейн, потягивал créme de cacao.[7]

– Не знаю, – пробормотал адвокат, – как вам удается доставать такой эскалоп. Он просто тает во рту!

– У меня есть друг – мясник с континента. Я решил для него маленькую семейную проблему. Он очень мне признателен и помогает улаживать проблемы гастрономического порядка.

– Семейные проблемы, – вздохнул мистер Энтуисл. – Лучше бы вы мне не напоминали о них в такой прекрасный момент…

– Так продлим его, друг мой. Скоро мы с вами выпьем demi tasse[8] с прекрасным бренди, а потом, покуда процесс пищеварения будет мирно идти своим ходом, вы расскажете, почему вам понадобился мой совет.

Часы пробили половину десятого, когда мистер Энтуисл зашевелился на стуле. Наступил подходящий психологический момент. Теперь ему самому не терпелось поделиться своими сомнениями.

– Не уверен, что я не выгляжу круглым дураком, – начал адвокат. – В любом случае я не вижу, что тут можно предпринять. Но мне бы хотелось изложить вам факты и услышать, что вы об этом думаете.

Помолчав несколько секунд, мистер Энтуисл с присущей ему суховатой педантичностью поведал свою историю. Тренированный юридический ум помог ему точно обрисовать все факты, ничего не опуская и не добавляя лишних деталей. Это был ясный, исчерпывающий отчет, который по заслугам оценил слушавший его маленький пожилой человечек с яйцевидной головой.

Когда адвокат умолк, наступила пауза. Мистер Энтуисл приготовился отвечать на вопросы, но некоторое время никаких вопросов не было. Эркюль Пуаро обдумывал услышанное.

– Все выглядит предельно ясным, – заговорил он наконец. – В глубине души вы подозреваете, что вашего друга Ричарда Эбернети убили. Это подозрение или предположение имеет под собой единственное основание – слова, сказанные Корой Ланскене после похорон Ричарда Эбернети. Уберите их – и ничего не останется. Тот факт, что она сама была убита на следующий день, может оказаться простым совпадением. Хотя Ричард Эбернети умер внезапно, его наблюдал надежный и хорошо знакомый с ним врач, у которого не возникло никаких подозрений и который выдал свидетельство о смерти. Ричард был похоронен или кремирован?

– Кремирован – согласно его же пожеланию.

– Закон требует, чтобы в таком случае свидетельство подписывал второй врач, но и с этим, очевидно, не возникло затруднений. Итак, мы возвращаемся к исходному пункту – словам Коры Ланскене. Вы были там и слышали ее. Она сказала: «Но ведь его убили, не так ли?»

– Да.

– И все дело в том, что вам кажется, будто она сказала правду?

Немного помедлив, адвокат ответил:

– Да.

– Почему?

– Почему? – озадаченно повторил Энтуисл.

– Да, почему? Потому что где–то глубоко в вашем подсознании кроются сомнения в причине смерти Ричарда?

Адвокат покачал головой:

– Нет–нет, ни в малейшей степени.

– Значит, из–за самой Коры. Вы хорошо ее знали?

– Я не видел ее… да, более двадцати лет.

– Вы бы узнали ее, встретив на улице?

Мистер Энтуисл задумался.

– Я бы мог пройти мимо, не узнав ее. Кора была худенькой девушкой, которая превратилась в толстую, не слишком опрятную пожилую женщину. Но думаю, что, заговорив с ней, я бы сразу же ее узнал. Кора носила такую же челку, из–под которой смотрела на собеседника, точно испуганное животное; у нее осталась привычка склонять голову набок перед тем, как выпалить что–нибудь шокирующее. Понимаете, она сохранила индивидуальность.

– Фактически она была той же Корой, которую вы знали много лет назад. И по–прежнему «выпаливала нечто шокирующее». А те шокирующие вещи, которые она говорила в прошлом, обычно… соответствовали действительности?

– В том–то и была вся беда с Корой. Она говорила правду, о которой лучше было бы умолчать.

– И эта черта осталась неизменной. Ричарда Эбернети убили – и Кора тут же об этом упомянула.

Мистер Энтуисл вздрогнул:

– Вы думаете, что его убили?

– Нет–нет, друг мой, мы не можем так быстро делать выводы. Пока нам известно, что так думала Кора. Для нее это было скорее фактом, нежели предположением. Следовательно, у нее должна была иметься причина для подобного мнения. Судя по тому, что вы о ней знаете, это не было всего лишь озорной выходкой. Теперь скажите, когда Кора произнесла эту фразу, тотчас же последовал хор протестов?

– Совершенно верно.

– После чего она смутилась и сдала позиции, сказав, насколько вы помните, нечто вроде: «Но я поняла по его словам…»

Адвокат кивнул:

– Не могу ручаться за точность, но она сказала нечто подобное.

– Тогда все успокоились и заговорили о чем–то еще. А вы не припоминаете какое–нибудь необычное выражение на чьем–либо лице?

– Нет.

– На следующий день Кору убили, и вы задаете себе вопрос, не является ли это причиной и следствием?

– Полагаю, все это кажется вам фантастичным?

– Вовсе нет, – ответил Пуаро. – Если первоначальное предположение верно, все выглядит вполне логичным. Убийство Ричарда Эбернети прошло абсолютно гладко – и вдруг выясняется, что кто–то знает правду! Ясно, что эту персону следует как можно скорее заставить замолчать.

– Значит, вы все–таки думаете, что это было убийство?

– Я думаю точно так же, как и вы, mon cher,[9] – серьезно отозвался Пуаро, – что тут есть повод для расследования. Вы предприняли какие–нибудь шаги? Говорили об этом с полицией?

– Нет, – покачал головой мистер Энтуисл. – Мне это не казалось целесообразным. Я ведь представляю семейство. Если Ричарда Эбернети убили, то это могли проделать, очевидно, только одним способом.

– При помощи яда?

– Вот именно. А тело было кремировано, так что никаких доказательств не осталось. Но я решил, что мне самому следует во всем убедиться. Вот почему, Пуаро, я обратился к вам.

– Кто находился в доме во время смерти Ричарда?

– Старый дворецкий, который прослужил у него много лет, кухарка и горничная. Выглядит так, будто это должен быть один из них…

– Не вводите меня в заблуждение. Кора знает, что Ричарда Эбернети убили, но соглашается замять дело. Значит, убийцей должен быть один из членов семьи, кого сама жертва предпочла бы не обвинять в открытую. В противном случае Кора, любившая своего брата, не позволила бы убийце выйти сухим из воды. Вы согласны со мной?

– Я рассуждал точно так же, – признался мистер Энтуисл. – Хотя как мог кто–то из членов семьи…

Пуаро прервал его:

– Там, где замешан яд, все может быть. Очевидно, это был какой–то наркотик, если Ричард умер во сне и его смерть не вызвала подозрений. Возможно, он уже принимал какие–то наркотические средства, прописанные врачом.

– В любом случае способ едва ли имеет значение, – сказал мистер Энтуисл. – Мы никогда не сможем ничего доказать.

– В случае с Ричардом Эбернети – да. А вот Кора Ланскене – другое дело. Когда мы узнаем, кто убийца, доказательства будет не так сложно добыть. – Пуаро бросил на адвоката резкий взгляд. – Возможно, вы уже что–то предприняли в этом отношении?

– Очень мало. Думаю, моей целью было в основном исключение. Для меня невыносимо думать, что в семье Эбернети есть убийца. Я по–прежнему не могу в это поверить. Мне казалось, что с помощью внешне безобидных вопросов я смогу очистить от подозрений некоторых членов семьи, а может, даже их всех. В последнем случае стало бы ясно, что Кора ошиблась в своем предположении, а ее смерть – дело рук обычного грабителя. В конце концов, задача была не такая уж сложная. Я должен был выяснить, что делали члены семьи Эбернети во время убийства Коры Ланскене.

– Eh bien,[10] – кивнул Пуаро. – И что же они делали?

– Джордж Кроссфилд был на бегах в Херст–парке. Розамунд Шейн ходила по магазинам в Лондоне. Ее муж – приходится включать и мужей…

– Разумеется.

– Ее муж вел переговоры насчет постановки пьесы. Сьюзен и Грегори Бэнкс весь день были дома. Тимоти Эбернети – инвалид – находился в своем доме в Йоркшире, а его жена сидела за рулем своей машины, возвращаясь из «Эндерби».

Эркюль Пуаро понимающе кивнул:

– Так говорят они сами. И все это правда?

– Не знаю, Пуаро. Некоторые заявления можно подтвердить или опровергнуть, но это трудно сделать незаметно. Практически подобные действия были бы равносильны обвинению. Я просто сообщу вам собственные выводы. Джордж мог быть на бегах в Херст–парке, но я не думаю, что он там находился. Он опрометчиво похвастался, что поставил на пару фаворитов. Я знаю по опыту, что многие нарушители закона губят себя болтовней. Я спросил у Джорджа клички лошадей, и он без колебаний назвал их. Но я узнал, что, хотя в тот день действительно многие ставили на обеих лошадей, выиграла только одна, а другая оказалась в числе безнадежных аутсайдеров.

– Интересно. А этот Джордж испытывал настоятельную нужду в деньгах во время смерти его дяди?

– У меня создалось впечатление, что да. Хотя я не имею доказательств, но сильно подозреваю, что он спекулировал деньгами своих клиентов и мог опасаться судебного преследования. Конечно, это всего лишь предположение, но у меня есть опыт в таких делах. Должен с сожалением признать, что нечистоплотные юристы – явление не такое уж редкое. Могу только сказать, что лично я не доверил бы свои деньги Джорджу, и подозреваю, что Ричард Эбернети, отлично разбиравшийся в людях, был разочарован своим племянником и не полагался на него. Мать Джорджа была хорошенькой, но довольно глуповатой девушкой и вышла замуж за весьма сомнительного типа. – Он вздохнул. – Девушки в семье Эбернети не отличались умением выбирать мужей.

Сделав паузу, адвокат заговорил вновь:

– Что касается Розамунд, то она очаровательная дурочка. Не могу представить ее орудующей топором! Правда, муж Розамунд – Майкл Шейн – довольно темная лошадка, амбициозный и тщеславный. Но я очень мало о нем знаю. У меня нет причин подозревать его в жестоком убийстве или тщательно спланированном отравлении, но, покуда я не буду знать наверняка, что он сказал правду относительно своего местопребывания во время гибели Коры, я не могу его исключить.

– Однако насчет его жены у вас нет сомнений?

– Иногда она проявляет удивительную бессердечность, но повторяю: я не могу представить это хрупкое создание с топором.

– Хрупкое и красивое, – заметил Пуаро с циничной усмешкой. – А другая племянница?

– Сьюзен? Она совсем не похожа на Розамунд – по–моему, Сьюзен высокоодаренная девушка. Они с мужем в тот день оставались дома. Я солгал, будто звонил им и никто не брал трубку, а Грег тут же заявил, что телефон весь день не работал. Он якобы пытался куда–то дозвониться и не смог.

– Снова неубедительно… Очевидно, ваши надежды на исключение не оправдались… Что собой представляет муж?

– Трудно сказать. Он производит не слишком приятное впечатление, хотя не могу объяснить почему. Что касается Сьюзен…

– Да?

– Сьюзен напоминает мне своего дядю. У нее те же энергия, деловитость, ум, что и у Ричарда Эбернети. Правда, – хотя это, возможно, мое воображение, – ей недостает доброты и обаяния моего старого друга.

– Женщины никогда не бывают добрыми, – заметил Пуаро. – Хотя иногда способны на нежность. Она любит своего мужа?

– По–моему, безумно. Но я не могу поверить, Пуаро, что Сьюзен…

– Вы предпочли бы Джорджа? – осведомился Пуаро. – Это естественно! Что до меня, я не столь сентиментален в отношении прекрасных молодых леди. А теперь расскажите о ваших визитах к старшему поколению.

Мистер Энтуисл подробно описал посещение Тимоти и Мод. Пуаро подвел итог:

– Итак, миссис Эбернети хороший механик. Она знает все об устройстве автомобиля. А мистер Эбернети не так беспомощен, как хочет казаться. Он ходит на прогулки и, по вашим словам, способен на активные действия. К тому же он порядочный эгоист и завидовал успехам и твердому характеру брата.

– О Коре Тимоти говорил с большой привязанностью.

– И высмеивал ее нелепое замечание после похорон. Как насчет шестого наследника?

– Элен – миссис Лео? Ее я абсолютно не подозреваю. Во всяком случае, невиновность Элен будет легко доказать. Она оставалась в «Эндерби» с тремя слугами.

– Eh bien, друг мой, – сказал Пуаро. – Перейдем к делу. Что именно вы хотите от меня?

– Я хочу узнать правду, Пуаро.

– Да–да, на вашем месте я бы чувствовал то же самое.

– И вы тот человек, который может узнать ее для меня. Мне известно, что вы больше не беретесь за расследования, но я прошу вас заняться этим делом. Беру на себя ответственность за ваш гонорар. Деньги никогда не помешают.

Пуаро усмехнулся:

– Какой от них толк, если все уходит на налоги? Но признаю, что ваша проблема меня интересует. Она не так проста – все выглядит весьма туманно… Хорошо, я этим займусь. Но одну вещь лучше сделать вам – разыскать доктора, который лечил мистера Ричарда Эбернети. Вы его знаете?

– Немного.

– Что он собой представляет?

– Терапевт средних лет. Вполне компетентный. Был очень дружен с Ричардом. Вполне симпатичный парень.

– Тогда разыщите его. С вами он будет говорить более свободно, чем со мной. Расспросите его о болезни мистера Эбернети. Узнайте, какие он принимал лекарства незадолго до смерти, сообщал ли он врачу о своих подозрениях, будто его пытаются отравить. Кстати, эта мисс Гилкрист уверена, что он использовал термин «отравление» в разговоре со своей сестрой?

Мистер Энтуисл задумался.

– Она употребила это слово, но мисс Гилкрист принадлежит к свидетелям, которые часто заменяют слова, думая, что сохраняют их смысл. Если Ричард говорил о своих опасениях, что его хотят убить, мисс Гилкрист могла решить, что речь идет о яде, так как подумала о своей тете, которая боялась, что ей в пищу подмешивают отраву. Я мог бы побеседовать с ней об этом снова.

– Пожалуй, это не помешает. А может, это сделаю я. – Пуаро помолчал и заговорил другим тоном: – Вам приходило в голову, друг мой, что самой мисс Гилкрист может грозить опасность?

Мистер Энтуисл выглядел удивленным.

– Должен признаться, что нет.

– Тем не менее это не исключено. Кора высказала свои подозрения в день похорон. Убийцу, несомненно, заинтересовало бы, говорила ли она о них кому–нибудь еще, узнав о смерти Ричарда. А самое вероятное лицо, которому она могла об этом сказать, – ее компаньонка. Думаю, mon cher, мисс Гилкрист лучше не оставаться одной в коттедже.

– Кажется, Сьюзен собирается туда съездить.

– Вот как? Миссис Бэнкс собирается побывать в доме Коры?

– Да, она хочет взглянуть на ее вещи.

– Понятно… Итак, мой друг, пожалуйста, сделайте то, о чем я вас просил. Вы можете также подготовить миссис Лео Эбернети к моему вероятному приезду. Посмотрим, как это осуществить. С этого момента я берусь за дело.

И Пуаро энергично подкрутил усы.

Глава 8

Мистер Энтуисл задумчиво смотрел на доктора Лэрреби.

За свою жизнь он научился разбираться в людях. Ему часто приходилось иметь дело с трудными и деликатными ситуациями, и теперь он умел безошибочно выбирать правильный подход. Какой же подход требовался к доктору Лэрреби, учитывая то, что врач мог воспринять тему разговора как сомнение в его профессионализме?

Здесь требуется полная откровенность, подумал мистер Энтуисл, или по крайней мере частичная. Сказать, что подозрения возникли на основании случайной фразы глупой женщины, было бы неосторожно. Доктор Лэрреби не знал Кору.

Мистер Энтуисл прочистил горло и решительно начал:

– Я хочу посоветоваться с вами по весьма деликатному вопросу. Надеюсь, это вас не обидит. Вы разумный человек и, конечно, понимаете, что на абсурдное предположение лучше дать толковый ответ, чем просто отмахиваться от него. Это касается моего клиента, покойного мистера Эбернети. Спрашиваю напрямик: вы абсолютно уверены, что он умер, как говорится, естественной смертью?

На румяном добродушном лице доктора Лэрреби отразилось изумление.

– Какого черта… Конечно, уверен! Я ведь выдал свидетельство, не так ли? Если бы я не был удовлетворен…

– Ну разумеется, – ловко вставил мистер Энтуисл. – Уверяю вас, что у меня и в мыслях не было ничего другого. Но я хотел бы получить ваши твердые заверения, учитывая… э–э… циркулирующие слухи.

– Слухи? Какие еще слухи?

– Никто не знает, как возникают подобные явления, – не вполне искренне промолвил адвокат. – Но я чувствую, что их необходимо прекратить – даже применив власть.

– Эбернети был больным человеком. Он страдал заболеванием, которое должно было привести к летальному исходу, я бы сказал, года через два – возможно, еще раньше. Смерть сына ослабила его волю к жизни и способность сопротивляться болезни. Признаюсь, я не ожидал такого скорого и внезапного конца, но прецедентов было более чем достаточно. Любой медик, который точно предсказывает, сколько проживет его пациент, рискует остаться в дураках. Человеческий фактор не поддается математическим расчетам. Иногда слабые люди неожиданно обнаруживают способность к сопротивлению, а сильные, напротив, сразу пасуют перед недугом.

– Все это мне понятно. Я не сомневаюсь в вашем диагнозе. Мистер Эбернети жил, выражаясь мелодраматически, под смертным приговором. Все, что я спрашиваю, это мог ли человек, знающий или подозревающий, что он обречен, по собственному желанию укоротить оставшийся ему срок? Или кто–то другой мог сделать это за него?

Доктор Лэрреби нахмурился:

– Вы имеете в виду самоубийство? Эбернети не принадлежал к суицидальному типу.

– Понимаю. Но вы можете заверить меня как медик, что подобное предположение невозможно?

Доктор пошевелился на стуле:

– Я бы не употреблял слово «невозможно». После смерти сына жизнь перестала интересовать Эбернети. Я не считаю вероятным самоубийство, но не могу утверждать, что это невозможно.

– Вы говорите с психологической точки зрения. А меня интересует медицинская: делают ли обстоятельства смерти Эбернети такое предположение невозможным?

– Опять–таки не могу утверждать. Он умер во сне – такое случается часто. Его душевное состояние не давало поводов подозревать самоубийство. Если бы мы производили вскрытие каждого тяжело больного человека, умершего во сне…

Лицо доктора становилось все краснее. Мистер Энтуисл поспешил вмешаться:

– Конечно, конечно. Но если бы существовало неизвестное вам доказательство? Например, если он что–то кому–то говорил…

– Указывающее на намерение покончить с собой? Он в самом деле говорил такое? Должен признаться, меня бы это очень удивило.

– Но если бы это было так, – мой вопрос чисто гипотетический, – могли бы вы исключить такую возможность?

– Нет, не мог бы, – медленно отозвался доктор Лэрреби. – Но повторяю: я был бы очень удивлен.

Мистер Энтуисл тут же воспользовался преимуществом:

– Тогда, если мы предположим – опять же сугубо гипотетически, – что его смерть не была естественной, то что, по–вашему, могло бы явиться ее причиной? Я имею в виду, какой именно яд?

– Несколько. Можно было бы заподозрить какой–то наркотик. Признаки цианоза отсутствовали, поза была мирной.

– Он принимал какие–нибудь снотворные?

– Да. Я прописал ему слумберил – надежное и безопасное средство. Эбернети принимал его не ежедневно, и у него был всего лишь один маленький пузырек с таблетками. Доза втрое и даже вчетверо больше прописанной не могла бы оказаться смертельной. К тому же вскоре после кончины Эбернети я видел у него на умывальнике почти полный пузырек.

– Что еще вы ему прописывали?

– Разные средства. Лекарство, содержащее небольшое количество морфия, которое следовало принимать во время приступов боли, витамины в капсулах, микстуру для пищеварения…

– Витамины в капсулах? – прервал мистер Энтуисл. – По–моему, мне тоже как–то их прописывали. Маленькие круглые желатиновые капсулы.

– Да, содержащие адексолин.

– А можно в эти капсулы добавить… что–либо еще?

– Вы имеете в виду что–то смертоносное? – Доктор выглядел все более и более удивленным. – Но никто не стал бы… Слушайте, Энтуисл, к чему вы клоните? Неужели вы предполагаете убийство?

– Я и сам точно не знаю, что именно предполагаю… Просто я спрашиваю, возможно ли это?

– Но какие у вас основания для подобного предположения?

– Никаких, – усталым голосом ответил адвокат. – Мистер Эбернети умер. Особа, с которой он говорил, тоже мертва. Все это всего лишь неопределенный слух, который мне хотелось бы прекратить. Если вы скажете мне, что никто никак не мог отравить Эбернети, я буду удовлетворен. Могу вас заверить, что это сняло бы с моей души тяжкое бремя.

Доктор Лэрреби встал и прошелся по комнате.

– Я не могу этого сказать, – произнес он наконец. – Как бы мне этого ни хотелось. Любой мог извлечь витамин из капсулы и заменить его, скажем, чистым никотином или другим ядом. Или что–то подмешать в еду или питье. Разве это не более вероятно?

– Возможно. Но понимаете, когда Эбернети умер, в доме были только слуги, а я не думаю, что это кто–то из них, – фактически я уверен, что они ни при чем. Поэтому я ищу яд замедленного действия. Полагаю, не существует средства, вызывающего смерть через несколько недель?

– Удобная идея, но, боюсь, неосуществимая, – сухо отозвался доктор. – Я знаю, что вы благоразумный человек, Энтуисл, но кто именно сделал такое предположение? Оно кажется мне буквально притянутым за уши.

– А Эбернети ничего вам не говорил? Никогда не намекал, что один из родственников, возможно, хочет убрать его с дороги?

Доктор с любопытством посмотрел на него:

– Нет, ничего такого он мне не говорил. Вы уверены, Энтуисл, что эти слухи не распускает человек, которому хочется вызвать сенсацию? Некоторые истеричные субъекты выглядят разумными и нормальными.

– Может, и так. Я на это надеюсь.

– Выходит, кто–то утверждает, будто Эбернети говорил ей… Полагаю, это была женщина?

– Вы правы – это была женщина.

– Он говорил ей, что его пытаются убить?

Загнанный в угол адвокат рассказал о словах Коры после похорон. Лицо доктора Лэрреби прояснилось.

– На вашем месте я бы не обращал на это внимания. Существует вполне простое объяснение. Женщина в определенном возрасте – тем более неуравновешенная и жаждущая сенсаций – могла сказать нечто подобное.

Мистеру Энтуислу не понравилась беспечная уверенность доктора. Но ему самому не раз приходилось иметь дело с истеричными женщинами, охочими до сенсаций.

– Возможно, вы правы, – промолвил он, вставая. – К несчастью, мы не можем поговорить с ней об этом, так как ее, несомненно, убили.

– Что значит «убили»? – Доктор Лэрреби выглядел так, словно серьезно сомневался в психической уравновешенности самого мистера Энтуисла.

– Вероятно, вы читали об этом в газетах. Миссис Ланскене из Литчетт–Сент–Мэри в Беркшире.

– Конечно, читал, но я понятия не имел, что она родственница Ричарда Эбернети! – Доктор казался потрясенным.

Чувствуя себя отомщенным за профессиональное высокомерие доктора Лэрреби и с тоской сознавая, что визит к нему не рассеял его подозрений, мистер Энтуисл удалился.

Вторично прибыв в «Эндерби», мистер Энтуисл решил побеседовать с Лэнскомом. Для начала он спросил старого дворецкого о его планах.

– Миссис Лео просила меня остаться, пока дом не продадут, сэр, и я с радостью окажу ей эту услугу. Мы все очень любим миссис Лео. – Он вздохнул. – Простите, что упоминаю об этом, сэр, но я очень переживаю из–за того, что дом должен быть продан. Я провел в нем очень много лет и видел, как здесь росли молодые леди и джентльмены. Я всегда думал, что мистер Мортимер унаследует дом и, возможно, создаст в нем счастливую семью. Было решено, что я переберусь в Северную сторожку, когда закончу свою службу здесь. Это славное местечко, и мне бы очень хотелось привести его в порядок. Но теперь, очевидно, с этим покончено.

– Боюсь, что да, Лэнском. Все поместье должно быть продано целиком. Но с вашим наследством…

– О, я не жалуюсь, сэр, и очень благодарен мистеру Эбернети за его щедрость. Я хорошо обеспечен, но в наши дни не так легко купить маленький домик, и, хотя моя замужняя племянница пригласила меня поселиться у них, это не совсем то, что жить в поместье.

– Знаю, – промолвил мистер Энтуисл. – Новый мир труден для нас, стариков. Теперь я жалею, что так редко виделся со своим старым другом. Как он выглядел последние месяцы?

– Ну, сэр, он был сам не свой после смерти мистера Мортимера.

– Да, это его сломило. К тому же он был болен – а у больных иногда бывают странные фантазии. Боюсь, что мистер Эбернети в последние дни страдал чем–то подобным. Возможно, он говорил о своих врагах, о том, что кто–то хочет причинить ему вред? А может, он даже думал, что ему подмешивают яд в пищу?

Старый Лэнском выглядел удивленным и обиженным.

– Не могу припомнить ничего в этом роде, сэр.

Энтуисл внимательно посмотрел на него:

– Я знаю, что вы преданный слуга, Лэнском. Но подобные фантазии у мистера Эбернети были бы… э–э… вполне естественными симптомами определенных недугов.

– В самом деле, сэр? Могу только сказать, что мистер Эбернети никогда не говорил мне или при мне ничего такого.

Мистер Энтуисл быстро сменил тему:

– Перед смертью у него гостили некоторые родственники, не так ли? Племянник, обе племянницы и их мужья?

– Совершенно верно, сэр.

– Он был удовлетворен или разочарован этими визитами?

Взгляд Лэнскома стал отсутствующим, а его спина напряглась.

– Право, не могу сказать, сэр.

– Думаю, что можете, – мягко возразил адвокат. – Вы имеете в виду, что вам не подобает говорить о подобных вещах. Но бывают ситуации, когда приходится нарушать традиции. Я был одним из самых старых друзей вашего хозяина. Я очень любил его, и вы тоже. Поэтому меня интересует ваше мнение как человека, а не как дворецкого.

Помолчав, Лэнском осведомился бесстрастным тоном:

– Что–нибудь… не так, сэр?

– Не знаю, – честно ответил мистер Энтуисл. – Надеюсь, что нет. Но я бы хотел в этом убедиться. А вы сами чувствовали, будто что–то не так?

– Только после похорон, сэр. И я не могу понять, в чем тут дело. Но в тот вечер миссис Лео и миссис Тимоти тоже вроде были не в своей тарелке после ухода остальных.

– Вам известно содержание завещания?

– Да, сэр. Миссис Лео решила, что мне следует его знать. Если я могу выразить свое мнение, то, по–моему, завещание очень справедливое.

– Да, вы правы. Всем наследникам оставлено поровну. Но я не думаю, что после смерти сына мистер Эбернети сразу хотел составить именно такое завещание. Может, вы теперь ответите на вопрос, который я вам только что задал?

– Ну, если хотите знать мое личное мнение…

– Да–да, разумеется.

– Хозяин, сэр, казался очень разочарованным после пребывания здесь мистера Джорджа… Думаю, он надеялся, что мистер Джордж напомнит ему мистера Мортимера. Но мистер Джордж, если можно так выразиться, не соответствовал предполагаемому стандарту. Мужа мисс Лоры всегда считали неподходящей партией, и боюсь, что мистер Джордж пошел в него. – Лэнском сделал небольшую паузу. – Потом приезжали молодые леди с их мужьями. Мисс Сьюзен сразу пришлась хозяину по душе – красивая и энергичная молодая леди, – но вот мужа ее он, по–моему, не выносил. В наши дни молодые леди выбирают себе странных мужей.

– А другая пара?

– О них я мало что могу сказать. Красивые и симпатичные молодые люди. Думаю, хозяин был рад их видеть, но… – Старик заколебался.

– Да, Лэнском?

– Ну, хозяин никогда не имел дел с театром. Как–то он сказал мне: «Не могу понять, почему все помешаны на театре. Мне это кажется глупым. Лишает людей последних остатков здравого смысла. Не уверен, что сцена хорошо отражается на морали, – из–за нее теряешь чувство меры». Конечно, он не говорил прямо о…

– Да–да, понимаю. А после этих визитов мистер Эбернети сам отправился повидать родственников – сначала брата, потом сестру, миссис Ланскене…

– Насчет миссис Ланскене не знаю, сэр. Хозяин сказал, что собирается к мистеру Тимоти, а затем в Сент–Мэри… только не помню.

– Совершенно верно. А вы не припоминаете, что он говорил по возвращении?

Лэнском задумался.

– Право, не знаю – вроде ничего особенного. Хозяин был рад, что вернулся домой. Он говорил, что поездки и пребывание в чужих домах его очень утомили.

– И это все? Он не упоминал ни о брате, ни о сестре?

Дворецкий нахмурился:

– У хозяина была привычка… ну, бормотать себе под нос, словно обращаясь к самому себе и не замечая моего присутствия. Это потому, что он меня хорошо знал…

– И доверял вам.

– Я смутно помню, как он говорил тогда, что не понимает, куда кто–то подевал свои деньги. Насколько я понял, речь шла о мистере Тимоти. А затем хозяин сказал что–то вроде: «Женщины могут быть дурами в девяноста девяти различных случаях и необычайно проницательными в сотом». Потом он добавил: «Говорить откровенно можно только с людьми своего поколения. В отличие от молодежи они не подумают, что у тебя разыгралось воображение». Позже хозяин заметил – не знаю, по какому поводу: «Не слишком приятно расставлять для людей ловушки, но не вижу, что мне остается». Быть может, сэр, он думал, что второй садовник крадет у нас персики.

Но мистер Энтуисл сомневался, что Ричард Эбернети имел в виду второго садовника. Задав еще несколько вопросов, он отпустил Лэнскома и задумался над полученными сведениями. Вроде бы он не узнал ничего нового. Но кое–что наводило на размышления. Говоря о глупых и в то же время проницательных женщинах, Ричард Эбернети подразумевал свою сестру Кору, а не свою невестку Мод. Именно Коре он поведал то, что молодежь могла счесть игрой воображения. И Ричард упомянул ловушку. Для кого?

Мистер Энтуисл долго думал о том, что ему сказать Элен. В конце концов он решил довериться ей целиком и полностью.

Сначала адвокат поблагодарил ее за то, что она разобрала вещи Ричарда и вообще многое сделала в доме. Уже было дано объявление о продаже, и два перспективных покупателя собирались вскоре прийти для осмотра.

– Частные лица?

– Боюсь, что нет. К дому присматриваются Христианский союз женской молодежи, какой–то молодежный клуб и фонд Джефферсона – они подыскивают место для своих коллекций. Печально, если в доме не будут жить, но в наши дни проживание в таких поместьях считается непрактичным.

– Я хотел спросить, не могли бы вы остаться здесь до продажи дома. Или для вас это слишком неудобно?

– Нет, мне это вполне подходит. До мая я не собираюсь ехать на Кипр и предпочитаю оставаться здесь, а не в Лондоне, как планировала раньше. Мне нравится этот дом – Лео любил его, и здесь мы с ним были счастливы.

– Есть еще одна причина, по которой я был бы вам признателен, если бы вы задержались в «Эндерби». Мой друг Эркюль Пуаро…

– Эркюль Пуаро? – резко переспросила Элен. – Значит, вы думаете?..

– Вы знаете его?

– Да. Вернее, мои друзья, но я думала, что он давно умер.

– Он жив и здоров, хотя уже не молод.

– Да, он едва ли может быть молод… – Элен произнесла это машинально. Ее лицо было бледным и напряженным. – Вы полагаете, – с усилием вымолвила она, – что Кора была права? Что Ричарда… убили?

Мистер Энтуисл выложил все. Излить душу перед спокойной и здравомыслящей Элен было для него облегчением.

Когда он умолк, она заметила:

– Конечно, это должно казаться фантастичным, но тем не менее не кажется. Той ночью, после похорон, мы с Мод думали об этом. Разумеется, мы говорили себе, что Кора – просто глупая женщина, и все же нам было не по себе. А потом убили Кору – я убеждала себя, что это всего лишь совпадение, но не была в этом уверена. Все это так сложно…

– Да, очень. Но Пуаро необыкновенный человек – можно сказать, почти гений. Он отлично понимает: нам нужно убедиться, что все это чистой воды фантазии.

– Однако он думает, что это не так?

– Почему вы так говорите? – быстро спросил адвокат.

– Сама не знаю. Я была не в своей тарелке… Не только из–за слов Коры – я сама чувствовала, что что–то не так.

– Не так? В каком смысле?

– Не так – и все. Не знаю.

– Вы имеете в виду кого–то из присутствовавших в тот вечер?

– Да, возможно… Но не знаю, кого именно… О, это звучит нелепо!

– Вовсе нет. Это весьма любопытно. Ведь вас никак не назовешь глупой, Элен. Если вы что–то заметили, значит, в этом что–то есть.

– Да, но я не могу припомнить, что это было. Чем больше я думаю…

– Не думайте. Так вы ничего не вспомните. Рано или поздно это мелькнет у вас в голове, как вспышка. Тогда сразу же дайте мне знать.

– Хорошо.

Глава 9

Мисс Гилкрист надела черную шляпу и спрятала под нее седеющую прядь. Дознание назначено на полдень, а сейчас – двадцать минут двенадцатого. Серые кофта и юбка казались ей подходящими для такого случая – к тому же она специально купила черную блузку. Мисс Гилкрист хотелось бы целиком одеться в черное, но это было ей не по карману. Она окинула взглядом маленькую аккуратную спальню с висящими на стенах изображениями гаваней Бриксема и Полфлексана, бухт Энсти и Кианса, Бэббекомского залива, Кокингтон–Форджа и прочих прибрежных мест, размашисто подписанными Корой Ланскене. Ее взгляд с особой любовью задержался на Полфлексанской гавани. На комоде стояла выцветшая фотография в рамке, изображавшая чайную «Ива». Мисс Гилкрист посмотрела на нее и вздохнула.

Звонок в дверь пробудил ее от грез.

– Господи! – пробормотала мисс Гилкрист. – Интересно, кто…

Она вышла из комнаты и спустилась по шаткой лестнице. Звонок прозвучал вновь, сменившись резким стуком.

Мисс Гилкрист почему–то почувствовала беспокойство. Она замедлила шаг, потом направилась к двери, уговаривая себя не глупить.

На пороге стояла молодая женщина в черном, держащая в руке небольшой чемодан. Заметив встревоженное выражение лица мисс Гилкрист, она быстро сказала:

– Мисс Гилкрист? Я Сьюзен Бэнкс – племянница миссис Ланскене.

– О господи, ну конечно! Входите, миссис Бэнкс. Только не наткнитесь на вешалку – она немного отошла от стены. Сюда, пожалуйста. Я не знала, что вы приедете на дознание, а то бы приготовила кофе или еще что–нибудь.

– Я ничего не хочу, – быстро отозвалась Сьюзен Бэнкс. – Простите, если я вас напугала.

– Ну, вы в самом деле меня напугали. Вообще–то я не нервная – я говорила адвокату, что не буду бояться, оставшись здесь одна. Я и не боюсь, но сегодня – может, из–за дознания – я все утро нервничаю. Полчаса назад в дверь позвонили, и я еле заставила себя открыть. Очень глупо с моей стороны – едва ли убийца стал бы сюда возвращаться, да и зачем ему это делать? Оказалось, это монахиня пришла собирать пожертвование для сиротского приюта. Я почувствовала такое облегчение, что дала ей два шиллинга. Хотя я не католичка и не сочувствую римской церкви с ее монахами и монашками, но сестры, собирающие деньги для бедных, делают доброе дело. Пожалуйста, садитесь, миссис…

– Бэнкс.

– Да, конечно, миссис Бэнкс. Вы приехали поездом?

– Нет, я сама вела машину. Но аллея такая узкая, что мне пришлось оставить автомобиль в заброшенном карьере.

– Аллея действительно узкая, и транспорт здесь практически не ездит. Дорога совсем пустынная.

Произнеся эти слова, мисс Гилкрист слегка поежилась.

Сьюзен Бэнкс окинула взглядом комнату.

– Бедная тетя Кора, – промолвила она. – Вы знаете, что она оставила мне все, что имела?

– Да, знаю. Мне говорил об этом мистер Энтуисл. Кажется, вы недавно вышли замуж, а мебель сейчас стоит так дорого. У миссис Ланскене было несколько неплохих вещей.

Сьюзен так не казалось. Кора слабо разбиралась в антиквариате. Содержимое комнаты варьировалось от образцов «модернизма» до вычурных и претенциозных изделий.

– Мне не нужна мебель, – сказала она. – У меня есть своя. Все это я выставлю на аукцион, если только вам не хотелось бы что–нибудь взять. Я была бы очень рада…

Смутившись, Сьюзен умолкла. Но мисс Гилкрист отнюдь не была смущена. Она просияла:

– Как это любезно с вашей стороны, миссис Бэнкс! Вы очень добры. Я вам так благодарна. Но у меня также есть свои вещи. Я отдала их на хранение – на случай, если они мне когда–нибудь понадобятся. Отец тоже оставил мне несколько картин. В свое время у меня была маленькая чайная, но началась война, и дела пошли скверно… Тем не менее я продала не все, так как надеялась, что у меня снова будет свой домик. Лучшие вещи я сохранила вместе с отцовскими картинами и семейными реликвиями. Но если вы не возражаете, мне бы очень хотелось взять этот расписной чайный столик дорогой миссис Ланскене. Он такой хорошенький, и мы всегда пили за ним чай.

Сьюзен, с внутренней дрожью посмотрев на зеленый столик, расписанный большими пурпурными цветами, быстро сказала, что с радостью уступит его мисс Гилкрист.

– Огромное вам спасибо, миссис Бэнкс. Я чувствую себя немного алчной. Ведь миссис Ланскене оставила мне свои прекрасные картины и чудесную аметистовую брошь… правда, мне казалось, что ее следует отдать вам.

– Нет–нет, ни в коем случае.

– Вы не хотели бы взглянуть на ее вещи? Может, после дознания?

– Я собиралась провести здесь пару дней, просмотреть вещи и во всем разобраться.

– Вы имеете в виду, переночевать здесь?

– Да. Это для вас затруднительно?

– Конечно нет, миссис Бэнкс. Я постелю на мою кровать свежее белье, а сама отлично устроюсь здесь, на кушетке.

– Но ведь это комната тети Коры, не так ли? Я могу спать в ней.

– А вы… не возражаете?

– Вы хотите сказать, потому что ее здесь убили? Нет, не возражаю. У меня крепкие нервы, мисс Гилкрист. Здесь уже… я имею в виду, комнату привели в порядок?

Мисс Гилкрист правильно поняла вопрос:

– Да–да, миссис Бэнкс. Все одеяла отправили в чистку, а мы с миссис Пэнтер тщательно выскребли всю комнату. Здесь много запасных одеял. Поднимитесь и посмотрите сами.

Она направилась наверх, и Сьюзен последовала за ней.

Комната, где умерла Кора Ланскене, была безукоризненно чистой и лишенной каких–либо признаков зловещей атмосферы. Как и в гостиной, современная мебель перемежалась здесь с ярко разрисованной, словно отражая свойственные Коре бодрость и отсутствие вкуса. Над камином висело изображение молодой пышногрудой женщины, собирающейся принимать ванну. При виде его Сьюзен вновь ощутила дрожь, а мисс Гилкрист промолвила:

– Это картина мужа миссис Ланскене. Еще несколько – внизу, в столовой.

– Какой ужас!

– Ну, этот стиль живописи мне самой не слишком нравится, но миссис Ланскене гордилась своим мужем как художником и считала, что его произведения прискорбно недооценены.

– А где картины самой тети Коры?

– В моей комнате. Хотите на них взглянуть?

Мисс Гилкрист с гордостью представила свои сокровища.

Сьюзен заметила, что тетя Кора, очевидно, питала пристрастие к морскому побережью.

– Да, вы правы. Понимаете, она много лет прожила с мистером Ланскене в маленькой рыбачьей деревушке в Бретани. Рыбачьи лодки всегда выглядят так живописно, верно?

– Пожалуй, – пробормотала Сьюзен. Ей казалось, что с картин Коры Ланскене, поражавших тщательной прорисовкой мельчайших деталей и яркой до аляповатости цветовой палитрой, можно сделать целую серию почтовых открыток. В свою очередь, картины возбуждали подозрение, что их скопировали с открыток.

Но когда Сьюзен высказала это предположение, мисс Гилкрист была возмущена. Миссис Ланскене всегда рисовала с натуры! Один раз с ней даже случился солнечный удар, так как она не хотела уйти с места, где было подходящее освещение.

– Миссис Ланскене была настоящей художницей, – укоризненно произнесла в заключение мисс Гилкрист.

Она посмотрела на часы, и Сьюзен быстро сказала:

– Да, пора отправляться на дознание. Это далеко? Может, мне привести машину?

Мисс Гилкрист заверила ее, что туда всего пять минут ходу. Поэтому они пошли пешком. Мистер Энтуисл, прибывший поездом, встретил их и проводил в мэрию.

Среди присутствующих было много незнакомых. На дознании не произошло ничего сенсационного. Были представлены удостоверения личности покойной. Их сменили медицинские свидетельства о природе ранений, причинивших смерть. Признаков борьбы не обнаружено. В момент нападения покойная, очевидно, находилась под действием снотворного и была застигнута врасплох. Смерть наступила не позднее шестнадцати тридцати – наиболее вероятно, между четырнадцатью и шестнадцатью тридцатью. Мисс Гилкрист сообщила об обнаружении тела. Следом за ней дали показания констебль и инспектор Мортон. Коронер кратко суммировал факты, и жюри без колебаний вынесло вердикт: «Убийство, совершенное одним или несколькими неизвестными лицами».

По окончании процедуры все вышли под щелканье полудюжины фотоаппаратов. Мистер Энтуисл проводил Сьюзен и мисс Гилкрист в «Королевский герб», где предусмотрительно заказал ленч в отдельную комнату позади бара.

– Боюсь, ленч будет не слишком хорош, – заранее извинился он.

Но ленч оказался не так уж плох. Мисс Гилкрист шмыгала носом и бормотала, что «все это так ужасно», однако повеселела и с аппетитом съела тушеную баранину по–ирландски, после чего мистер Энтуисл настоял, чтобы она выпила бокал хереса.

– Я понятия не имел, что вы собираетесь сюда сегодня, Сьюзен, – сказал адвокат. – Мы могли бы поехать вместе.

– Да, я говорила, что не поеду. Но мне показалось скверным, если на дознании не будет никого из родственников. Я позвонила Джорджу, но он сказал, что занят и не сможет приехать, у Розамунд проба, а на дядю Тимоти нечего и рассчитывать. Так что пришлось ехать мне.

– Ваш муж не приехал с вами?

– Грег должен был торчать за прилавком.

Заметив удивленный взгляд мисс Гилкрист, Сьюзен объяснила:

– Мой муж работает в аптеке.

Муж, работающий в розничной торговле, не вполне вязался с впечатлением, сложившимся у мисс Гилкрист о Сьюзен, но она отважно заявила:

– Да, совсем как Китс.[11]

– Грег не поэт, – заметила Сьюзен. – У нас грандиозные планы на будущее – салон красоты и лаборатория для косметических препаратов.

– Это куда лучше, – одобрила мисс Гилкрист. – Что–то вроде заведения Элизабет Арден, которая, как мне говорили, на самом деле графиня. Или я имею в виду Елену Рубинштейн? В любом случае, – великодушно добавила она, – фармацевт – не обычный продавец, вроде тех, что торгуют бакалеей или тканями.

– Кажется, вы держали чайную, не так ли?

– Да. – Лицо мисс Гилкрист просветлело. То, что «Ива» была таким же торговым заведением, как лавка, никогда не приходило ей в голову. Держать чайную было, по ее мнению, воплощением респектабельности. Она начала рассказывать Сьюзен об «Иве».

Мистер Энтуисл, уже слышавший об этом, задумался о других делах. Когда Сьюзен дважды обратилась к нему, не получив ответа, он поспешно извинился:

– Простите, дорогая. Я задумался о вашем дяде Тимоти. Меня кое–что беспокоит.

– Насчет дяди Тимоти? Я бы на вашем месте не волновалась. Не верю, что с ним что–то серьезное. Он просто ипохондрик.

– Да–да, возможно, вы правы. Но признаюсь, что меня беспокоит не его здоровье, а миссис Тимоти. Вроде бы она упала и сломала лодыжку. Теперь она лежит, и ваш дядя в ужасном состоянии.

– Потому что ему приходится ухаживать за ней, а не наоборот? Ничего, это ему на пользу, – сказала Сьюзен.

– Да, вероятно. Но дело в том, получает ли ваша бедная тетя вообще какой–нибудь уход. Ведь в доме нет прислуги.

– Для пожилых людей жизнь становится сущим адом, – заметила Сьюзен. – Они ведь живут в чем–то вроде георгианского помещичьего дома, не так ли?

Мистер Энтуисл кивнул.

Они не без осторожности вышли из «Королевского герба», но прессы нигде не было видно.

Пара репортеров поджидала Сьюзен в засаде у двери коттеджа. С помощью мистера Энтуисла она дала им несколько уклончивых ответов, после чего вошла в дом вместе с мисс Гилкрист, а мистер Энтуисл вернулся в «Королевский герб», где снял номер. Похороны были назначены на завтра.

– Моя машина все еще в карьере, – спохватилась Сьюзен. – Совсем забыла о ней. Попозже приведу ее в деревню.

– Только не откладывайте надолго, – с беспокойством предупредила мисс Гилкрист. – Надеюсь, вы не пойдете за машиной в темноте?

Сьюзен посмотрела на нее и рассмеялась:

– Не думаете же вы, что убийца все еще прячется поблизости?

– Ну, вообще–то нет… – Мисс Гилкрист выглядела смущенной.

«Тем не менее именно этого она и опасается, – подумала Сьюзен. – Забавно!»

Мисс Гилкрист скрылась в кухне.

– Уверена, вам бы хотелось пораньше выпить чаю, – донесся оттуда ее голос. – Вас устроит через полчаса, миссис Бэнкс?

Сьюзен казалось, что половина четвертого – несколько рановато, но она была достаточно милосердна, чтобы понимать намерение мисс Гилкрист успокоить нервы при помощи «приятной чашечки чаю», а так как у нее были свои причины потакать компаньонке, она ответила:

– Когда хотите, мисс Гилкрист.

Послышалось радостное звяканье посуды, и Сьюзен направилась в гостиную. Она провела там всего несколько минут, когда послышался звонок в дверь, сменившийся аккуратным негромким стуком.

Сьюзен вышла в холл, а мисс Гилкрист появилась в дверях кухни, вытирая о фартук перепачканные мукой руки.

– Кто бы это мог быть?

– Наверное, опять репортеры, – предположила Сьюзен.

– О господи, какое беспокойство для вас, миссис Бэнкс!

– Ничего страшного. Я постараюсь от них отделаться.

– А я как раз собиралась печь лепешки к чаю.

Сьюзен двинулась к входной двери, а мисс Гилкрист напряженно застыла. «Уж не думает ли она, что снаружи поджидает убийца с топором?» – подумала Сьюзен.

Однако посетителем оказался пожилой джентльмен, который приподнял шляпу и осведомился, глядя на Сьюзен с улыбкой доброго дядюшки:

– Полагаю, вы миссис Бэнкс?

– Да.

– Меня зовут Гатри – Александер Гатри. Я был очень старым другом миссис Ланскене. Вы ее племянница, бывшая мисс Сьюзен Эбернети?

– Совершенно верно.

– Раз мы познакомились, я могу войти?

– Конечно.

Мистер Гатри тщательно вытер ноги о циновку, снял пальто, положил его вместе со шляпой на маленький дубовый сундук и проследовал за Сьюзен в гостиную.

– Повод для моего визита весьма печален, – начал мистер Гатри, чьи слова не слишком вязались с сияющим лицом. – Оказавшись в этих краях, я чувствовал, что должен хотя бы посетить дознание и, конечно, похороны. Бедная глупенькая Кора! Я знал ее, дорогая миссис Бэнкс, с первых дней брака. Бодрая была девушка – серьезно относилась к искусству и Пьеру Ланскене – я имею в виду, как к художнику. Впрочем, он оказался не таким уж плохим мужем. Конечно, гулял на стороне, но, к счастью, Кора рассматривала это как элемент артистического темперамента. Он художник и, следовательно, должен быть аморальным! Я даже не уверен, что она в своих оценках не пошла дальше: он аморален и, следовательно, настоящий художник! Бедняжка ничего не смыслила в живописи, хотя в других отношениях обнаруживала удивительную проницательность.

– Кажется, все так полагают, – промолвила Сьюзен. – Я ведь ее практически не знала.

– Да, Кора порвала с родственниками, потому что они не оценили ее драгоценного Пьера. Она никогда не блистала красотой, но что–то в ней было. С Корой было интересно проводить время. Никогда, бывало, не знаешь, что она скажет в следующую секунду. Была ли ее naivet[12] подлинной или притворной? Кора доставила нам много веселых минут. Мы называли ее «вечное дитя». И в самом деле, когда я видел Кору в последний раз (я иногда навещал ее после смерти Пьера), она по–прежнему казалась мне похожей на ребенка.

Сьюзен предложила мистеру Гатри сигарету, но старый джентльмен покачал головой:

– Благодарю вас, дорогая моя, но я не курю. Должно быть, вас удивляет мой приход. По правде говоря, я испытывал угрызения совести. Я обещал Коре навестить ее несколько недель тому назад. Обычно я виделся с ней раз в год, а в последнее время у нее появилось хобби скупать картины на местных распродажах, и она хотела, чтобы я помогал ей их подбирать. Дело в том, что моя профессия – художественный критик. Конечно, большинство приобретений Коры были жуткой мазней, но в целом это не такой уж плохой бизнес. На этих деревенских распродажах картины сбывают за бесценок – рамы стоят больше, чем вы платите за картину. Естественно, крупные распродажи посещают опытные дельцы, которые вряд ли упустят шедевр. Но совсем недавно маленькая вещица Кейпа[13] была продана за несколько фунтов на распродаже в фермерском доме. Это довольно любопытная история. Одна семья подарила картину старой няне за верную службу, понятия не имея о ее ценности. Няня отдала ее племяннику фермера, которому нравилось изображение лошади, но и он считал картину никчемным старьем. Да–да, такое иногда случается, а Кора была убеждена, что у нее наметанный глаз на картины. Конечно, это не соответствовало действительности. Как–то она пригласила меня взглянуть на Рембрандта, которого приобрела в прошлом году. Это не было ни Рембрандтом, ни даже приличной копией. Зато ей удалось заполучить симпатичную гравюру Бартолоцци[14] – к сожалению, попорченную сыростью. Я продал ее по просьбе Коры за тридцать фунтов, и это, разумеется, только усилило ее азарт. Она восторженно писала мне о недавно купленном на одной из распродаж итальянском примитивисте, и я обещал приехать взглянуть на него.

– Очевидно, он здесь, – сказала Сьюзен, указывая на стену позади гостя.

Мистер Гатри встал, надел очки и стал изучать картину.

– Бедная Кора, – промолвил он наконец.

– Тут есть и другие, – сообщила Сьюзен.

Мистер Гатри продолжил обследование сокровищ изобразительного искусства, приобретенных полной надежд миссис Ланскене. Иногда он цокал языком и вздыхал.

Наконец критик снял очки.

– Грязь – удивительная вещь, миссис Бэнкс! – заметил он. – Она придает романтический колорит самым чудовищным образцам живописи. Боюсь, что Бартолоцци был случайной удачей. Все же это давало Коре интерес к жизни. Я доволен, что не разочаровал ее.

– Еще несколько картин есть в столовой, – сказала Сьюзен, – но, думаю, это работы ее мужа.

Мистер Гатри вздрогнул и протестующе поднял руку:

– Не заставляйте меня смотреть на них снова! Классам по изображению живой натуры предстоит ответить за многое. Я всегда старался щадить чувства Коры – она была преданной женой. Ну, дорогая миссис Бэнкс, не стану больше злоупотреблять вашим временем.

– Останьтесь выпить с нами чаю. Думаю, он почти готов.

– Очень любезно с вашей стороны. – Мистер Гатри снова сел.

– Сейчас пойду посмотрю.

В кухне мисс Гилкрист как раз вытаскивала из духовки последние лепешки. Поднос уже был приготовлен, а крышка чайника начала дребезжать.

– Пришел мистер Гатри – я пригласила его остаться к чаю.

– Мистер Гатри? Ах да, он был большим другом бедной миссис Ланскене. Он известный художественный критик. Какая удача – я испекла отличные лепешки и приготовила пирожные с домашним клубничным вареньем. Чайник уже закипает… О, пожалуйста, миссис Бэнкс, не поднимайте тяжелый поднос! Я все сделаю сама.

Тем не менее Сьюзен взяла поднос, мисс Гилкрист последовала за ней с чайником и заваркой, поздоровалась с мистером Гатри, и все сели за столик.

– Превосходные лепешки, – одобрил мистер Гатри, – и чудесное варенье! Не сравнить с покупной выпечкой.

Мисс Гилкрист покраснела от удовольствия. В комнате замаячил призрак «Ивы». Было ясно, что мисс Гилкрист пребывает в своей стихии.

– Благодарю вас, – промолвил мистер Гатри, принимая последнее пирожное, предложенное ему домоправительницей. – Я чувствую себя виноватым – наслаждаюсь чаем в доме Коры, которую так зверски убили.

Мисс Гилкрист неожиданно продемонстрировала чисто викторианскую реакцию на услышанное:

– Уверена, что миссис Ланскене радовалась бы, что вы получили удовольствие от чая. Вам следует подкрепиться.

– Да–да, возможно, вы правы. Просто трудно заставить себя поверить, что кто–то, кого ты хорошо знал, убит.

– Я согласна, – кивнула Сьюзен. – Это кажется… фантастичным.

– Причем явно не случайным бродягой, забравшимся в дом. Я могу представить причины, по которым убили Кору…

– Можете? – быстро спросила Сьюзен. – Какие причины?

– Понимаете, Кора всегда была нескромной, – сказал мистер Гатри. – И наслаждалась… как бы это лучше выразить… показывая, какой она может быть проницательной. Как ребенок, который знает чей–нибудь секрет. Если Кора узнавала какую–то тайну, то тут же разглашала ее, даже если обещала этого не делать. Она просто не могла удержаться.

Сьюзен молчала. Мисс Гилкрист тоже – она выглядела обеспокоенной.

– Маленькая доза мышьяка в чашке чаю или коробка отравленных конфет по почте меня бы не удивили, – продолжал мистер Гатри. – Но жестокое убийство с целью ограбления кажется нелепым. Может быть, я не прав, но, по–моему, у Коры не было ничего, что могло бы привлечь грабителя. Она ведь не хранила в доме много денег?

– Очень мало, – отозвалась мисс Гилкрист.

Мистер Гатри вздохнул и поднялся.

– После войны число преступлений резко возросло. Времена изменились.

Поблагодарив за угощение, он вежливо простился с двумя женщинами. Мисс Гилкрист проводила его и помогла надеть пальто. Из окна гостиной Сьюзен видела, как он быстро шагает по дорожке к воротам.

Мисс Гилкрист вернулась в комнату с маленьким пакетом в руке.

– Должно быть, когда мы были на дознании, приходил почтальон, протолкнул пакет в щель для почты, и он упал в угол возле двери. Интересно, что там, – возможно, свадебный пирог.

Мисс Гилкрист развернула бумагу. Внутри находилась белая коробочка, перевязанная серебряной лентой, а в ней – аппетитный кусок пирога с миндальной начинкой и белой глазурью.

– Какая прелесть! – воскликнула мисс Гилкрист. – Любопытно, кто… – Она взглянула на лежащую в коробке карточку. – «Джон и Мэри». Кто это такие? Как глупо не писать фамилию!

– Бывает нелегко с людьми, пользующимися только именами, – оторвалась от размышлений Сьюзен. – На днях я получила открытку с подписью «Джоан» – я насчитала восемь знакомых Джоан. Когда общаешься в основном по телефону, не запоминаешь почерк.

Мисс Гилкрист оживленно перебирала возможных Джонов и Мэри среди своих знакомых.

– Это может быть дочь Дороти – ее звали Мэри, но я не слышала о ее помолвке, а тем более о браке. Потом, маленький Джон Бэнфилд – полагаю, он уже достаточно повзрослел, чтобы жениться… и девочка Энфилдов – нет, ее звали Маргарет. Ни адреса, ничего. Ладно, вспомню потом…

Она взяла поднос и направилась в кухню.

– Ну, – поднявшись, сказала Сьюзен, – пожалуй, мне лучше привести машину.

Глава 10

Сьюзен вывела машину из карьера, где оставила ее утром, и поехала в деревню. При бензоколонке не было гаража, и ей посоветовали отвести автомобиль в «Королевский герб». Сьюзен поставила его в гостиничном гараже рядом с большим «Даймлером», готовым к отъезду. За рулем сидел шофер, а на заднем сиденье поместился закутанный в шарфы пожилой иностранный джентльмен с огромными усами.

Мальчик, с которым Сьюзен разговаривала о машине, смотрел на нее с таким напряженным вниманием, что, казалось, воспринимал едва ли половину ее слов.

Наконец он осведомился голосом, полным благоговения:

– Вы ее племянница, верно?

– Что–что?

– Вы племянница жертвы?

– А–а… Ну, в общем, да…

– А я ломал голову, где я видел вас раньше!

«Юный вампир!» – подумала Сьюзен, направляясь назад в коттедж.

– Слава богу, вы вернулись целой и невредимой! – тоном облегчения приветствовала ее мисс Гилкрист и с беспокойством добавила: – Надеюсь, вы будете есть спагетти на ужин?

– Все, что угодно. Я не голодна.

– Могу похвалиться, что умею готовить очень вкусные спагетти au gratin.[15]

Похвальба была вполне оправданной. Мисс Гилкрист была отличной кухаркой. Сьюзен предложила помочь мыть посуду, но мисс Гилкрист, поблагодарив ее, заверила, что там мало работы даже для одного.

Вскоре мисс Гилкрист вернулась с кофе, который оказался слабоватым. Она предложила Сьюзен кусок свадебного пирога, но Сьюзен от него отказалась.

– Пирог очень хороший, – настаивала мисс Гилкрист, попробовав его. Она пришла к удовлетворившему ее выводу, что пирог прислала «дочь дорогой Эллен, о которой я знаю, что она собиралась замуж, хотя напрочь забыла ее имя».

Сьюзен молчала, позволяя мисс Гилкрист щебетать и дожидаясь подходящего момента, чтобы заговорить на интересующую ее тему. Этот момент наступил, когда они, поужинав, сидели у камина.

– Кажется, мой дядя Ричард приезжал сюда незадолго до смерти? – спросила Сьюзен.

– Да, приезжал.

– Когда именно?

– Дайте подумать… Должно быть, за две… почти за три недели до сообщения о его кончине.

– Он выглядел больным?

– Нет, не сказала бы. Он держался сердечно и оживленно. Миссис Ланскене очень удивилась, увидев его. «Право, Ричард, после стольких лет!» – воскликнула она, а мистер Эбернети объяснил: «При–ехал посмотреть, как ты поживаешь». – «Со мной–то все в порядке», – ответила миссис Ланскене. Думаю, она была немного обижена, что брат после долгого отсутствия объявился как ни в чем не бывало. «Нет смысла вспоминать старое, – сказал мистер Эбернети. – Из нас остались только ты, я и Тимоти – а с Тимоти невозможно говорить ни о чем, кроме его здоровья. Пьер, кажется, сделал тебя счастливой, так что признаю свою неправоту. Тебя это удовлетворяет?» Он говорил очень любезно. Красивый был мужчина, хотя, конечно, пожилой.

– Как долго он здесь пробыл?

– Остался на ленч. Я приготовила говядину с зеленью. К счастью, в тот день как раз приезжал мясник.

Казалось, большую часть воспоминаний мисс Гилкрист занимала кулинария.

– Значит, они поладили между собой?

– Да, безусловно.

Помолчав, Сьюзен спросила:

– А тетя Кора была удивлена, когда… он умер?

– Да, ведь это случилось внезапно, не так ли?

– Абсолютно внезапно. Конечно, она удивилась – дядя же не говорил ей, насколько серьезно он болен.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. – Мисс Гилкрист немного помедлила. – Может, вы и правы. Хотя миссис Ланскене потом сказала, что ее брат сильно постарел, – по–моему, даже намекнула насчет слабоумия…

– Но вам он не показался слабоумным?

– Внешне – нет. Но я ведь с ним почти не разговаривала – естественно, я оставила их вдвоем.

Сьюзен задумчиво посмотрела на мисс Гилкрист. Была ли она похожа на женщину, которая подслушивает у дверей? Сьюзен не сомневалась в честности мисс Гилкрист, в том, что она ни за что не стала бы красть, обманывать или вскрывать чужие письма. Но любопытство может таиться под самым безупречным обликом. Мисс Гилкрист могла счесть необходимым работать в саду у открытого окна или подметать в холле. Это не выглядело бы нескромностью, но в таком случае она наверняка что–нибудь бы услышала…

– Вы ничего не слышали из их разговора? – спросила Сьюзен.

Вопрос был слишком резок. Мисс Гилкрист сердито покраснела.

– Нет, миссис Бэнкс. В мои привычки никогда не входило подслушивание у дверей!

«Это означает обратное, – подумала Сьюзен, – иначе она бы просто ответила «нет“.

– Простите, мисс Гилкрист, я не имела в виду ничего подобного, – извинилась Сьюзен. – Но иногда в этих коттеджах, построенных кое–как, просто невозможно не слышать происходящего за стеной, а теперь, когда их обоих нет в живых, семье важно знать, о чем они говорили во время встречи.

Коттедж отнюдь не был «построен кое–как» – он относился к периоду, когда дома сооружали на совесть, – но мисс Гилкрист попалась на приманку и согласилась с предположением.

– Разумеется, вы правы, миссис Бэнкс, – коттедж очень маленький, и я понимаю, почему вы хотите знать, что произошло между ними, но боюсь, что почти не в состоянии вам помочь. По–моему, они говорили о здоровье мистера Эбернети и, конечно… ну, о его фантазиях. По его виду я бы такого о нем не подумала, но ведь он был болен и, как часто бывает, приписывал свое недомогание стороннему влиянию. Думаю, это обычный симптом. Моя тетя…

Мисс Гилкрист пустилась в воспоминания, но Сьюзен, подобно мистеру Энтуислу, быстро перевела разговор с тети на исходную тему.

– Именно так мы и думали, – сказала она. – Дядины слуги были очень привязаны к нему и, естественно, огорчались из–за того, что он считал… – Сьюзен сделала паузу.

– Ну конечно! Слуги очень чувствительны в таких делах. Помню, как моя тетя…

– Полагаю, он подозревал, что слуги хотят его отравить? – снова прервала Сьюзен.

– Право, не знаю… Я…

Сьюзен заметила ее смущение.

– Значит, это были не слуги, а кто–то еще?

– Не знаю, миссис Бэнкс. Правда не знаю!

Но ее глаза избегали взгляда Сьюзен, и та подумала, что мисс Гилкрист знает больше, чем хочет сказать. Возможно, ей известно немало…

Решив пока не давить на собеседницу, Сьюзен осведомилась:

– Каковы ваши планы на будущее, мисс Гилкрист?

– Я как раз собиралась поговорить с вами об этом, миссис Бэнкс. Я уже сказала мистеру Энтуислу, что хотела бы остаться в коттедже, пока все отсюда не уберутся.

– Знаю. Я вам очень благодарна.

– И я хотела вас спросить, сколько времени на это понадобится, потому что я должна начать подыскивать другое место.

Сьюзен задумалась.

– Здесь не так уж много работы. За пару дней я смогу разобрать вещи и уведомить аукциониста.

– Значит, вы решили все продать?

– Да. Вряд ли будет сложно сдать коттедж.

– Да за ним выстроится очередь! Сейчас сдается так мало коттеджей. Приходится их покупать.

– Тогда много времени не понадобится. – Поколебавшись, Сьюзен добавила: – Надеюсь, вы не откажетесь принять жалованье за три месяца?

– Это очень великодушно с вашей стороны, миссис Бэнкс. Я вам так благодарна! А не могли бы вы в случае необходимости рекомендовать меня? Подтвердить, что я была компаньонкой вашей родственницы и… удовлетворительно справлялась со своими обязанностями?

– Разумеется, могла бы.

– Не знаю, имею ли я право об этом просить… – Руки мисс Гилкрист начали вздрагивать – она изо всех сил старалась говорить спокойно. – Но нельзя ли не упоминать обстоятельства… и даже имя?

Сьюзен уставилась на нее:

– Не понимаю.

– Просто вы об этом не задумывались, миссис Бэнкс. Ведь это убийство, и все читали о нем в газетах. Неужели вы не понимаете? Люди могут подумать: «Две женщины жили вместе, и одну из них убили, – возможно, это сделала компаньонка». Если бы я подыскивала себе компаньонку, миссис Бэнкс, то дважды подумала бы, прежде чем нанять… ну, вам ведь ясно, что я имею в виду. Никто ведь точно не знает… Меня это ужасно беспокоит, миссис Бэнкс, – по ночам я не могу сомкнуть глаз и все думаю, что больше не смогу устроиться компаньонкой. А на какое еще место я могу рассчитывать?

Вопрос прозвучал с невольным пафосом. Сьюзен осознала всю глубину отчаяния этой симпатичной, хотя и невзрачной женщины, чье существование зависело от страхов и причуд нанимателей. К тому же в словах мисс Гилкрист было много правды. Едва ли кому–нибудь захочется поселить у себя в доме женщину, замешанную в истории с убийством – пусть даже абсолютно невиновную.

– Но если полиция найдет убийцу… – начала Сьюзен.

– Тогда, конечно, все будет в порядке. Но смогут ли его найти? Не думаю, чтобы у полиции имелись хоть какие–нибудь подозрения. А если его не поймают, я останусь… ну, пускай не самым вероятным подозреваемым, но человеком, который мог это сделать.

Сьюзен задумчиво кивнула. Мисс Гилкрист ничего не выиграла от смерти Коры Ланскене – но кому об этом известно? Кроме того, ходит столько безобразных историй о вражде, возникающей между живущими вместе женщинами, о странных, патологических мотивах внезапных вспышек агрессии. Посторонние могут подумать, что между Корой Ланскене и мисс Гилкрист существовали подобные отношения…

– Не беспокойтесь, мисс Гилкрист, – бодро и решительно заговорила Сьюзен. – Я уверена, что смогу найти вам место у кого–нибудь из моих друзей. Это не составит труда.

– Боюсь, – промолвила мисс Гилкрист, несколько успокоившись, – что я не смогу выполнять тяжелую работу. Разве только готовить и убирать…

Зазвонил телефон, и мисс Гилкрист подскочила на стуле:

– Господи, кто бы это мог быть?

– Наверное, мой муж, – отозвалась Сьюзен, вставая. – Он сказал, что позвонит вечером.

Она направилась к телефону.

– Алло. Да, это миссис Бэнкс… – После паузы ее голос изменился, став мягким и теплым. – Да, дорогой, это я… Все хорошо… Обычный вердикт – убийство, совершенное неизвестным… Только мистер Энтуисл… Что?.. Трудно сказать, но я думаю, что да… Да, как мы полагали… Все по плану… Я продам все вещи – для нас тут ничего нет… Не более двух дней… Просто ужасно… Не беспокойся, я знаю, что делаю… Грег, ты не… Тебе нужно быть внимательным… Нет, ничего… Спокойной ночи, милый.

Сьюзен положила трубку. Ее немного стесняла близость мисс Гилкрист, которая могла слышать ее из кухни, куда тактично удалилась. Ей хотелось кое о чем спросить Грега, но она предпочла этого не делать.

Сьюзен стояла у телефона, задумчиво нахмурясь. Внезапно ей пришла в голову мысль.

– Конечно, – пробормотала она. – Это именно то, что нужно.

Подняв трубку, она заказала междугородный разговор.

Спустя четверть часа послышался усталый голос телефониста:

– Боюсь, что абонент не отвечает.

– Пожалуйста, продолжайте звонить.

Сьюзен прислушивалась к отдаленным гудкам. Внезапно они прекратились, и в трубке послышался сварливый мужской голос:

– Кто это?

– Дядя Тимоти?

– Что–что? Не слышу!

– Дядя Тимоти? Это Сьюзен Бэнкс.

– Сьюзен кто?

– Бэнкс. Бывшая Эбернети. Ваша племянница.

– А, Сьюзен! В чем дело? Чего ты звонишь среди ночи?

– Еще совсем рано.

– Для меня – нет. Я уже лег.

– Должно быть, вы очень рано ложитесь. Как тетя Мод?

– Ты только из–за этого и звонишь? У твоей тети болит нога, и она не может ничего делать. Совсем ничего – она абсолютно беспомощна. В хорошеньком положении мы оказались! Этот болван доктор говорит, что не может найти сиделку. Он хотел забрать Мод в больницу, но я не позволил. Я не в состоянии ничего делать – боюсь даже пробовать. У нас торчит эта деревенская дура, но она все время бормочет, что должна вернуться к мужу. Не знаю, как нам быть.

– Поэтому я вам и позвонила. Вам не подойдет мисс Гилкрист?

– Кто она такая? Никогда не слышал о ней.

– Компаньонка тети Коры. Очень приятная и толковая женщина.

– А она умеет готовить?

– Она прекрасно готовит и может ухаживать за тетей Мод.

– Отлично, но когда она сможет приехать? Эти деревенские идиотки появляются и убегают – я вынужден все делать сам, а это мне не на пользу. У меня пошаливает сердце.

– Постараюсь прислать ее как можно скорее. Возможно, послезавтра.

– Ну, спасибо, – ворчливо отозвался Тимоти. – Ты славная девочка, Сьюзен.

Положив трубку, Сьюзен направилась в кухню.

– Вы бы согласились поехать в Йоркшир ухаживать за моей тетей? Она упала и сломала лодыжку, а мой дядя совсем беспомощен. Он порядочный зануда, но тетя Мод очень хорошая женщина. К ним приходит прислуга из деревни, а вы бы готовили пищу и присматривали за тетей.

Мисс Гилкрист от волнения уронила кофейник.

– О, благодарю вас, вы так добры! Думаю, я неплохая сиделка и смогу обслуживать вашего дядю и стряпать для него. Большое спасибо, миссис Бэнкс, я вам очень признательна за вашу любезность!

Глава 11

Сьюзен лежала в постели, пытаясь заснуть. День был долгим, и она устала. Обычно Сьюзен засыпала очень легко. Но сейчас шел час за часом, а сон все не приходил…

Она говорила, что не возражает ночевать в этой комнате, на этой кровати, где тетя Кора…

Нет–нет, эти мысли нужно выбросить из головы! Сьюзен всегда гордилась крепкими нервами. Зачем вспоминать о том, что произошло несколько дней назад? Надо думать о будущем – о будущем ее и Грега. Дом на Кардиган–стрит – как раз то, что им нужно. Офис на первом этаже и очаровательная квартира наверху. Комнату сзади можно использовать как лабораторию для Грега. Это позволит уменьшить подоходный налог. Грег успокоится и станет самим собой. Больше не будет этих тревожных выходок. Временами он смотрел на нее, словно не зная, кто она такая. Один–два раза он ее по–настоящему испугал… А старый мистер Коул пригрозил: «Если такое повторится…» Еще как бы повторилось, если бы дядя Ричард не умер как раз вовремя…

В конце концов, почему обязательно рассматривать смерть дяди как трагедию? Ему не для чего было жить. Он был старым, больным и усталым, потерял сына… Умереть так спокойно, во сне, явилось для него благом. Спокойно… во сне… Если бы только она могла уснуть. Глупо лежать час за часом, прислушиваясь к скрипу мебели, шелесту деревьев и кустов за окном и причудливому меланхолическому уханью совы. Какой зловещей может быть деревня! Совсем непохожей на большой, шумный и равнодушный город. Там тебя окружают люди, ты чувствуешь себя в безопасности, а здесь…

Говорят, что в домах, где произошло убийство, иногда появляются привидения. Возможно, этот дом тоже станет известен как «коттедж с привидением» – призраком Коры Ланскене… Как странно – с тех пор, как она прибыла сюда, ей все время кажется, что тетя Кора где–то рядом… Конечно, у нее просто разыгралось воображение. Кора Ланскене мертва и завтра будет похоронена. В коттедже никого нет, кроме нее самой и мисс Гилкрист. Тогда почему ей кажется, будто в комнате находится кто–то еще?..

Кора мирно спала на этой кровати, когда на нее обрушился топор. А теперь она не дает ей уснуть…

Мебель снова скрипнула… А может, это кто–то крадется? Сьюзен включила свет. Никого. Просто разгулялись нервы. Нужно расслабиться, закрыть глаза…

Внезапно ей почудился стон… Кто–то страдает… быть может, умирает…

– Я не должна воображать всякие глупости, – прошептала себе Сьюзен.

Смерть – это конец; человек перестает существовать. Никто никогда не может возвращаться после смерти… Или перед ней оживает сцена из недавнего прошлого – стоны умирающей женщины?..

Стон послышался снова. Теперь он звучал громче – кто–то стонал от острой боли…

Сьюзен снова зажгла свет и прислушалась. Стоны были реальными – они доносились из соседней комнаты.

Спрыгнув с кровати, Сьюзен накинула халат и направилась к двери. Она вышла на площадку, постучала в дверь комнаты мисс Гилкрист и вошла внутрь. В комнате горел свет. Мисс Гилкрист сидела на кровати – ее лицо было искажено гримасой боли.

– Что случилось, мисс Гилкрист? Вам плохо?

– Да. Не знаю, что… – Она попыталась встать с кровати, но у нее началась рвота. Мисс Гилкрист откинулась на подушки и пробормотала: – Пожалуйста, позвоните доктору. Должно быть, я съела что–то не то…

– Сейчас дам вам соды. Если вам не станет лучше, утром вызовем врача.

Мисс Гилкрист покачала головой:

– Нет, вызовите сразу. Я… ужасно себя чувствую.

– Вы помните его номер? Или посмотреть в книжке?

Мисс Гилкрист назвала номер, после чего скорчилась в очередном приступе рвоты.

Сьюзен ответил сонный мужской голос:

– Кто? Гилкрист? На Мидс–лейн? Да, знаю. Сейчас приеду.

Доктор сдержал слово. Через десять минут Сьюзен услышала, как подъехала его машина, и пошла открывать дверь.

Провожая доктора наверх, она рассказала ему о происшедшем:

– Очевидно, мисс Гилкрист съела что–то неподходящее. Выглядит она ужасно.

Доктор имел вид человека, привычного к вызовам без всякой на то надобности. Но как только он осмотрел стонущую женщину, его поведение изменилось. Он дал краткие указания Сьюзен и спустился к телефону. Вскоре он присоединился к Сьюзен в гостиной.

– Я вызвал «Скорую помощь». Нужно доставить ее в больницу.

– Значит, ей в самом деле так плохо?

– Да. Я сделал ей инъекцию морфия, чтобы облегчить боль. Но похоже… – Он не окончил фразу. – Что она ела?

– На ужин мы ели макароны au gratin и пудинг с кремом. Потом пили кофе.

– Вы ели то же самое?

– Да.

– И с вами все в порядке? Не чувствуете боли или тошноты?

– Нет.

– А больше она ничего не ела? Например, рыбные консервы или колбасу?

– Нет. На ленч мы ходили в «Королевский герб» – после дознания.

– Да, конечно… Вы племянница миссис Ланскене?

– Да.

– Скверная была история. Надеюсь, убийцу поймают.

– Я тоже.

Прибыла «Скорая помощь». Мисс Гилкрист увезли, и доктор поехал с ней, сказав Сьюзен, что позвонит утром. После его ухода она поднялась к себе и заснула, едва коснувшись головой подушки.

На похороны пришло много народу. Присутствовала почти вся деревня. Семью представляли Сьюзен и мистер Энтуисл, другие родственники прислали венки. Адвокат спросил, где мисс Гилкрист, и Сьюзен шепотом рассказала о случившемся. Мистер Энтуисл поднял брови:

– Весьма странно.

– Утром ей стало лучше. Звонили из больницы. У людей часто бывают неполадки с желчным пузырем. Просто некоторые слишком из–за этого суетятся.

Мистер Энтуисл промолчал. Сразу же после похорон он уехал назад в Лондон.

Вернувшись в коттедж, Сьюзен нашла несколько яиц и приготовила омлет. Потом она поднялась в комнату Коры и начала разбирать ее вещи.

Это занятие прервал приход доктора.

Он выглядел обеспокоенным, но на вопрос Сьюзен ответил, что мисс Гилкрист гораздо лучше.

– Через пару дней она поправится. Но ей повезло, что меня сразу же вызвали. Иначе все могло окончиться трагически.

Сьюзен уставилась на него:

– Значит, ей в самом деле было так плохо?

– Миссис Бэнкс, перечислите мне все, что мисс Гилкрист вчера ела и пила. Все без исключений.

Подумав, Сьюзен дала подробный отчет.

Доктор неудовлетворенно покачал головой:

– Было что–нибудь, что она ела, а вы – нет?

– Не думаю. Пирожные, лепешки, варенье, чай, потом ужин… Нет, не припоминаю ничего такого.

Доктор почесал нос и прошелся взад–вперед по комнате.

– А это точно пищевое отравление? – спросила Сьюзен.

Доктор внимательно посмотрел на нее, потом, казалось, принял решение.

– Это был мышьяк, – ответил он.

– Мышьяк?! – изумленно воскликнула Сьюзен. – Вы имеете в виду, что кто–то дал ей мышьяк?

– Похоже на то.

– А она не могла принять его сама? Я имею в виду, намеренно?

– Самоубийство? Мисс Гилкрист не знает, почему это произошло, а должна была бы знать, если бы пыталась покончить с собой. Кроме того, она вряд ли выбрала бы мышьяк. В доме полно снотворных таблеток – достаточно было принять большую дозу.

– А мог мышьяк попасть в пищу случайно?

– Это меня и интересует. Маловероятно, хотя такое бывало. Но если вы и она ели одно и то же…

Сьюзен кивнула:

– В самом деле, кажется невероятным… – Внезапно она вскрикнула: – Ну конечно! Свадебный пирог!

– Что–что? Свадебный пирог?

Сьюзен объяснила, что она имела в виду. Доктор внимательно слушал.

– Странно. Говорите, она не была уверена, кто его прислал? У вас остался кусочек? Или хотя бы коробка, в которой он лежал?

– Не знаю. Схожу посмотрю.

Они вместе начали поиски и наконец обнаружили белую картонную коробку с несколькими крошками пирога, лежащую в кухонном шкафу. Доктор тщательно упаковал ее.

– Я этим займусь. А вы не знаете, где обертка?

С оберткой им не повезло, и Сьюзен предположила, что ее бросили в печь.

– Вы пока не уезжаете, миссис Бэнкс?

– Нет, я должна разобрать вещи тети. Я пробуду здесь пару дней.

– Отлично. Как вы, конечно, понимаете, полиция может захотеть расспросить вас. Вы не знаете никого, кто мог… ну, затаить злобу на мисс Гилкрист?

Сьюзен покачала головой:

– Я вообще мало о ней знаю. Только то, что она прожила с моей тетей несколько лет.

– Она всегда казалась приятной, но ничем не примечательной женщиной. Не из тех, у кого бывают враги. Значит, свадебный пирог прислали по почте? Похоже на ревнивую женщину, но кто мог ревновать к мисс Гилкрист? Выглядит невероятно.

– В самом деле.

– Ну, я должен идти. Не понимаю, что происходит в нашей тихой и маленькой Литчетт–Сент–Мэри. Сначала зверское убийство, потом попытка отравления по почте. Странно, что одно последовало за другим.

Доктор зашагал по дорожке к своей машине. В коттедже было душно, и Сьюзен, оставив дверь открытой, медленно поднялась наверх и возобновила работу.

Кора Ланскене не была аккуратной и методичной женщиной. Ящики ее комода были набиты чем попало. В одном лежали туалетные принадлежности, старые носовые платки и кисти. В другом поверх нижнего белья были втиснуты письма и счета. В третьем под шерстяными джемперами находилась картонная коробка с двумя накладными челками. Четвертый был полон старых фотографий и тетрадей с эскизами. Сьюзен задержалась на групповом фотоснимке, очевидно сделанном много лет назад где–то во Франции и изображавшем молодую и худощавую Кору, державшую под руку высокого долговязого мужчину с всклокоченной бородой и в вельветовой куртке. Сьюзен решила, что это покойный Пьер Ланскене.

Фотографии интересовали Сьюзен, но она отложила их в сторону и начала сортировать сложенные в стопку бумаги. Наткнувшись на письмо, она дважды прочла его и все еще не могла оторвать от него взгляда, когда голос за спиной заставил ее испуганно вскрикнуть:

– Что тебя может здесь удерживать, Сьюзен? Хэлло, в чем дело?

Сьюзен покраснела от досады:

– Джордж! Как же ты меня напугал!

Ее кузен лениво усмехнулся:

– Похоже на то.

– Как ты здесь очутился?

– Ну, дверь внизу была открыта, поэтому я вошел. На первом этаже никого не оказалось, и я поднялся сюда. Если ты имеешь в виду, как я очутился в этих местах, то я утром отправился на похороны.

– Я тебя там не видела.

– Мой драндулет сыграл со мной скверную шутку. Мотор заглох, я провозился с ним не знаю сколько времени, а он возьми и заработай сам по себе. На похороны опоздал, но решил, что все равно стоит сюда заехать. Я знал, что ты здесь. – Сделав паузу, он добавил: – Я звонил тебе, и Грег сказал, что ты поехала вступать в права наследства. Я подумал, что могу тебе помочь.

– А ты не должен быть в своем офисе? – осведомилась Сьюзен. – Или ты можешь брать выходной, когда пожелаешь?

– Похороны – лучший предлог для отсутствия на работе. А эти похороны, несомненно, подлинные. Кроме того, убийство всегда привлекает людей. В любом случае я не собираюсь ходить в офис теперь, когда у меня появились средства. Найду занятие поинтереснее. – Джордж снова усмехнулся. – Как и Грег.

Сьюзен задумчиво смотрела на Джорджа. Она редко виделась с кузеном, а при встрече всегда чувствовала, что ей нелегко его понять.

– Почему ты на самом деле приехал сюда, Джордж? – спросила Сьюзен.

– Вполне возможно, чтобы поработать детективом. Я много думал о прошлых похоронах, на которых мы присутствовали. Тетя Кора в тот день заварила кашу. Меня интересовало, вызваны ли ее слова обычной безответственностью и joie de vivre[16] или же она имела в виду нечто конкретное. Что говорится в письме, которое ты так внимательно читала, когда я вошел?

– Это письмо, которое дядя Ричард написал Коре после того, как побывал у нее, – медленно ответила Сьюзен.

Какие черные у Джорджа глаза!.. Она считала их карими, но они были черными, а в черных глазах всегда есть нечто непроницаемое. Они скрывают мысли.

– В письме есть что–то любопытное? – спросил Джордж.

– Ну, не совсем…

– Могу я взглянуть?

Поколебавшись, Сьюзен вложила письмо в его протянутую руку.

Он прочитал письмо, бормоча текст себе под нос:

– «Рад был увидеть тебя после стольких лет… Ты выглядишь прекрасно… Домой добрался благополучно и не очень устал от поездки…» – Внезапно его голос изменился и стал четким: – «Пожалуйста, не говори никому о том, что я тебе рассказал. Твой любящий брат, Ричард».

Джордж посмотрел на Сьюзен:

– Что это может означать?

– Что угодно. Возможно, речь шла о его здоровье. Или какая–то сплетня об общем знакомом…

– Да, эта фраза ничего не объясняет, но наводит на размышления… Что же он рассказал Коре? Кто–нибудь может об этом знать?

– Возможно, мисс Гилкрист, – задумчиво отозвалась Сьюзен. – Думаю, она подслушивала.

– Ах да, компаньонка. Кстати, где она?

– В больнице – отравление мышьяком.

Джордж уставился на нее:

– Быть не может!

– Может. Кто–то прислал ей отравленный свадебный пирог.

Джордж опустился на стул и присвистнул.

– Похоже, дядя Ричард не ошибся, – сказал он.

На следующее утро в коттедж явился инспектор Мортон.

Это был мужчина средних лет; он слегка картавил – типичное сельское произношение. Держался он спокойно, но его проницательный взгляд казался настороженным.

– Вы понимаете, что это значит, миссис Бэнкс? – осведомился инспектор. – Доктор Проктор уже рассказал вам о мисс Гилкрист. Несколько крошек свадебного пирога, которые он захватил с собой, были подвергнуты анализу, и в них обнаружили следы мышьяка.

– Выходит, кто–то намеренно пытался ее отравить?

– Похоже на то. Сама мисс Гилкрист не в состоянии нам помочь. Она повторяет, что этого не может быть, что никто никогда не сделал бы ничего подобного. Тем не менее кто–то сделал. Вы никак не можете прояснить ситуацию?

Сьюзен покачала головой.

– Я полностью сбита с толку, – сказала она. – А вам не удалось что–нибудь определить по почтовой марке или по почерку?

– Вы забыли, что обертка, очевидно, сгорела. К тому же есть сомнения, что пакет вообще прислали по почте. Молодой Эндрюс – шофер почтового фургона – не припоминает, чтобы доставлял его. Конечно, ему пришлось объехать много домов и он не может быть уверен, но сомнения остаются.

– А какая существует альтернатива?

– Вот такая, миссис Бэнкс: кто–то мог воспользоваться старой оберточной бумагой с именем и адресом мисс Гилкрист и со штампованной маркой и просунуть пакет в дверное отверстие, создав впечатление, что он прибыл по почте. – Инспектор добавил бесстрастным тоном: – Идея насчет свадебного пирога была ловкой. Одинокие пожилые леди сентиментальны – получая свадебный пирог, они радуются, что о них помнят. Коробка конфет могла бы вызвать подозрения.

– Мисс Гилкрист долго размышляла над тем, кто мог прислать ей пирог, – медленно сказала Сьюзен, – но ничего дурного не подозревала – как вы сказали, она была обрадована и польщена. – Сделав паузу, она спросила: – Там было достаточно яда, чтобы… убить?

– Это трудно определить без количественного анализа. Зависит от того, съела ли мисс Гилкрист весь кусок. Ей кажется, что нет. А вы не припоминаете?

– Пожалуй, нет. Мисс Гилкрист хотела меня угостить, но я отказалась. Тогда она начала есть и сказала, что пирог очень вкусный, но я не помню, доела ли она его до конца.

– Если не возражаете, миссис Бэнкс, я бы хотел подняться наверх.

– Конечно.

Сьюзен последовала за ним в комнату мисс Гилкрист.

– Боюсь, там жуткий беспорядок, – извинилась она. – Но из–за похорон тети я не успела убрать комнату, а потом пришел доктор Проктор, и я подумала, что лучше оставить все как есть.

– Очень разумно с вашей стороны, миссис Бэнкс. Не у каждого хватило бы на это здравого смысла.

Инспектор подошел к кровати, сунул руку под подушку и осторожно поднял ее. Его лицо медленно расплылось в улыбке.

– Смотрите, – сказал он.

На простыне лежал кусочек свадебного пирога, выглядевший весьма неаппетитно.

– Как странно, – промолвила Сьюзен.

– Вовсе нет. Ваше поколение, возможно, так не поступает. В наши дни молодые леди не особенно стремятся выйти замуж. Но это старый обычай. Положите под подушку кусок свадебного пирога, и вы увидите во сне будущего мужа.

– Но неужели мисс Гилкрист…

– Она не хотела рассказывать нам об этом, так как стеснялась, что в таком возрасте занимается подобными глупостями. Но я сразу подумал, что это вполне возможно. – Его лицо помрачнело. – Если бы не причуда старой девы, сегодня мисс Гилкрист могло не быть в живых.

– Но кто мог захотеть убить ее?

Их взгляды встретились. Сьюзен стало не по себе от странного задумчивого выражения глаз инспектора.

– А вы не знаете? – осведомился он.

– Конечно нет.

– Значит, нам предстоит это выяснить, – заключил инспектор Мортон.

Глава 12

Два пожилых человека сидели в комнате, меблированной в высшей степени современно. Нигде ни одного изгиба – все предметы были строго прямоугольными. Пожалуй, единственным исключением являлся Эркюль Пуаро, чья фигура изобиловала изгибами. Живот радовал глаз своей округлостью, голова походила на яйцо, а пышные усы были лихо закручены вверх.

Пуаро потягивал сироп, задумчиво глядя на мистера Гоби.

Последний был маленьким, худощавым и словно съежившимся. С каждым разом его внешность казалась все более неприметной, а сейчас он выглядел настолько неприметно, что мог считаться как бы отсутствующим. Мистер Гоби не смотрел на Пуаро, потому что вообще никогда ни на кого не смотрел.

Его слова как будто были обращены к левому углу сверкающего хромом камина.

Мистер Гоби славился своим умением добывать информацию. Очень немногие знали о нем и пользовались его услугами, но те, кто это делал, обычно не испытывали нужды в деньгах. Услуги мистера Гоби стоили немало. Ему было достаточно щелкнуть пальцами, и сотни мужчин и женщин, старых и молодых, занимающих самое различное положение на общественной лестнице, отправлялись на поиски сведений и благодаря усердию и терпению достигали нужных результатов.

Сейчас мистер Гоби практически удалился от дел, но иногда оказывал услуги старым клиентам, одним из которых был Эркюль Пуаро.

– Я сделал для вас все, что мог, – доверительным шепотом сообщил камину мистер Гоби. – Послал на розыски всех своих ребят. Хорошие парни, но все же не те, что были у меня раньше. Им не хватает желания учиться. Проработав всего пару лет, они думают, что уже все знают. К тому же они согласны работать только в строго отведенное для этого время.

Мистер Гоби печально покачал головой и переместил взгляд на электрическую розетку.

– Во всем виновато правительство, – продолжал он. – И эта система образования. Она внушает им идеи. Они приходят из колледжа и говорят нам то, что думают, хотя большинство из них вовсе не умеет думать. Все их знания вычитаны в книгах. В нашем бизнесе от этого никакого толку. У нас требуют добывать сведения, а не думать.

Мистер Гоби откинулся на спинку стула и подмигнул абажуру.

– Впрочем, мне не следует критиковать правительство. Не знаю, что бы мы без него делали. В наши дни вы можете входить куда угодно с блокнотом и карандашом, если только вы прилично одеты и грамотно говорите, и выспрашивать у людей самые интимные подробности их повседневной жизни, выяснять всю их подноготную, вплоть до того, что они ели на обед 23 ноября, потому что это был проверочный день доходов среднего класса (или выше среднего, если хотите их умаслить). На девять вопросов из десяти вам охотно ответят, а если даже десятый окажется для них чересчур и они вас обрежут, то все равно ни на минуту не усомнятся, что вы тот, за кого себя выдаете, и что правительство в самом деле хочет все о них знать – по какой–то абсолютно немыслимой причине! Уверяю вас, мсье Пуаро, – мистер Гоби по–прежнему обращался к абажуру, – что это наилучший метод, который мы когда–либо использовали, – куда лучший, чем проверять электросчетчик, искать повреждение в телефонном кабеле и выдавать себя за монахинь и скаутов, собирая пожертвования, – хотя все это мы также проделываем. Да, назойливое любопытство правительства – дар божий для охотников за информацией!

Пуаро хранил молчание. С годами мистер Гоби стал излишне словоохотливым, но рано или поздно он должен был перейти к делу.

– Так! – произнес мистер Гоби и вытащил потрепанную записную книжечку. Облизнув палец, он начал перелистывать страницы. – Мистер Джордж Кроссфилд. Займемся им в первую очередь. Только голые факты. Вам незачем знать, как я их раздобыл. Он уже порядочное время по уши в долгах. Главным образом из–за лошадей и игры – женщинами он не особенно увлекается. Бывает во Франции и в Монте–Карло, где много времени проводит в казино. Слишком хитер, чтобы обналичивать там чеки, но тратит куда больше, чем позволяют его счета. Я не вдавался в эти вопросы, так как вас они не занимают. Но он не отличается щепетильностью, если нужно обойти закон, – и, будучи юристом, знает, как это делать. Есть основания полагать, что он использовал фонды, доверенные ему для вкладов. В последнее время много просаживал на бирже и на скачках. Ему не везло. Три месяца едва сводил концы с концами. На работе нервозен и раздражителен. Но после смерти его дяди все изменилось. Весь сияет, как яйцо к завтраку (которых мы, к сожалению, уже давно не видим).

Теперь что касается требуемой вами информации. Заявление Джорджа Кроссфилда, что в тот день он был на скачках в Херст–парке, почти наверняка не соответствует действительности. Кроссфилд, как правило, делает ставки по очереди у двух букмекеров. В тот день ни один его не видел. Возможно, он ездил куда–то поездом с вокзала Пэддингтон. Шофер такси вроде как опознал по фотографии пассажира, которого подвозил к вокзалу. Но я бы на это не полагался – внешность у него заурядная, никаких особых примет. Носильщики и другие служащие вокзала его не припоминают. Безусловно, не был в Челси – ближайшей станции к Литчетт–Сент–Мэри. На такой маленькой станции его бы запомнили. Мог доехать до Ридинга, а оттуда добраться автобусом. Несколько маршрутов проходят примерно в миле от Литчетт–Сент–Мэри – автобусы отправляются часто и всегда переполнены, – а один идет в саму деревню. Но им бы он не воспользовался, если бы замыслил что–нибудь, – парень слишком хитер. В Литчетт–Сент–Мэри его не видели, но это ни о чем не говорит. К коттеджу можно добраться и минуя деревню. Между прочим, во время учебы в Оксфорде Кроссфилд участвовал в драмкружке, так что в тот день мог загримироваться и изменить свою внешность до неузнаваемости. Я оставлю его в моем списке, ладно? Хочу проверить связи с черным рынком.

– Оставляйте, – кивнул Эркюль Пуаро.

Мистер Гоби снова облизнул палец и перевернул страницу.

– Мистер Майкл Шейн. В театральных кругах хорошо известен. Впрочем, о себе он более высокого мнения, чем другие. Хочет стать звездой, и поскорее. Любит деньги. Имеет успех у женщин – они от него без ума. Он к ним тоже неравнодушен – но, как говорится, бизнес прежде всего. Путается с Соррел Дейнтон, которая играла главную роль в последнем спектакле с его участием. У него была маленькая роль, но он имел успех. Муж мисс Дейнтон его не переваривает. Жена Майкла не знает об этой связи. Она вроде бы вообще мало о чем знает. Актриса не ахти какая, но выглядит недурно. Обожает своего мужа. Правда, не так давно ходили слухи, что их брак вот–вот лопнет, но, кажется, все наладилось – после смерти мистера Ричарда Эбернети.

Последние слова мистер Гоби подчеркнул многозначительным кивком в сторону диванной подушки.

– Мистер Шейн утверждает, что в тот день встречался с мистером Розенхаймом и мистером Оскаром Луисом по каким–то театральным делам. Но это не соответствует действительности. Он послал им телеграмму с извинениями за то, что вынужден отменить встречу. Шейн отправился в фирму проката автомобилей «Эмеральдо», около полудня взял машину и уехал в ней. Вернулся около шести вечера. Согласно спидометру, он проехал количество миль, близкое тому, что нас интересует. Из Литчетт–Сент–Мэри нет никаких подтверждений. В тот день там не заметили незнакомых автомобилей. Впрочем, он мог спрятать машину где–нибудь в миле от деревни. Тем более, что в сотне ярдов от коттеджа находится заброшенный карьер, а рядом с деревней – три городка, где можно оставить машину в переулке незаметно для полиции. Ну как, оставляем мистера Шейна в списке подозреваемых?

– Безусловно.

– Перейдем к миссис Шейн. – Мистер Гоби почесал нос и обратился к своей левой манжете. – Говорит, что в тот день ходила по магазинам. – Мистер Гоби возвел очи к потолку. – Женщины, ходящие за покупками, обычно рассеянны. А она за день до того узнала о наследстве. У нее было несколько чеков на покупки, но она превысила расходы, и от нее требовали уплаты, а на счете уже ничего не осталось. Вполне вероятно, что миссис Шейн просто примеряла одежду, рассматривала драгоценности, приценивалась к разным вещам, но так ничего и не купила. Подобраться к ней не составляет труда. Я подослал к ней одну из моих молодых леди, сведущую в театральных делах. Она остановилась у столика миссис Шейн в ресторане и воскликнула: «Дорогая, в последний раз я вас видела в «Пути вниз“ – в этой пьесе вы были чудесны! А вы недавно виделись с Хьюбертом?» Хьюберт был режиссером пьесы, в которой миссис Шейн, между прочим, потерпела неудачу, но все прошло как надо. Они стали болтать о театре, моя девушка вставляла нужные имена, а потом сказала: «По–моему, я вас видела в такой–то день там–то и там–то». Большинство дамочек в таких случаях попадаются на удочку и отвечают: «Нет, в тот день я была там–то». Но с миссис Шейн этот номер не прошел. Она ограничилась тем, что рассеянно промолвила: «В самом деле?» Что можно сделать с такой женщиной? – Мистер Гоби покачал головой и устремил суровый взгляд на радиатор.

– Ничего, – с чувством произнес Эркюль Пуаро. – У меня есть повод это утверждать. Никогда не забуду убийство лорда Эджвера.[17] Я, Эркюль Пуаро, едва не потерпел поражение от особы с коварным, но весьма примитивным умом. Подобные люди часто совершают весьма несложные преступления и предоставляют событиям идти своим чередом. Просто, но по–своему гениально. Будем надеяться, что наш убийца – если в этом деле и впрямь фигурирует убийца – умен, тщеславен, самодоволен и не сможет противостоять искушению добавить кое–какие штрихи. Eh bien…[18] продолжайте.

Мистер Гоби снова заглянул в книжечку:

– Мистер и миссис Бэнкс – заявляют, что весь день были дома. Но в отношении леди это снова не соответствует действительности. Около часу дня она пошла в гараж, села в машину и уехала в неизвестном направлении. Вернулась около пяти. Насчет расстояния ничего сообщить не могу, так как после этого она выезжала каждый день и никто не проверял спидометр.

Что касается мистера Бэнкса, то нам удалось раскопать кое–что любопытное. Прежде всего, мы не знаем, что он делал в интересующий нас день. На работе его не было – вроде бы он просил пару выходных из–за похорон. С тех пор он вообще не появлялся на службе. Бэнкс работает в симпатичной маленькой аптеке, но там им не слишком довольны. Кажется, он часто впадал в какое–то странное возбужденное состояние.

Ну, как я говорил, мы не знаем, что делал мистер Бэнкс в день гибели миссис Л. С женой он не ездил. Возможно, весь день торчал в квартире. Швейцара в доме нет, и никто не знает, дома ли жильцы. А вот в прошлом у него есть кое–что интересное. Месяца четыре назад – как раз перед знакомством со своей женой – Бэнкс побывал в психиатрической лечебнице. Его не поставили на учет – просто диагностировали нервный срыв. Кажется, Бэнкс допустил какую–то ошибку в приготовлении лекарства (тогда он работал в аптеке в Мэйфере). Больная выздоровела, фирма принесла извинения, и дело не было возбуждено. В конце концов, такие ошибки случаются, и к парням, которые их допускают, относятся снисходительно, если только не причинен непоправимый вред. Фирма не стала увольнять Бэнкса, но он ушел сам – сказал, что это его слишком потрясло. Впоследствии Бэнкс впал в угнетенное состояние и заявил доктору, что его мучает чувство вины, – якобы покупательница была груба с ним, жаловалась, что лекарство по предыдущему рецепту скверно приготовили, а он возмутился и намеренно добавил почти смертельную дозу какого–то наркотика. Бэнкс стал плакать и говорить, что после такого он не достоин жить. У медиков для подобных историй есть длинное название – кажется, комплекс вины. Они не поверили, что Бэнкс сделал это нарочно, и решили, что это была простая неосторожность, но он хотел, чтобы она выглядела серьезной и значительной.

– За se peut,[19] – заметил Пуаро.

– Простите? Как бы то ни было, его поместили в санаторий и вскоре выписали, как излечившегося. После этого Бэнкс познакомился с мисс Эбернети, как ее тогда звали, и устроился на работу в маленькую, но вполне респектабельную аптеку, сказав там, что отсутствовал в Англии полтора года, и представив старую рекомендацию из аптечной лавки в Истборне. В той аптеке к нему не было никаких претензий, но его сослуживец сказал, что иногда он вел себя странно. Один раз покупатель пошутил с ним: «Хорошо бы вы продали мне что–нибудь, чтобы отравить мою жену, ха–ха!» А Бэнкс тихо отозвался: «Это можно устроить за двести фунтов». Покупатель обратил все в шутку, но ему стало не по себе. Может, это в самом деле была шутка, но Бэнкс не кажется мне похожим на шутника.

– Меня просто поражает, mon ami,[20] – вставил Пуаро, – как вам удается добывать строго конфиденциальную, тем более медицинскую, информацию.

Мистер Гоби скользнул глазами по комнате и, выжидающе глядя на дверь, пробормотал, что существуют различные способы.

– Теперь мы переходим к сельским жителям. Мистер и миссис Тимоти Эбернети. У них симпатичное поместье, но на его содержание нужны деньги, которых им вроде бы здорово не хватало. Налоги и неудачные вклады. Мистер Эбернети постоянно жалуется на слабое здоровье и требует, чтобы все вокруг него суетились. Ест вовсю и производит впечатление достаточно крепкого мужчины, хотя предпочитает это не демонстрировать. После ухода приходящей служанки в доме остаются только хозяева, а в комнату мистера Эбернети никого не впускают, если он не позвонит. На следующее утро после похорон мистер Эбернети был в плохом настроении – ворчал на миссис Джоунс, почти не притронулся к завтраку и заявил, что обойдется без ленча, так как ночью плохо себя чувствовал. Дескать, ужин, который оставила для него миссис Джоунс, было невозможно есть. С девяти тридцати утра и до следующего утра он был дома один, и никто его не видел.

– А миссис Эбернети?

– Она выехала из «Эндерби» на машине в названное вами время. Пришла пешком в гараж деревушки Кэтстоун и сказала, что ее автомобиль сломался в паре миль оттуда. Механик подвез миссис Эбернети к ее машине, произвел осмотр и заявил, что автомобиль нужно доставить в гараж на буксире и ремонт будет долгим – вряд ли он успеет закончить его в тот же день. Расстроенная леди отправилась в местную гостиницу, договорилась о ночевке и попросила упаковать несколько сандвичей, так как ей хочется прогуляться по окрестностям – деревня находится на краю вересковой пустоши. Она вернулась поздно вечером. Мой информатор сказал, что это его не удивляет, так как гостиница – хуже некуда.

– А как насчет времени?

– Миссис Эбернети купила сандвичи в одиннадцать. Если она дошла пешком до шоссе, то могла добраться на попутке в Уоллкастер, а там сесть на экспресс к южному побережью, который останавливается в Ридинг–Уэст. Не стану вдаваться в детали автобусного сообщения. Короче говоря, она могла совершить… э–э… нападение, если только проделала это вскоре после полудня.

– Насколько я понимаю, врач считает, что убийство произошло самое раннее в половине третьего.

– Мне вообще это кажется маловероятным, – отозвался мистер Гоби. – Миссис Эбернети – славная леди, все ее любят. Она обожает мужа, возится с ним, как с ребенком.

– Да–да, материнский комплекс…

– Женщина она здоровая и сильная – колет дрова, носит их в корзине, к тому же хорошо разбирается в автомобиле.

– Кстати, что именно сломалось в ее машине?

– Хотите знать все подробности, мсье Пуаро?

– Боже упаси! Я ничего не смыслю в механике.

– Поломку было трудно обнаружить и устранить. Она могла быть сделана намеренно человеком, знающим устройство автомобиля.

– C’est magnifique![21] – с насмешливым энтузиазмом воскликнул Пуаро. – Bon Dieu,[22] можем мы хоть кого–нибудь исключить? Как насчет миссис Лео Эбернети?

– Она тоже приятная леди. Покойный мистер Эбернети очень любил ее. Миссис Лео приезжала погостить в «Эндерби» за две недели до его смерти.

– После того, как он ездил в Литчетт–Сент–Мэри повидать сестру?

– Нет, до того. После войны ее доход сильно уменьшился. Она продала дом и сняла маленькую квартиру в Лондоне. У нее есть вилла на Кипре, где она каждый год проводит несколько месяцев. Миссис Лео помогает получить образование юному племяннику и время от времени оказывает финансовую поддержку одному или двум молодым художникам.

– Короче говоря, живет безупречно, как святая Елена,[23] – резюмировал Пуаро, закрыв глаза. – И она никак не могла в тот день уехать из «Эндерби» незаметно для слуг? Скажите «да», умоляю вас!

Мистер Гоби посмотрел на лакированные туфли Пуаро и виновато произнес:

– Боюсь, что не могу этого сказать, мсье Пуаро. Договорившись с мистером Энтуислом о том, что она останется в «Эндерби» и обо всем позаботится, миссис Эбернети съездила в Лондон за одеждой и кое–какими нужными ей вещами.

– II ne manquait que ça![24] – с чувством воскликнул Пуаро.

Глава 13

При виде визитной карточки инспектора Мортона из полиции графства Беркшир брови Эркюля Пуаро поднялись вверх.

– Впустите его, Жорж. И подайте… что обычно предпочитают полицейские?

– Думаю, пиво, сэр.

– Ужасно, но чисто по–британски. Значит, подайте пиво.

Инспектор Мортон с ходу приступил к делу.

– Мне пришлось приехать в Лондон, – сказал он, – и я раздобыл ваш адрес, мсье Пуаро. Меня заинтересовало ваше присутствие на дознании в четверг.

– Так вы видели меня там?

– Да, и был удивлен. Вы не помните меня, зато я вас отлично помню по делу Пэнгборна.

– А, так вы в нем участвовали?

– В самом младшем звании. Это было очень давно, но я вас не забыл.

– И в тот день вы сразу же меня узнали?

– Это было не так трудно, сэр. – Инспектор Мортон подавил улыбку. – Ваша внешность… весьма необычна. – Взгляд инспектора скользнул по безупречному костюму Пуаро и задержался на лихо закрученных усах. – В сельской местности вы заметно выделяетесь, – объяснил он.

– Вполне возможно, – самодовольно заметил Пуаро.

– Меня заинтересовало, почему вы там оказались. Подобные преступления – жестокие убийства с целью ограбления – обычно вас не привлекают.

– По–вашему, это было заурядное жестокое убийство?

– Я как раз над этим размышляю.

– И начали размышлять сразу же, не так ли?

– Да, мсье Пуаро. Там имелись кое–какие необычные черты. Мы проделали рутинную работу, задержали двух подозрительных личностей, но у каждого оказалось железное алиби. Мы уверены, мсье Пуаро, что это преступление не из тех, которые вы называете «заурядными». Главный констебль тоже так считает. Преступник хотел, чтобы оно выглядело таким. Конечно, это может быть делом рук компаньонки – мисс Гилкрист, но у нее вроде бы нет никаких мотивов, в том числе эмоционального свойства. Возможно, миссис Ланскене была немного чокнутой – или, если хотите, глуповатой, – но между этими женщинами были отношения хозяйки и прислуги, без всякой пылкой женской дружбы. Таких, как мисс Гилкрист, полным–полно, и убийцы среди них, как правило, не встречаются. – Он сделал паузу. – Похоже, нам следует искать где–то подальше. Я пришел спросить, не могли бы вы нам помочь. Ведь что–то привело вас туда, мсье Пуаро.

– Что–то, безусловно, привело. Великолепный «Даймлер». Но не только он.

– У вас была… информация?

– Едва ли в том смысле, какой вы подразумеваете. Ничего такого, что можно было бы считать уликой.

– Но что–то, наводящее на… след?

– Да.

– Понимаете, мсье Пуаро, история имела продолжение.

Инспектор подробно описал происшествие с отравленным свадебным пирогом.

Пуаро со свистом втянул в себя воздух:

– Изобретательно, весьма изобретательно… Я предупреждал мистера Энтуисла, что за мисс Гилкрист нужно присматривать. Покушение на нее представлялось вполне возможным. Но должен признаться, я не ожидал яда. Скорее опасался повторения топора и потому считал неразумным, чтобы она бродила в одиночестве по пустым улочкам после наступления темноты.

– Но почему вы опасались покушения на нее? Мне кажется, мсье Пуаро, вам следует рассказать мне об этом.

Пуаро медленно кивнул:

– Хорошо, расскажу. Мистер Энтуисл не станет ничего вам говорить, потому что он юрист, а юристы не любят рассказывать о предположениях и выводах, сделанных на основании характера жертвы или нескольких опрометчивых слов. Но он не будет возражать, если я расскажу вам об этом, – напротив, почувствует облегчение. Мистер Энтуисл не желает выглядеть глупым или склонным к фантазиям, но он хочет, чтобы вы знали то, что может – только может – оказаться фактами.

Пуаро умолк, так как вошел Джордж с наполненным пивом бокалом.

– Угощайтесь, инспектор. Нет–нет, я настаиваю!

– А вы не присоединитесь ко мне?

– Я не пью пива. Но выпью бокал черносмородинного сиропа, который, как я заметил, не жалуют англичане.

Инспектор Мортон с признательностью посмотрел на свое пиво.

– Все началось на похоронах, – сказал Пуаро, потягивая темно–пурпурную жидкость. – Точнее, после похорон.

Он пересказал историю, поведанную ему мистером Энтуислом, сопровождая ее колоритными подробностями и выразительными жестами, которых требовала его пылкая натура. Можно было подумать, что Эркюль Пуаро лично присутствовал при описываемой сцене.

Инспектор Мортон обладал цепким умом и быстро фиксировал важные для него моменты.

– Этого мистера Эбернети в самом деле могли отравить?

– Не исключено.

– Но тело кремировали, и доказать ничего невозможно?

– Вот именно.

Инспектор задумался.

– Интересно. Хотя расследование обстоятельств смерти Ричарда Эбернети было бы пустой тратой времени.

– Пожалуй.

– Но люди слышали слова Коры Ланскене, и один из них мог подумать, что она в состоянии повторить их, снабдив подробностями.

– Она, несомненно, так бы и поступила. Как вы верно заметили, люди ее слышали. Теперь вы понимаете, почему я присутствовал на дознании и почему меня заинтересовало это дело, – меня всегда интересуют люди.

– Значит, покушение на мисс Гилкрист…

– …было вполне возможно предвидеть. Ричард Эбернети побывал в коттедже, говорил с Корой и мог назвать имя. Единственным человеком, который мог слышать или подслушать что–то, являлась мисс Гилкрист. После того как Кора умолкла навеки, убийца мог продолжать беспокоиться. Знает ли что–то ее компаньонка? Конечно, если бы он был благоразумен, то оставил бы все как есть, но убийцы, инспектор, редко бывают благоразумны. К счастью для нас. Они нервничают, подозревают, стремятся обрести полную уверенность… Наконец, они гордятся своим умом – и в результате, так сказать, высовывают голову из норы.

Инспектор усмехнулся.

– Попытка заставить замолчать мисс Гилкрист сама по себе была ошибкой, – продолжал Пуаро. – Ибо теперь вы должны расследовать два дела. Вы располагаете почерком на карточке из коробки с пирогом. Жаль, что обертку сожгли.

– Да, в противном случае я бы точно знал, прислали пирог по почте или нет.

– У вас есть причины предполагать последнее?

– Так думает почтальон – хотя он не уверен. Если бы пакет прошел через деревенское почтовое отделение, десять против одного, что начальница обратила бы на него внимание, но сейчас почту доставляет фургон из Маркет–Кейнс, и парень объезжает множество домов. Он думает, что доставлял только письма, и не припоминает посылки в коттедж, но не может быть полностью уверен. К тому же у него неприятности с девушкой, и он не в состоянии думать ни о чем другом. Я проверил его память – на нее нельзя полагаться. Если он доставил посылку, мне кажется странным, что ее не заметили до ухода этого мистера… как его… Гатри.

– Ах да, мистер Гатри.

Инспектор улыбнулся:

– Мы проверяем его, мсье Пуаро. В конце концов, Гатри ничего не стоило явиться под благовидным предлогом дружбы с миссис Ланскене. Миссис Бэнкс не могла знать, правда это или нет. Ему не составило бы труда подбросить маленький пакет и создать впечатление, будто его прислали по почте. Размазанная на марке сажа вполне походила бы на штамп. – Помолчав, он добавил: – Есть и другие возможности.

Пуаро кивнул:

– Вы полагаете?..

– Мистер Джордж Кроссфилд побывал в коттедже – правда, на следующий день. Собирался присутствовать на похоронах, но по дороге у него забарахлила машина. Вы что–нибудь знаете о нем, мсье Пуаро?

– Да. Но не так много, как хотелось бы знать.

– Насколько я понимаю, завещание покойного мистера Эбернети обогатило небольшую компанию. Надеюсь, это не означает, что мы должны заниматься всеми, кто в нее входит.

– Я собрал кое–какую информацию. Она в вашем распоряжении. Естественно, у меня нет полномочий задавать вопросы этим людям. Фактически с моей стороны было бы неразумно так поступать.

– Я буду действовать осторожно. Не следует вспугивать птичку раньше времени. А когда настанет момент ее вспугнуть, лучше это сделать как следует.

– Впечатляющий метод. Значит, вам остается рутинная работа со всеми возможностями, которыми вы располагаете. Процедура медленная – но верная. Что касается меня…

– Да, мсье Пуаро?

– Что касается меня, то я отправлюсь на север. Как я уже говорил, меня интересуют люди. Да, немного подготовительного камуфляжа – и можно ехать. Я намерен приобрести деревенский дом для иностранных беженцев в качестве представителя ОПБ ООН.

– А что такое ОПБ ООН?

– Организация помощи беженцам при ООН. Звучит неплохо – как по–вашему?

Инспектор Мортон молча усмехнулся.

Глава 14

– Благодарю вас, – сказал Эркюль Пуаро мрачной Дженет. – Вы были очень любезны.

Угрюмо поджав губы, Дженет вышла из комнаты. Ох уж эти иностранцы с их вопросами! Какая наглость! Похоже, этот тип – специалист по труднораспознаваемым сердечным болезням вроде той, которой, очевидно, страдал мистер Эбернети. Хозяин в самом деле умер уж слишком внезапно, и доктор был удивлен. Но почему какой–то иностранный врач должен сюда заявляться и все вынюхивать?

Миссис Лео хорошо говорить: «Пожалуйста, ответьте на все вопросы мсье Понтарлье. У него есть причины их задавать».

Вопросы… Вечно какие–нибудь вопросы! Иногда приходится заполнять ответами целые листы бумаги – хотя какое дело правительству или кому бы то ни было до вашей личной жизни? В этих анкетах даже спрашивают возраст – ну, она и сбросила пять лет. А почему бы и нет? Если она чувствует себя на пятьдесят четыре года, то может так и отвечать!

Хорошо, что мсье Понтарлье не интересовался ее возрастом. У него есть хоть какое–то понятие о приличиях. Он спрашивал только о лекарствах, которые принимал хозяин, о том, где они хранились, и не мог ли мистер Эбернети принять их слишком много, если плохо себя почувствовал или просто по ошибке. Как будто она могла помнить такую чепуху – да и вообще, хозяин знал, что делал! Потом мсье Понтарлье спросил, остались ли в доме какие–нибудь из его лекарств. Естественно, их выбросили. Он сказал, что у хозяина была сердечная недостаточность, и добавил еще какое–то длинное слово. Эти доктора вечно что–нибудь выдумывают. Старому Роджерсу говорили, что в спине у него какой–то диск или что–то в этом роде, а у него обычный прострел, и ничего больше. Ее отец был садовником и постоянно мучился от прострела.

Самозваный медик вздохнул и отправился на поиски Лэнскома. Из Дженет ему удалось вытянуть очень мало, но он иного и не ожидал. Его целью было сверить полученные от нее скудные сведения с информацией, сообщенной Элен Эбернети и почерпнутой ею из того же источника, хотя и с меньшими трудностями, так как Дженет считала, что миссис Лео имеет полное право задавать вопросы, и с удовольствием рассказывала ей о последних неделях жизни хозяина. Болезни и смерть были ее излюбленными темами.

Да, думал Пуаро, на информацию, добытую Элен, можно положиться. Но, следуя долгой привычке, он не доверял ничьим словам, покуда сам не убеждался в их правдивости.

В любом случае сведения были скудными и неудовлетворительными. В основном они сводились к факту, что Ричард Эбернети принимал капсулы с витаминным маслом. Они лежали в большой бутылке, которая ко времени его смерти была почти пуста. Каждый из присутствовавших в «Эндерби» мог ввести шприцем яд в одну из капсул и поместить ее на дно бутылки, чтобы роковая доза была принята спустя несколько недель после того, как этот человек покинул дом. А может быть, кто–то пробрался в дом за день до смерти Ричарда Эбернети и подмешал яд в капсулу или – что более вероятно – подменил одну из снотворных таблеток в маленьком пузырьке, стоявшем у кровати. Наконец, он мог просто добавить что–нибудь в еду или питье.

Эркюль Пуаро лично произвел кое–какие эксперименты. Парадная дверь оставалась запертой, но выходящую в сад боковую дверь не запирали до вечера. Около четверти второго, когда садовники ушли на ленч, а прислуга находилась в столовой, Пуаро вошел в ворота, подошел к боковой двери и поднялся в спальню Ричарда Эбернети, никем не замеченный. В качестве варианта он проскользнул через обитую сукном дверь в продуктовую кладовую и услышал голоса, доносившиеся из кухни в конце коридора, однако его снова никто не увидел.

Да, такое можно было проделать. Но произошло ли нечто подобное в действительности? На это не было никаких указаний. Не то чтобы Пуаро искал настоящие улики – он хотел лишь убедиться, что это возможно. Убийство Ричарда Эбернети оставалось всего лишь гипотезой. Улики требовались в связи с убийством Коры Ланскене. Пуаро намеревался как следует изучить людей, собравшихся в тот день на похороны, и сформировать мнение о каждом из них. У него уже был план, но он хотел сначала перекинуться еще несколькими словами со старым Лэнскомом.

Дворецкий держался вежливо, но несколько отчужденно. Не проявляя такого возмущения, как Дженет, он тем не менее рассматривал появление назойливого иностранца как материализацию дурных предчувствий.

Отложив лоскут кожи, которым он тщательно полировал чайник, Лэнском выпрямился и вежливо осведомился:

– Да, сэр?

Пуаро уселся на табурет.

– Миссис Эбернети говорила мне, что вы надеялись, удалившись со службы, поселиться в сторожке у северных ворот?

– Да, сэр. Но теперь все изменилось. Когда поместье продадут…

– Все равно остаются возможности, – прервал Пуаро. – Для садовников имеются коттеджи. Сторожка не нужна ни для гостей, ни для их прислуги. Так что все еще можно устроить.

– Благодарю вас за предложение, сэр. Но я не думаю, что… Ведь большинство… гостей, полагаю, будут иностранцами?

– Да, иностранцами. Среди тех, кто бежал в эту страну с континента, немало старых и беспомощных. Если их родные погибли, на родине для них нет будущего. Живя здесь, они не в состоянии заработать себе на хлеб, как те, кто молод и здоров. Организация, которую я представляю, будет приобретать на собранные средства сельские дома для таких людей. Это поместье кажется мне подходящим. Дело практически решено.

Лэнском вздохнул:

– Поймите, сэр, мне тяжело думать, что здесь больше не будет настоящих хозяев. Но ведь я знаю, как сейчас обстоят дела. Никто из членов семьи не мог бы себе позволить жить здесь – и сомневаюсь, чтобы молодые леди и джентльмены этого хотели. В наши дни нелегко найти прислугу, и, даже если это удается, она плохо работает и требует большое жалованье. Я понимаю, что эти прекрасные усадьбы свое отслужили. – Дворецкий снова вздохнул. – Если здесь должно обосноваться какое–нибудь учреждение, то я рад, что оно будет таким, как вы упомянули. Мы избежали многих ужасов войны, сэр, благодаря нашим храбрым солдатам, авиации и флоту, а также тому, что живем на острове. Но если бы Гитлер вторгся сюда, мы все бы поднялись и дали ему отпор. Мое зрение слишком слабо, чтобы стрелять, но я умею работать вилами и воспользовался бы ими в случае надобности. Мы в нашей стране всегда принимали обездоленных, сэр, и гордились этим.

– Благодарю вас, Лэнском, – мягко произнес Пуаро. – Должно быть, смерть вашего хозяина явилась для вас тяжелым ударом.

– Конечно, сэр. Я ведь служил мистеру Эбернети, когда он еще был молодым человеком. Мне очень повезло в жизни, сэр. Ни у кого не было лучшего хозяина.

– Я тут беседовал с моим другом и… э–э… коллегой, доктором Лэрреби. Мы интересовались, не было ли у вашего хозяина за день до смерти какого–нибудь тревожного происшествия или неприятного разговора. Вы не помните, приходили в тот день к нему какие–нибудь гости?

– Едва ли, сэр. Никого не припоминаю.

– А вообще кто–нибудь приходил?

– За день до смерти хозяина к чаю у нас был викарий. Приходили монахини насчет каких–то пожертвований, а к черному ходу явился один молодой человек и хотел всучить Марджори щетки и чистящие средства для сковородок. Он был очень настойчив. Больше никто не приходил.

На лице Лэнскома появилось беспокойное выражение. Пуаро не стал на него давить. Старик ведь уже все выложил мистеру Энтуислу, и с Эркюлем Пуаро он был бы куда менее откровенен.

Однако с Марджори Пуаро быстро добился успеха. Это была женщина без предрассудков, в отличие от старых слуг. Марджори была первоклассной кухаркой, путь к сердцу которой лежал через стряпню. Пуаро посетил ее в кухне, похвалил со знанием дела некоторые блюда, и Марджори сразу же почувствовала в нем родственную душу. Он без труда выяснил, что именно подавали вечером накануне смерти Ричарда Эбернети.

– В тот вечер я приготовила шоколадное суфле, – сообщила Марджори. – Специально сберегла шесть яиц. Молочник – мой приятель. Мне удалось раздобыть даже сливки – лучше не спрашивайте как.

Прочие блюда были описаны столь же детально. То, что не съели в столовой, докончили в кухне. Тем не менее, несмотря на словоохотливость Марджори, Пуаро не узнал от нее ничего важного.

Надев пальто и пару шарфов в качестве защиты от холодного северного воздуха, Пуаро вышел на террасу, где Элен Эбернети срезала запоздалые розы.

– Выяснили что–нибудь новое? – осведомилась она.

– Ничего. Но я на это и не рассчитывал.

– С тех пор как мистер Энтуисл предупредил меня о вашем приезде, я пыталась что–нибудь разведать, но напрасно. – Помолчав, она с надеждой добавила: – Может, все это выдумки?

– Убийство при помощи топора?

– Я не думала о Коре.

– А я думаю как раз о ней. Зачем кому–то понадобилось убивать ее? Мистер Энтуисл говорил мне, что в тот момент, когда она произнесла свою gaffe,[25] вы сами почувствовали, будто что–то не так. Это верно?

– Ну… да, хотя я не знаю…

– Что именно было «не так»? – продолжал Пуаро. – Что–то неожиданное? Удивительное? Или, скажем, зловещее?

– Нет–нет, только не зловещее. Просто что–то было не вполне… Право, не помню, да это и неважно.

– А почему вы не помните? Потому что нечто другое вытеснило это у вас из головы – нечто более важное?

– Пожалуй, вы правы. Очевидно, упоминание об убийстве все отодвинуло на задний план.

– Возможно, все дело в чьей–то реакции на слово «убит»?

– Не исключено… Но я не помню, чтобы на кого–то смотрела. Мы все уставились на Кору.

– Тогда, быть может, вы что–то услышали – что–то упало или разбилось?

Элен нахмурилась, напрягая память:

– Нет… Не думаю…

– Ну, ладно – со временем вы вспомните. Может, это и в самом деле не имеет значения. А теперь скажите, мадам, кто из присутствовавших тогда лучше всех знал Кору?

Элен задумалась.

– Полагаю, Лэнском. Он помнил ее еще ребенком. Горничная Дженет поступила сюда уже после того, как Кора вышла замуж и уехала.

– А кроме Лэнскома?

– Пожалуй, я, – ответила Элен. – Мод вообще едва ее знала.

– Тогда, как по–вашему, почему Кора задала этот вопрос?

Элен улыбнулась:

– Это было абсолютно в ее духе.

– Я имею в виду, это была всего лишь betise?[26] Кора выбалтывала, не подумав, все, что ей придет на ум? Или же она испытывала злобную радость, внося смятение?

Элен снова погрузилась в размышления.

– Трудно быть уверенным в том, что касается кого–то другого, – наконец промолвила она. – Я никогда не понимала, была ли Кора всего лишь простодушна или по–детски рассчитывала произвести впечатление. Вы это имели в виду, не так ли?

– Да. Предположим, миссис Кора сказала себе: «Вот будет забавно спросить, был ли Ричард убит, и посмотреть на их лица!» Это было бы похоже на нее?

На лице Элен отразилось сомнение.

– Возможно. В детстве у нее, безусловно, было довольно злое чувство юмора. Но какое это имеет значение?

– Это подтвердило бы, что шутить по поводу убийства весьма неразумно, – сухо отозвался Пуаро.

Элен поежилась:

– Бедная Кора.

Пуаро переменил тему:

– Миссис Тимоти Эбернети осталась здесь ночевать после похорон?

– Да.

– Она говорила с вами о словах Коры?

– Да, она сказала, что это возмутительно и очень на нее похоже.

– Значит, она не восприняла это всерьез?

– Нет. Уверена, что нет.

Пуаро показалось, что второе «нет» прозвучало менее твердо. Но так ведь бывает всегда, когда пытаешься что–то припомнить…

– А вы, мадам, отнеслись к этому серьезно?

Глаза Элен Эбернети казались ярко–голубыми и удивительно молодыми под зачесанными набок седеющими волосами.

– Пожалуй, да, мсье Пуаро, – задумчиво ответила она.

– Из–за вашего чувства, будто что–то не так?

– Возможно.

Пуаро ждал продолжения, но, не дождавшись, заговорил вновь:

– Между миссис Ланскене и ее семьей было многолетнее отчуждение?

– Да. Никому из нас не нравился ее муж, и это ее обижало – отсюда и возникло отчуждение.

– Но потом ваш деверь внезапно приехал повидать ее. Почему?

– Не знаю. Возможно, он догадывался, что ему недолго осталось жить, и хотел помириться.

– Он вам об этом не говорил?

– Мне?

– Да. Вы ведь гостили у него перед тем, как он отправился к сестре. Мистер Эбернети даже не упомянул вам о своем намерении?

Ему показалось, что поведение Элен стало более сдержанным.

– Он говорил мне, что собирается повидать своего брата Тимоти, – что и сделал, – а о Коре не упоминал. Может, войдем в дом? Должно быть, уже скоро подадут ленч.

Элен прошла мимо него, неся цветы. Когда они вошли через боковую дверь, Пуаро осведомился:

– Вы абсолютно уверены, что во время вашего визита мистер Эбернети не говорил вам ничего важного о других членах семьи?

– Вы спрашиваете как полицейский, – недовольно заметила Элен.

– Когда–то я и был полицейским. У меня нет официального статуса – а значит, и права задавать вам вопросы. Но ведь вы хотите знать правду – во всяком случае, так мне казалось?

Они вошли в Зеленую гостиную. Элен вздохнула:

– Ричард был разочарован в младшем поколении. Впрочем, все старики таковы. Он говорил о родственниках, не скрывая пренебрежения, но не сказал ни одного – понимаете, ни одного – слова, которое могло бы навести на мысль о мотиве убийства.

Элен взяла китайскую вазу и принялась размещать в ней розы. Покончив с этим, она стала осматриваться в поисках места для вазы.

– Вы великолепно размещаете цветы, мадам, – заметил Эркюль Пуаро. – Думаю, вы достигаете совершенства во всем, за что ни беретесь.

– Благодарю вас. Я люблю цветы. Думаю, они будут хорошо смотреться на зеленом малахитовом столике.

На упомянутом столике находился букет восковых цветов под стеклянным плафоном. Когда Элен приподняла его, Пуаро небрежно осведомился:

– Кто–нибудь говорил мистеру Эбернети, что муж его племянницы Сьюзен едва не отравил покупателя, готовя лекарство? О, pardon![27]

Викторианская безделушка выскользнула из пальцев Элен. Пуаро прыгнул вперед, но недостаточно быстро. Плафон упал на пол и разбился. Элен с досадой воскликнула:

– Какая я неуклюжая! Хорошо, что цветы не пострадали. Придется доставать новый плафон. А цветы я уберу в шкаф под лестницей.

Пуаро помог Элен положить восковой букет на полку в темном шкафу и вернулся вместе с ней в гостиную.

– Это моя вина, – сказал он. – Мне не следовало пугать вас.

– Я забыла, о чем вы меня спросили.

– О, не стоит вспоминать: я уже и сам забыл.

Элен подошла к нему и положила ладонь на его руку:

– Мсье Пуаро, неужели хоть чья–нибудь жизнь при тщательном расследовании может оказаться безупречной? Нужно ли ворошить прошлое человека, если оно не имеет ничего общего с…

– Со смертью Коры Ланскене? Да, нужно. Потому что необходимо расследовать все. Недаром старая истина гласит: каждому есть что скрывать. Это относится ко всем нам – возможно, и к вам, мадам. Повторяю: ничего нельзя игнорировать. Поэтому ваш друг мистер Энтуисл и обратился ко мне. Я не полицейский и могу хранить молчание о том, что узнаю. Но я должен знать! А так как в этом деле, мадам, улик не так много, как людей, то я занимаюсь людьми. Мне необходимо познакомиться с каждым, кто был здесь в день похорон. Притом было бы очень удобно – и выгодно стратегически, – если бы я познакомился с ними в этом доме.

– Боюсь, – медленно произнесла Элен, – что это будет слишком сложно…

– Не так сложно, как вам кажется. Я уже придумал способ. Мистер Энтуисл заявит, что дом продан (entendu,[28] иногда подобные сделки срываются). Он пригласит всех членов семьи собраться здесь и выбрать то, что они хотят, из обстановки, прежде чем все выставят на аукцион. Собрание можно назначить на подходящий уик–энд. – Помолчав, он добавил: – Как видите, все достаточно просто.

Элен посмотрела на него. Ее голубые глаза были холодными – почти ледяными.

– Вы расставляете для кого–то ловушку, мсье Пуаро?

– Увы! Мне хотелось бы знать, для кого ее расставлять, но пока что я в полном тумане. Конечно, можно осуществить кое–какие проверки…

– Проверки? Какие именно?

– Я еще сам толком не определил. И в любом случае, мадам, лучше, если вы не будете о них знать.

– Значит, меня тоже будут проверять?

– Вы, мадам, уже, так сказать, за кулисами. Но есть одна проблема. Думаю, молодые люди охотно приедут, а вот обеспечить присутствие мистера Тимоти Эбернети может оказаться трудновато. Я слышал, он не покидает дом.

Элен неожиданно улыбнулась:

– Возможно, вам повезет, мсье Пуаро. Вчера я разговаривала по телефону с Мод. Маляры красят дом, и Тимоти ужасно страдает от запаха краски. Он говорит, что это скверно отражается на его здоровье. Полагаю, они с Мод будут рады приехать сюда на неделю или на две. Мод все еще плохо ходит – вы знаете, что она сломала лодыжку?

– Нет. Какая жалость!

– К счастью, они заполучили компаньонку Коры, мисс Гилкрист. Кажется, она оказалась настоящим сокровищем.

– Что–что? – Пуаро резко обернулся к Элен. – Они пригласили мисс Гилкрист переехать к ним? Кто это предложил?

– Думаю, это устроила Сьюзен – Сьюзен Бэнкс.

– А–а, – странным тоном протянул Пуаро. – Значит, это предложила малютка Сьюзен. Она любит все устраивать.

– Мне она кажется весьма практичной девушкой.

– Да, она практична. Вы слышали, что мисс Гилкрист чудом избежала смерти, съев кусок отравленного свадебного пирога?

– Нет! – Элен выглядела испуганной. – Теперь я вспоминаю, как Мод говорила, что мисс Гилкрист только что вышла из больницы, но я понятия не имела, из–за чего она туда попала. Отравлена? Но почему, мсье Пуаро?

– Вы в самом деле не догадываетесь почему?

– Соберите всех здесь! – с внезапной горячностью воскликнула Элен. – Узнайте правду! Больше не должно быть убийств!

– Следовательно, вы согласны со мной сотрудничать?

– Да, согласна.

Глава 15

– Этот линолеум выглядит прекрасно, миссис Джоунс. Видно, что вы умеете с ним обращаться. Чайник на кухонном столе – можете наливать. Я приду, как только отнесу завтрак мистеру Эбернети.

Мисс Гилкрист поднялась по лестнице, неся поднос с едой. Постучав в дверь комнаты Тимоти, она истолковала донесшееся изнутри ворчание как разрешение войти и быстро шагнула в спальню.

– Утренний кофе и бисквиты, мистер Эбернети. Надеюсь, сегодня вы чувствуете себя лучше. Такой прекрасный день!

– На молоке нет пенки? – с подозрением буркнул Тимоти.

– Конечно нет, мистер Эбернети. Я тщательно ее сняла и принесла ситечко на случай, если она соберется снова. Некоторые любят пенку и говорят, что это сливки, – в общем, так оно и есть.

– Идиоты! – проворчал Тимоти. – Что это за бисквиты?

– Они очень хороши для пищеварения.

– Чушь собачья. Можно есть только бисквиты с имбирем.

– К сожалению, на этой неделе у бакалейщика не было таких бисквитов. Но эти тоже очень хороши. Попробуйте и убедитесь сами.

– Благодарю вас, мне отлично известно, что они собой представляют. Оставьте занавески в покое!

– Я думала, немного солнца вам не повредит. Сегодня такой приятный день.

– Я хочу, чтобы в комнате было темно. У меня раскалывается голова. Все из–за этой проклятой краски. Я всегда был чувствителен к запаху краски: он меня просто отравляет.

Мисс Гилкрист понюхала воздух и бодро заметила:

– Здесь почти не чувствуется запаха. Маляры перешли на другую сторону.

– У вас не такое чувствительное обоняние, как у меня. Неужели нельзя положить все книги, которые я читаю, так, чтобы я мог до них дотянуться?

– Простите, мистер Эбернети, я не знала, что вы читаете все сразу.

– Где моя жена? Я не видел ее уже больше часа.

– Миссис Эбернети отдыхает на диване.

– Скажите ей, чтобы пришла отдыхать сюда.

– Хорошо, мистер Эбернети. Но она могла задремать. Может, подождать четверть часа?

– Нет, скажите ей, что она нужна мне немедленно. И не теребите этот плед. Я положил его так, как мне нравится.

– Извините. Мне показалось, он немного соскользнул…

– А мне нравится, когда он соскальзывает. Идите и приведите Мод.

Мисс Гилкрист спустилась в гостиную, где Мод Эбернети сидела, положив ногу на табурет, и читала роман.

– Простите, миссис Эбернети, – виновато сказала мисс Гилкрист, – но мистер Эбернети вас требует.

Мод быстро отложила книгу:

– О боже! Сейчас иду!

Она потянулась за палкой.

– Вот и ты наконец! – буркнул Тимоти, когда его жена вошла в комнату.

– Прости, дорогой. Я не знала, что нужна тебе.

– Эта женщина, которую ты привела в дом, сведет меня с ума. Суетится и кудахчет, как клуша. Типичная старая дева.

– Мне жаль, что мисс Гилкрист тебя беспокоит. Она просто хочет как лучше…

– Не желаю, чтобы надо мной чирикала глупая старая дева. К тому же она чертовски сутулая…

– Совсем немного.

– Обращается со мной как с младенцем! Это просто сводит с ума!

– Понимаю, дорогой. Но, пожалуйста, постарайся ей не грубить. Я еще совсем беспомощна, а ты говоришь, что она хорошо готовит…

– Готовит она неплохо, – ворчливо признал мистер Эбернети. – Но пусть она торчит на кухне – это все, что я прошу. Не позволяй ей суетиться вокруг меня.

– Конечно, дорогой. Как ты себя чувствуешь?

– Так себе. Думаю, тебе лучше вызвать Бартона, чтобы он меня осмотрел. Эта краска действует мне на сердце. Пощупай пульс – увидишь, какой он неровный.

Мод пощупала пульс, не делая комментариев.

– Тимоти, может, нам перебраться в отель, пока не закончат красить дом?

– На это уйдет куча денег.

– Разве теперь это так уж важно?

– Ты, как все женщины, только и умеешь транжирить деньги! Мы унаследовали ничтожно малую часть состояния моего брата, а ты думаешь, что мы можем жить припеваючи в отеле «Ритц»!

– Я имела в виду не совсем это.

– Должен тебя предупредить, что деньги Ричарда почти не изменят наше положение. Об этом позаботятся кровососы из правительства. Запомни мои слова: все сожрут налоги.

Миссис Эбернети печально покачала головой.

– Кофе холодный, – сказал Тимоти, с отвращением глядя на чашку, к которой еще не успел прикоснуться. – Почему я никогда не могу выпить чашку по–настоящему горячего кофе?

– Я его подогрею.

В кухне мисс Гилкрист пила чай, любезно, хотя и чуть снисходительно беседуя с миссис Джоунс.

– Я так стараюсь избавить от хлопот миссис Эбернети, – говорила она. – Вся эта беготня вверх–вниз по лестнице мучительна для нее.

– Сама виновата – ползает перед мужем на четвереньках, – отозвалась миссис Джоунс, размешивая сахар в чашке.

– Как печально, что ее муж инвалид.

– Не такой уж он инвалид, – мрачно заметила миссис Джоунс. – Ему просто удобно лежать, звонить в колокольчик и ждать, пока принесут поднос. Но он отлично может вставать и ходить. Когда ее не было дома, я даже видела его в деревне. Ходил как миленький! Все, что ему нужно, – например, табак или почтовую марку, – он отлично может принести сам. Поэтому, когда она уезжала на похороны и застряла по дороге домой, а он сказал, чтобы я пришла и осталась на ночь, я отказалась. «Простите, сэр, – говорю я ему, – но я должна позаботиться и о собственном муже. По утрам я буду приходить, как всегда, но мне нужно все приготовить к приходу мужа с работы». Я решила, что ему только пойдет на пользу, если он раз в жизни сам себя обслужит. Тогда поймет, сколько для него делают другие. Вот я и настояла на своем.

Миссис Джоунс глубоко вздохнула и сделала большой глоток сладкого темного чая. Хотя она относилась к мисс Гилкрист настороженно и считала ее суетливой старой девой, ей нравилась щедрость, с которой та расходовала хозяйские запасы чая и сахара.

Она поставила чашку и дружелюбно сказала:

– Сейчас я выскребу пол в кухне, а потом пойду домой. Картошка уже почищена, милочка, она стоит рядом с мойкой.

Хотя обращение «милочка» слегка покоробило мисс Гилкрист, она оценила добрую волю собеседницы, избавившей ее от чистки огромного количества картофеля.

Прежде чем мисс Гилкрист успела ответить, зазвонил телефон, и она поспешила в холл. Телефон в стиле тех, которыми пользовались лет пятьдесят назад, был расположен на самом сквозняке, в темном коридоре у лестницы.

Мод Эбернети появилась на верхней площадке, когда мисс Гилкрист еще разговаривала. Посмотрев вверх, она сообщила хозяйке дома:

– Это миссис… кажется, Лео Эбернети.

– Скажите ей, что я сейчас подойду.

Мод начала с трудом спускаться с лестницы.

– Жаль, что вам снова пришлось спускаться, миссис Эбернети, – посочувствовала мисс Гилкрист. – Мистер Эбернети уже окончил завтрак? Сейчас я поднимусь и заберу поднос.

Она поспешила наверх, а миссис Эбернети взяла трубку.

– Элен? Это Мод.

Инвалид встретил мисс Гилкрист злобным взглядом. Когда она взяла поднос, он сердито осведомился:

– Кто это звонит?

– Миссис Лео Эбернети.

– Ну, теперь они будут сплетничать целый час. Когда женщины болтают по телефону, они теряют чувство времени. Не говоря уже о деньгах, которые они расходуют на эту болтовню.

Мисс Гилкрист рассудительно заметила, что оплачивать разговор придется миссис Лео, и Тимоти раздраженно проворчал:

– Отодвиньте занавеску. Нет, не эту – другую. Не хочу, чтобы свет бил мне в глаза. Вот так лучше. Если я инвалид, это не значит, что я должен весь день сидеть в потемках. И поищите на полке книгу в зеленом переплете… В чем дело? Куда вы опять несетесь?

– Звонят в дверь, мистер Эбернети.

– Я ничего не слышал. Кроме того, внизу ведь есть эта женщина – вот пусть она и открывает.

– Хорошо, мистер Эбернети. Какую книгу вы просили меня найти?

Инвалид закрыл глаза:

– Уже не помню. Вы меня отвлекли. Лучше уйдите.

Мисс Гилкрист схватила поднос и поспешно удалилась. Поставив поднос на столик в буфетной, она побежала в передний холл мимо миссис Эбернети, все еще разговаривающей по телефону.

Вскоре мисс Гилкрист вернулась и спросила вполголоса:

– Простите, что прерываю вас, но пришла монахиня, которая собирает пожертвования в какой–то фонд – кажется, «Сердце Девы Марии». У нее есть тетрадь – большинство дают полкроны или пять шиллингов.

– Минутку, Элен, – сказала в трубку Мод и обернулась к мисс Гилкрист. – Я не жертвую на католические церковные фонды. У нашей церкви есть свои благотворительные организации.

Мисс Гилкрист снова поспешила к двери.

Через несколько минут Мод завершила беседу фразой:

– Поговорю об этом с Тимоти.

Она положила трубку и направилась в холл. Мисс Гилкрист неподвижно стояла у двери в гостиную. Она озадаченно хмурилась и вздрогнула, когда Мод Эбернети обратилась к ней:

– Что–нибудь случилось, мисс Гилкрист?

– Нет–нет, миссис Эбернети. Боюсь, я просто задумалась. Глупо с моей стороны, когда в доме полно работы.

Мисс Гилкрист захлопотала как муравей, а Мод с трудом поднялась в комнату мужа.

– Звонила Элен. Кажется, усадьба продана – какому–то приюту для иностранных беженцев…

Она сделала паузу, ожидая, пока Тимоти энергично выскажется по адресу иностранных беженцев, которые будут жить в доме, где он родился и вырос.

– В этой стране не осталось ни капли достоинства! Мой старый дом! Я не в силах даже думать об этом!

– Элен вполне понимает твои… наши чувства, – продолжала Мод. – Она предлагает, чтобы мы посетили дом, прежде чем он перейдет в другие руки. Элен очень беспокоится, что краска плохо действует на твое здоровье. Она подумала, что тебе лучше пожить какое–то время в «Эндерби», чем в отеле. Слуги все еще там, так что тебе был бы обеспечен уход.

Тимоти, уже открывший рот, чтобы выразить протест, закрыл его снова. Взгляд его внезапно стал проницательным. Он одобрительно кивнул:

– Весьма любезно со стороны Элен. Но я не знаю – я должен подумать… Несомненно, эта краска меня отравляет – я слышал, что в красках есть мышьяк. С другой стороны, переезд может оказаться для меня непосильным напряжением. Трудно решить, что лучше…

– Возможно, дорогой, ты все–таки предпочел бы отель, – сказала Мод. – Конечно, хороший отель стоит дорого, но если речь идет о твоем здоровье…

Тимоти прервал ее:

– Я хочу заставить тебя понять, Мод, что мы не миллионеры! Зачем нам отель, когда Элен любезно пригласила нас в «Эндерби»? Правда, приглашать туда не ее дело – дом ей не принадлежит. Я не разбираюсь в юридических тонкостях, но полагаю, что он принадлежит всем нам, покуда его не продали и не разделили деньги. Иностранные беженцы! Старый Корнелиус наверняка перевернется в гробу! Да, – вздохнул он, – мне бы хотелось перед смертью увидеть родной дом.

Мод ловко пошла с последнего козыря:

– Насколько я поняла, мистер Энтуисл предлагает, чтобы члены семьи выбрали то, что им нравится, из мебели, фарфора и других вещей, прежде чем их выставят на аукцион.

Тимоти тут же выпрямился:

– Конечно, мы должны туда поехать! Нужно точно оценить то, что выберет каждый. Судя по тому, что я слышал о мужьях девочек, им нельзя доверять. Элен слишком добродушна. Мой долг как главы семьи – присутствовать при этом!

Он встал и энергично прошелся взад–вперед по комнате.

– Да, это превосходный план. Напиши Элен, что мы согласны. Вообще–то я думаю о тебе, дорогая. Для тебя это будет приятный отдых и перемена обстановки. В последнее время ты чересчур много работала. Маляры могут красить в наше отсутствие, а эта мисс Гиллеспи – оставаться здесь и присматривать за домом.

– Гилкрист, – поправила Мод.

Тимоти махнул рукой и сказал, что это одно и то же.

– Я не могу этого сделать, – заявила мисс Гилкрист.

Мод удивленно посмотрела на нее.

Мисс Гилкрист дрожала всем телом, умоляюще глядя на Мод.

– Я знаю, что это глупо… Но я просто не могу остаться в доме одна. Если бы кто–нибудь приходил ночевать…

Она с надеждой посмотрела на собеседницу, но Мод покачала головой. Ей было хорошо известно, как трудно добыть прислугу, которая остается на ночь.

– Конечно, вам кажется, что это глупо, – с отчаянием в голосе продолжала мисс Гилкрист, – да и я сама представить не могла, что когда–нибудь стану испытывать нечто подобное. Я никогда не была нервной или пугливой. Но теперь все изменилось. Я буквально прихожу в ужас при мысли, что мне придется находиться здесь одной.

– Это я поступила глупо, – сказала Мод. – После того, что произошло в Литчетт–Сент–Мэри…

– В том–то и дело… Я понимаю, что это нелепо. Причем это началось не сразу. Я ведь не боялась оставаться одна в коттедже после… того, как это случилось. Страх нарастал постепенно. Вы сочтете меня полной дурой, миссис Эбернети, но с тех пор, как я прибыла сюда, я все время боюсь. Не чего–то определенного – просто боюсь… Мне самой стыдно, но я все время жду, что произойдет нечто ужасное. Даже эта монахиня, которая только что приходила, смертельно меня напугала… Господи, до чего я дошла!

– По–моему, это называют замедленным шоком, – неуверенно промолвила Мод.

– Может, и так – не знаю. О боже, я, наверное, кажусь такой неблагодарной. В ответ на вашу доброту…

Мод поспешила ее успокоить.

– Придумаем что–нибудь еще, – сказала она.

Глава 16

Джордж Кроссфилд нерешительно задержался, наблюдая за женской спиной, исчезающей в дверном проеме. Потом он кивнул и двинулся следом.

Упомянутая дверь вела в магазин, прекративший функционировать по причине банкротства. За стеклами витрин было удручающе пусто. Дверь была закрыта, и Джордж постучал. Ему открыл молодой человек в очках с туповатой физиономией.

– Извините, – заговорил Джордж, – но мне показалось, что сюда только что вошла моя кузина.

Молодой человек шагнул назад, и Джордж вошел внутрь.

– Хэлло, Сьюзен, – поздоровался он.

Сьюзен, стоящая на ящике и что–то измеряющая складным футом, удивленно обернулась.

– Хэлло, Джордж. Откуда ты взялся?

– Увидел твою спину и сразу понял, что она принадлежит тебе.

– Какая догадливость! Не думала, что по спине можно так легко кого–то узнать.

– Куда легче, чем по лицу. Достаточно приклеить бороду, засунуть вату за щеки, изменить прическу, и тебя никто не узнает, но лучше не поворачиваться к людям спиной.

– Постараюсь запомнить. А вот ты можешь запомнить семь футов пять дюймов, пока я не запишу?..

– Конечно. Это что – книжные полки?

– Нет, кубатура. Восемь футов девять дюймов на три и семь…

Молодой человек в очках, переминавшийся с ноги на ногу, виновато кашлянул.

– Простите, миссис Бэнкс, но если вы хотите остаться здесь еще на некоторое время…

– Да, хочу, – ответила Сьюзен. – Если вы дадите мне ключи, я запру дверь и верну их в офис, когда окажусь рядом. Хорошо?

– Да, благодарю вас. Дело в том, что сегодня утром у нас много работы, а людей не хватает…

Сьюзен приняла неоконченное извинение, и молодой человек вышел на улицу.

– Хорошо, что мы от него избавились, – сказала Сьюзен. – Агенты по продаже недвижимости всегда болтают, когда я подсчитываю.

– Ага! – подхватил Джордж. – Убийство в пустом магазине! Как бы пялились прохожие на мертвое тело молодой красивой женщины, выставленное в витрине!

– У тебя нет причин убивать меня, Джордж.

– Ну, я получил бы четверть твоей доли дядиного состояния. Для того, кто любит деньги, это недурная причина.

Сьюзен прекратила измерения и, прищурившись, посмотрела на него:

– Как странно! Ты выглядишь совсем другим человеком, Джордж.

– В каком смысле?

– Как в рекламном проспекте. «Вот так выглядит человек, которого вы видели на предыдущей странице, после приема лечебной соли Аппингтона».

Она села на другой ящик и закурила сигарету.

– Должно быть, Джордж, ты здорово нуждался в твоей доле денег дяди Ричарда.

– В наши дни никто не может сказать, что не нуждается в деньгах, – беспечно отозвался Джордж.

– Ты сидел на мели, верно? – допытывалась Сьюзен.

– Не думаю, что это тебя касается.

– Мне просто интересно.

– Ты арендуешь этот магазин под офис?

– Я покупаю весь дом.

– Со всеми пожитками?

– Да. Два верхних этажа занимали квартиры. Одна пуста и продается вместе с магазином, а другую я выкупаю у жильцов.

– Приятно иметь денежки, не так ли, Сьюзен?

В голосе Джорджа послышалась злая усмешка, но Сьюзен спокойно ответила:

– Для меня это было чудом. Прямо ответ на мои молитвы.

– Разве молитвы убивают пожилых родственников?

Сьюзен не обратила внимания на эти слова.

– Дом подходит мне во всех отношениях. Во–первых, это хороший образец архитектуры своего периода. Жилые помещения наверху я могу превратить в нечто уникальное. Там два прекрасных лепных потолка, да и комнаты превосходной формы. А нижний этаж, который уже переделывался, придется полностью модернизировать.

– Ну и что здесь будет? Ателье?

– Нет, салон красоты. Препараты из трав, кремы для лица и тому подобное. Это всегда было прибыльным делом. Нужна только индивидуальность, которую я могу обеспечить.

Джордж окинул кузину оценивающим взглядом. Его восхищали ее энергичное лицо, чувственный рот, гладкая кожа. Он ощущал в Сьюзен то трудноопределимое качество, которому всегда сопутствует успех.

– Да, – промолвил Джордж. – Думаю, Сьюзен, ты своего добьешься и вернешь с прибылью все, что истратишь на это предприятие.

– Дом находится на торговой улице, а у дверей можно парковать машину.

Джордж снова кивнул:

– Ты давно обдумывала этот план?

– Больше года.

– Почему же ты не обратилась к старику Ричарду? Он мог бы финансировать твой проект.

– Я обращалась.

– И он не пошел тебе навстречу? Странно. По–моему, ему следовало распознать в тебе собственную деловую хватку.

Сьюзен не ответила, и мысленному взору Джорджа представился худощавый, нервозный молодой человек с настороженным взглядом.

– А какую роль ты отведешь твоему… как его… Грегу? – осведомился он. – Надеюсь, он перестанет торговать порошками и пилюлями?

– Конечно. Позади дома будет лаборатория. Мы создадим собственные формулы для кремов и других косметических препаратов.

Джордж с трудом сдержал усмешку. Ему хотелось сказать: «Выходит, малыш получит свою игрушку», но он промолчал. Джордж с удовольствием поддразнил бы кузину, но он ощущал, что с чувствами Сьюзен к ее мужу следует обходиться крайне осторожно. Они имели все признаки взрывчатого вещества. Как и в день похорон, Джордж снова подумал о Грегори. Этот парень какой–то странный. Внешне невзрачный, но что–то в нем приковывает внимание…

Джордж вновь посмотрел на спокойную и торжествующую Сьюзен.

– Из всей семьи ты одна – истинная Эбернети, – сказал он. – Жаль, что старый Ричард был предубежден против женского пола. Уверен, что, будь ты парнем, он оставил бы тебе все деньжата.

– Пожалуй, – медленно произнесла Сьюзен и добавила после паузы: – Правда, ему не нравился Грег…

– Вот как? – Джордж поднял брови. – Ну, всем свойственно ошибаться. Как бы то ни было, теперь все идет хорошо – согласно плану…

Внезапно он осознал, что эти слова особенно применимы к Сьюзен, и ему стало не по себе. Джордж не питал особого пристрастия к хладнокровным и деловитым женщинам.

– Между прочим, – осведомился он, дабы переменить тему, – ты получила письмо от Элен? Насчет «Эндерби»?

– Да, сегодня утром. А ты?

– Тоже. Ну и что ты намерена делать?

– Мы с Грегом не возражали бы поехать туда через уик–энд – если это подойдет остальным. Кажется, Элен хочет собрать всех вместе.

– Иначе кому–то достанется более ценная мебель, чем другим? – ухмыльнулся Джордж.

Сьюзен рассмеялась:

– Полагаю, все вещи уже оценены. Но оценка имущества для утверждения завещания всегда ниже его стоимости в открытой продаже. Кроме того, мне бы хотелось взять кое–что на память об основателе семейного благополучия. Думаю, было бы забавно поместить в этом доме парочку нелепых и очаровательных образчиков викторианской эпохи. Сейчас этот период входит в моду. Например, в гостиной стоял зеленый малахитовый столик. Вокруг него можно создать целую цветовую гамму. Может, стоит прибавить игрушечных колибри и венок из восковых цветов. Это будет создавать тон.

– Доверяю твоему суждению.

– Ты тоже приедешь туда?

– Конечно, хотя бы понаблюдать, что игра ведется честно.

Сьюзен снова засмеялась.

– На что поспорим, что там разразится грандиозный скандал?

– Розамунд, возможно, захочет твой малахитовый столик в качестве театрального реквизита.

На сей раз Сьюзен нахмурилась.

– Ты недавно видел Розамунд?

– Я не видел Прекрасную Розамунд[29] с тех пор, как мы все вместе возвращались с похорон в вагоне третьего класса.

– А я видела ее один–два раза. Она… кажется довольно странной.

– В каком смысле? Пытается думать?

– Нет. Она кажется… ну, расстроенной.

– Из–за того, что унаследовала кучу денег и сможет поставить ужасающую пьесу, в которой Майкл в очередной раз будет выглядеть ослом?

– Постановка уже готовится, конечно, пьеса наверняка жуткая, но она может иметь успех. Майкл ведь неплохой актер. На сцене он недурно смотрится – не то что красивая, но бездарная Розамунд.

– Бедная Розамунд!

– В то же время она не так глупа, как кажется. Иногда Розамунд обнаруживает немалую проницательность – подмечает такое, на что вроде бы и не в состоянии обратить внимание. Это даже смущает…

– Совсем как наша тетя Кора.

– Пожалуй…

При упоминании о Коре Ланскене обоим стало не по себе.

После паузы Джордж осведомился нарочито беспечным тоном:

– Кстати, о Коре – как насчет ее компаньонки? Думаю, что–то нужно для нее сделать.

– Сделать? О чем ты?

– Ну, это в какой–то степени семейный долг – ведь Кора была нашей тетей, и мне пришло в голову, что этой женщине будет нелегко найти новое место.

– Тебе пришло в голову? Любопытно.

– Люди дрожат за собственную шкуру. Конечно, они вряд ли подумают, что эта мисс Гилкрист порешит их топором, но в глубине души будут опасаться, что она принесет им несчастье. Суеверие – страшная вещь.

– И давно ты стал думать о подобных вещах, Джордж?

– Ты забываешь, что я юрист, – сухо ответил Джордж. – Мне приходится часто сталкиваться со странным и нелогичным поведением. Я просто хочу сказать, что мы должны как–то помочь этой женщине – выделить ей небольшое содержание или найти для нее место в каком–нибудь офисе, если она способна выполнять такую работу. Мне кажется, нам следует поддерживать с ней контакт.

– Тебе незачем беспокоиться, – сказала Сьюзен. В ее голосе слышалась ирония. – Я уже обо всем позаботилась. Она переехала к Тимоти и Мод.

Джордж выглядел удивленным.

– По–твоему, это разумно?

– Это лучшее, что я могла придумать – в тот момент.

Джордж с любопытством посмотрел на нее:

– Ты очень уверена в себе, не так ли, Сьюзен? Ты знаешь, что делаешь, и… не испытываешь сожалений.

– Испытывать сожаления – пустая трата времени, – беззаботно отозвалась Сьюзен.

Глава 17

Майкл бросил Розамунд письмо через стол:

– Что ты об этом скажешь?

– По–моему, нам нужно туда поехать. А ты как считаешь?

– Возможно, дело того стоит, – медленно произнес Майкл.

– Там могут оказаться какие–нибудь драгоценности… Конечно, все эти птички, восковые цветы и прочий хлам, которым набит дом, безобразны…

– Действительно, не дом, а мавзолей. Вообще–то мне бы хотелось сделать пару набросков – особенно в той гостиной. Например, камин и причудливой формы кушетка великолепно подошли бы для «Карьеры баронета» – если нам удастся вновь ее поставить. – Он встал и посмотрел на часы. – Это напомнило мне, что я должен повидать Розенхайма. Не жди меня до позднего вечера. Я обедаю с Оскаром – нам нужно обсудить постановку и предложение американцев.

– Милый Оскар! Он будет рад тебя видеть, ведь прошло столько времени! Передай ему привет.

Майкл бросил на жену резкий взгляд. Он больше не улыбался, а его лицо приняло настороженное выражение.

– Что значит «столько времени»? Можно подумать, что я не виделся с ним несколько месяцев.

– Но ведь так оно и есть, – промолвила Розамунд.

– Вовсе нет. Мы вместе ходили на ленч всего неделю назад.

– Как странно! Должно быть, Оскар позабыл об этом. Он звонил вчера и сказал, что не видел тебя после премьеры «Тилли смотрит на запад».

– Старый осел свихнулся! – рассмеялся Майкл.

Розамунд смотрела на него своими большими голубыми глазами, лишенными всякого выражения.

– Ты считаешь меня дурой, не так ли, Майкл?

– Конечно нет, дорогая! – запротестовал он.

– Да, считаешь. Но я не совсем полоумная. В тот день ты не встречался с Оскаром. Я знаю, куда ты ходил.

– Розамунд, о чем ты?

– О том, что мне известно, где ты был на самом деле.

Майкл уставился на жену. Она ответила ему абсолютно безмятежным взглядом, который, однако, лишь усилил его беспокойство.

– Не знаю, куда ты клонишь… – неуверенно начал он.

– К тому, что с твоей стороны глупо мне лгать.

– Послушай, Розамунд…

– Мы ведь хотим взяться за эту постановку, верно? – прервала она.

– Хотим? Да я всегда мечтал об этой роли!

– Вот это я и имею в виду.

– Что именно?

– Ну, это предприятие стоит немало, так что лучше не слишком рисковать.

– Я знаю, что это твои деньги, – медленно произнес Майкл. – Если ты не хочешь рисковать…

– Это наши деньги, дорогой, – поправила Розамунд. – Мне этот момент представляется важным.

– Слушай, Розамунд. Роль Айлин, если ее доработать…

Розамунд улыбнулась:

– Не думаю, что хочу сыграть эту роль.

– Что с тобой случилось? – Майкл выглядел испуганным.

– Ничего.

– Еще недавно ты была совсем другой. А сейчас как будто нервничаешь из–за чего–то!

– Я просто хочу, чтобы ты был осторожен, Мик.

– В каком смысле? Я всегда осторожен.

– Едва ли. Ты всегда думаешь, что сможешь выйти сухим из воды и что все поверят любой твоей выдумке. В тот день ты сглупил насчет Оскара.

Майкл покраснел от гнева:

– А как насчет тебя? Ты говорила, что идешь по магазинам с Джейн. Но Джейн уже несколько недель в Америке.

– Да, – кивнула Розамунд. – Это тоже было глупо. В действительности я ходила в Риджентс–парк.

Майкл с любопытством посмотрел на нее:

– В Риджентс–парк? Ты в жизни туда не ходила. Что все это значит? У тебя появился дружок? Можешь говорить что угодно, Розамунд, но ты стала другой. Почему?

– Я просто думала кое о чем. О том, что делать дальше…

Майкл обошел стол и подбежал к ней, словно повинуясь внезапному порыву.

– Дорогая! – с жаром воскликнул он. – Ты же знаешь, что я безумно тебя люблю!

Она ответила на его объятие, но стоило им отодвинуться друг от друга, как Майкла вновь неприятно поразил странно расчетливый взгляд ее красивых глаз.

– Что бы я ни сделал, ты ведь простишь меня? – осведомился он.

– Вероятно, – рассеянно отозвалась Розамунд. – Но дело не в этом. Понимаешь, теперь все изменилось. Мы должны обдумать и спланировать.

– Что спланировать?

Розамунд слегка нахмурилась:

– Когда ты что–то сделаешь, это не конец, а только начало. Приходится думать, что делать дальше, – что важно, а что нет.

– Розамунд…

Она сидела, сосредоточенно глядя перед собой и словно не замечая Майкла. Лишь когда он в третий раз произнес ее имя, Розамунд, слегка вздрогнув, пробудилась от грез.

– Что ты сказал?

– Я спросил, о чем ты думаешь…

– Что? Ах да, я думала, нужно ли мне поехать в эту деревню… как ее… Литчетт–Сент–Мэри и повидать эту мисс… ну, тетину компаньонку.

– Но зачем?

– Ну, она ведь скоро уедет к родственникам или к кому–то еще. Не думаю, что мы должны отпускать ее, не спросив…

– Не спросив о чем?

– О том, кто убил тетю Кору.

Майкл уставился на нее:

– Ты хочешь сказать… ты думаешь, что она это знает?

Розамунд ответила тем же рассеянным тоном:

– Полагаю, что да… Она ведь жила там.

– Но она сказала полиции…

– Я не имею в виду, что ей это точно известно. Но она, возможно, догадывается из–за того, что говорил дядя Ричард, когда приезжал туда. Сьюзен сказала мне, что он побывал у тети Коры.

– Но ведь компаньонка не могла слышать их разговор.

– Могла, дорогой. – Розамунд, казалось, убеждает несмышленое дитя.

– Чепуха! Не могу себе представить старого Ричарда Эбернети обсуждающим свои подозрения насчет одного из членов семьи в присутствии посторонней.

– Разумеется. Она слышала разговор, стоя за дверью.

– То есть подслушивала?

– Думаю, да, даже уверена. Должно быть, ужасно скучно жить с другой женщиной в коттедже и не заниматься ничем, кроме уборки, мытья посуды и прогулок с кошкой. Конечно, она подслушивала и читала письма – как всякая бы делала на ее месте.

Майкл смотрел на жену с чем–то весьма похожим на испуг.

– И ты тоже? – напрямик спросил он.

– Я бы не нанялась компаньонкой в деревню. – Розамунд содрогнулась. – Лучше умереть!

– Я имею в виду, читала бы письма… и все прочее?

– Да, если бы хотела что–то узнать, – спокойно ответила Розамунд. – Все так поступают, не правда ли? Каждый хочет знать, что происходит, – вовсе не с какой–нибудь определенной целью. Думаю, это относится и к мисс Гилкрист. Я уверена, что она знает.

– Кто, по–твоему, убил Кору, Розамунд? – сдавленным голосом спросил Майкл. – И старика Ричарда?

Снова тот же взгляд прозрачных голубых глаз…

– Не говори глупости, дорогой. Тебе это известно так же хорошо, как и мне. Но лучше никогда не упоминать об этом. Так мы и поступим.

Глава 18

Со своего места у камина в библиотеке Эркюль Пуаро изучал собравшуюся компанию.

Его взгляд задумчиво скользил по Сьюзен, сидящей прямо и выглядевшей оживленной и энергичной, по ее мужу, поместившемуся рядом с отсутствующим видом и вертящему в пальцах обрывок веревки; по явно довольному собой Джорджу Кроссфилду, бойко рассказывающему о карточных шулерах в атлантических круизах; Розамунд, которая машинально повторяла: «Как интересно!» – абсолютно незаинтересованным голосом; по Майклу с его характерной «усталой» красотой; по сдержанной и несколько отчужденной Элен; по Тимоти, удобно устроившемуся в лучшем кресле, положив под спину лишнюю подушку; по Мод, крепкой, пышущей здоровьем и заботливо наблюдающей за мужем; и, наконец, по фигурке мисс Гилкрист в причудливой «шикарной» блузке. Пуаро догадывался, что она вскоре встанет, пробормочет извинения и поднимется в свою комнату, покинув семейное собрание. Мисс Гилкрист знала свое место. Ее научила этому нелегкая жизнь.

Потягивая послеобеденный кофе, Эркюль Пуаро оглядывал присутствующих из–под полуприкрытых век и давал оценку каждому из них.

Он хотел, чтобы они собрались здесь, и его желание исполнилось. Ну и что же ему с ними делать? Внезапно Пуаро почувствовал усталость, ему не хотелось продолжать расследование. Интересно, в чем причина? Не было ли это влиянием Элен Эбернети? Ощущавшееся в ней пассивное сопротивление неожиданно стало усиливаться. Неужели спокойная и вежливая Элен умудрилась заразить его этим чувством? Он знал, что она избегала копаться в подробностях смерти Ричарда. Ей хотелось предать все забвению. Пуаро это не удивляло. Чему он удивлялся, так это собственному стремлению согласиться с ней.

Пуаро понимал, что отчет мистера Энтуисла о членах семьи не оставлял желать лучшего. Он описал их подробно и проницательно. Пуаро хотел проверить, совпадет ли его оценка с оценкой старого адвоката. Ему казалось, что при встрече с этими людьми его осенит проницательная идея – не о том, как и когда (над этими вопросами он не намеревался ломать голову – убийство было возможным, и это все, что ему нужно знать), а насчет того, кто. Ибо Эркюль Пуаро обладал немалым жизненным опытом и верил, что, подобно человеку, который, имея дело с живописью, может распознать художника, ему удастся различить определенный тип преступника–любителя, который в случае необходимости может пойти на убийство.

Но это оказалось не так легко.

Беда в том, что он мог представить почти каждого из присутствующих в роли потенциального убийцы. Джордж мог бы убить, как это делает загнанная в угол крыса. Сьюзен – спокойно и деловито, согласно намеченному плану. Грегори – потому что он принадлежит к тем странным типам, которые буквально жаждут понести наказание. Майкл – так как он честолюбив и обладает свойственным убийцам тщеславием. Розамунд – потому что ее кругозор казался пугающе примитивным. Мод – так как мать может быть безжалостной, если речь идет о счастье ее ребенка, а к Тимоти она относилась как к ребенку. Даже мисс Гилкрист была способна замыслить и осуществить убийство, если бы это могло вернуть ей «Иву» во всем блеске былой респектабельности.

А Элен? Пуаро не мог вообразить Элен совершающей убийство. Она была слишком цивилизованна – слишком далека от насилия. К тому же Элен и ее муж, несомненно, любили Ричарда Эбернети.

Пуаро потихоньку вздохнул. До правды не удастся добраться одним прыжком. Ему придется прибегнуть к более медленным и в то же время более надежным методам. Понадобится много разговоров, так как люди, как правило, рано или поздно выдают себя, независимо от того, говорят они правду или лгут…

Элен представила Пуаро, и ему пришлось преодолевать неизбежную досаду, вызванную присутствием незнакомого иностранца на семейном сборище. Он вовсю использовал глаза и уши, наблюдая и слушая – на виду у всех и у закрытых дверей, подмечая симпатии и антипатии, неосторожные слова, часто произносимые при разделе имущества, ловко устраивая беседы наедине, прогулки по террасе и делая про себя выводы. Пуаро говорил с мисс Гилкрист о былой славе ее чайной, о правильном приготовлении бриошей и шоколадных эклеров, посещал с ней огород, обсуждая использование трав в кулинарии. Он провел долгие полчаса, слушая разглагольствования Тимоти о его здоровье и о пагубном воздействии на него краски.

Краска? Пуаро нахмурился. Кто–то еще говорил о краске… Мистер Энтуисл?

Было немало разговоров о живописи – о Пьере Ланскене как художнике, о картинах Коры, восхищавших мисс Гилкрист и с презрением отвергаемых Сьюзен. «Они похожи на почтовые открытки, – говорила она. – Тетя Кора наверняка срисовывала их с открыток».

Это замечание расстроило мисс Гилкрист, которая резко заявила, что «дорогая мисс Ланскене всегда писала с натуры».

– Уверена, что тетя попросту врала, – сказала Сьюзен Пуаро, когда мисс Гилкрист вышла из комнаты. – Фактически я это знаю, хотя не стала сообщать об этом и еще сильнее огорчать бедную старушку.

– А откуда вы знаете?

Пуаро наблюдал за твердыми, волевыми очертаниями подбородка Сьюзен.

«Она всегда уверена в себе, – подумал он. – Возможно, когда–нибудь она окажется чересчур уверенной…»

– Я расскажу вам, – ответила Сьюзен, – только не передавайте это мисс Гилкрист. На одном из пейзажей Полфлексана изображены бухта, маяк и причал – все, что обычно рисуют с натуры любители. Но причал был взорван во время войны, а так как этюд тети Коры был сделан пару лет назад, его никак не могли рисовать с натуры, не так ли? А вот на открытках причал изображен по–прежнему. Одна из таких открыток была в тетиной спальне. Очевидно, тетя Кора сделала грубый набросок в Полфлексане и тайком закончила работу дома, пользуясь открыткой. Забавно, как иногда люди себя выдают!

– В самом деле забавно. – Воспользовавшись удобным случаем, Пуаро продолжил: – Вы не помните меня, мадам, зато я вас помню. Я вижу вас не впервые.

Сьюзен уставилась на него, и он энергично кивнул:

– Да–да, это так. Я сидел в автомобиле, закутанный шарфами, и увидел вас из окошка. Вы говорили с механиком в гараже. На меня вы не обратили внимания – подумаешь, какой–то закутанный иностранец, сидящий в машине. Но я вас заметил, так как вы молоды, хороши собой и стояли на солнце. Поэтому, приехав сюда, я подумал: «Tiens![30] Какое совпадение!»

– В гараже? Где? Когда это было?

– О, совсем недавно – не более недели тому назад. Вот только не могу припомнить где, – солгал Пуаро, который отлично помнил гараж в «Королевском гербе». – Я много разъезжаю по этой стране.

– В поисках подходящего дома для ваших беженцев?

– Да. Слишком многое приходится учитывать – цену, местонахождение, возможность переделок.

– Очевидно, вам понадобится много здесь перестроить. Установить эти ужасные перегородки…

– В спальнях – безусловно. Но большую часть комнат на первом этаже мы не станем трогать. – Пуаро сделал небольшую паузу. – Вас печалит, мадам, что старая семейная усадьба перейдет к иностранцам?

– Конечно нет. – Казалось, вопрос позабавил Сьюзен. – По–моему, это отличная идея. В таком доме, как он выглядит сейчас, никто не смог бы жить. И у меня нет к нему сентиментального отношения. Я не могу назвать его своим домом. Мои родители жили в Лондоне, а сюда только иногда приезжали на Рождество. Честно говоря, дом всегда казался мне ужасным – каким–то непристойным храмом во славу богатства.

– Алтари теперь иные – со встроенной мебелью, скрытым освещением и дорогой простотой. Но богатство все еще имеет свои храмы, мадам. Насколько я понимаю, – надеюсь, вы не сочтете меня нескромным, – вы сами планируете нечто подобное? Не жалея расходов – все de luxe.[31]

Сьюзен рассмеялась:

– Ну, это едва ли храм – всего лишь предприятие.

– Возможно – название не имеет значения… Ведь это будет стоить много денег, не так ли?

– В наши дни все ужасно дорого. Но думаю, что расходы окупятся.

– Расскажите мне о ваших планах. Меня удивляет, что красивая молодая женщина может быть такой практичной и деловой. В дни моей молодости – признаюсь, это было очень давно – красивые женщины думали только о туалетах, косметике и прочих удовольствиях.

– Я как раз и рассчитываю, что женщины по–прежнему думают о своей внешности.

– Ну так расскажите об этом.

Сьюзен рассказала ему о своем проекте со всеми подробностями, невольно обнаруживая наиболее существенные черты своего характера. Пуаро по достоинству оценил ее деловую хватку, смелость планов, способность отметить все нужные детали, отбрасывая лишнее. В то же время он чувствовал, что она может быть безжалостной, как все, кто осуществляет рискованные планы…

– Да, вы добьетесь успеха, – сказал Пуаро. – Вам повезло, что в отличие от многих вы не скованы бедностью. Без капитала далеко не уедешь. Иметь творческие идеи и не располагать средствами для их осуществления – должно быть, это невыносимо.

– Я бы уж точно не могла такого вынести! Но я все равно бы достала деньги – нашла кого–нибудь, кто бы меня финансировал.

– Ну разумеется! Ваш дядя, которому принадлежал этот дом, был богат. Даже если бы он не умер, то так или иначе, как вы выразились, финансировал бы вас.

– Ошибаетесь. Дядя Ричард придерживался довольно отсталых взглядов в том, что касалось женщин. Если бы я была мужчиной… – В ее глазах мелькнул гнев. – Он меня очень сердил.

– Понимаю…

– Старики не должны становиться на пути у молодых. Я… О, прошу прощения.

Эркюль Пуаро весело рассмеялся и подкрутил усы.

– Я стар, но не препятствую молодежи. Никому незачем дожидаться моей смерти.

– Что за дикая мысль!

– Но ведь вы реалистка, мадам. Признаем без лишних споров: мир полон молодых и даже не слишком молодых людей, терпеливо или нетерпеливо ожидающих чьей–нибудь смерти, которая предоставит им если не богатство, то хотя бы возможности.

– Возможности, – повторила Сьюзен, глубоко вздохнув. – Вот что необходимо каждому.

– А вот и ваш муж! – воскликнул Пуаро. – Он может присоединиться к нашей маленькой дискуссии… Мы говорим о возможностях, мистер Бэнкс. О тех возможностях, за которые следует хвататься обеими руками. Как по–вашему, насколько далеко можно при этом зайти?

Но ему было не суждено выслушать мнение Грегори Бэнкса о возможностях или о чем–то еще. Фактически Пуаро вообще не удалось поговорить с Грегом. Либо по собственному желанию, либо по желанию жены Бэнкс старательно избегал вступать с ним в беседу.

Зато Пуаро смог поговорить с Мод Эбернети – о запахе краски, о том, как хорошо, что Тимоти смог приехать в «Эндерби», и как любезно было со стороны Элен пригласить даже мисс Гилкрист.

– Она нам просто необходима. Тимоти часто хочется слегка перекусить, а от чужой прислуги нельзя требовать слишком многого, но в комнатке возле буфетной есть газовая горелка, на которой мисс Гилкрист может подогреть овалтин или еще что–нибудь, никого не беспокоя. И она всегда охотно сбегает за какой–нибудь вещью по лестнице хоть дюжину раз в день. Я чувствую, что само Провидение внушило ей испугаться оставаться одной дома, хотя признаю, что сначала это меня рассердило.

– Испугаться?

Пуаро с интересом выслушал рассказ Мод о внезапном паническом страхе мисс Гилкрист.

– Выходит, она боялась и не могла точно объяснить, чего именно? Любопытно, весьма любопытно.

– Я приписала это замедленному шоку.

– Возможно, вы правы.

– Помню, во время войны, когда бомба взорвалась примерно в миле от нас, Тимоти…

Пуаро поспешил абстрагироваться от Тимоти.

– В тот день произошло что–нибудь особенное? – спросил он.

– В какой день?

– Когда испугалась мисс Гилкрист.

– Да нет, не думаю. У нее это чувство нарастало со времени отъезда из Литчетт–Сент–Мэри – по крайней мере, так она говорила. Там мисс Гилкрист вроде бы ничего не боялась.

И результатом, подумал Пуаро, явился кусок отравленного свадебного пирога. Неудивительно, что с тех пор мисс Гилкрист начала бояться… А с переездом в мирную сельскую местность, где находился «Стэнсфилд–Грейндж», страх не только сохранился, но даже усилился. Почему? Казалось бы, уход за капризным ипохондриком вроде Тимоти должен отнимать столько сил, что любой страх поглотило бы чувство раздражения.

Но что–то в доме Тимоти заставляло мисс Гилкрист бояться. Что? Знала ли она сама?

Оказавшись на короткий промежуток времени перед обедом наедине с мисс Гилкрист, Пуаро заговорил на интересующую его тему, подчеркивая свое присущее иностранцам любопытство.

– Понимаете, я не могу говорить об убийстве с членами семьи. Но я заинтригован. Да и кто бы не был на моем месте? Такое жестокое преступление – пожилую художницу убивают в уединенном коттедже. Как ужасно для близких! Впрочем, полагаю, и для вас тоже. Миссис Тимоти Эбернети дала мне понять, что вы проживали там в то время?

– Да, проживала. Прошу прощения, мсье Понтарлье, но мне не хотелось бы говорить об этом.

– Ну конечно! Прекрасно вас понимаю.

Произнеся эту фразу, Пуаро выжидающе умолк. Как он и думал, мисс Гилкрист сразу же об этом заговорила.

Пуаро не узнал от нее ничего нового, но он безупречно сыграл свою роль, издавая сочувственные возгласы и демонстрируя напряженное внимание, которое не могло не польстить мисс Гилкрист.

Когда она во всех подробностях описала, что ей пришлось перенести, что сказал доктор и как добр был мистер Энтуисл, Пуаро рискнул перейти к следующему пункту:

– Думаю, вы поступили разумно, не оставшись одна в этом коттедже.

– Я просто не могла этого сделать, мсье Пуаро.

– Вы как будто даже боялись остаться одна в доме мистера Тимоти Эбернети во время их пребывания здесь?

Мисс Гилкрист выглядела виноватой.

– Мне ужасно стыдно. Это так глупо! Но меня охватила паника – сама не знаю почему.

– Но это вполне понятно. Вы едва оправились после попытки отравить вас…

Мисс Гилкрист вздохнула и сказала, что не в состоянии понять, почему кто–то мог захотеть ее отравить.

– Очевидно, дорогая леди, этот убийца думал, будто вам что–то известно и это может привести к его разоблачению.

– Но что я могла знать? Какой–то бродяга или полоумный…

– Если только это в самом деле был бродяга. Я в этом сомневаюсь.

– Пожалуйста, мсье Понтарлье! – Мисс Гилкрист казалась расстроенной до глубины души. – Не говорите так! Я не хочу этому верить!

– Чему именно?

– Не хочу верить, что это не был… Я имею в виду, что это был…

Она умолкла, окончательно запутавшись.

– Тем не менее вы этому верите, – проницательно заметил Пуаро.

– Нет!

– А я думаю, да. Поэтому вы и были напуганы. Вы все еще боитесь, не так ли?

– Нет, с тех пор как я приехала сюда. Здесь так много людей и такая приятная семейная атмосфера. Тут я чувствую себя спокойно.

– Мне кажется… Простите мне мое любопытство, но я стар и немощен, поэтому большую часть времени посвящаю праздным размышлениям об интересующих меня делах. Так вот, мне кажется, что в «Стэнсфилд–Грейндж» произошло какое–то событие, заставившее вас вспомнить о ваших страхах. Теперь медицина признаёт огромную роль, которую играет наше подсознание.

– Да, я об этом слышала…

– Я думаю, что ваш подсознательный страх мог, так сказать, выйти наружу благодаря какому–то конкретному случаю – возможно, незначительному, но сыгравшему роль катализатора.

Мисс Гилкрист с радостью ухватилась за эту идею.

– Уверена, что вы правы! – воскликнула она.

– И что же могло явиться этим… э–э… незначительным случаем?

Мисс Гилкрист подумала и неожиданно ответила:

– Знаете, мсье Понтарлье, думаю, что это была монахиня.

Прежде чем Пуаро успел осмыслить услышанное, в комнату вошли Сьюзен с мужем, за которыми следовала Элен.

«Монахиня, – подумал Пуаро. – Интересно, где я уже слышал о монахине в связи с этой историей?»

Он решил этим же вечером незаметно завести разговор о монахинях.

Глава 19

Семья держалась вежливо с мсье Понтарлье – сотрудником ОПБ ООН. Пуаро оказался прав, воспользовавшись аббревиатурой. Все восприняли ОПБ ООН как нечто само собой разумеющееся и даже притворялись, что всё знают об этой организации. Люди крайне неохотно признаются в своем невежестве. Исключение составила Розамунд, которая с любопытством осведомилась:

– А что такое ОПБ ООН? Никогда об этом не слышала.

К счастью, рядом в этот момент никого не оказалось. Пуаро представил свою организацию таким образом, что все, кроме Розамунд, стыдились обнаружить свою неосведомленность о всемирно известном учреждении. Розамунд же ограничилась замечанием:

– Опять беженцы! Я так от них устала. – Таким образом она озвучила невысказанную реакцию многих, стеснявшихся выражать свои чувства столь откровенно.

В итоге Пуаро был принят как предмет иностранного декора, хотя и причиняющий некоторые неудобства. Конечно, всем казалось, что Элен следовало бы избавиться от него на этот уик–энд, но, так как он остался в доме, придется с этим смириться. К счастью, этот чудаковатый маленький иностранец вроде бы плоховато понимал по–английски, часто не мог разобрать, что ему говорят, и, казалось, полностью терялся, когда несколько человек говорили одновременно. Он как будто интересовался только беженцами и послевоенной обстановкой, поэтому его лексикон касался лишь этих тем. Обычная болтовня сбивала его с толку.

Практически всеми забытый, Эркюль Пуаро откинулся на спинку стула, потягивал кофе и наблюдал – так кот наблюдает за чирикающими птичками. Пока еще кот не был готов к прыжку.

В течение суток рыская по дому и обследуя его содержимое, наследники Ричарда Эбернети собрались заявить о своих предпочтениях и, если понадобится, отстаивать их.

Вначале темой разговора стал десертный сервиз из споудовского фарфора,[32] которым собравшиеся только что воспользовались за обеденным столом.

– Я вряд ли долго протяну, – меланхолическим тоном произнес Тимоти. – И у нас с Мод нет детей. Нам едва ли стоит обременять себя бесполезными вещами. Но из чистой сентиментальности мне бы хотелось взять старый десертный сервиз, который напоминает о прошлом. Конечно, он вышел из моды, да и вообще десертные сервизы сейчас не слишком ценятся, но я готов довольствоваться им – и, возможно, булевским шкафчиком[33] из Белого будуара.

– Вы опоздали, дядя, – с самодовольной беспечностью отозвался Джордж. – Утром я попросил Элен оставить споудовский сервиз за мной.

Тимоти побагровел:

– Что значит – оставить за тобой? Еще ничего не решено. И зачем тебе десертный сервиз? Ты ведь не женат.

– Дело в том, что я коллекционирую споудовский фарфор, а это превосходный его образец. Но булевский шкафчик можете взять себе, дядя. Мне он и даром не нужен.

Тимоти отмахнулся от булевского шкафчика.

– Слушай, Джордж, не слишком ли много ты на себя берешь? Я старше тебя, и, кроме того, я – единственный брат Ричарда. Так что сервиз мой!

– Почему бы вам не взять сервиз из дрезденского фарфора, дядя? Прекрасная вещь – и наверняка навевает такие же сентиментальные воспоминания. Как бы то ни было, споудовский сервиз мой. Кто первым пришел, того первым и обслужили.

– Чушь! – рявкнул Тимоти, брызгая слюной.

– Пожалуйста, Джордж, не огорчай дядю, – резко вмешалась Мод. – Ему это вредно. Естественно, он получит сервиз, если захочет. Тимоти имеет право выбирать первым, а вам, молодежи, придется подождать. К тому же он брат Ричарда, а ты всего лишь племянник.

– Я могу кое–что добавить, молодой человек! – Тимоти кипел от бешенства. – Если бы Ричард как следует составил завещание, распоряжаться содержимым этого дома было бы поручено мне! То, что этого не произошло, я могу приписать только дурному влиянию! Повторяю – дурному влиянию! – Он сердито уставился на племянника. – Это завещание просто нелепо! – Тимоти откинулся на спинку стула, схватился за сердце и простонал: – Все это очень скверно на мне отражается. Если бы я мог выпить немного бренди…

Мисс Гилкрист выбежала из комнаты и вернулась, неся рюмку с упомянутым тонизирующим.

– Вот бренди, мистер Эбернети. Прошу вас, не волнуйтесь! Вы уверены, что вам не нужно прилечь?

– Не будьте дурой! – Тимоти залпом выпил бренди. – Прилечь! Я намерен отстаивать свои интересы!

– Право, Джордж, ты меня удивляешь, – сказала Мод. – Твой дядя говорит абсолютно верно. Его желания должны учитываться в первую очередь. Если он хочет десертный сервиз, значит, он его получит!

– Тем более что этот сервиз просто отвратителен, – добавила Сьюзен.

– Придержи язык, Сьюзен! – огрызнулся Тимоти.

Худощавый молодой человек, сидящий рядом со Сьюзен, поднял голову и произнес голосом, в котором слышались пронзительные нотки:

– Не смейте так говорить с моей женой!

Он приподнялся со стула.

– Все в порядке, Грег, – быстро сказала Сьюзен. – Я не возражаю.

– Зато я возражаю!

– Думаю, Джордж, – вмешалась Элен, – ты бы мог оказать дяде любезность и уступить ему сервиз.

– Что значит «уступить»? – взвился Тимоти.

Но Джордж кивнул Элен и сказал:

– Ваше желание – закон, тетя. Я отказываюсь от своего требования.

– Тебе ведь он все равно не нужен, верно? – спросила Элен.

Джордж бросил на нее быстрый взгляд и усмехнулся:

– Беда в том, тетя Элен, что вы слишком проницательны. Вы замечаете больше, чем хотите заметить. Не волнуйтесь, дядя Тимоти, сервиз ваш. Я просто пошутил.

– Ничего себе шутки! – с возмущением произнесла Мод Эбернети. – У твоего дяди мог начаться сердечный приступ!

– Не бойтесь, – весело отозвался Джордж. – Дядя Тимоти наверняка переживет всех нас. Знаете, как говорят, – скрипучие ворота…

– Неудивительно, – злобно фыркнул Тимоти, – что Ричард в тебе разочаровался.

– Что–что? – Добродушие исчезло с лица Джорджа.

– Ты приезжал сюда после смерти Мортимера, рассчитывая занять его место – надеясь, что Ричард сделает тебя своим наследником, не так ли? Но мой бедный брат быстро тебя раскусил. Он понял, что случится с деньгами, если ты будешь ими распоряжаться. Меня удивляет, что Ричард оставил тебе даже часть своего состояния. Он ведь прекрасно знал, на что ты ее истратишь, – на лошадей, игру, Монте–Карло и прочие иностранные казино. Возможно, это не самое худшее. Ричард подозревал тебя в нечестности, верно?

На крыльях носа Джорджа обозначились белые вмятины, но он спокойно промолвил:

– Вам не кажется, что следует быть поосторожнее в выражениях?

– Я плохо себя чувствовал и не мог приехать на похороны, – не унимался Тимоти, – но Мод рассказала мне о словах Коры. Конечно, Кора всегда была дурой – но, может, в этом что–то есть. Если так, то я знаю, кого подозревать…

– Тимоти! – Мод поднялась со стула, спокойная и несокрушимая, словно крепость. – У тебя был тяжелый вечер. Ты должен подумать о своем здоровье. Пойдем наверх. Ты примешь успокоительное и ляжешь. Мы с Тимоти, Элен, возьмем споудовский десертный сервиз и булевский шкафчик на память о Ричарде. Надеюсь, ни у кого нет возражений?

Мод окинула взглядом присутствующих. Никто не откликнулся, и она вышла из комнаты, придерживая за локоть Тимоти и отодвинув мисс Гилкрист, нерешительно мявшуюся у двери.

Джордж первым нарушил молчание.

– Femme formidable![34] – заметил он. – Сказано точно про тетю Мод. Не хотелось бы мне оказаться на пути ее триумфального шествия к цели.

Мисс Гилкрист села и смущенно пробормотала:

– Миссис Эбернети всегда так добра…

Фраза не произвела впечатления.

Майкл Шейн внезапно расхохотался.

– Знаете, – сказал он, – я всем этим просто наслаждаюсь! Прямо сцена из «Наследства Войси». Между прочим, Розамунд и я хотели бы взять малахитовый столик, который стоит в гостиной.

– Ну нет! – воскликнула Сьюзен. – Его хочу взять я.

– Снова–здорово! – усмехнулся Джордж, возведя глаза к потолку.

– Нам незачем из–за этого ссориться, – продолжала Сьюзен. – Столик нужен мне для моего салона красоты. Просто для создания колорита – я поставлю на него большой букет восковых цветов. Цветы найти достаточно легко, а вот зеленые малахитовые столики попадаются не часто.

– Но, дорогая, – возразила Розамунд, – нам нужен этот столик по той же причине – для придания колорита новой постановке. Он как раз относится к нужному периоду – а на него можно поместить восковые цветы или игрушечных колибри. Это будет великолепно смотреться!

– Я тебя понимаю, Розамунд, – сказала Сьюзен. – Но думаю, что мне столик нужнее, чем тебе. На сцене ты можешь использовать бутафорию, а мне для салона необходимы подлинные изделия.

– Как насчет спортивного решения, леди? – осведомился Джордж. – Почему бы не бросить монетку или не разыграть столик в карты? Это вполне бы соответствовало духу времени его изготовления.

Сьюзен улыбнулась.

– Мы с Розамунд поговорим об этом завтра, – ответила она.

Сьюзен, как всегда, казалась абсолютно уверенной в себе. Джордж с любопытством перевел взгляд с ее лица на лицо Розамунд, на котором застыло рассеянное, отсутствующее выражение.

– А вы кого поддержите, тетя Элен? – спросил Джордж. – По–моему, шансы равны. Сьюзен обладает решительностью, а Розамунд – поразительной целеустремленностью.

– Может, не стоит использовать колибри, – задумчиво произнесла Розамунд. – Одну из этих больших китайских ваз можно переделать в красивую лампу с золотым абажуром…

Мисс Гилкрист разразилась умиротворяющей речью:

– Дом полон таких прекрасных вещей! Я уверена, миссис Бэнкс, что зеленый столик будет прекрасно выглядеть в вашем новом салоне. Никогда не видела ничего подобного. Должно быть, он стоит кучу денег.

– Разумеется, его стоимость вычтут из моей доли наследства, – сказала Сьюзен.

– Простите… Я не имела в виду… – смущенно пролепетала мисс Гилкрист.

– Ее можно вычесть из нашей доли, – заметил Майкл. – Вместе со стоимостью восковых цветов.

– Они так великолепно смотрятся на этом столике, – пробормотала мисс Гилкрист. – Поистине эстетическое зрелище…

Но никто не обращал внимания на ее банальности, произносимые, впрочем, с наилучшими намерениями.

– Сьюзен нужен этот столик, – заявил Грег с теми же нервными, пронзительными интонациями.

Последовала неловкая пауза, как будто слова Грега сразу же изменили тональность беседы.

– А что нужно тебе, Джордж? – быстро спросила Элен. – Не считая десертного сервиза.

Джордж усмехнулся, и напряжение ослабло.

– Конечно, стыдно дразнить старика Тимоти, – сказал он. – Но его поведение просто невыносимо. Он так долго все делал по–своему, что это стремление стало патологическим.

– Нужно быть снисходительным к инвалиду, мистер Кроссфилд, – укоризненно заметила мисс Гилкрист.

– Он не инвалид, а обычный старый ипохондрик, – заявил Джордж.

– В самом деле, – подтвердила Сьюзен. – Я не верю, что он болен, а ты, Розамунд?

– Что?

– Ты веришь, что дядя Тимоти болен?

– Нет… не думаю, – рассеянно отозвалась Розамунд. – Прости, я думала, какое освещение лучше подойдет для этого столика.

– Слышите?! – воскликнул Джордж. – Целеустремленность на грани одержимости! Твоя жена опасная женщина, Майкл. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Еще как, – мрачно согласился Майкл.

– Битва за столик состоится завтра, – с явным удовольствием провозгласил Джордж. – Противники будут сражаться, соблюдая правила, но решительно. Мы должны выбрать, кого поддерживать. Я буду стоять за Розамунд, которая выглядит мягкой и покладистой, но в действительности отнюдь не такова. Мужья, очевидно, поддержат своих жен. Мисс Гилкрист наверняка примет сторону Сьюзен.

– Право, мистер Кроссфилд, я бы никогда не осмелилась…

– Тетя Элен? – продолжал Джордж, игнорируя бормотание мисс Гилкрист. – Вам принадлежит решающий голос. А, совсем забыл… Мсье Понтарлье?

– Pardon? – Эркюль Пуаро выглядел рассеянным.

Джордж хотел объяснить, в чем дело, но раздумал. Бедняга все равно не понял ни единого слова.

– Просто семейная шутка, – сказал он.

– Да–да, понимаю. – Пуаро вежливо улыбнулся.

– Итак, тетя Элен, ваш голос решающий. На чьей вы стороне?

Элен улыбнулась:

– Возможно, Джордж, столик понадобится мне самой. – Она намеренно переменила тему, обратившись к иностранному гостю: – Боюсь, все это очень скучно для вас, мсье Понтарлье.

– Вовсе нет, мадам. Я считаю привилегией быть допущенным к вашим семейным делам. – Пуаро отвесил поклон. – Я хотел бы сказать… простите, выразить свои сожаления, что этот дом переходит из ваших рук в руки посторонних. Несомненно, это большое горе.

– Мы ни о чем не сожалеем, – заверила его Сьюзен.

– Вы очень любезны, мадам. Для моих пожилых страдальцев это будет прекрасным убежищем. Здесь так мирно и спокойно! Умоляю вас помнить об этом, если когда–нибудь вами овладеют недобрые чувства. Я слышал, что дом хотела приобрести какая–то школа – не обычная, а нечто вроде монастыря, руководимая religieuses… кажется, у вас их называют «монахини». Возможно, вы предпочли бы это?

– Ничуть не бывало, – возразил Джордж.

– Ордена Святого Сердца Девы Марии, – продолжал Пуаро. – К счастью, щедрость неизвестного благотворителя позволила нам предложить более высокую цену. – Он обернулся к мисс Гилкрист: – Кажется, вам не нравятся монахини?

Мисс Гилкрист покраснела и выглядела смущенной.

– Право, мсье Понтарлье, вы не должны думать… Я имею в виду, тут нет ничего личного. Просто я не вижу смысла в том, чтобы отгораживаться от мира таким образом, – по–моему, это не нужно и даже в какой–то мере эгоистично. Я не говорю о тех монахинях, которые преподают или помогают бедным, – уверена, что это самые неэгоистичные женщины в мире и что они приносят много пользы…

– Не могу себе представить, чтобы я захотела стать монахиней, – заметила Сьюзен.

– Выглядят они очень колоритно, – промолвила Розамунд. – Помните, когда в прошлом году возобновили постановку «Чуда», Соня Уэллс смотрелась просто великолепно в костюме монахини.

– Не возьму в толк, – сказал Джордж, – почему Господу должны нравиться средневековые одеяния? Ведь монашки наряжаются именно так. Их платье громоздко, негигиенично и непрактично.

– К тому же оно делает их похожими друг на друга, не так ли? – подхватила мисс Гилкрист. – Конечно, это глупо, но я испугалась, когда жила у миссис Эбернети и туда явилась монахиня собирать пожертвования. Мне почудилось, будто это та же монахиня, которая приходила в коттедж в Литчетт–Сент–Мэри в день дознания по поводу смерти бедной миссис Ланскене. Мне показалось, что она повсюду меня преследует!

– Я думал, монахини ходят за пожертвованиями по двое, – заметил Джордж. – Кажется, на этом построен какой–то детективный роман.

– В тот раз приходила только одна, – отозвалась мисс Гилкрист. – Возможно, теперь им приходится на всем экономить. Как бы то ни было, это оказалась совсем другая монахиня, потому что та собирала деньги на орган для церкви Святого… кажется, Варнавы, а эта – на что–то связанное с детьми.

– Но черты лица у них были похожи? – заинтересованно осведомился Эркюль Пуаро.

Мисс Гилкрист обернулась к нему:

– Пожалуй, да. Та же верхняя губа – как будто там были усы. Думаю, это меня и встревожило – я вообще тогда нервничала и сразу припомнила истории из времен войны о монахинях, которые в действительности были мужчинами – людьми пятой колонны, сброшенными с парашютами. Конечно, потом я поняла, что это глупости.

– Монашеское одеяние – хорошая маскировка, – задумчиво промолвила Сьюзен. – Оно скрывает ноги.

– Все дело в том, – снова заговорил Джордж, – что люди редко смотрят друг на друга внимательно. Поэтому свидетели в суде так часто совершенно по–разному описывают одного и того же человека: высоким и низеньким, худым и толстым, блондином и брюнетом, в темном костюме и в светлом и так далее. Конечно, попадаются и надежные свидетели, но их нелегко определить.

– А иногда, – добавила Сьюзен, – смотришь на себя в зеркало и не знаешь, кто это. Выглядит вроде знакомо. Ты говоришь себе: «Это кто–то, кого я хорошо знаю», а потом внезапно понимаешь, что это ты и есть.

– Было бы куда труднее, – сказал Джордж, – если бы ты мог видеть себя какой ты есть, а не в зеркале.

– Почему? – озадаченным тоном спросила Розамунд.

– Потому что никто не видит себя так, как его видят другие. Все видят себя только в зеркальном – перевернутом отражении.

– Разве это что–то меняет?

– Конечно, – быстро ответила Сьюзен. – Ведь человеческие лица не полностью симметричны. У людей бывают неодинаковые брови, кривые рты, носы неправильной формы. Могу тебе продемонстрировать… У кого есть карандаш?

Кто–то извлек карандаш, и они начали экспериментировать, прикладывая карандаш к разным сторонам носа и со смехом подмечая различия в углах.

Атмосфера почти полностью разрядилась. Все пришли в хорошее настроение. Это уже не были наследники Ричарда Эбернети, собравшиеся для раздела имущества, – просто веселая компания, прибывшая в деревню на уик–энд.

Только Элен Эбернети сидела молча, погрузившись в раздумья.

Эркюль Пуаро со вздохом поднялся и вежливо пожелал хозяйке доброй ночи.

– Возможно, мадам, мне следует проститься. Мой поезд отбывает завтра в девять утра. Это очень рано. Поэтому позвольте поблагодарить вас сейчас за вашу доброту и гостеприимство. Дата передачи дома будет согласована с мистером Энтуислом – разумеется, с учетом ваших пожеланий.

– Мне подойдет любое время, мсье Понтарлье. Я… я уже закончила все, для чего приехала сюда.

– Вы вернетесь на свою виллу на Кипре?

– Да. – На губах Элен Эбернети мелькнула едва заметная улыбка.

– И вы не испытываете сожалений? – допытывался Пуаро.

– Покидая Англию? Или вы имеете в виду «Эндерби»?

– Я имею в виду этот дом.

– Нет. Какой смысл цепляться за прошлое? С прошлым нужно уметь расставаться.

– Да, если это возможно. – Пуаро виновато улыбнулся окружавшим его вежливым лицам. – Иногда прошлое не желает уходить в забвение. Оно стоит рядом и говорит: «Со мной еще не кончено».

Сьюзен с сомнением усмехнулась.

– Я говорю серьезно, – настаивал Пуаро.

– Вы хотите сказать, – спросил Майкл, – что ваши беженцы, прибыв сюда, не смогут полностью забыть о своих страданиях?

– Я не имею в виду моих беженцев.

– Он имеет в виду нас, дорогой, – сказала Розамунд. – Дядю Ричарда, тетю Кору, топор и все прочее. – Она обернулась к Пуаро: – Не так ли?

Пуаро внимательно посмотрел на нее:

– Почему вы так думаете, мадам?

– Потому что вы детектив и по этой причине оказались здесь. Ваша ООП… или как ее там – сплошная чушь, верно?

Глава 20

Последовала пауза. Пуаро ощущал повисшее в воздухе напряжение, хотя не сводил глаз с красивого и безмятежного лица Розамунд.

– Вы необычайно проницательны, мадам, – с поклоном сказал он.

– Вовсе нет, – отозвалась Розамунд. – Как–то раз вас показали мне в ресторане, и я запомнила вашу внешность.

– Однако вы не упоминали об этом – до сих пор?

– Я решила, что так будет забавнее.

– Девочка моя… – неуверенно заговорил Майкл.

Пуаро посмотрел на него. На лице актера был написан гнев и кое–что еще – возможно, страх.

Пуаро окинул взглядом остальных. Лицо Сьюзен было сердитым и настороженным, Грега – замкнутым и словно застывшим, мисс Гилкрист – глуповатым, с широко открытым ртом, Джорджа – напряженным и подозрительным, Элен – испуганным и встревоженным…

При сложившихся обстоятельствах выражения этих лиц казались вполне естественными. Пуаро жалел, что не видел их секундой раньше – когда слово «детектив» слетело с губ Розамунд. Теперь они, безусловно, выглядели не совсем так…

Пуаро расправил плечи и поклонился присутствующим. Иностранные обороты и акцент почти полностью исчезли из его речи.

– Да, – сказал он. – Я детектив.

На носу Джорджа Кроссфилда вновь появились белые вмятины.

– Кто прислал вас сюда? – осведомился он.

– Мне было поручено провести расследование обстоятельств смерти Ричарда Эбернети.

– Кем поручено?

– В данный момент это вас не касается. Но было бы хорошо, не так ли, если бы вы смогли полностью убедиться, что Ричард Эбернети умер естественной смертью?

– Конечно, он умер естественной смертью. Кто сказал, что это не так?

– Кора Ланскене. И теперь она также мертва.

Казалось, в комнате повеяло чем–то зловещим.

– Она сказала так в этой самой комнате, – кивнула Сьюзен. – Но я не думала, что…

– Не думала, Сьюзен? – Джордж Кроссфилд устремил на нее саркастический взгляд. – К чему продолжать притворяться? Надеешься обмануть мсье Понтарлье?

– Мы все так думали, – сказала Розамунд. – И его зовут не Понтарлье, а Геркулес… не помню фамилию…

– Эркюль Пуаро к вашим услугам. – Пуаро снова поклонился.

Возгласов испуга или удивления не было слышно. Казалось, имя ничего не сказало никому из присутствующих. Во всяком случае, оно встревожило их куда меньше, чем слово «детектив».

– Могу я спросить, к каким выводам вы пришли? – осведомился Джордж.

– Он тебе не скажет, дорогой, – ответила за Пуаро Розамунд. – А если и скажет, то неправду.

Из всей компании она одна явно наслаждалась происходящим.

Эркюль Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

Пуаро плохо спал той ночью. Он был обеспокоен и не вполне понимал почему. Обрывки разговора, взгляды, странные жесты – все казалось ему многозначительным в ночном безмолвии. Сон был уже на пороге, но никак не приходил. Как только Пуаро собирался заснуть, что–то мелькало у него в голове, заставляя бодрствовать. Краска… Тимоти и краска. Масляная краска… запах масляной краски, каким–то образом связанный с мистером Энтуислом. Краска и Кора. Картины Коры, срисованные с почтовых открыток… Кора, которая лгала, будто писала их с натуры… Нет, дело в том, что сказал мистер Энтуисл, – или это говорил Лэнском? Монахиня, которая приходила в дом в день смерти Ричарда Эбернети. Монахиня с усами. Монахиня в «Стэнсфилд–Грейндж» и Литчетт–Сент–Мэри. Слишком много монахинь! Розамунд, великолепно выглядевшая на сцене в роли монахини. Розамунд, сказавшая, что он детектив, – и все тут же уставились на нее. Должно быть, именно так они смотрели на Кору в тот день, когда она осведомилась: «Но ведь его убили, не так ли?» Тогда Элен Эбернети почувствовала, будто что–то не так. Что именно?.. Элен Эбернети, расстающаяся с прошлым и отправляющаяся на Кипр… Элен, уронившая восковой букет, когда он сказал… Что же он сказал? Пуаро никак не мог вспомнить.

Наконец ему удалось заснуть, но тут начались сновидения…

Пуаро видел во сне зеленый малахитовый столик, на котором стояли под стеклянным плафоном восковые цветы, покрытые густым слоем алой масляной краски. Цвет крови… Он чувствовал ее запах и слышал стоны Тимоти: «Я умираю… Это конец…» Рядом стояла Мод, высокая и суровая, с большим ножом в руке, и отзывалась, словно эхо: «Да, это конец…» Конец – смертное ложе со свечами и молящейся монахиней. Если бы ему удалось увидеть лицо монахини, он бы узнал…

Эркюль Пуаро проснулся – теперь он знал!

Да, это в самом деле конец…

Хотя предстояло пройти еще немалый путь.

Он сортировал разрозненные кусочки мозаики.

Мистер Энтуисл, запах краски, дом Тимоти и то, что должно или могло быть в нем… восковые цветы… Элен… разбитое стекло…

Элен Эбернети в своей спальне не сразу легла в постель. Она думала, сидя за туалетным столиком и глядя невидящими глазами на свое отражение в зеркале.

Ее вынудили пригласить в дом Эркюля Пуаро. Она этого не хотела. Но мистер Энтуисл сделал отказ в высшей степени затруднительным. А теперь все стало ясным. Сейчас уже нельзя позволить Ричарду Эбернети безмятежно покоиться в могиле. Все началось с нескольких слов Коры…

Как все они выглядели в тот день, после похорон? Как они смотрели на Кору? Как выглядела она сама?

Что говорил Джордж насчет того, какими видят себя люди? На этот счет есть какая–то цитата. «Себя узреть, как видят нас другие…» Как видят нас другие…

Невидящие глаза, смотрящие в зеркало, внезапно стали зрячими. Элен видела себя, но не такой, как ее видели другие, – как видела ее Кора в тот день.

Ее правая… нет, левая бровь изгибалась чуть выше правой. Рот? Нет, складка рта была симметричной. Если бы она повстречала себя, то не увидела бы особой разницы со своим отражением в зеркале. Не то что Кора.

Кора… Картина стала четкой… Кора в день похорон – она задает свой вопрос, склонив голову набок и глядя на Элен…

Внезапно Элен прижала руки к лицу. «Это не имеет смысла, – говорила она себе. – Не может иметь…»

Мисс Энтуисл очнулась от чудесного сна, в котором она играла в пикет с королевой Марией; ее разбудил звук телефонного звонка.

Она пыталась игнорировать этот звук, но он не умолкал. Мисс Энтуисл с трудом оторвала голову от подушки и посмотрела на часы возле кровати. Без пяти семь – кто может звонить в такое время? Должно быть, ошиблись номером.

Раздражающий звон продолжался. Мисс Энтуисл вздохнула, накинула халат и вышла в гостиную.

– Кенсингтон 67–5498, – недовольно произнесла она, сняв трубку.

– Это миссис Эбернети – миссис Лео Эбернети. Могу я поговорить с мистером Энтуислом?

– Доброе утро, миссис Эбернети. – Слова «доброе утро» прозвучали не особенно сердечно. – Это мисс Энтуисл. Боюсь, мой брат еще спит. Я тоже спала.

– Простите, – извинилась Элен. – Но мне крайне необходимо срочно поговорить с вашим братом.

– А это нельзя сделать попозже?

– Боюсь, что нет.

– Ну хорошо.

Мисс Энтуисл постучала в дверь комнаты брата и вошла.

– Опять эти Эбернети! – сердито сказала она.

– Что? Эбернети?

– Миссис Лео Эбернети. Звонит в семь утра и хочет с тобой поговорить! Ну и ну!

– Миссис Лео? Боже мой, что там стряслось? Где мой халат? А, вот он, спасибо.

Вскоре адвокат взял трубку:

– Энтуисл у телефона. Это вы, Элен?

– Да. Простите, что подняла вас с постели в такую рань. Но вы велели мне позвонить, как только я вспомню, что показалось мне странным в день похорон, когда Кора ошарашила нас предположением, что Ричард был убит.

– Значит, вы вспомнили?

– Да, – озадаченным голосом ответила Элен, – но это кажется бессмысленным.

– Об этом позвольте судить мне. Это что–то, что вы заметили в одном из присутствующих?

– Да.

– Ну, рассказывайте.

– Это выглядит абсурдным, – виновато сказала Элен. – Но я вполне уверена… Это пришло мне в голову, когда я ночью смотрела на себя в зеркало… Ой!..

Вслед за испуганным возгласом на другом конце провода послышался глухой звук, словно от падения какого–то тяжелого предмета. Мистер Энтуисл не мог понять, в чем дело.

– Алло! – повторял он в трубку. – Элен, вы здесь? Элен…

Глава 21

Прошел почти час, прежде чем мистер Энтуисл после долгих разговоров с телефонистами услышал в трубке голос Эркюля Пуаро.

– Слава богу! – воскликнул адвокат с вполне простительным раздражением. – Коммутатор никак не мог вам дозвониться.

– Ничего удивительного. Трубка была снята с рычага. – В голосе Пуаро явственно слышались мрачноватые нотки.

– Что–нибудь случилось? – резко осведомился мистер Энтуисл.

– Да. Минут двадцать назад горничная обнаружила миссис Лео Эбернети, лежащую без сознания у телефона в кабинете. Тяжелое сотрясение мозга.

– Вы хотите сказать, что ее ударили по голове?

– Думаю, что да. Конечно, она могла упасть и удариться головой о мраморный дверной стопор, но мне и доктору это кажется маловероятным.

– В это время она как раз говорила со мной по телефону. Я удивился, что разговор внезапно прервали.

– Значит, миссис Лео звонила вам? Что она сказала?

– Не так давно Элен упоминала, что в тот момент, когда Кора Ланскене предположила, будто ее брата убили, ей почудилось что–то странное, – к сожалению, она не могла припомнить, почему у нее возникло такое ощущение.

– А теперь она внезапно вспомнила?

– Да.

– И позвонила, чтобы сообщить вам?

– Да.

– Eh bien?[35]

– He было никакого «eh bien», – сердито ответил адвокат. – Она начала рассказывать, но разговор прервался.

– И многое она успела рассказать?

– Ничего существенного.

– Простите, mon ami, но об этом судить не вам, а мне. Что именно она сказала?

– Элен напомнила, что я просил ее сразу же сообщить мне, если она сообразит, что именно показалось ей странным. Она сказала, что вспомнила, но «это кажется бессмысленным». Я спросил ее, касается ли это одного из присутствовавших в «Эндерби» в тот день, и Элен ответила, что касается и что это пришло ей в голову, когда она смотрелась в зеркало…

– Ну?

– Это все.

– И она не намекнула, кого именно это касается?

– Если бы намекнула, то я едва ли позабыл бы сообщить вам об этом, – ядовито заметил мистер Энтуисл.

– Извините, mon ami. Разумеется, вы бы мне сообщили.

– Нам придется подождать, пока она придет в сознание.

– Этого может не произойти еще очень долго, – серьезно произнес Пуаро. – Возможно, никогда.

– Неужели дела настолько плохи? – Голос адвоката слегка дрогнул.

– К сожалению, да.

– Но… это ужасно, Пуаро!

– Да, ужасно. Поэтому мы не можем позволить себе ждать. Случившееся показывает, что мы имеем дело либо с абсолютно безжалостным человеком, либо он настолько сильно напуган, что страх заставляет его быть жестоким.

– Но послушайте, Пуаро, как же быть с Элен? Я беспокоюсь за нее. Вы уверены, что в «Эндерби» ей не грозит опасность?

– Нет, не уверен. Поэтому она не в «Эндерби». Приезжала «Скорая помощь» и забрала ее в больницу, где к ней приставят специальных сиделок и где никому, включая родственников, не будет позволено ее навещать.

Мистер Энтуисл облегченно вздохнул:

– У меня словно камень с души упал! Я всегда очень уважал Элен Эбернети. Женщина исключительных качеств. Конечно, в ее жизни могли быть… ну, скажем, эпизоды, о которых обычно умалчивают.

– Ах вот как?

– Во всяком случае, мне всегда так казалось.

– Отсюда вилла на Кипре. Да, это многое объясняет…

– Я не хочу, чтобы вы начали думать…

– Вы не можете запретить мне думать. Но у меня есть для вас маленькое поручение. Одну минуту.

Последовала пауза, после чего в трубке снова прозвучал голос Пуаро:

– Я должен был убедиться, что нас не подслушивают. Как будто все в порядке. А вам придется совершить небольшую поездку.

– Поездку? – В голосе мистера Энтуисла послышались испуганные нотки. – А, понимаю! Вы хотите, чтобы я приехал в «Эндерби»?

– Вовсе нет. Здесь за все отвечаю я. Нет, вам не понадобится уезжать далеко от Лондона. Вы поедете в Бери–Сент–Эдмундс (ma foi,[36] ну и названия у ваших английских городов!), а там наймете машину и отправитесь в «Форсдайк–Хаус». Это психиатрическая лечебница. Найдите там доктора Пенрита и расспросите его о пациенте, которого недавно выписали.

– Какого пациента? Я уверен, что…

– Пациента зовут Грегори Бэнкс, – прервал Пуаро. – Узнайте, от какого именно психического заболевания его лечили.

– Вы имеете в виду, что Грегори Бэнкс сумасшедший?

– Тс–с! Следите за тем, что говорите. А пока… я еще не завтракал, и вы, наверное, тоже.

– Да. Я слишком беспокоился…

– Вполне понятно. Тогда умоляю вас позавтракать и отдохнуть. В двенадцать отправляется удобный поезд до Бери–Сент–Эдмундса. Если у меня до тех пор появятся новости, я вам позвоню.

– Берегите себя, Пуаро, – с тревогой сказал мистер Энтуисл.

– Разумеется. Я не хочу, чтобы меня ударили по голове мраморным дверным стопором. Можете быть уверены, что я приму все меры предосторожности. А сейчас – до свидания.

Пуаро услышал, как на другом конце провода трубку положили на рычаг, а вслед за этим еще один слабый щелчок. Он улыбнулся – кто–то положил трубку телефона в холле.

Пуаро направился туда, но там никого не оказалось. Он подошел на цыпочках к шкафу под лестницей и заглянул внутрь. В этот момент появился Лэнском, неся поднос с тостами и серебряным кофейником. Он удивленно посмотрел на вышедшего из–за лестницы Пуаро.

– Завтрак подан в столовой, сэр, – сообщил дворецкий.

Пуаро окинул его задумчивым взглядом. Старик выглядел бледным и потрясенным.

– Бодритесь, – сказал Пуаро, похлопав его по плечу. – Все будет хорошо. Не будете так любезны подать чашку кофе ко мне в спальню?

– Конечно, сэр. Я пошлю Дженет.

Лэнском с неодобрением смотрел на спину поднимавшегося по лестнице Эркюля Пуаро, облаченного в шелковый халат с экзотическим узором из треугольников и квадратов.

«Иностранцы! – с горечью подумал дворецкий. – Иностранцы в этом доме! А тут еще у миссис Лео сотрясение мозга! Не знаю, куда мы катимся. Все изменилось после смерти мистера Ричарда».

К тому времени как Дженет принесла кофе, Пуаро успел одеться. Горничная благосклонно приняла его сочувственное бормотание, так как он сделал упор на испытанное ею потрясение.

– В самом деле, сэр, никогда не забуду, что я почувствовала, когда вошла в кабинет с пылесосом и увидела миссис Лео, лежащую на полу. Я была уверена, что она мертвая. Должно быть, она упала в обморок, когда стояла у телефона. И чего это миссис Лео вздумала так рано подниматься? Раньше я за ней такого не замечала.

– Действительно, странно, – согласился Пуаро. – Кроме нее, наверное, больше никто не встал?

– Миссис Тимоти уже поднялась. Она всегда рано встает и часто прогуливается перед завтраком.

– Она принадлежит к поколению, которое поднимается на рассвете, – кивнул Пуаро. – Те, кто помоложе, вероятно, не просыпаются так рано?

– Нет, сэр, когда я принесла им чай, все крепко спали – а я ведь запоздала из–за этой суматохи. Пришлось вызывать доктора и самой сначала выпить чашку чаю, чтобы успокоиться.

Дженет вышла, и Пуаро задумался над ее словами.

Мод Эбернети уже поднялась, а молодое поколение оставалось в постели, но это ровным счетом ничего не значило. Любой мог услышать, как открылась и закрылась дверь комнаты Элен, последовать за ней – а потом вернуться к себе и притвориться спящим.

«Но если я прав, – думал Пуаро, – что, в конце концов, было бы вполне естественно, так как это вошло у меня в привычку, – то нет нужды выяснять, кто где находился. Сначала я должен поискать доказательство там, где оно, по–моему, может быть, а потом произнести маленькую речь. После этого я сяду и посмотрю, что произойдет…»

Пуаро выпил кофе, надел пальто и шляпу, вышел из комнаты, быстро спустился по задней лестнице и покинул дом через боковую дверь. Бодро прошагав четверть мили до почты, он заказал междугородный разговор и вскоре снова беседовал с мистером Энтуислом.

– Да, это опять я. Забудьте о моем поручении. C’était une blague![37] Кто–то меня подслушивал. А теперь, mon vieux,[38] настоящее поручение. Как я говорил, вы должны сесть на поезд. Но поехать не в Бери–Сент–Эдмундс, а туда, где проживает мистер Тимоти Эбернети.

– Но Мод и Тимоти в «Эндерби».

– Вот именно. В доме нет никого, кроме женщины по фамилии Джоунс, которую уговорили, предложив largesse,[39] охранять дом во время отсутствия хозяев. Я хочу, чтобы вы кое–что оттуда взяли.

– Пуаро, дорогой мой, я не могу опускаться до ограбления!

– Это не будет выглядеть ограблением. Вы скажете великолепной миссис Джоунс, которая вас знает, что мистер или миссис Эбернети просили вас взять этот предмет и доставить его в Лондон. Она ничего не заподозрит.

– Возможно. Но мне это не нравится. – В голосе адвоката слышалось крайнее недовольство. – Почему вы сами не можете поехать туда и взять то, что вам нужно?

– Потому что, друг мой, при виде незнакомого человека с иностранной внешностью у миссис Джоунс сразу же возникнут подозрения.

– Да, разумеется. Но что подумают Тимоти и Мод, когда услышат об этом? Я знаю их больше сорока лет.

– Ричарда Эбернети вы знали такое же время, а Кору Ланскене – когда она еще была девочкой.

– Вы уверены, что это действительно необходимо, Пуаро? – страдальческим тоном осведомился мистер Энтуисл.

– Старый вопрос, который задавали на плакатах военного времени: «Ваша поездка действительно необходима?»[40] Говорю вам: это жизненно важно!

– А что за предмет я должен взять?

Пуаро объяснил ему.

– Но право, Пуаро, я не понимаю…

– Вам и незачем понимать. Достаточно того, что понимаю я.

– И что мне делать с этой чертовой штукой?

– Доставить ее в Лондон, по адресу в Элм–Парк–Гарденс. Если у вас есть карандаш, запишите адрес.

Сделав это, мистер Энтуисл произнес тем же тоном мученика:

– Надеюсь, Пуаро, вы знаете, что делаете?

В его голосе звучало сильное сомнение, в отличие от ответа Пуаро:

– Разумеется, знаю. Мы приближаемся к развязке.

– Если бы только знать, что мне собиралась сообщить Элен, – вздохнул адвокат.

– Незачем строить догадки. Я это знаю.

– Знаете? Но, дорогой Пуаро…

– С объяснениями придется подождать. Но позвольте вас заверить: я знаю, что увидела Элен Эбернети, когда смотрела в зеркало.

За завтраком царила напряженная атмосфера. Розамунд и Тимоти так и не появились, а остальные разговаривали вполголоса и ели меньше обычного.

Джордж первым обрел бодрость духа благодаря природному оптимизму.

– Думаю, с тетей Элен все будет в порядке, – сказал он. – Врачи всегда строят кислые физиономии. В конце концов, что такое сотрясение мозга? После него часто выздоравливают через пару дней.

– Одна моя знакомая получила сотрясение мозга во время войны, – заговорила словоохотливая мисс Гилкрист. – На нее упал кирпич, когда она шла по Тоттенхем–Корт–роуд, – тогда был воздушный налет, – и она ничего не почувствовала, а спустя двенадцать часов упала в обморок в ливерпульском поезде. И хотите – верьте, хотите – нет, но она не помнила ни как добралась до вокзала, ни как садилась в вагон, – очнулась в больнице и ничего не могла понять. Она пролежала почти три недели.

– Чего я не могу понять, – промолвила Сьюзен, – так это почему и кому Элен так рано звонила по телефону.

– Возможно, она проснулась, почувствовала себя плохо и решила вызвать врача, – предположила Мод. – А потом у нее закружилась голова, и она упала. По–моему, это единственное возможное объяснение.

– Ей не повезло, что она ударилась головой об этот дверной стопор, – сказал Майкл. – Если бы Элен просто упала на толстый ковер, с ней все было бы в порядке.

Дверь открылась, и вошла нахмуренная Розамунд.

– Не могу найти эти восковые цветы, – сказала она. – Я имею в виду те, которые стояли на малахитовом столике в день похорон дяди Ричарда. – Розамунд устремила на Сьюзен обвиняющий взгляд: – Ты их не брала?

– Конечно нет! Право, Розамунд, неужели ты все еще думаешь о малахитовом столике, когда бедную Элен увезли в больницу с сотрясением мозга?

– Не вижу, почему я должна перестать о нем думать. Если у человека сотрясение мозга, он вообще не знает, что происходит, и для него это не имеет никакого значения. Мы ничем не можем помочь тете Элен, а нам с Майклом нужно вернуться в Лондон завтра к ленчу, чтобы обсудить с Джеки Лайгоу дату премьеры «Карьеры баронета». Поэтому я бы хотела принять решение насчет столика и снова посмотреть на эти восковые цветы. Теперь на столике стоит нечто вроде китайской вазы – приятная вещица, но совсем не того периода. Интересно, куда делись цветы, – возможно, Лэнском знает.

Лэнском только что вошел узнать, закончили ли они завтрак.

– Мы кончили, Лэнском, – сказал Джордж, вставая. – Что случилось с нашим иностранным другом?

– Он попросил подать кофе и тост ему в спальню, сэр.

– Petit dejeuner[41] для ОПБ ООН.

– Лэнском, вы не знаете, где восковые цветы, которые стояли на малахитовом столике в гостиной? – спросила Розамунд.

– Насколько я понимаю, у миссис Лео вышла с ними неприятность, мэм. Она собиралась достать новый плафон, но вряд ли успела.

– Тогда где цветы?

– Возможно, в шкафу под лестницей, мэм. Туда обычно кладут вещи, которые нуждаются в починке. Пойти посмотреть?

– Я посмотрю сама. Пойдем со мной, Майкл. Там темно, а я не собираюсь обшаривать одна темные углы после того, что случилось с тетей Элен.

Все прореагировали весьма резко.

– Что ты имеешь в виду, Розамунд? – осведомилась Мод.

– Ну, ее ведь кто–то ударил, не так ли?

– У нее внезапно закружилась голова, и она упала, – возразил Грегори Бэнкс.

– Это она сама тебе сказала? – рассмеялась Розамунд. – Не мели вздор, Грег, конечно, ее огрели по голове.

– Не следует говорить такие вещи, Розамунд, – сердито сказал Джордж.

– Чепуха, – отрезала Розамунд. – Именно так и должно было случиться. Я имею в виду, что все отлично сходится. Детектив ищет в доме улики, дядю Ричарда отравили, тетю Кору прикончили топором, мисс Гилкрист прислали отравленный свадебный пирог, а теперь Элен ударили тупым орудием. Нас будут убивать одного за другим, а тот, кто останется в живых, и есть убийца. Но я не собираюсь быть убитой.

– А зачем кому–то убивать тебя, Прекрасная Розамунд? – легкомысленно спросил Джордж.

Розамунд широко открыла глаза:

– Разумеется, потому, что я знаю слишком много.

– Что именно ты знаешь? – почти в унисон осведомились Мод Эбернети и Грегори Бэнкс.

Розамунд улыбнулась своей ангельской рассеянной улыбкой.

– Вам тоже хочется это знать, верно? – Она поднялась. – Пошли, Майкл.

Глава 22

В одиннадцать утра Пуаро пригласил всех в библиотеку на неофициальное собрание.

– Вчера вечером, – заговорил он, окидывая задумчивым взглядом лица присутствующих, – миссис Шейн объявила вам, что я частный детектив. Лично я надеялся сохранить свой… ну, скажем, камуфляж несколько дольше. Но это неважно. Сегодня – или в крайнем случае завтра – я все равно сообщил бы вам правду. А теперь прошу внимательно меня выслушать. В своей области я являюсь знаменитостью – можно сказать, величайшей знаменитостью. Мои дарования уникальны!

– Вполне возможно, мсье Понт… нет, мсье Пуаро, не так ли? – с усмешкой сказал Джордж Кроссфилд. – Однако забавно, что я никогда о вас не слышал.

– Это не забавно, а весьма прискорбно! – сурово отозвался Пуаро. – Увы, образование в наши дни оставляет желать лучшего. Все изучают только экономику и методику тестов на интеллект. Но продолжим. В течение многих лет я был другом мистера Энтуисла…

– Так вот кому мы обязаны вашим присутствием!

– Если хотите, можно сказать и так, мистер Кроссфилд. Мистер Энтуисл был очень расстроен смертью своего старого друга, мистера Ричарда Эбернети. Особенно его встревожили слова, произнесенные в день похорон сестрой мистера Эбернети, миссис Ланскене, в этой самой комнате.

– Очень глупо – и абсолютно в стиле Коры, – сказала Мод. – У мистера Энтуисла должно было хватить здравого смысла не обращать на это внимания.

– Еще сильнее его обеспокоила гибель миссис Ланскене, – продолжал Пуаро. – Мистер Энтуисл хотел только одного: убедиться, что это всего лишь совпадение. Иными словами, он хотел быть уверенным, что Ричард Эбернети умер естественной смертью. С этой целью он поручил мне провести необходимое расследование.

Все молчали.

– Я произвел его…

Последовала новая пауза. Пуаро вскинул голову:

– Eh bien,[42] вы все будете рады услышать, что в результате моего расследования стало ясно: нет никаких причин сомневаться в естественной кончине мистера Эбернети. Нет никаких причин предполагать, что он был убит! – Пуаро улыбнулся, торжествующе взмахнув руками. – Хорошие новости, не так ли?

Судя по их виду, это едва ли было так. Они уставились на него, и в глазах всех, за одним–единственным исключением, читались сомнение и подозрение.

Исключение составлял Тимоти Эбернети, который энергично кивнул.

– Конечно, Ричард не был убит! – сердито заявил он. – Никогда не понимал, почему такая мысль могла прийти в голову кому бы то ни было! Обычная выходка Коры – вот и все. Хотела вас испугать – такое уж у нее было чувство юмора. Хотя Кора – моя сестра, но она всегда была слегка чокнутой. Ну, мистер… как вас там, я рад, что у вас хватило здравого смысла прийти к правильному выводу, хотя лично я считаю чертовским нахальством со стороны Энтуисла посылать вас сюда шпионить и вынюхивать. И если он собирается выплатить вам гонорар из нашего наследства, то могу вам сказать, что это ему не удастся! Кто такой Энтуисл, чтобы брать это на себя? Если семья удовлетворена…

– Но семья не удовлетворена, дядя Тимоти, – заметила Розамунд.

– Что–что? – Тимоти уставился на нее, недовольно сдвинув брови.

– Мы не были удовлетворены. К тому же как насчет того, что произошло сегодня утром с тетей Элен?

– Элен как раз в том возрасте, когда запросто можно получить апоплексический удар, – резко сказала Мод.

– Понятно, – протянула Розамунд. – Еще одно совпадение, верно? – Она посмотрела на Пуаро. – Не слишком ли много совпадений?

– Чепуха! – заявила Мод. – Элен плохо себя почувствовала, пошла позвонить доктору, а потом….

– Но она не звонила доктору, – прервала Розамунд. – Я спрашивала у него.

– Кому же она звонила? – резко осведомилась Сьюзен.

– Не знаю, – ответила Розамунд. По ее лицу скользнула тень раздражения. – Но надеюсь узнать, – добавила она.

Эркюль Пуаро сидел в викторианской беседке. Он вынул из кармана большие часы и положил их на столик перед собой.

Пуаро сообщил, что отбывает двенадцатичасовым поездом. До отъезда оставалось полчаса. Полчаса до того, чтобы кое–кто принял решение и пришел к нему. Возможно, даже не один человек…

Беседка хорошо просматривалась из большей части окон дома. Вскоре кто–то должен сюда прийти.

Если этого не произойдет, значит, его знание человеческой натуры несовершенно, а основные выводы неверны.

Пуаро поджидал – как поджидал муху паук в паутине у него над головой.

Первой пришла мисс Гилкрист, выглядевшая взволнованной и расстроенной.

– О, мсье Понтарлье… не помню вашу другую фамилию… – запинаясь, начала она. – Я пришла поговорить с вами… Правда, мне не хотелось, но я чувствовала, что должна это сделать… Я имею в виду, после того, что случилось утром с миссис Лео… Думаю, мистер Шейн прав – это не совпадение и, конечно, не удар, как предположила миссис Тимоти, потому что у моего отца был удар и он выглядел совсем по–другому, да и доктор уверен, что это сотрясение мозга!

Мисс Гилкрист перевела дух и умоляюще посмотрела на Пуаро.

– Да–да, – мягко и ободряюще отозвался он. – Вы хотите что–то мне сообщить?

– Я уже говорила, что мне не хотелось этого делать, потому что она была так добра – нашла мне место у миссис Тимоти и вообще… Я чувствую себя неблагодарной. Она даже отдала мне ондатровый жакет миссис Ланскене – такой красивый, сидит прекрасно, и совсем незаметно, что мех с одной стороны немного вытерся. А когда я хотела вернуть ей аметистовую брошь, она и слушать не пожелала…

– Вы имеете в виду миссис Бэнкс? – осведомился Пуаро.

– Да, но понимаете… – Мисс Гилкрист смотрела вниз, нервно сплетая пальцы рук. Внезапно она подняла взгляд и быстро произнесла: – Понимаете, я слышала!

– Вы хотите сказать, что случайно подслушали разговор…

– Нет. – Мисс Гилкрист покачала головой с подлинно героической решимостью. – Я буду откровенна, тем более что вы иностранец.

Эркюль Пуаро понял ее и ничуть не обиделся.

– Вы имеете в виду, что для иностранца естественно, когда люди подслушивают у дверей, вскрывают чужие письма и читают уже вскрытые?

– О, я бы никогда не стала вскрывать чужие письма, – ответила мисс Гилкрист тоном оскорбленной невинности. – Но я подслушивала в тот день, когда мистер Ричард Эбернети приезжал повидать свою сестру. Мне было любопытно, почему он внезапно объявился после стольких лет… Понимаете, когда не имеешь ни личной жизни, ни друзей, поневоле начинаешь интересоваться делами тех, с кем живешь…

– Да, вполне естественно, – согласился Пуаро.

– Вот и я так думаю… Хотя это, конечно, не совсем правильно. Но я это сделала! И слышала, что он сказал!

– Вы слышали, что мистер Эбернети говорил миссис Ланскене?

– Да. Он сказал что–то вроде: «Не было смысла говорить Тимоти – он просто не стал бы слушать и отмахнулся. Но мне хотелось облегчить душу перед тобой, Кора. Нас осталось только трое. И хотя тебе всегда нравилось изображать простофилю, у тебя достаточно здравого смысла. Как бы ты поступила в таком случае, если бы была на моем месте?» Я плохо разобрала, что ответила миссис Ланскене, но слышала слово «полиция». А мистер Эбернети громко воскликнул: «Я не могу этого сделать – ведь речь идет о моей племяннице!» Потом мне пришлось бежать в кухню, так как там что–то закипело, а когда я вернулась, мистер Эбернети говорил: «Даже если бы я умер насильственной смертью, то хотел бы по возможности избежать вмешательства полиции. Но ты не беспокойся. Теперь, когда я знаю, я приму меры предосторожности». Потом он сказал, что составил новое завещание, обеспечив сестру всем необходимым, и добавил, что, вероятно, ошибался насчет ее мужа, так как она, по–видимому, была с ним счастлива.

Мисс Гилкрист умолкла.

– Понятно, – задумчиво промолвил Пуаро.

– Я никому не собиралась об этом рассказывать. Не думаю, что миссис Ланскене хотелось бы… Но теперь, после того как на миссис Лео покушались сегодня утром, а вы спокойно заявили, что это совпадение… Мсье Понтарлье, это не было совпадением!

Пуаро улыбнулся.

– Действительно, не было, – кивнул он. – Спасибо, что пришли, мисс Гилкрист. Вы оказали мне большую помощь.

Пуаро не без труда избавился от мисс Гилкрист. Это было необходимо, так как он рассчитывал на очередные признания.

Инстинкт его не подвел. Мисс Гилкрист едва успела уйти, как в беседку быстро вошел Грегори Бэнкс. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот, а глаза возбужденно блестели.

– Наконец–то! – сказал он. – Я думал, эта глупая женщина никогда не уйдет. Вы были не правы абсолютно во всем, что говорили утром. Ричарда Эбернети убили. Я убил его!

Эркюль Пуаро окинул взглядом молодого человека, не выражая удивления.

– Значит, его убили вы. Как?

Грегори улыбнулся:

– Для меня это не составляло труда. Ведь я в любое время мог раздобыть пятнадцать или двадцать различных ядовитых препаратов. Конечно, следовало обдумать способ введения яда, но у меня возникла великолепная идея. Вся ее ловкость заключалась в том, что мне в тот момент было не обязательно находиться поблизости.

– В самом деле изобретательно, – заметил Пуаро.

Грегори Бэнкс скромно опустил глаза. Он казался довольным.

– А почему вы его убили? – с интересом осведомился Пуаро. – Ради денег, которые должна была унаследовать ваша жена?

– Нет. Конечно нет! – Грегори неожиданно возмутился. – Я вовсе не гоняюсь за деньгами! Не ради них я женился на Сьюзен!

– Вот как, мистер Бэнкс?

– Это он так думал! – с внезапной злобой сказал Грег. – Ричард Эбернети! Он любил Сьюзен, гордился ею, как истинной Эбернети! Но ему казалось, что она неудачно вышла замуж, – он презирал меня, считал, что я ей не пара, потому что и одеваюсь, и говорю не так, как следует. Мерзкий сноб – вот кто он был!

– Не думаю, – мягко возразил Пуаро. – Судя по тому, что я о нем слышал, Ричард Эбернети не был снобом.

– Был, и еще каким! – В голосе молодого человека звучали истерические нотки. – Он считал меня полным ничтожеством и хотя был всегда очень вежлив, но я прекрасно видел, что не нравлюсь ему!

– Вполне возможно.

– Никто не смеет безнаказанно обращаться со мной таким образом! Кое–кто уже пробовал и получил свое! Одна женщина заказывала мне лекарства и была груба со мной. Знаете, что я сделал?

– Да, – ответил Пуаро.

Грегори выглядел удивленным.

– Неужели знаете?

– Знаю.

– Она чуть не умерла, – с удовлетворением сообщил Грег. – Это доказывает, что со мной шутки плохи! Ричард Эбернети меня презирал – и что с ним произошло? Он умер.

– В высшей степени успешное убийство, – тоном поздравления произнес Пуаро. – Но почему вы пришли ко мне и признались?

– Потому, что вы сказали, что он не был убит! Я хотел показать вам, что вы не так умны, как думаете, а кроме того…

– Да? – подбодрил его Пуаро. – Кроме того?

Грег внезапно опустился на скамью. Выражение его лица внезапно резко изменилось – теперь он словно был охвачен каким–то экстазом.

– Это неправильно… жестоко… Я должен понести наказание… должен вернуться в место заключения и искупить свою вину…

Пуаро с любопытством смотрел на него.

– И давно вам хочется сбежать от вашей жены? – осведомился он.

Лицо Грега снова изменилось.

– От Сьюзен? Да ведь она просто чудесная…

– Да, Сьюзен чудесная, и это тяжкое бремя. Она вас страстно любит. Это также нелегко, верно?

Грегори сидел, глядя вперед и словно ничего не замечая. Потом он произнес тоном обиженного ребенка:

– Почему она не может оставить меня в покое? – Он вскочил на ноги. – Сьюзен идет сюда… по лужайке… Я ухожу! Пожалуйста, скажите ей, что я пошел сознаваться в полицейский участок.

– Где Грег? – спросила запыхавшаяся Сьюзен. – Он был здесь! Я его видела!

– Да. – Помолчав, Пуаро добавил: – Ваш муж приходил сказать, что это он отравил Ричарда Эбернети.

– Какая чушь! Надеюсь, вы ему не поверили?

– А почему я не должен ему верить?

– Его и близко не было, когда дядя Ричард умер!

– Возможно. А где он был, когда умерла Кора Ланскене?

– В Лондоне. Мы оба были там.

Эркюль Пуаро покачал головой:

– Нет–нет, так не пойдет. Например, вы во второй половине дня уезжали куда–то в своей машине. Думаю, я знаю куда – в Литчетт–Сент–Мэри.

– Я ничего подобного не делала!

Пуаро улыбнулся:

– Я уже говорил, мадам, что в этом доме встретил вас не впервые. После дознания по поводу гибели миссис Ланскене вы были в гараже «Королевского герба». Вы разговаривали с механиком, а рядом с вами находился автомобиль с пожилым иностранным джентльменом. Вы не заметили его, зато он обратил на вас внимание.

– Не понимаю, о чем вы. Это было в день дознания.

– Да, но помните, что сказал вам механик? Он спросил, не родственница ли вы жертвы, а вы ответили, что вы ее племянница.

– Его просто интересовало все, связанное с убийством.

– Да, но его следующие слова были: «А я ломал голову, где видел вас раньше». Где же он вас видел, мадам? Должно быть, в Литчетт–Сент–Мэри, так как у него это ассоциировалось с тем, что вы – племянница миссис Ланскене. Быть может, он видел вас у ее коттеджа? Когда? Этот вопрос требовал расследования. В результате выяснилось, что вы были в Литчетт–Сент–Мэри во второй половине дня, когда убили Кору Ланскене. Вы оставили машину в том же карьере, что и в день дознания. Ее там видели и запомнили номер. Сейчас инспектору Мортону известно, чья это машина.

Сьюзен уставилась на него. Ее дыхание участилось, но она не обнаруживала явных признаков страха.

– Вы говорите чепуху, мсье Пуаро, и заставили меня забыть о причине моего прихода. Я хотела застать вас одного и…

– Признаться, что это вы, а не ваш муж совершили убийство?

– Конечно нет! За дуру вы, что ли, меня принимаете? И я уже говорила вам, что в тот день Грегори не покидал Лондона.

– В этом вы не можете быть уверены, так как уезжали сами. Почему вы ездили в Литчетт–Сент–Мэри, миссис Бэнкс?

Сьюзен глубоко вздохнула:

– Ладно, слушайте! Слова Коры после похорон не давали мне покоя. В конце концов я решила съездить к ней и выяснить, что вбило эту мысль ей в голову. Грег считал мою идею нелепой, поэтому я не сказала ему, куда еду. Я прибыла туда около трех часов, стучала и звонила в дверь, но никто не отозвался, и я подумала, что Кора куда–то вышла. Если бы я подошла к задней стене коттеджа, то могла бы заметить разбитое окно, но я этого не сделала и вернулась в Лондон, ничего не подозревая.

Лицо Пуаро оставалось бесстрастным.

– Почему ваш муж обвиняет себя в преступлении? – спросил он.

– Потому что он… – Слово едва не сорвалось с языка Сьюзен.

Пуаро ухватился за него:

– Вы собирались пошутить, сказав: «Потому что он чокнутый», но шутка походила бы на правду, не так ли?

– С Грегом все в полном порядке!

– Мне кое–что известно о его прошлом, – сказал Пуаро. – До вашего знакомства он провел несколько месяцев в психиатрической лечебнице «Форсдайк–Хаус».

– Его не ставили на учет. Он был добровольным пациентом.

– Это правда – его официально не признали душевнобольным, но он, безусловно, психически неуравновешен. У него комплекс вины – подозреваю, что с детства.

– Вы не понимаете, мсье Пуаро, – горячо заговорила Сьюзен. – У Грега никогда не было шанса проявить себя. Поэтому я так отчаянно хотела получить деньги дяди Ричарда. Дядя был слишком прозаичен – он не мог этого понять… Я знала, что Грег должен самоутвердиться, почувствовать, что он может быть не только помощником аптекаря, которого гоняют туда–сюда. Теперь все будет по–другому. Грег получит свою лабораторию и будет создавать собственные формулы…

– Да–да, вы готовы подарить ему весь мир, потому что любите его. Но любите слишком сильно, чтобы обеспечить ему покой и счастье. Нельзя давать людям то, что они не способны принять. В конце концов он останется тем, кем ему не хочется быть…

– И кем же?

– Мужем Сьюзен.

– Как вы жестоки! И какую чепуху несете!

– Вы готовы на все, если дело касается Грегори Бэнкса. Вы хотели получить деньги вашего дяди не для себя, а для мужа. Насколько же сильно вы их хотели?

Сьюзен сердито повернулась и выбежала из беседки.

– Я подумал, – беспечным тоном заговорил Майкл Шейн, – что было бы неплохо зайти попрощаться.

Он улыбнулся, и Пуаро ощутил исходящее от него очарование.

Несколько секунд Эркюль Пуаро молча изучал Майкла Шейна. Ему казалось, будто он знает этого человека меньше остальных присутствующих в доме, так как Майкл всегда показывал себя лишь с одной стороны, с какой хотел показать.

– Ваша жена, – заметил Пуаро, – весьма необычная женщина.

Майкл поднял брови:

– Вы так думаете? Розамунд красива – согласен. Но не сказал бы, что она блещет умом.

– Миссис Шейн не пытается выглядеть слишком умной, – кивнул Пуаро. – Но она знает, чего хочет. – Он вздохнул. – Увы, это знают немногие.

– А–а! – Майкл снова улыбнулся. – Вы имеете в виду малахитовый столик?

– Возможно. – Помолчав, Пуаро добавил: – И то, что было на нем.

– Восковые цветы?

– Совершенно верно.

Майкл нахмурился:

– Я не всегда понимаю вас, мсье Пуаро. Как бы то ни было, – улыбка засияла вновь, – я вам благодарен, что мы все очищены от подозрений. Мягко выражаясь, неприятно думать, будто один из нас прикончил бедного старого дядюшку Ричарда.

– Таким он вам показался, когда вы с ним познакомились? – осведомился Пуаро. – Бедным старым дядюшкой Ричардом?

– Ну, разумеется, он хорошо сохранился…

– И пребывал в здравом уме и твердой памяти?

– Конечно.

– При этом был очень проницательным человеком?

– Очевидно.

– И хорошо разбирался в людях?

Улыбка оставалась неизменной.

– С этим я едва ли могу согласиться, мсье Пуаро. Меня он не одобрял.

– Возможно, он считал, что вы не из тех, кто блюдет супружескую верность? – предположил Пуаро.

Майкл рассмеялся:

– Что за старомодная идея!

– Но это правда, не так ли?

– Интересно, что вы имеете в виду?

Пуаро соединил кончики пальцев.

– Понимаете, было проведено расследование, – пробормотал он.

– Вами?

– Не только мною.

Майкл бросил на него быстрый изучающий взгляд. Его реакции, подумал Пуаро, вообще отличаются быстротой. Майкл Шейн был далеко не глуп.

– Вы хотите сказать… что этим заинтересовалась полиция?

– Мнение об убийстве Коры Ланскене как о непреднамеренном преступлении их никогда не удовлетворяло.

– И они наводили справки обо мне?

– Они интересовались местопребыванием родственников миссис Ланскене в день ее гибели, – чопорно отозвался Пуаро.

– Это создает весьма неловкую ситуацию, – с чарующей откровенностью промолвил Майкл.

– В самом деле, мистер Шейн?

– Больше, чем вы в состоянии представить! Понимаете, я говорил Розамунд, что в тот день ходил на ленч с неким Оскаром Луисом.

– И это не соответствует действительности?

– В том–то и дело. Я ездил на машине повидать женщину по имени Соррел Дейнтон – довольно известную актрису. Я играл с ней в ее последнем спектакле. Полицию это, конечно, вполне удовлетворит, чего не скажешь о Розамунд.

– А! – Пуаро принял подчеркнуто скромный вид. – Из–за вашей дружбы возникли определенные неприятности?

– Да… Розамунд заставила меня пообещать, что я с ней больше не увижусь.

– Действительно, положение неловкое… Entre nous,[43] у вас была связь с этой леди?

– О, всего лишь одно из мимолетных приключений! Эта женщина для меня ничего не значила.

– Но вы что–то значили для нее?

– Ну, она бывала довольно утомительной… Женщины так привязчивы. Как бы там ни было, полицию это удовлетворит.

– Вы полагаете?

– Ну, я едва ли мог зарубить топором Кору, если в это время развлекался с Соррел за несколько миль от места преступления. У нее коттедж в Кенте.

– Понимаю. А эта мисс Дейнтон будет свидетельствовать в вашу пользу?

– Не то чтобы она была в восторге, но, так как это убийство, думаю, ей придется это сделать.

– Возможно, она сделает это, даже если вы не развлекались с ней?

– О чем вы? – Майкл внезапно стал мрачным как туча.

– Леди любит вас. Когда женщина влюблена, она может поклясться в чем угодно.

– Вы хотите сказать, что не верите мне?

– Неважно, верю я вам или нет. Не я должен быть удовлетворен.

– А кто?

Пуаро улыбнулся:

– Инспектор Мортон – он только что вышел на террасу через боковую дверь.

Майкл Шейн резко повернулся.

Глава 23

– Я узнал, что вы здесь, мсье Пуаро, – сказал инспектор Мортон.

Двое мужчин прогуливались по террасе.

– Я приехал вместе с суперинтендантом Паруэллом из Мэтчфилда. Доктор Лэрреби звонил ему насчет миссис Лео Эбернети, и он намерен расспросить присутствующих. У доктора возникли сомнения.

– А вы, друг мой? – спросил Пуаро. – Каким образом вы в этом участвуете? Ведь отсюда далеко до вашего родного Беркшира.

– Я хотел задать несколько вопросов, а люди, которым я был должен их задать, весьма удобно собрались здесь. – Помолчав, он осведомился: – Ваша работа?

– Моя.

– И в результате миссис Лео Эбернети стукнули по голове?

– Вы не должны порицать меня за это. Если бы миссис Лео пришла ко мне… Но она вместо этого позвонила своему адвокату в Лондон.

– И когда она выкладывала ему сведения – трах!

– Вот именно – трах!

– И что она успела ему сказать?

– Очень мало. Она закончила на том, что смотрелась в зеркало.

– Женщины часто этим грешат, – философски заметил инспектор. Он внимательно посмотрел на Пуаро: – Это что–нибудь вам подсказало?

– Да. Думаю, я знаю, что она собиралась ему сообщить.

– Вы всегда были догадливы. Так что это было?

– Простите, но разве вы расследуете смерть Ричарда Эбернети?

– Официально – нет. Но практически – да, если она связана с убийством миссис Ланскене.

– Бесспорно, связана. Но я прошу вас, мой друг, дать мне еще несколько часов. Тогда я буду точно знать, правда ли то, что я предполагаю, – понимаете, только предполагаю. Если так…

– Ну?

– Тогда я смогу передать в ваши руки конкретное доказательство.

– Это нам подойдет, – с чувством произнес инспектор Мортон. Он бросил на Пуаро вопросительный взгляд: – Что вы держите про запас?

– Ничего – абсолютно ничего. Ведь доказательства, о котором я упоминал, может в действительности не существовать. Я сделал вывод о его наличии из разных обрывков разговоров. Но ведь я могу ошибаться. – Последняя фраза прозвучала крайне неубедительно.

Мортон улыбнулся:

– Однако такое с вами бывает нечасто?

– Весьма нечасто. Но вынужден признать, что иногда бывает.

– Рад это слышать. Быть всегда правым, вероятно, утомительно.

– Я этого не нахожу, – заверил его Пуаро.

Инспектор рассмеялся:

– И вы просите меня подождать с расспросами?

– Вовсе нет. Поступайте, как планировали. Полагаю, вы не собираетесь произвести арест?

Мортон покачал головой:

– Нет, пока что у нас руки коротки. Сначала нужно получить санкцию прокурора – а до этого еще далеко. Нет, я просто хочу получить у присутствующих сведения об их местопребывании в день убийства. Возможно, в одном случае с официальным предупреждением.

– Понятно. Вы имеете в виду миссис Бэнкс?

– Я же говорил, что вы догадливы. Да. Она была там в тот день. Ее машина стояла в карьере.

– Но никто не видел, как она вела машину?

– Нет. Конечно, то, что она не сказала ни слова о своей поездке, выглядит скверно. Ей придется дать удовлетворительное объяснение.

– Что касается объяснений, у нее достаточно опыта, – сухо заметил Пуаро.

– Да, умная молодая леди. Возможно, даже слишком умная.

– Быть слишком умным – всегда неблагоразумно. Вот так обычно и попадаются убийцы. А о Джордже Кроссфилде выяснилось что–нибудь новое?

– Ничего определенного. Внешность у него вполне ординарная. Великое множество молодых людей, похожих на него, разъезжает по стране на поездах, автобусах и велосипедах. Людям трудно вспомнить неделю спустя, видели они определенного человека в определенном месте в среду или в четверг.

Инспектор сделал небольшую паузу.

– Зато у нас имеется довольно любопытная информация от матери настоятельницы одного монастыря. Две ее монахини ходили по домам, собирая пожертвования. Вроде бы они подходили к коттеджу миссис Ланскене за день до ее убийства, но на их стук и звонки в дверь никто не отозвался. Это естественно: хозяйка была на севере, на похоронах Эбернети, а компаньонка взяла выходной и отправилась на экскурсию в Борнмут. Но дело в том, что монахини утверждают, будто в коттедже кто–то был. Они говорят, что слышали вздохи и стоны. Я спросил, не было ли это днем позже, но настоятельница уверена, что нет. У нее все мероприятия записаны в книге. Возможно, кто–то в тот день искал что–то в коттедже, воспользовавшись отсутствием обеих женщин и, не обнаружив того, что ему было нужно, вернулся на следующий день? Я не придаю особого значения вздохам, а тем более стонам. Даже монахини бывают склонны к фантазиям, а коттедж, где произошло убийство, тем более будит воображение. Важно другое: был ли в коттедже кто–то, кому не следовало там находиться? Если так, то кто это? Все Эбернети были на похоронах.

Пуаро задал вопрос, казалось, не имеющий отношения к делу:

– Монахини, которые собирали пожертвования, не возвращались туда в другой день, чтобы попробовать попасть в коттедж?

– Возвращались – примерно через неделю. По–моему, в день дознания.

– Да, – кивнул Пуаро. – Все сходится.

Инспектор Мортон с любопытством посмотрел на него:

– Откуда такой интерес к монахиням?

– К ним привлекали мое внимание, хотел я того или нет. Не забывайте, инспектор, что монахини приходили в коттедж в тот день, когда там оказался отравленный свадебный пирог.

– Но вы же не думаете… Что за нелепая идея!

– Мои идеи никогда не бывают нелепыми, – сурово произнес Эркюль Пуаро. – А теперь, mon cher, я предоставлю вам возможность расспрашивать присутствующих и расследовать покушение на миссис Эбернети, а сам отправлюсь на поиски племянницы покойного Ричарда Эбернети.

– Только будьте осторожны, разговаривая с миссис Бэнкс.

– Я имею в виду не миссис Бэнкс, а другую племянницу.

Пуаро обнаружил Розамунд на скамейке у ручейка, который стекал вниз миниатюрным водопадом и бежал дальше сквозь заросли рододендронов. Она сидела, глядя на воду.

– Надеюсь, я не потревожу Офелию? – сказал Пуаро, садясь рядом с ней. – Возможно, вы учите роль?

– Я никогда не играла Шекспира, – ответила Розамунд. – Правда, однажды сыграла Джессику в «Венецианском купце». Паршивая роль.

– Тем не менее она не лишена пафоса. «Я никогда не радуюсь, слыша звуки музыки». Какое бремя пришлось нести бедной Джессике – дочери всеми ненавидимого и презираемого еврея. Какие сомнения, должно быть, терзали ее, когда она прибежала к своему возлюбленному с отцовскими дукатами. Джессика с золотом – это одно, а Джессика без золота – совсем другое.

Розамунд обернулась и взглянула на него.

– Я думала, вы уехали, – с упреком сказала она, посмотрев на часы. – Уже начало первого.

– Я опоздал на поезд, – объяснил Пуаро.

– Почему?

– Вы думаете, я сделал это намеренно?

– Полагаю, что да. Вы ведь очень пунктуальны, не так ли? Если бы вы хотели успеть на поезд, то, несомненно, успели бы.

– Ваша логика восхитительна. Вы знаете, мадам, что я сидел в маленькой беседке, ожидая, что вы, возможно, нанесете мне визит?

Розамунд уставилась на него:

– Зачем мне это делать? Вы ведь попрощались со всеми нами в библиотеке.

– Совершенно верно. А вы ничего не хотели мне сказать?

– Нет. – Розамунд покачала головой. – Мне нужно было подумать о многих важных вещах.

– Понимаю.

– Я не часто думаю, – продолжала Розамунд. – Это кажется мне пустой тратой времени. Но важно спланировать свою жизнь так, как тебе этого хочется.

– Именно этим вы и занимались?

– В общем, да… Я пыталась принять решение насчет кое–чего.

– Насчет вашего мужа?

– В некотором смысле.

Помолчав, Пуаро сообщил:

– Только что прибыл инспектор Мортон – полицейский офицер, расследующий обстоятельства гибели миссис Ланскене. Он собирается выяснить у всех вас, что вы делали в тот день, когда ее убили.

– Понятно. Алиби, – весело отозвалась Розамунд. Ее красивое лицо осветила озорная улыбка. – Майклу придется нелегко. Он думает, будто я не знаю, что тогда он был с той женщиной.

– Откуда вы знаете?

– Это было ясно по тому, как он сообщил, что идет на ленч с Оскаром. Майкл говорил нарочито небрежным тоном, слегка наморщив нос, – он всегда так делает, когда лжет.

– Я искренне рад, что не женат на вас, мадам!

– А потом я, конечно, сама проверила это, позвонив Оскару, – продолжала Розамунд. – Мужчины всегда так глупо врут.

– Боюсь, ваш муж не всегда вам верен? – рискнул спросить Пуаро.

Розамунд не стала возражать:

– Далеко не всегда.

– Но вас это не тревожит?

– В некотором отношении это даже забавно, – ответила Розамунд. – Иметь мужа, которого все женщины хотят от тебя увести. Я бы не хотела быть замужем за человеком, который никому не нужен, – как бедняжка Сьюзен. Ее Грег абсолютно никчемен!

Пуаро внимательно смотрел на Розамунд.

– А если бы кому–то удалось увести от вас мужа?

– Не выйдет, – усмехнулась Розамунд. – Тем более сейчас.

– Вы имеете в виду…

– Не сейчас, когда мы получили деньги дяди Ричарда. Майкл, конечно, порядочный бабник – а эта Соррел Дейнтон не прочь заграбастать его целиком и полностью, – но театр для него превыше всего. Теперь он может не только играть, но и сам ставить пьесы. Майкл честолюбив и по–настоящему талантлив. Не то что я. Мне нравится играть, но я бездарь, хотя и выгляжу приятно. Нет, теперь я уже не беспокоюсь из–за Майкла. Ведь это мои деньги.

Ее глаза спокойно встретили взгляд Пуаро. Он думал о том, как странно, что обе племянницы Ричарда Эбернети влюбились в мужчин, которые не способны ответить им тем же. При этом Розамунд была очень красива, а Сьюзен – привлекательна и сексапильна. Сьюзен нуждалась в иллюзии, будто Грегори любит ее, и цеплялась за эту иллюзию. Розамунд, напротив, не питала никаких иллюзий, но твердо знала, чего хочет.

– Все дело в том, – сказала Розамунд, – что я должна принять важное решение относительно будущего. Майкл еще не знает… – На ее губах мелькнула улыбка. – Он узнал, что в тот день я не ходила за покупками, а Риджентс–парк вызывает у него сильные подозрения.

– При чем тут Риджентс–парк? – Пуаро выглядел озадаченным.

– Я пошла туда, побывав на Харли–стрит,[44] просто прогуляться и подумать. Естественно, Майкл считает, что если я туда ходила, то только на свидание с каким–то мужчиной. – Розамунд снова улыбнулась. – Ему это очень не понравилось!

– Но почему бы вам не пойти в Риджентс–парк? – допытывался Пуаро.

– Вы имеете в виду, чтобы прогуляться?

– Да. Вы никогда не делали так раньше?

– Никогда. Зачем мне гулять по Риджентс–парку?

Пуаро посмотрел на нее и промолвил:

– Вам – незачем. – После паузы он добавил: – Думаю, вы должны уступить зеленый малахитовый столик вашей кузине Сьюзен.

Глаза Розамунд широко открылись.

– Это еще почему? Он мне нужен.

– Знаю. Но вы сохраните вашего мужа, а бедная Сьюзен потеряет своего.

– Потеряет? Вы хотите сказать, что Грег завел кого–то? Никогда бы не подумала. Он выглядит таким жалким.

– Измена – не единственный способ потерять мужа, мадам.

– Надеюсь, вы не… – Розамунд уставилась на него. – Вы не думаете, что Грег отравил дядю Ричарда, убил тетю Кору и огрел по голове тетю Элен? Даже мне понятно, что это нелепо!

– Тогда кто это сделал?

– Разумеется, Джордж. Он скользкий тип и замешан в каких–то валютных махинациях – я слышала это от друзей, которые побывали в Монте–Карло. Наверное, дядя Ричард узнал об этом и собирался исключить его из завещания. – Розамунд безмятежно добавила: – Я–то всегда знала, что это Джордж.

Глава 24

Телеграмма пришла в шесть вечера.

Согласно требованию, она была доставлена с посыльным, а не зачитана по телефону, и Эркюль Пуаро, уже некоторое время державшийся вблизи от входной двери, взял телеграмму у Лэнскома, как только ему передал ее мальчик–посыльный.

Пуаро вскрыл телеграмму, позабыв об обычной аккуратности. Она содержала три слова и подпись.

Испустив громкий вздох облегчения, Пуаро вынул из кармана фунтовый банкнот и вручил его ошеломленному посыльному.

– Бывают моменты, – сказал он Лэнскому, – когда следует отказаться от экономии.

– Вполне возможно, сэр, – вежливо отозвался дворецкий.

– А где инспектор Мортон? – спросил Пуаро.

– Один из полицейских джентльменов, – с явным отвращением ответил Лэнском, ловко давая понять, что имена полицейских не стоит запоминать, – ушел. Другой, по–моему, в кабинете.

– Великолепно, – сказал Пуаро. – Немедленно присоединюсь к нему. – Он похлопал Лэнскома по плечу: – Бодритесь, мы близки к цели.

Лэнском выглядел несколько озадаченным, так как его мысли были сосредоточены на отъездах, а не на приближениях.

– Значит, вы не собираетесь уезжать поездом в девять тридцать, сэр? – осведомился он.

– Не теряйте надежды, – посоветовал ему Пуаро. Уже направившись к двери, он повернулся и спросил: – Интересно, не можете ли вы припомнить первые слова, которые произнесла миссис Ланскене, прибыв сюда в день похорон вашего хозяина?

Лицо дворецкого прояснилось.

– Я очень хорошо их помню, сэр, – ответил он. – Мисс Кора… прошу прощения, миссис Ланскене – я всегда думаю о ней как о мисс Коре…

– Вполне естественно.

– Она сказала мне: «Хэлло, Лэнском. Сколько времени прошло с тех пор, как вы приносили нам меренги в хижины». У детей были свои хижины возле ограды в парке. Летом, когда устраивали званые обеды, я обычно приносил юным леди и джентльменам меренги. Мисс Кора, сэр, всегда любила поесть.

Пуаро кивнул.

– Да, – промолвил он, – так я и думал. Это весьма типично.

Он прошел в кабинет и молча протянул инспектору Мортону телеграмму.

Мортон прочитал ее.

– Не понимаю ни слова.

– Пришло время все вам рассказать.

Инспектор усмехнулся:

– Вы говорите как молодая леди из викторианской мелодрамы. Но вам и в самом деле пора выложить все начистоту. Я уже не в силах затягивать процедуру. Этот парень, Бэнкс, настаивает, что отравил Ричарда Эбернети, и хвастается, что нам никогда не узнать, как он это проделал. Почему, когда происходит убийство, всегда кто–нибудь начинает орать, что это его рук дело? Никогда не понимал, что им это дает.

– В данном случае, вероятно, убежище от необходимости отвечать за себя – иными словами, санаторий «Форсдайк».

– Скорее Бродмур.[45]

– Этот вариант тоже может его устроить.

– Неужели он это сделал, Пуаро? Гилкрист сообщила то, что рассказала вам. Если убийца – Грегори Бэнкс, то его жена тоже в этом замешана, и это соответствует тому, что Ричард Эбернети говорил о своей племяннице. Конечно, я не могу представить эту девушку совершающей несколько преступлений. Но чтобы спасти мужа от ответственности, она бы пошла на что угодно.

– Я расскажу вам все…

– Да–да, расскажите, и, ради бога, поскорее!

На этот раз Эркюль Пуаро собрал своих слушателей в большой гостиной.

На обращенных к нему лицах читалось скорее веселье, чем напряжение. Угрозу воплощали инспектор Мортон и суперинтендант Паруэлл. В сравнении с задающими вопросы полицейскими частный детектив Пуаро превращался в нечто забавное.

Тимоти выразил чувства собравшихся, заметив вполголоса жене:

– Проклятый маленький шут! Должно быть, Энтуисл впал в старческий маразм – это все, что я могу сказать.

Казалось, Эркюлю Пуаро придется здорово потрудиться, чтобы произвести нужное впечатление.

Он начал говорить в несколько напыщенной манере:

– Уже второй раз я объявляю о своем отъезде! Утром я сообщил, что уезжаю двенадцатичасовым поездом. Сейчас я сообщаю, что отбываю поездом в двадцать один тридцать – сразу же после обеда. Я покидаю это место, так как мне больше нечего здесь делать.

Я прибыл сюда, чтобы разрешить загадку. Теперь она разрешена. Позвольте вначале остановиться на некоторых моментах, к которым привлек мое внимание достойный мистер Энтуисл.

Во–первых, мистер Ричард Эбернети скоропостижно умер. Во–вторых, его сестра Кора Ланскене заявила: «Но ведь его убили, не так ли?» В–третьих, убивают саму миссис Ланскене. Вопрос в том, являются ли эти три события звеньями одной цепи. Давайте посмотрим, что случилось дальше. Мисс Гилкрист, компаньонка покойной, заболевает, съев кусок свадебного пирога, содержащий мышьяк. Таким образом, это следующее звено в цепи.

Как я говорил вам сегодня утром, в процессе расследования я не обнаружил ничего – абсолютно ничего, что подтверждало бы мнение, будто мистер Эбернети был отравлен. Должен добавить, что в равной степени я не нашел ничего, убедительно доказывающего, что он не был отравлен. Но с двумя следующими звеньями дело обстояло более определенно. Кора Ланскене, несомненно, задала свой сенсационный вопрос после похорон. Все это подтверждают. И так же несомненно, что на следующий день миссис Ланскене была убита топором. Перейдем к четвертому событию. Водитель местного почтового фургона убежден – хотя и не может в этом поклясться, – что он не доставлял в коттедж посылку со свадебным пирогом. Если так, то посылку доставили не по почте, и хотя мы не можем исключить «неизвестное лицо», но должны обратить особое внимание на тех людей, которые имели возможность положить посылку туда, где ее впоследствии обнаружили. Эти люди, разумеется, сама мисс Гилкрист, Сьюзен Бэнкс, приезжавшая в тот день на дознание, мистер Энтуисл (мы должны принимать в расчет и его – не забывайте, что он присутствовал, когда Кора сделала свое роковое замечание) и еще двое – старый джентльмен, представившийся как мистер Гатри, художественный критик, и монахиня или монахини, приходившие тем утром собирать пожертвования.

Я решил исходить из предположения, что водитель почтового фургона не ошибся. Следовательно, небольшую группу подозреваемых нужно было тщательно изучить. Мисс Гилкрист не приобретала ничего со смертью Ричарда Эбернети и очень мало – со смертью Коры Ланскене: фактически кончина последней лишила ее работы и затруднила возможность подыскать новое место. К тому же мисс Гилкрист попала в больницу, безусловно, в результате отравления мышьяком.

Сьюзен Бэнкс выиграла от смерти Ричарда Эбернети и в значительно меньшей степени – от смерти миссис Ланскене; хотя в последнем случае ее мотивом почти наверняка могло быть обеспечение безопасности. У нее были основания считать, что мисс Гилкрист подслушала относящийся к ней разговор между Корой Ланскене и ее братом, и, следовательно, она могла решить, что мисс Гилкрист необходимо убрать. Помните, что миссис Бэнкс отказалась пробовать свадебный пирог и предлагала не звать врача до утра, когда мисс Гилкрист ночью стало плохо.

Мистер Энтуисл не выиграл ни от одной из смертей, однако обладал немалым контролем над делами и трастовыми фондами мистера Эбернети, поэтому здесь могла крыться какая–то причина, по которой Ричард Эбернети не должен был прожить слишком долго. Но, спросите вы, если преступник – мистер Энтуисл, то почему он обратился ко мне?

На это я отвечу – не в первый раз убийца бывает слишком уверен в себе.

Теперь мы переходим, так сказать, к двум посторонним – мистеру Гатри и монахине. Если мистер Гатри – действительно тот, за кого он себя выдавал, то он освобождается от подозрений. То же самое относится и к монахине. Вопрос в том, являлись ли эти люди теми, кем представились.

Могу добавить, что через это дело проходит довольно странный «лейтмотив» в виде монахини. Монахиня приходит в дом мистера Тимоти Эбернети, и мисс Гилкрист кажется, что это та же монахиня, которую она видела в Литчетт–Сент–Мэри. К тому же монахиня или монахини приходили сюда за день до смерти мистера Эбернети…

– Ставлю три против одного, что это монахиня, – пробормотал Джордж Кроссфилд.

– Итак, – продолжал Пуаро, – перед нами фрагменты картины: смерть мистера Эбернети, убийство Коры Ланскене, отравленный свадебный пирог, «лейтмотив» в виде монахини.

Упомяну и о других моментах, привлекших мое внимание: визит художественного критика, запах масляной краски, почтовая открытка с изображением гавани Полфлексана, букет восковых цветов, стоявший на том малахитовом столике, где теперь стоит китайская ваза.

Размышление над этими моментами и привело меня к правде, которую я собираюсь вам сообщить.

Первую ее часть я поведал утром. Ричард Эбернети умер внезапно – но не было никаких причин предполагать «нечестную игру», если бы не слова, сказанные его сестрой Корой после похорон. Все дело об убийстве Ричарда Эбернети основано на этих словах. В результате их вы все поверили, что имело место убийство, и поверили не только из–за самих слов, но и из–за характера Коры Ланскене. Ибо Кора всегда славилась умением говорить правду в неподходящие моменты. Таким образом, подозрение, что Ричард Эбернети был убит, основывалось не только на фразе Коры, но и на ней самой.

Теперь я перехожу к вопросу, который неожиданно задал самому себе: «Насколько хорошо вы все знали Кору Ланскене?»

Пуаро сделал паузу, и Сьюзен резко осведомилась:

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы знали ее плохо, – ответил Пуаро. – Младшее поколение вовсе не видело ее, а если и видело, то в детстве. Среди присутствовавших только три человека по–настоящему знали Кору – дворецкий Лэнском, который очень стар и плохо видит, миссис Тимоти Эбернети, которая видела ее всего несколько раз, когда выходила замуж, и миссис Лео Эбернети, знавшая Кору достаточно хорошо, но не видевшаяся с ней более двадцати лет.

Поэтому я сказал себе: «Предположим, что в тот день на похороны приезжала не Кора Ланскене».

– Вы имеете в виду, что тетя Кора… не была тетей Корой? – недоверчиво спросила Сьюзен. – Что убили не тетю Кору, а кого–то другого?

– Нет–нет, убили именно Кору Ланскене. Но за день до того на похороны ее брата приезжала не Кора Ланскене, а женщина, чьей целью было воспользоваться фактом внезапной кончины Ричарда и создать у его родственников впечатление, что он был убит. Это ей удалось проделать в высшей степени успешно!

– Чушь! Зачем? Чего ради? – заговорила Мод.

– Зачем? Чтобы отвлечь внимание от другого убийства – убийства самой Коры Ланскене. Ибо если Кора говорит, что Ричард был убит, а на следующий день убивают ее саму, две смерти будут, скорее всего, рассматривать как возможные причину и следствие. Ведь если Кора убита, ее коттедж взломан и версия об ограблении не убеждает полицию, на кого падет подозрение в первую очередь? На женщину, которая жила в одном доме с жертвой.

– Право же, мсье Понтарлье, – почти весело запротестовала мисс Гилкрист, – неужели вы предполагаете, что я совершила убийство из–за аметистовой броши и нескольких ничего не стоящих этюдов?

– Нет, – ответил Пуаро, – из–за кое–чего более ценного. Один из этих этюдов, мисс Гилкрист, изображающий гавань Полфлексана, был скопирован, как проницательно догадалась мисс Бэнкс, с открытки, где был изображен не существующий ныне причал. Но миссис Ланскене всегда рисовала с натуры. Тогда я вспомнил, что мистер Энтуисл упоминал о запахе масляной краски в коттедже, когда он впервые там побывал. Вы умеете рисовать, не так ли, мисс Гилкрист? Ваш отец был художником, и вы многое знаете о картинах. Предположим, одна из картин, приобретенных Корой на дешевых распродажах, в действительности была очень ценной. Предположим, что сама Кора не подозревала о ее ценности, но вам это было известно. Вы знали, что Кора в скором времени ожидала визита старого друга – известного художественного критика. Затем ее брат внезапно умер – и в вашей голове родился план. Ничего не стоило подсыпать в утренний чай Коры такую дозу снотворного, чтобы она пробыла без сознания весь день похорон, покуда вы играли ее роль в «Эндерби». Вы хорошо знали об «Эндерби», слушая разговоры Коры. Подобно многим пожилым людям, она часто рассказывала о своем детстве. Вы изобретательно упомянули старому Лэнскому, войдя в дом, о меренгах и хижинах – это должно было убедить его, что вы та, за кого себя выдаете, если бы он начал в этом сомневаться. Да, вы в полной мере воспользовались в тот день вашими знаниями об «Эндерби», ссылаясь на разные события прошлого и предаваясь воспоминаниям. Никто не заподозрил, что вы не Кора. На вас была ее одежда – конечно, вы что–то подложили внутрь, чтобы выглядеть полнее, – а так как она носила фальшивую челку, вам было легко ее использовать. Никто из присутствующих не видел Кору по меньшей мере двадцать лет, а за двадцать лет люди настолько меняются, что их бывает невозможно узнать. Однако привычки и детали поведения хорошо запоминаются, а Кора обладала весьма выразительными манерами, которые вы тщательно репетировали перед зеркалом.

И вот тут–то, как ни странно, вы сделали первую ошибку. Вы забыли, что зеркало все показывает наоборот. Изображая перед зеркалом привычку Коры по–птичьи склонять голову набок, вы не сознавали, что воспроизводите ее неверно. Вы видели, как Кора наклоняет голову вправо, но забыли, что, воспроизводя подобный эффект в зеркале, вы наклоняете голову влево.

Вот что озадачило и обеспокоило Элен Эбернети в тот момент, когда вы выступили с вашей знаменитой инсинуацией. Ей показалось, будто что–то «не так». Я понял, в чем дело, вчера вечером, когда Розамунд Шейн неожиданно сделала замечание о том, что происходит в подобных случаях. Все всегда смотрят на говорящего. Следовательно, что–то «не так» было с Корой Ланскене, так как в тот момент на нее смотрели все, включая миссис Лео. Вчера вечером, после разговора об отражениях и о том, как кто себя видит, миссис Лео, очевидно, стала экспериментировать перед зеркалом. Ее лицо не особенно асимметрично. Возможно, она подумала о Коре, вспомнила о ее привычке наклонять голову вправо и повторила этот жест, глядя в зеркало. Что–то в отражении показалось ей неправильным, и она тотчас же сообразила, что было «не так» в день похорон. Миссис Лео задумалась: либо Кора стала наклонять голову не вправо, а влево, что казалось маловероятным, либо Кора не была Корой, что тоже вроде бы не имело смысла. Но она решила сразу же сообщить о своем открытии мистеру Энтуислу. Однако некто, привыкший рано вставать, уже поднялся, последовал за ней и, опасаясь разоблачения, ударил ее мраморным дверным стопором. – После паузы Пуаро добавил: – Теперь могу сообщить вам, мисс Гилкрист, что сотрясение мозга у миссис Эбернети не слишком тяжелое. Скоро она сама сможет нам рассказать, что с ней произошло.

– Я ничего подобного не делала, – заявила мисс Гилкрист. – Все это – бессовестная ложь.

– В тот день на похороны приезжали вы, – внезапно заговорил Майкл Шейн, пристально изучая лицо мисс Гилкрист. – Мне следовало догадаться раньше – я смутно чувствовал, что где–то вас уже видел, но никто не обращает особого внимания на…

– На простую компаньонку – почти служанку, – закончила мисс Гилкрист слегка дрожащим голосом. – Но продолжайте, мсье Пуаро! Договаривайте ваш вздор до конца!

– Разумеется, предположение об убийстве, сделанное вами после похорон, было всего лишь первым шагом, – снова заговорил Пуаро. – Многое вы держали про запас. В любой момент вы были готовы признаться, что подслушали разговор Ричарда с его сестрой. В действительности он, несомненно, сообщил ей, что ему осталось недолго жить, что объясняет загадочную фразу в письме, которую Ричард Эбернети написал Коре по возвращении домой. «Монахиня» была другим вашим изобретением. Монахиня, вернее, монахини, приходившие в коттедж в день дознания, натолкнули вас на мысль упомянуть о монахине, которая «повсюду за вами следует», что вы и сделали, когда старались услышать, что говорит миссис Тимоти по телефону миссис Лео. Другая причина – стремление сопровождать миссис Тимоти в «Эндерби», дабы узнать, на кого падают подозрения. Что касается отравления себя мышьяком – тяжелого, но отнюдь не смертельного, – то это достаточно старый прием. Могу сообщить, что он пробудил в инспекторе Мортоне подозрения на ваш счет.

– А картина? – спросила Розамунд. – Что это была за картина?

Пуаро медленно развернул телеграмму.

– Этим утром я позвонил мистеру Энтуислу, поручив ему поехать в «Стэнсфилд–Грейндж» и, якобы по просьбе самого мистера Эбернети, – тут Пуаро устремил твердый взгляд на Тимоти, – пошарить среди картин в комнате мисс Гилкрист и взять с собой ту, что изображает гавань Полфлексана, под предлогом изготовления новой рамки в качестве сюрприза для мисс Гилкрист. В действительности он должен был доставить картину в Лондон и явиться с ней к мистеру Гатри, которого я предупредил телеграммой. В результате сделанный наспех набросок гавани был удален, обнаружив оригинальную картину. – Он поднял телеграмму и прочитал: – «Безусловно Вермеер. Гатри».

Внезапно, словно под действием электрошока, мисс Гилкрист разразилась бессвязной речью:

– Я знала, что это был Вермеер! А она не знала! Рассуждала о Рембрандте и итальянских примитивистах и не могла распознать Вермеера, когда он был у нее под носом! Всегда разглагольствовала об искусстве – и ничего в нем не смыслила! Она была на редкость глупой женщиной. Вечно болтала об «Эндерби», о детстве, о Ричарде, Тимоти, Лоре и всех остальных. Эти дети купались в деньгах! У них всегда было все самое лучшее! Вы не представляете, как надоедает час за часом, день за днем слушать одно и то же и откликаться: «О да, миссис Ланскене!», «В самом деле, миссис Ланскене?». Притворяться, что тебе интересно, а в действительности скучать, зная, что впереди тебя не ждет ничего… И тут – Вермеер! Я читала в газете, что картина Вермеера недавно была продана за пять с лишним тысяч фунтов!

– И вы так жестоко убили ее из–за пяти тысяч? – В голосе Сьюзен звучало недоверие.

– На пять тысяч, – отозвался Пуаро, – можно взять в аренду чайную и снабдить ее всем необходимым…

Мисс Гилкрист повернулась к нему:

– Хоть вы меня понимаете. Это был мой единственный шанс. Я должна была раздобыть крупную сумму. – Навязчивая идея вибрировала в ее голосе. – Я собиралась назвать новую чайную «Пальма» и заказать меню с верблюдами на обложке. Иногда можно достать симпатичный фарфор – из того, что не приняли для экспорта, – а не эти ужасные белые чашки. Я хотела открыть чайную в каком–нибудь приятном месте, где живут симпатичные люди, – в Рае или, может, Чичестере… Я уверена, что смогла бы добиться успеха. – Помолчав, она задумчиво добавила: – Дубовые столики и маленькие плетеные стулья с мягкими сиденьями в красно–белую полоску…

Несколько секунд несуществующая чайная казалась более реальной, чем викторианская солидность гостиной в «Эндерби»…

Чары развеял инспектор Мортон.

Мисс Гилкрист вежливо повернулась к нему.

– Конечно, – сказала она. – Я готова следовать за вами. Не хочу никаких неприятностей. В конце концов, если я не смогу открыть «Пальму», все остальное не имеет значения…

Мисс Гилкрист вышла из комнаты вместе с инспектором, а Сьюзен произнесла по–прежнему дрожащим голосом:

– Никогда не представляла себе убийцу, выглядящую как леди. Это ужасно…

Глава 25

– Но я не понимаю, при чем тут восковые цветы, – сказала Розамунд, с укоризной глядя на Пуаро своими огромными голубыми глазами.

Они находились в лондонской квартире Элен. Сама Элен отдыхала на диване, а Розамунд и Пуаро пили чай вместе с ней.

– Не понимаю, какое отношение имеют к этому восковые цветы, – повторила Розамунд, – и малахитовый столик.

– Малахитовый столик – никакого. А восковые цветы были второй ошибкой мисс Гилкрист. Она упомянула, что они великолепно выглядят на малахитовом столике. Но мисс Гилкрист не могла видеть их там, потому что их разбили и унесли до ее приезда вместе с Тимоти и Мод. Значит, она видела их, побывав в «Эндерби» как Кора Ланскене.

– Глупо с ее стороны, – заметила Розамунд.

Пуаро погрозил ей пальцем:

– Это показывает, мадам, насколько опасны могут быть разговоры. Я глубоко убежден, что если вы сумеете заставить человека достаточно долго беседовать с вами на любую тему, то рано или поздно он себя выдаст. Это и произошло с мисс Гилкрист.

– Впредь буду осторожнее, – задумчиво промолвила Розамунд. Внезапно ее лицо прояснилось. – Знаете, у меня будет ребенок.

– Ага! Так вот что скрывалось за Харли–стрит и Риджентс–парком?

– Да. Я была так удивлена и взволнована, что просто должна была куда–нибудь пойти и подумать.

– Помню, вы говорили, что делаете это не слишком часто.

– Ну, не думать гораздо легче. Но на этот раз мне надо было принять решение насчет будущего. Я решила оставить сцену и быть только матерью.

– Эта роль отлично вам подойдет. Я уже предвижу очаровательные фотографии в «Скетче» и «Тэтлере».

Розамунд счастливо улыбнулась:

– Да, это чудесно. Знаете, мсье Пуаро, Майкл очень доволен. Никак от него этого не ожидала. – Помолчав, она добавила: – А малахитовый столик я уступила Сьюзен. Я подумала, что раз у меня будет малыш…

Она оставила фразу неоконченной.

– Косметическое предприятие Сьюзен выглядит многообещающе, – заметила Элен. – Уверена, что она добьется большого успеха.

– Да, миссис Бэнкс рождена для успеха, – кивнул Пуаро. – В этом она похожа на своего дядю.

– Полагаю, вы имеете в виду Ричарда, а не Тимоти? – осведомилась Розамунд.

– Безусловно, не Тимоти, – ответил Пуаро.

Они рассмеялись.

– Грег куда–то уехал, – сказала Розамунд. – Сьюзен говорит, что он отдыхает в санатории.

Она вопросительно посмотрела на Пуаро, но он промолчал.

– Не могу понять, – продолжала Розамунд, – почему Грег настаивал, что убил дядю Ричарда. Думаете, это форма эксгибиционизма?

Но Пуаро вернулся к предыдущей теме:

– Я получил очень любезное письмо от мистера Тимоти Эбернети. Он выражает удовлетворение услугами, которые я оказал семье.

– По–моему, дядя Тимоти – ужасный тип, – заявила Розамунд.

– Я собираюсь погостить у них на будущей неделе, – сказала Элен. – Они хотят привести в порядок сад, но с прислугой по–прежнему трудно.

– Очевидно, им недостает этой жуткой мисс Гилкрист, – усмехнулась Розамунд. – Но думаю, что в конце концов она прикончила бы и дядю Тимоти. Вот было бы забавно!

– Убийства всегда кажутся вам забавными, мадам?

– Вовсе нет, – рассеянно отозвалась Розамунд. – Но я ведь думала, что это Джордж. Ничего, – весело добавила она. – Возможно, когда–нибудь он тоже кого–то убьет.

– И это будет необычайно забавно, – саркастически произнес Пуаро.

– В самом деле, – согласилась Розамунд.

Она съела очередной эклер с лежащего перед ней блюдца.

Пуаро обернулся к Элен:

– А вы, мадам, отбываете на Кипр?

– Да, через две недели.

– Тогда позвольте пожелать вам удачного путешествия.

Он склонился над ее рукой. Элен пошла проводить его, оставив Розамунд наслаждаться пирожными.

– Я хотела, чтобы вы знали, мсье Пуаро, – сказала Элен, – что наследство Ричарда означает для меня больше, чем для всех остальных.

– Даже так, мадам?

– Да. Понимаете… на Кипре есть один мальчик… Мы с мужем очень любили друг друга, но, к сожалению, у нас не было детей. Когда он умер, я чувствовала себя страшно одинокой. В конце войны, работая сиделкой в больнице, я встретила одного человека… Он был моложе меня и женат, хотя и не очень счастлив. Какое–то время мы прожили вместе. Потом он вернулся в Канаду – к жене и детям. Он никогда не узнал о… нашем ребенке. Возможно, его бы это не обрадовало, но для меня – женщины средних лет, у которой все позади, – это выглядело чудом. С деньгами Ричарда я смогу обеспечить моему так называемому племяннику образование и начало карьеры. – Помолчав, она добавила: – Я никогда не рассказывала об этом Ричарду. Он был очень привязан ко мне, как и я к нему, – но не понял бы меня. А вы так много знаете обо всех нас, что мне захотелось рассказать вам и об этом.

Пуаро снова поцеловал ей руку.

– Хэлло, Пуаро, – поздоровался мистер Энтуисл. – Я только что вернулся с заседания суда. Конечно, ее признали виновной. Но не удивлюсь, если мисс Гилкрист окончит свои дни в Бродмуре. В тюрьме она окончательно рехнулась. Счастлива, весела и проводит время, строя планы открытия целой сети чайных. Ее последнее заведение будет называться «Куст сирени». Она откроет его в Кроумере.

– Неужели она всегда была слегка не в себе? По–моему, нет.

– Господи, конечно нет! Она была в здравом уме, как мы с вами, когда спланировала и хладнокровно совершила убийство. У нее есть голова на плечах, хотя об этом не догадаешься, глядя, как она суетится и запинается.

Пуаро слегка поежился:

– Я думаю о словах Сьюзен Бэнкс – что она никогда не представляла себе убийцу, выглядящую как леди.

– Почему бы и нет? – промолвил мистер Энтуисл. – Убийцы бывают самые разные.

Они умолкли, и Пуаро задумался об убийцах, которых он знал…

Джон Болл

Душной ночью в Каролине

Глава 1

В два часа пятьдесят минут пополуночи городок Уэллс выглядел безжизненным, вялым и разомлевшим. Чуть ли не каждый из одиннадцати тысяч его жителей беспокойно метался во сне, а тем, кто не мог забыться, оставалось проклинать безветрие, сгущавшее духоту. Плотная и тяжелая, она висела в воздухе, как всегда в августе в Каролине.

Луна скрылась. В деловом квартале резкий свет редких уличных фонарей оттеснял густые ночные тени к запертым магазинам, доживавшему свой век кинотеатру и безмолвной заправочной станции. На перекрестке, где улица под прямым углом перерезала шоссе, в аптеке Саймона продолжал работать кондиционер, и его ровное мурлыканье нарушало ночную тишину. У тротуара напротив стоял патрульный автомобиль, который полиция Уэллса высылала на ночное время.

Сэм Вуд, плотно сжимая в крепких пальцах шариковую ручку, заполнял листок рапорта. Он положил планшетку на руль и выводил твердые печатные буквы, едва различимые при тусклом свете, проникавшем в автомобиль. Старательно и аккуратно он занес в свой отчет, что, согласно инструкции, полностью завершил тщательную проверку основного жилого района и нашел все в полном порядке. Сэм ощутил прилив гордости от своей заключительной фразы. Опять, как не раз случалось в последние три года, ритуал составления рапорта заставил его почувствовать, что в ночное время он самый значительный человек в городе, неусыпно бодрствующий на своем нелегком посту.

Покончив с записью, он положил планшетку на соседнее сиденье и вновь взглянул на часы. Было почти три – время выпить чашечку кофе в закусочной на шоссе. Но плотная духота делала мысль о кофе не очень–то приятной – куда лучше глотнуть чего–нибудь холодного. Перекусить сейчас или сперва проехать через Бидонвиль – как теперь называли бедняцкий район? Это была единственная часть еженощных объездов, которую он по–настоящему не любил, но задание должно быть выполнено до конца. Еще раз напомнив себе о значительности своей миссии, Сэм решил чуточку повременить с отдыхом. Он включил мотор и отъехал от бровки тротуара с ловкостью классного водителя.

Автомобиль пересек пустынное шоссе и затрясся по неровной мостовой широко разбросанного негритянского квартала. Сэм все время держал ногу на тормозе, памятуя о той ночи, несколько месяцев назад, когда он не заметил спящую собаку. Она расположилась посреди дороги, и Сэм увидел ее слишком поздно. Все вновь ожило перед ним: он сидит на корточках, поддерживая голову животного, и смотрит в доверчивые потрясенные глаза, полные боли и мольбы. Потом Сэм увидел, что наступила смерть, и, хотя часто бывал на охоте и вообще считался скупым на слезу, тут у него просто душа разрывалась от жалости и горького чувства вины.

Не сводя глаз с дороги, объезжая глубокие выбоины и остерегаясь собак, Сэм сделал короткий круг по негритянскому кварталу, притормозил машину на тряском железнодорожном переезде и поехал вверх по улице, с обеих сторон зажатой старыми уродливыми домами, кое–как сколоченными из некрашеных досок. Это были обиталища «белого отребья» – тех, у кого нет ни надежд, ни денег, а то даже и стремления выбраться на поверхность. Сэм лавировал, сосредоточенно объезжая выбоины. Затем, подняв глаза, в половине квартала перед собой он увидел желтый скошенный прямоугольник окна, – скорее всего, свет шел от дома Парди.

В такой час свет мог означать и расстройство желудка, и что угодно еще. Сэм презирал людей, которые не прочь заглянуть ночью в чужое окно, но полицейский при исполнении служебных обязанностей – это другое дело. Бесшумно и ловко, стараясь никого зря не потревожить, он подвел автомобиль впритык к тротуару и поехал еще медленнее, чтобы разобраться, по какой причине у Парди горит свет на кухне в начале четвертого ночи… хотя, как ему думалось, он знает и без того.

Кухню освещала голая стосвечовая лампочка, болтавшаяся на проводе. Тонкие от ветхости кружевные занавески безжизненно и неподвижно свисали в открытом окне, совершенно не скрывая происходящего на кухне. А там, прямо на самом виду, спиной к нему стояла Делорес Парди. И как уже дважды случалось за последние недели, она предстала перед ним без рубашки.

В тот самый момент, когда патрульная машина поравнялась с окном, Делорес сняла с плиты маленькую кастрюльку, наклонила ее и стала наполнять чашку. Юные груди и приятные округлости бедер шестнадцатилетней девушки оказались прямо перед глазами Сэма. Однако в Делорес чувствовалось что–то такое, что отталкивало его, обнаженное тело девушки не вызывало у него волнения. Причиной этого была ее какая–то вечная неумытость, во всяком случае, Делорес производила на него такое впечатление. Когда Сэм увидел, что девушка подносит к губам чашку с кофе, ему стало ясно – тут нет и намека на расстройство желудка, и он отвел глаза в сторону. Сэм хотел было постучать и предупредить, что ее видно с улицы, но решил этого не делать: стук в такое время мог разбудить детей, которых в семействе Парди было полным–полно. Ну а кроме того, не пойдет же Делорес открывать дверь неодетой. Сэм повернул за угол и поехал к шоссе.

Хотя других автомобилей не было и в помине, Сэм остановился у перекрестка и только потом повернул к городу. Он разгонял машину, пока горячий воздух, врывавшийся в открытое окно, не создал иллюзию ветерка. Три минуты – до самой окраины – Сэм ехал, не сбавляя скорости. Въезжая в город, он сбросил газ и плавно завернул на стоянку возле ночной закусочной. Очень легко для такого крупного человека он вылез из машины и направился к двери.

В закусочной было еще более жарко и душно. Посреди комнаты возвышалась полукруглая стойка, покрытая потертым пластиком. Места за столиками, отделенными друг от друга перегородками из твердой многослойной фанеры, не располагали долго засиживаться или искать особого уединения. Рассчитанный совсем на другое помещение, вентилятор выталкивал слабую струю прохладного воздуха, бесследно исчезавшую в нескольких дюймах от отдушины. Стены, некогда обитые деревянными панелями, покрывала белая краска, с годами она пожелтела. На потолке красовалось черное жирное пятно – вечный памятник тысячам поспешно приготовленных блюд, проглоченных на ходу и тут же забытых.

Ночным барменом в закусочной работал худой девятнадцатилетний парень с чересчур длинными руками, которые высовывались из манжет засаленной рубашки, словно вытянутые каким–то дьявольским механизмом. Его острую, неимоверно тощую физиономию усеивали прыщи, нижняя губа слегка отвисала, и было не понять, то ли это знак брезгливого пренебрежения к людям, то ли он попросту слабоумный. Когда Сэм вошел, он стоял за стойкой, опираясь на локти и сложившись пополам, и, казалось, был полностью поглощен комиксом.

При появлении блюстителя порядка он мигом смел комикс со стойки и расправил узкие плечи, готовый предложить свои услуги и свое общество стражу спящего города. Когда Сэм взобрался у стойки на один из трех стульев с уцелевшей обивкой, бармен потянулся к толстым кофейным чашкам.

– Только не кофе, Ральф, и без того жарко, – остановил его Сэм. – Лучше дай кока–колы. – Он снял форменную фуражку и правой рукой вытер лоб.

Парень схватил шейкер, набитый колотым льдом, откупорил бутылку и наполнил стакан жидкостью с пеной.

Когда пена осела, Сэм опустошил стакан, поболтал остатками льда и спросил:

– Кто выиграл вчера вечером?

– Риччи, – немедленно отозвался бармен. – Судьи разделились. У него пока остаются шансы на титул.

Сэм наполнил стакан и вновь разом осушил его, перед тем как продолжить разговор.

– Это хорошо, что Риччи выиграл. Мне не очень–то по душе итальянцы, но тут все–таки белый может стать чемпионом.

Бармен кивнул с живейшим одобрением.

– Сейчас у нас в чемпионах шесть черных – от полусреднего до тяжелого веса. Не понимаю, как им удается так здорово драться. – Он надавил руками на стойку и растопырил костлявые пальцы в тщетной попытке заставить их казаться сильными и могучими; потом перевел взгляд на мощные кисти полицейского и задумался, будут ли и у него когда–нибудь вот такие ручищи?

Сэм взял последний кусок торта, сиротливо лежавший на стойке под прозрачным пластиковым колпаком.

– Они не ощущают ударов, как вот мы с тобой, – объяснил он. – У них совсем другая нервная система. Они вроде животных: чтобы сбить их с ног, приходится хрястнуть топором по голове, вот и все. Потому–то они и выигрывают, потому–то и лезут на ринг без всякого страха.

Ральф кивнул; блеск его глаз говорил, что Сэм подвел черту под этой проблемой. Он поправил пластиковый колпак.

– Мантоли появился в городе вчера вечером. И дочку с собой привез. Настоящая красотка, говорят.

– Я думал, ему нечего тут делать до первого числа.

Бармен подался вперед и обтер стойку выцветшей мокрой тряпкой.

– Построить эстраду оказалось дороже, чем они воображали. Теперь он думают накинуть цену на билеты, чтобы вовремя рассчитаться с долгами. Говорят, Мантоли прикатил помочь им прикинуть, сколько публика согласится выложить.

Сэм перелил в стакан остатки кока–колы.

– Не знаю, – заметил он. – Эта затея может пройти как по маслу, а может и с треском провалиться. Я, правда, не разбираюсь в классической музыке, но все же не могу представить, что люди кинутся сюда толпами только для того, чтобы послушать, как дирижирует Мантоли. Понятно, это симфонический оркестр и все такое, но те, кому нравятся подобные штуки, могут слушать всякие там оркестры всю зиму, не приезжая сюда, чтобы посидеть на бревнах. А если еще и дожди зарядят! – Он залпом осушил стакан и взглянул на часы.

– А, да что об этом, – согласился Ральф. – Мне наплевать на чью–то там музыку, а уж на этого длинноволосого и подавно. Но я скажу, если из–за нее у нас есть шанс попасть в путеводители, как нам обещают, и привлечь туристов с деньгами, может, это заставит привести в порядок весь этот свинарник и мы заживем малость получше. – Сэм поднялся.

– Сколько с меня? – спросил он.

– Пятнадцать центов. Пирожное бесплатно – это было последнее. Доброй вам ночи, мистер Вуд.

Сэм положил на стойку четверть доллара и повернул к выходу. Как–то раз бармен осмелился назвать его по имени. Он взглянул на него с холодным неодобрением, и это сделало свое дело. Теперь тот всегда говорил ему «мистер Вуд» и в точности так, как Сэму хотелось. Он снова забрался в машину и коротко доложил по радио обстановку, прежде чем возвратиться по шоссе в город. Готовясь к монотонному одиночеству, которое сулил остаток ночи, Сэм поудобней устроился на сиденье.

Машина набирала скорость, и ночной воздух встречал ее плотной подушкой. Впервые с начала дежурства Сэм позволил себе обругать давящую духоту, которая обещала знойный день. А значит, и завтрашняя ночь будет душной, и следующая, может быть, тоже. Въезжая на центральные улицы, Сэм притормозил. Вокруг было все так же пустынно, но он по привычке медленно пересек небольшой деловой центр. Мысль о Делорес Парди вновь пришла ему в голову. Она выскочит замуж совсем молоденькой, подумалось Сэму, и кто–то получит кучу удовольствия, завалившись с ней в сено. И в этот момент он увидел за квартал впереди какой–то предмет прямо посреди дороги.

Сэм нажал на газ, и машина рванулась вперед. В световой дорожке от четырех фар непонятный предмет становился все больше, пока Сэм не затормозил посреди дороги в нескольких футах; теперь он мог разглядеть – это был человек, распростертый на мостовой.

Сэм включил красную полицейскую мигалку и стремительно выскочил из машины. Прежде чем наклониться над лежащим, он быстро огляделся, готовый ко всяким неожиданностям; рука его лежала на кобуре пистолета 38–го калибра. Он ничего не увидел, кроме безмолвных домов и пустынной бетонной мостовой. Мгновенно успокоившись, Сэм опустился на колено возле распростертого человека.

Тот лежал на животе, обхватив голову руками, ноги раскинуты, правая щека прижата к шершавому стертому бетону. У него были необычно длинные волосы, завивавшиеся на шее от постоянного прикосновения воротника. Валявшаяся рядом, в пяти или шести футах, трость с серебряным набалдашником выглядела странно беспомощной на грубом шоссейном полотне.

Сэм подсунул левую руку под распростертого человека и постарался нащупать сердце. Несмотря на изнурительную духоту, на неизвестном был плотно застегнутый жилет, и через него Сэм не мог уловить никаких признаков жизни. Тогда он попытался припомнить, что ему доводилось читать о предполагаемой смерти при несчастных случаях. У Сэма не было никакой специальной подготовки – его попросту зачислили в состав городской полиции и отправили исполнять новые обязанности, лишь накануне сообщив, в чем они заключаются. Но согласно полученным предписаниям, он уже самостоятельно ознакомился со сводами законов графства и штата и проштудировал два или три учебника, отыскавшиеся в небольшом здании полицейского управления. У Сэма была хорошая память, и сведения, которые он тогда почерпнул, вернулись к нему теперь, в момент крайней необходимости.

«Пока факт смерти не будет подтвержден врачом, не следует считать пострадавшего мертвым – он может находиться в обмороке, быть оглушенным или потерять сознание по каким–либо иным причинам. Так, лица, получившие большую дозу инсулина, часто ошибочно принимаются за умерших, и бывали случаи, когда они приходили в себя уже в морге. При отсутствии особенно тяжких увечий, скажем, ампутации головы, следует считать, что пострадавший жив, то есть в любых случаях, когда не затронуты жизненно важные центры, при поражении которых дальнейшее функционирование организма не представляется возможным».

Сэм торопливо вернулся к машине и схватил микрофон. Как только на его вызов откликнулись, он заговорил быстро и просто – сейчас было не до того, чтобы подбирать официальные выражения.

– Приблизительно на углу Пайни–стрит и шоссе посреди дороги лежит человек, похоже, что мертвый. Вокруг никого, и ни одной машины не было за несколько последних минут. Немедленно выезжайте и высылайте «скорую».

На мгновение остановившись, Сэм подумал, правильно ли он все изложил? Он впервые столкнулся с таким случаем и хотел бы вести себя должным образом. Голос дежурного диспетчера оторвал его от этих мыслей:

– Оставайся на месте. Личность пострадавшего установлена?

Сэм мгновенно прикинул.

– Нет, еще нет, – ответил он. – Насколько помнится, я никогда раньше не встречал этого человека. Но, по–моему, я знаю, кто он такой. У него длинные волосы, он в жилете и с тростью. Маленького роста – не больше пяти футов пяти дюймов.

– Это Мантоли! – воскликнул диспетчер. – Дирижер. Главный во всей этой затее с фестивалем. Если это он и действительно мертвый, может выйти страшная неприятность. Повторяю, оставайся на месте.

Сэм положил микрофон и поспешил к распростертому телу. До больницы было всего девять кварталов, значит, «скорая помощь» должна появиться через каких–нибудь пять минут. Сэм вновь склонился над упавшим, и перед ним мелькнуло видение сбитой собаки, но то, что он видел сейчас, было бесконечно хуже.

Сэм протянул руку и очень осторожно приложил ее к затылку человека, словно мог успокоить его этим прикосновением и сказать, что помощь уже близка, что ему осталось лежать на грубом бетоне всего две–три минуты, да к тому же не в одиночестве. Пока эти мысли проносились в голове Сэма, он почувствовал, как что–то густое и липкое медленно стекает по его пальцам. Резким непроизвольным движением он отдернул руку. Жалость, которую он только что испытывал, исчезла в багровой волне нарастающего гнева.

Глава 2

В четыре минуты пятого Билла Гиллспи, начальника городской полиции Уэллса, разбудил телефонный звонок. Гиллспи понадобилось несколько секунд, чтобы встряхнуться и хоть как–то прийти в себя. Протягивая руку к телефону, он уже знал, что случилось несчастье, и, возможно, большое, иначе бы обошлись без него. В трубке звучал голос дежурного:

– Шеф, мне очень жаль, что приходится вас будить, но, если Сэм Вуд не ошибается, произошло убийство с отягчающими обстоятельствами.

Гиллспи заставил себя сесть и спустить ноги с кровати.

– Какой–нибудь турист?

– Нет, не совсем. Сэм вроде бы опознал его, похоже, это Энрико Мантоли, ну, знаете, тот самый, кто собирался провести здесь музыкальный фестиваль. Понимаете, шеф, пока еще нет уверенности, кто этот человек мертв, но если это так и Сэм не ошибся, то кто–то пристукнул нашу здешнюю знаменитость и вся эта музыкально–фестивальная затея летит к чертям.

Теперь Билл Гиллспи окончательно проснулся. Он машинально возил по полу ногами в поисках домашних туфель и знал, что от него ждут распоряжений. Курс профессионального обучения, пройденный еще в Техасе, подсказал ему нужные слова.

– Хорошо, слушай. Я выезжаю немедленно. Сразу же пошли врача, «скорую», фотографа и разыщи пару понятых. Вуд пусть остается на месте, пока я не прибуду. Действуйте согласно инструкции, ясно?

Дежурный, которому никогда не приходилось иметь дело с убийством, ответил, что ясно. Едва положив трубку, Гиллспи распрямился во все свои шесть футов четыре дюйма и принялся натягивать одежду, торопливо обдумывая, что ему делать, когда он прибудет на место происшествия. Прошло всего девять недель, как он стал начальником полиции и жителем Уэллса, и вот ему представился случай показать себя. Нагнувшись и возясь со шнурками, он подумал, что сделает все, как надо, но лучше бы ничего этого не случалось.

Хотя Биллу Гиллспи исполнилось всего тридцать два года, он обладал непоколебимой уверенностью в том, что способен справиться с любым брошенным ему вызовом. Рост позволял Биллу буквально смотреть сверху вниз почти на каждого встречного. А напористость, отпугнувшая девушку, на которой он собирался жениться, сметала большинство обычных препятствий, словно их никогда и не возникало. Раз ему в руки попало дело об убийстве, Гиллспи доведет его до конца, и никто не посмеет усомниться в этом.

Тут Гиллспи вспомнил, что ему не сообщили, где именно произошло убийство. Он сердито сорвал трубку и второпях ошибся номером. Раньше чем кто–нибудь подошел к телефону, он бросил трубку на рычаг и, заставляя себя быть спокойным, вновь набрал номер.

Ждавший его звонка дежурный отозвался немедленно.

– Где все это? – требовательно спросил Гиллспи.

– На шоссе, шеф, чуть–чуть за Пайни. «Скорая» уже на месте, и врач подтвердил факт смерти. Личность пока что окончательно не установлена.

– Понятно, – коротко сказал шеф и бросил трубку. Перезванивать и выяснять, куда ехать, Гиллспи было не по душе. Должны сразу сообщать, где что случилось.

Машина Гиллспи была оборудована сиреной, красной полицейской мигалкой и радиоустановкой. Он прыгнул в нее, резко нажал на стартер, рывком отъехал от тротуара и включил полный газ, не обращая внимания на то, что мотор еще не прогрелся. Не прошло и пяти минут, как он увидел стоящий полицейский автомобиль, «скорую помощь» и небольшую группу людей посреди шоссе. Стремительно подкатив, Гиллспи нажал на тормоз и выскочил из машины, прежде чем она успела полностью остановиться.

Пока ни к кому не обращаясь, размашистыми шагами он подошел к распростертому телу, опустился на корточки и стал быстро обыскивать пострадавшего.

– А бумажника нет? – спросил он. Для ответа вперед выступил Сэм Вуд.

– Нет. По крайней мере, на теле я его не обнаружил.

– Личность установлена? – выпалил Гиллспи.

Ответил молодой врач «скорой помощи»:

– Это Энрико Мантоли, дирижер. Он был главной пружиной в музыкальном фестивале, который тут намечался.

– Знаю, – отрывисто произнес Гиллспи и вновь переключил внимание на тело. Он испытывал сильное желание приказать лежащему человеку сесть, стереть грязь с лица и сообщить ему, что случилось и кто во всем виноват. Но это был единственный из присутствующих, который ему не подчинялся. Ну что же, тогда придется идти другим путем. Гиллспи поднял глаза.

– Сэм, возьми свою машину, поезжай на вокзал, а потом проверь северный выезд из города – может, какой–нибудь сумасшедший попробует выбраться на попутных с той стороны. Подожди–ка минутку. – Он быстро повернул голову к врачу:

– Давно он мертв?

– Меньше часа, я бы даже сказал, меньше сорока пяти минут. Кто бы это ни сделал, ему не удалось уйти слишком далеко.

Нескрываемое раздражение появилось на лице Гиллспи.

– Все, о чем я вас спрашиваю, – давно ли этот человек мертв, а дальше я уж как–нибудь обойдусь без ваших советов. Итак, сделать фотографии тела со всех точек, разными планами, чтобы в кадр попадал тротуар и дома на восточной стороне улицы. Дальше: очертить положение тела мелом и выставить указатели для объезда. После этого тело можно убрать. – Он выпрямился и увидел Сэма, безмятежно стоявшего рядом. – Я что тебе приказал?

– Подождать минуту, – спокойно ответил Сэм.

– Ну ладно, можешь отправляться. Действуй.

Сэм быстро зашагал к патрульному автомобилю и отъехал со скоростью, достаточной, чтобы избежать возможных замечаний. По дороге на железнодорожную станцию он позволил себе слегка помечтать, чтобы Гиллспи как–нибудь выставил себя дураком и завалил дело. Но тут же к нему пришло понимание, что подобные мысли вовсе не к лицу блюстителю порядка, присягавшему на служение обществу, и он решил: что бы там ни было, его часть работы будет выполнена четко и быстро.

Приближаясь к безмолвному вокзалу, он сбавил скорость, чтобы не спугнуть убийцу, возможно притаившегося внутри. Сэм подъехал вплотную к деревянной платформе и без колебаний вылез из машины. Маленький вокзал, выстроенный по крайней мере полвека назад, был тускло освещен несколькими запыленными лампами, которые казались такими же древними, как истертые жесткие скамьи и твердые плитки кафельного пола. Стремительно шагнув за порог зала для белых, Сэм почувствовал внезапное желание ослабить ремешок форменной фуражки. Но тут же подавил это чувство и вошел в здание вокзала с ног до головы полицейским – с правой рукой на кобуре пистолета. В зале ожидания было пусто.

Сэм быстро втянул воздух и не ощутил ничего, что позволяло бы предположить, будто здесь кто–то недавно находился. Ни намека на свежий дым сигареты – лишь запах, типичный для таких вокзалов, обычная улика, оставленная тысячами безымянных людей, прошедших сквозь эти двери и уехавших дальше.

Окошечко билетной кассы было закрыто. С внутренней стороны стекла висела квадратная картонка с расписанием ночных поездов, неуклюже выведенным цветным карандашом. Сэм еще раз внимательно осмотрел помещение. Если убийца и здесь, у него, наверное, нет пистолета. Того он убил, ударив по затылку каким–то тупым предметом, а такого оружия Сэм не боялся. Он нагнулся и осмотрел узкий промежуток между скамьями. Кроме грязи и клочков газетной бумаги, там ничего не было.

Сэм пересек зал ожидания и, толкнув дверь на платформу, выглянул направо, потом налево. Платформа тоже была пуста. Твердыми, решительными шагами Сэм миновал запертую камеру хранения – он толкнулся в нее на ходу и убедился в этом – и приостановился перед грязной дверью с белой деревянной табличкой наверху: «Для цветных». Вновь положив правую руку на пистолет, Сэм ворвался в тускло освещенную комнату, и у него перехватило дыхание. Там кто–то был.

Сэм смерил неизвестного быстрым взглядом и сразу понял, что тот нездешний. Он был довольно строен и одет по–городскому, даже в белой рубашке и при галстуке. Сэму показалось, что ему около тридцати, но о возрасте черных никогда нельзя сказать с уверенностью. Вместо того чтобы растянуться на скамье и спать, он сидел прямо, словно чего–то ожидая. Аккуратно сложенный пиджак лежал рядом с ним. Он читал книжку в дешевой бумажной обложке и при появлении Сэма поднял голову; Сэм не увидел на его лице расплюснутого носа и толстых, мясистых губ, типичных для большинства здешних южных работяг. Нос у него был почти как у белого, и линия рта смотрелась прямо и строго. Будь он немного посветлее, Сэм мог бы принять его за белого.

Забыв про свою книжку, незнакомец уронил ее на колени и взглянул в широкое лицо Сэма.

Сэм не дал ему опомниться.

– А ну встать, черномазый! – приказал он и несколькими стремительными шагами пересек разделявшее их пространство.

Негр потянулся к своему пиджаку.

– Не сметь! – Сэм ударил его по руке и рывком развернул противника. В следующее мгновение подбородок негра был прижат к локтю Сэма, и теперь неизвестный был в полной его власти. Свободной рукой Сэм быстро обыскал своего пленника; тот казался слишком напуганным, чтобы сопротивляться. Завершив операцию, Сэм ослабил руку на горле неизвестного.

– Повернись. Подними лапы и обопрись о стену. Руки не опускать и не двигаться без приказаний.

Негр молча повиновался. Сэм поднял со скамьи пиджак и похлопал по внутреннему карману. Там был бумажник, к тому же необычно пухлый на ощупь.

С каким–то странным покалыванием в груди Сэм вынул его и заглянул внутрь. Бумажник был набит деньгами. Сэм провел большим пальцем по краешкам банкнот – в основном, это были десятки и двадцатки. Сэм остановился на длинной узкой бумажке в пятьдесят долларов, он был полностью удовлетворен. Он захлопнул бумажник и опустил его в свой карман. Задержанный не шевелился – ступни ног в стороне от стены, туловище наклонено вперед, весь упор на вытянутые руки. Сэм вновь внимательно оглядел его, теперь уже сзади. Что–то около ста пятидесяти фунтов, может, чуть тяжелее, но ненамного. Пять футов и девять дюймов – достаточно высок, чтобы справиться с тем делом. Брюки еще держали складку, значит, костюм не так давно гладили. Когда Сэм охлопывал негра в поисках оружия, его ладонь ощутила крепкое, налитое тело.

Сэм перекинул пиджак через руку.

– Шагай в дверь налево, – приказал он. – У платформы стоит полицейская машина. Влезешь на заднее сиденье и закроешь дверцу. Одно лишнее движение – и ты поедешь с пулей в позвоночнике. Теперь ступай.

Негр повернулся, куда было приказано, спустился с платформы и послушно забрался на заднее сиденье поджидавшего автомобиля. Он хлопнул дверцей не сильнее, чем было нужно, чтобы она надежно закрылась, и устроился на сиденье. Ни одного движения сверх того, что ему было предписано.

Сэм уселся за руль. С внутренней стороны дверцы в патрульной машине не было ручек, и Сэм прекрасно знал, что задержанному не убежать. На секунду ему вспомнилось, как был убит Мантоли: предположительно ударом по затылку, и, скорее всего, это сделал тот самый человек, который сидит сзади. Но Сэм тут же успокоился – ведь на заднем сиденье не было ничего такого, чем негр мог воспользоваться как оружием, а нападения голыми руками бояться не стоит. Пожалуй, это будет выглядеть даже еще лучше – схватка с задержанным, за исход которой, кстати, нечего опасаться.

Сэм поднял микрофон и сдержанно произнес:

– Говорит Вуд, от железнодорожной станции. Задержал подозрительного цветного, возвращаюсь в полицию. – Он умолк на мгновение, подумал и решил ничего не добавлять. С остальным можно подождать до участка. Служебная тайна есть служебная тайна.

Пока Сэм с заправской плавностью вел машину к полиции, задержанный не издал ни звука. У подъезда их ждали двое, но Сэм, уверенный в своих способностях препроводить арестованного без посторонней помощи, махнул рукой, чтобы они не вмешивались. Нарочито медленно он выбрался из машины, обогнул ее и распахнул заднюю дверцу.

– Выходи, – приказал он.

Негр вылез и ни капли не сопротивлялся, когда Сэм ухватил его пониже плеча и повел в участок. Сэм держался точно на картинке в прочитанных им учебниках, как его и обязывала важность происходящего. Крепкой левой рукой он придерживал арестованного, а правая, готовая к любым неожиданностям, покоилась на пистолете. Он даже пожалел, что некому запечатлеть этот момент, но тут же опомнился – нельзя забывать о своем личном и служебном достоинстве.

Сэм повернул было за угол, к камерам, но тут его перехватил дежурный и молча показал на кабинет Гиллспи. Сэм кивнул, подвел задержанного к двери и постучал.

– Войдите, – донесся резкий голос.

Свободной рукой Сэм повернул дверную ручку, затем втолкнул арестованного в кабинет и остановился в ожидании перед столом шефа. Гиллспи делал вид, будто занят разложенными перед ним бумагами. Наконец он положил карандаш на стол и тяжелым взглядом почти полминуты смотрел на арестованного. Ответной реакции Сэму не было видно, а повернуть голову и посмотреть он не решился из боязни помешать психологическому воздействию.

– Имя? – неожиданно выпалил Гиллспи. Вопрос слетел с его губ с внезапностью выстрела.

Негр заговорил в первый раз за все время, и, к удивлению Сэма, ровным, размеренным голосом.

– Меня зовут Тиббс, Вирджил Тиббс, – ответил он и продолжал стоять, сохраняя безмятежное спокойствие.

Сэм ослабил хватку на руке арестованного, но тот и не попытался опуститься на свободный стул, который стоял рядом.

– Что ты делал на станции? – На сей раз вопрос прозвучал не так взрывчато. Тон негра не изменился.

– Я дожидался поезда пять семнадцать на Вашингтон.

Повторилась немая сцена: Сэм не шевелился, Гиллспи сохранял полную неподвижность в своем кресле, арестованный не делал никаких попыток что–нибудь предпринять.

– А откуда ты взялся? – Теперь голос Гиллспи был обманчиво мягким и кротким.

– Я приехал поездом двенадцать тридцать пять. Он опоздал на сорок пять минут.

– Что еще за поезд двенадцать тридцать пять? – сорвался Гиллспи.

В голосе задержанного не изменилось ни единой нотки.

– Местный. С Юга.

Сэму невольно подумалось, что этот черный из образованных, вроде тех, которые слоняются по зданию Объединенных Наций в Нью–Йорке, как показывают в кинохронике. В таком случае Гиллспи придется повозиться.

Чтобы не выдать себя улыбкой, Сэм стиснул зубы и крепко сжал рот.

– Что ты делал на Юге?

– Ездил навестить мать.

Перед следующим вопросом Гиллспи выдержал паузу. Должно быть, готовится что–то важное, решил Сэм, и Гиллспи намеренно выжидает, чтобы усилить воздействие.

– Откуда у тебя деньги на проезд?

Прежде чем арестованный успел ответить, Сэм ожил. Он вытащил из кармана бумажник негра и передал Гиллспи. Шеф быстро заглянул в него и с силой хлопнул бумажником по столу.

– Где ты взял столько монет? – спросил он и приподнялся в кресле, чтобы арестованный мог оценить его рост.

– Заработал, – ответил негр.

Удовлетворенный, Гиллспи шлепнулся обратно в кресло. Таких денег цветному не заработать, а уж тем более не сберечь, ему–то это прекрасно известно. Приговор был произнесен, груз упал с его плеч.

– Где же ты работаешь? – осведомился он таким тоном, что Сэму стало ясно: шеф уже собрался домой, в постельку.

– Я работаю в Калифорнии, в Пасадене.

Билл Гиллспи позволил себе мрачно улыбнуться. Две тысячи миль для большинства людей – дальняя дорога, а уж для цветного и подавно. Достаточно дальняя, чтобы им показалось, будто можно врать, не боясь проверки.

Билл перегнулся через стол, как бы собираясь вогнать последний шар в самую лузу.

– И чем это ты занимаешься в Пасадене, что гребешь эдакие деньги?

Арестованный ответил в ту же секунду.

– Служу в полиции, – сказал он.

Глава 3

Вообще говоря, Сэм Вуд недолюбливал негров, по крайней мере в непосредственном общении. И когда неожиданно ощутил прилив восхищения стоящим рядом с ним стройным человеком, это на какое–то мгновение его смутило. Но Сэм был спортсменом в душе, и его не могло не обрадовать, что кто–то, кем бы он там ни был, с успехом противостоит новому шефу городской полиции.

До появления Гиллспи Сэм Вуд считался в Уэллсе видным мужчиной, но башенноподобный рост Билла автоматически низвел его до статуса нормального человека. Новый начальник был старше всего на три года, – слишком молод, думал Сэм, для такой службы, даже и в маленьком городке вроде Уэллса. Вдобавок Гиллспи прикатил из Техаса, а к этому штату Сэм не испытывал особой привязанности. Но больше всего, признаться, Сэма коробила жесткая, пренебрежительная и настырная манера Гиллспи. И Сэм пришел к выводу: дело не в том, будто он испытывает симпатию к негру, просто он глубоко удовлетворен, видя Гиллспи в таком глухом тупике. Он не успел продолжить свои мысли, как Гиллспи обратил взгляд к нему.

– Вы вообще–то допросили этого человека, прежде чем доставить его сюда? – спросил Гиллспи.

– Нет, сэр, – ответил Сэм. Это «сэр» застряло у него в горле.

– Почему? – рявкнул Гиллспи, и Сэму показалось, что вопрос прозвучал намеренно оскорбительно. Но если уж негр мог не терять самообладания, он сумеет не хуже, решил Сэм. Поразмыслив секунду, он ответил со всем спокойствием, на какое был способен:

– Вы приказали мне осмотреть станцию и шоссе и задержать всех подозрительных. Обнаружив этого чер… этого человека на вокзале, я немедленно доставил его, чтобы выполнить ваши приказания. Теперь я могу идти?

Сэм гордился собой. Он знал, что не мастак говорить, но эта речь ему удалась.

– Сперва я хочу покончить с опросом, – Гиллспи перевел взгляд на Тиббса. – Так, говоришь, ты полицейский из Калифорнии?

– Да, – подтвердил Тиббс, все еще терпеливо стоя возле свободного стула.

– Как ты это докажешь?

– В бумажнике есть удостоверение.

Гиллспи взял со стола бумажник, будто это было что–то омерзительное и испачканное в грязи. Он открыл отделение для документов, тяжелым взглядом уставился на маленькую белую карточку, вправленную в пластик, захлопнул бумажник и небрежно швырнул его на стол молодому негру. Тиббс взял бумажник и спокойно сунул в карман.

– Чем ты занимался, с тех пор как приехал? – Теперь в тоне Гиллспи чувствовалось раздражение. Это был голос человека, готового к ссоре и подбивающего противника принять вызов.

– Сойдя с поезда, я вошел в вокзал и ждал там. Я не покидал станции. – В манере Тиббса было все то же неизменное спокойствие, что, очевидно, и раздражало Гиллспи.

Он резко повернул разговор:

– Тебе ведь известно, что мы бы здесь не позволили таким, как ты, лезть в полицейские, а?

Он подождал ответа, но в комнате по–прежнему царило молчание.

– У тебя хватило ума обойти зал для белых. Значит, кое–что тебе все–таки было известно? – Гиллспи уперся в стол своими огромными руками, словно собираясь привстать.

– Да, кое–что мне было известно.

Гиллспи принял решение.

– Хорошо, подожди где–нибудь там. Мне нужно навести о тебе справки. Присмотри за ним, Сэм.

Не проронив ни звука, Сэм Вуд повернулся кругом и вслед за Вирджилом Тиббсом вышел из комнаты. В другой ситуации он бы не позволил черному пройти в дверь первым, но, хотя негр и не подождал, чтобы пропустить его, Сэм решил, что сейчас неподходящее время заводиться по этому поводу. Едва они вышли, Гиллспи поднял здоровенный кулак и от души хлопнул по столу. Затем сорвал телефонную трубку и продиктовал депешу в полицейское управление Пасадены.

В маленькой предварилке Сэм указал задержанному на жесткую скамью. Тиббс поблагодарил, уселся, вытащил книжку, что была у него на вокзале, и вернулся к чтению. Сэм бросил взгляд на обложку: Конант. «Естественные науки – что это такое?» Сэм в свою очередь уселся и пожалел, что ему нечего почитать.

Когда стекло окна стало серым и в глубине неба, затеплившегося светом, обрисовались высокие облака, проплывавшие странными грязными полосками, Сэм понял, что в эту ночь ему больше не придется выезжать на патрулирование. От жесткой скамьи ломило тело. Несмотря на жару, хотелось выпить чашечку кофе, хотелось просто подвигаться. Он заколебался – может, все–таки встать, потянуться, и пусть со стороны это выглядит как угодно. Но тут в дверях неожиданно появился Гиллспи. Тиббс взглянул на него со спокойным вопросом в глазах.

– Если тебе хочется, можешь идти, – сказал Гиллспи, глядя на Тиббса. – Но поезд ты уже пропустил, и другого не будет до двенадцати. А хочешь, подожди здесь, посмотрим, что можно устроить с завтраком.

– Благодарю, – согласился Тиббс.

Сэм решил, что это сигнал к окончанию его дежурства, и поднялся на ноги. Едва Гиллспи исчез за дверью, Сэм вышел и, миновав небольшой холл, скрылся в комнате с надписью: «Для белых». Ночной дежурный мыл руки. По какому–то неуловимому изгибу губ Сэм понял, что у того интересные новости.

– Пришел ответ, Пит? – спросил он.

Пит кивнул, ополоснул лицо и уткнулся в полотенце. Вынырнув оттуда, чтобы глотнуть воздуха, он ответил:

– Несколько минут назад шеф получил телеграмму. – На этом он приостановился, нагнулся и посмотрел, нет ли кого в кабинках. – Из Пасадены. Гиллспи послал туда запрос: «У нас произошло серьезное преступление. Запрашиваем информацию о Вирджиле Тиббсе, цветном, который выдает себя за служащего полицейского управления Пасадены. Задержан по подозрению в убийстве».

– Он должен был проверить, что тут скажешь, – рассудил Сэм.

– Подожди, сейчас ты услышишь, что он получил в ответ. – Пит понизил голос до того, что Сэму пришлось подойти на шаг ближе. – «Подтверждаем, что Вирджил Тиббс последние десять лет является служащим полицейского управления Пасадены. В настоящее время занимает должность следователя. Специалист по расследованию убийств и других серьезных преступлений. Репутация отличная. Рекомендуем воспользоваться его услугами. Особенно если случай серьезный».

– Ну и ну, – только и мог сказать Сэм.

– Вот именно, – согласился Пит. – Готов поспорить, Гиллспи ни черта не смыслит в расследовании убийств. А если он ничего не раскроет, и притом быстро, весь город потребует его крови. Так вот, ему предлагают спеца, а тот и главный подозреваемый, и чер…

Сэм предупреждающе поднял руку, и Пит умолк. Шаги удалились по коридору и растворились в тишине.

– Что бы я хотел знать, – произнес Сэм, – так это почему Гиллспи получил свое место, коли он такой твердолобый дурак? Наверное, он считался парнем не промах у себя в Техасе?

Пит потряс головой:

– Он никогда не служил в полиции – рост выше нормы. Он работал в кутузке: здоровенный малый и лапы у него как раз, чтобы управляться с пьяницами. Там он прокоптил три года, а потом отозвался на наше объявление и получил должность. Наверное, он рассчитывает, что эта работа даст шанс продвинуться. Но стоит ему сейчас поскользнуться – и он человек конченый, он это и сам знает.

– Где ты собрал эти сведения?

Пит сжал губы и усмехнулся:

– Я слишком давно в полиции, и у меня хватает дружков и здесь и там. Я считаю, надо немного подождать и присмотреться. С сегодняшнего числа перехожу на дневное дежурство, так будет удобнее наблюдать за происходящим. Как, по–твоему?

– Пожалуй, ты прав, – согласился Сэм.

Десять минут спустя в полицию привезли тело маэстро Энрико Мантоли. Держать его дольше клиника отказалась. Когда Пит вошел в кабинет Гиллспи, чтобы самому преподнести шефу эту новость, он застал его в позе глубокой задумчивости – руки заложены за пояс брюк, а мысли витают где–то за много миль. Пит подождал, когда его заметят, сообщил о случившемся и быстро ретировался подобру–поздорову. Через несколько секунд Гиллспи показался в дверях кабинета, прошествовал по коридору и остановился в дверях предварилки.

Пристальным взглядом он уставился на Тиббса, который сидел, углубившись в книжку. Заметив Гиллспи, тот поднял глаза и ждал, что же скажет верзила.

– Там, в Пасадене, говорят, будто ты специалист по расследованию убийств? – ворчливо спросил Гиллспи.

– Да, это верно, – ответил Тиббс.

– И тебе приходилось видеть трупы? – В этот вопрос Гиллспи подмешал иронии.

– Чаще, чем хотелось бы.

– Я собираюсь взглянуть сейчас на один… Можешь пойти со мной, если хочешь.

Тиббс поднялся на ноги.

– После вас, сэр, – любезно произнес он.

* * *

В маленьком морге никого особенно не удивило, когда вслед за подпирающим потолок Гиллспи показался молчаливый Вирджил Тиббс. Полицейский морг с единственным анатомическим столом посередине и полудюжиной мрачных, встроенных в стену ящиков, похожих на солидную картотеку, выглядел весьма скромно. Здесь стоял еще и обычный стол с приставленным к нему стулом и тут же шкафчик, наполовину заполненный инструментами. Шеф бестрепетно приблизился к прозекторскому столу, наклонился над ним и пристально посмотрел на тело. Потом – раз и другой – обошел вокруг… Осторожно согнул руку трупа в локте и вернул ее в прежнее положение… Наконец опустился на корточки и всмотрелся в затылок – область рокового удара. Затем вновь выпрямился. Выбросив руку почти обвиняющим жестом, он произнес:

– Это Вирджил, следователь по особо важным делам из Пасадены. Он хочет взглянуть на тело. Пусть посмотрит.

Закончив свое сообщение, Гиллспи прошествовал в туалет ополоснуть руки.

Смыв ощущение грязи от прикосновения к мертвому телу, Билл Гиллспи сразу же вспомнил о завтраке. С мыслью о сне он уже совсем распрощался. Возвращаться домой и бриться тоже не было смысла – в теперешних обстоятельствах не стоило слишком хорошо выглядеть, и тот факт, что у него имеются видимые признаки бессонных трудов, мог быть ему на руку. Он решил выйти и подкрепиться.

Он пересек служебное помещение, вышел к стоянке, кое–как втиснулся за руль и развернулся настолько стремительно, что машину занесло. Через шесть минут Гиллспи въехал на стоянку возле ночной закусочной и привел в трепет юного служителя уже одним своим видом, с каким взгромоздился на стул у стойки.

– Завтрак «по–деревенски», – скомандовал он.

Бармен поспешно кивнул и сразу же кинулся подавать булочку, яйца, бекон, поджаренные хлебцы и кофе, что и должно было составить завтрак «по–деревенски». Стараясь получше услужить, он ненароком разбил два яйца, выбросил и взял пару других. На сей раз вышло удачнее. Тем временем Гиллспи пил кофе, Ральф только успевал наполнять его чашку. Когда верзила наконец покончил с едой и удалился, не оставив на чай, парень почувствовал внезапную жажду и едва донес до рта стакан – так у него тряслись руки. Гиллспи не произнес ни слова сверх того, что заказал завтрак, но складки над его бровями выдавали сосредоточенность на какой–то мысли, которая явно не нравилась шерифу.

На обратном пути в полицию Гиллспи ехал медленнее. Солнце уже поднялось, и по шоссе время от времени проносились автомобили. Осторожность Гиллспи была продиктована отчасти нежеланием пренебрегать правилами движения, которые он, вступая в должность, торжественно поклялся соблюдать, а в основном – необходимостью обдумать ситуацию.

«Как взяться за розыск убийцы?» – спрашивал он себя. Обычно начинают с выяснения, кому покойный был поперек горла, но здесь–то ведь речь идет о простом ограблении. В морге Гиллспи уяснил две вещи: бумажник мертвого бесследно исчез, а Мантоли, как говорили, носил при себе солидные суммы. Ну хорошо, а как же теперь найти человека, который нанес покойному смертельный удар по голове и смылся глухой ночью, без всяких свидетелей? Как найти человека, которому нужно денег больше, чем ему полагается, и как напасть на след этих денег, если нет номеров серий и вообще не единой зацепки, кроме факта их существования? Если бы посреди шоссе шла какая–нибудь «нейтральная полоса», на которой могли остаться отпечатки следов или рисунок шин, а то ведь и этого не было. Что же, черт возьми, прикажете делать?

Ну, можно привлечь на помощь какого–нибудь эксперта по убийствам. А если тут под рукой всего один, да и тот с черной кожей? Гиллспи неожиданно повернул машину – он отказался от намерения не заезжать домой.

Не принимая душа, он протер дезодорантом подмышки, побрился, причесался и по улицам, на которых царило утреннее оживление, поехал к зданию полиции. В пути Гиллспи все же успел принять одно решение: он выставит Тиббса как можно скорее. Рекомендуя его, парни из Пасадены попросту валяли дурака – никто не докажет Гиллспи, будто цветной способен на что–то, чего он сам не сумеет сделать.

Почерпнув в этой идее новые силы, Гиллспи через две ступеньки взбежал по лестнице и приостановился у барьера в дежурке.

– Где Тиббс?

Дневной дежурный, которому конечно же все было прекрасно известно, ответил:

– Мне кажется, сэр, он все еще осматривает тело.

– Все еще осматривает! – взорвался Гиллспи. – Какого черта ему там нужно, долго ли выяснить, отчего умер человек, которого так хватили по голове, что разнесли череп?

– Я заглянул туда на минутку, прежде чем заступить, – ответил дежурный. – Он собирал грязь, которая осталась под ногтями у убитого. Он спросил, нет ли у нас микроскопа, и я сказал, что такого не числится. Потом он снял кольцо у мертвого с пальца и стал разглядывать инициалы внутри. Тут я вышел, мне было пора на дежурство.

Подойдя к кабинету, Гиллспи увидел Сэма Вуда.

– Я подумал, лучше уж доложусь вам, прежде чем идти домой, – объяснил Сэм, – на случай, если от меня потребуются какие–нибудь сведения или понадобится остаться на дежурстве.

На секунду Гиллспи позволил себе держаться по–человечески.

– Это очень любезно с вашей стороны, Вуд, – искренне произнес он. – Присядьте и скажите, что вы думаете о нашем цветном приятеле – полицейском Вирджиле Тиббсе.

Сэм уселся.

– По–моему, он толковый, – ответил он, глядя на шефа. Затем, будто это заявление показалось ему чересчур сильным, изменил тон. – Во всяком случае, он не боится иметь дело с трупами.

– Мне показалось, он обмолвился, что ему не по душе эти осмотры, – вставил Гиллспи.

– Я понял это в том смысле, что ему не по душе, когда убивают людей.

– По–моему, на этом и держится его работа.

Беседа была прервана – в дверях появился Вирджил Тиббс.

– Прошу прощения, джентльмены, – произнес он, – но не скажете ли вы, где я могу умыться?

Гиллспи отозвался незамедлительно:

– Комната для цветных – через холл направо.

Тиббс кивнул и исчез.

– Там нет ни мыла, ни полотенца, – напомнил Сэм.

– Обойдется рубашкой, – огрызнулся Гиллспи.

Сэм на мгновение напрягся, перекинул ногу на ногу и опять расслабился. Это не его дело. Он хотел было уйти и даже привстал, но вспомнил, что сам предложил остаться и еще не получил ответа. Он посмотрел на Гиллспи, а тот уставился на свои огромные руки, сложенные на столе. Лицо его стали затягивать грозовые тучи. Затем он поднял глаза.

– Пожалуй, тебе стоит сесть в машину и попробовать разузнать, где остановилась дочка этого Мантоли. Я слышал, она гостит у Эндикоттов. Надо сообщить ей, что произошло, и доставить сюда для официального опознания трупа. Понимаю, это будет нелегко, но такая уж у нас работа. И лучше отправляйся прямо сейчас, если хочешь застать ее, пока она не услышала от других. Мы–то не болтали, но в таком городке попробуй что–нибудь удержать в секрете.

В раскрытых дверях вновь появился Вирджил Тиббс и вопросительно посмотрел на Гиллспи.

– Вас интересуют результаты осмотра, сэр? – осведомился он.

Гиллспи слегка откинулся в своем кресле – при таком весе он не мог себе позволить большего, не рискуя опрокинуться.

– Я тут все обдумал, Вирджил, и решил, что самое для тебя лучшее – это уехать следующим же поездом. Здесь тебе не место. А про тело я знаю все, что мне нужно. Когда вернешься домой, передай своему начальнику, что я очень ему признателен за предложение воспользоваться твоими услугами, но это совершенно невозможно, и ты сам понимаешь почему.

Гиллспи принял прежнюю позу.

– Да, чуть не забыл, – добавил он. – У меня тут подготовлен документ, что мы не несем ответственность за твой арест, как выяснилось, не совсем законный. Я хочу, чтобы ты подписал его, прежде чем уехать.

– Скажу вам как полицейский полицейскому, – ровно произнес Тиббс, – что я и не собираюсь возбуждать дело о незаконном аресте ни против вас, ни против мистера Вуда. Оправдательный документ вам не понадобится. Спасибо за гостеприимство.

Вдруг чья–то рука отстранила Тиббса, и в дверях появился Пит с горящим от возбуждения лицом.

– Мы взяли его, шеф, намертво взяли. Это Харви Оберст. Он и раньше нам попадался. Ребята задержали его с бумажником Мантоли.

Гиллспи посмотрел на Тиббса, который все еще стоял у дверного косяка:

– Вот я и говорю, Вирджил, мы тут сами с усами. Так что можешь отправляться.

Глава 4

Билл Гиллспи перевел взгляд на Сэма.

– Ты что–нибудь ел? – спросил он.

– Только ночью, – отозвался Сэм.

– Тогда оставайся и пожуй. Пусть за дочкой Мантоли съездит Арнольд.

– Ничего, я и сам съезжу. Арнольд, наверное, не знает, как добраться до Эндикоттов, а я в курсе. Кстати, насчет еды, мы ведь предложили Вирджилу позавтракать, прямо–таки пообещали, сэр.

– Я уже сказал, чтобы он выкатывался.

Сэм Вуд почувствовал, что можно пойти немного дальше.

– Это так, сэр, но ближайший поезд будет только через несколько часов, а автобус на север всего один, да и тот не берет цветных. Ведь он пропустил поезд из–за меня. И потом, он все–таки полицейский, может, стоит разрешить ему подождать здесь, – Сэм на секунду умолк и продолжал дальше, словно его только что осенило:

– По крайней мере он хорошо отзовется о нас у себя в Пасадене.

Гиллспи воспринял эту дипломатию как неизбежное зло.

– Ну ладно. Только тут нет закусочных для цветных. Задержи Вирджила, пока он не ушел, и верни ко мне, а Пит пусть принесет сандвич с копченой колбасой или что там сумеет подцепить. Похоже, это мысль – дать ему поглядеть, как мы стреножим этого типа, показать, что мы и сами можем управиться.

Сэм кивнул и поспешно ретировался, пока Гиллспи не изменил своего решения. Тиббса он нашел в дежурке, тот прощался с Питом.

– Вирджил, шеф только что вспомнил, что обещал тебе завтрак, – сообщил Сэм. – Он сказал, чтобы ты вернулся в кабинет. – Сэм мгновение боролся с собой и был рад, когда справедливость победила в его душе. – И спасибо, что не стал подлавливать меня на крючок за незаконный арест. Ты мог бы оказаться и не таким сговорчивым.

Вирджил Тиббс протянул было руку, но, к огромному облегчению Сэма, вовремя остановился и сделал вид, будто перекладывает пиджак.

– Не стоит благодарности, мистер Вуд. Уверен, вы поступили бы точно так же, если бы это произошло в Пасадене.

На секунду Сэма охватил стыд за то, что он был готов отвернуться, если бы Тиббс протянул руку. Ведь здесь присутствовал Пит и все такое. Но Тиббс выручил его, и Сэм испытывал к нему благодарность. Он вышел из здания и отправился выполнять свое малоприятное поручение.

Тиббс вернулся по коридору к кабинету Гиллспи.

– Мистер Вуд передал мне, что вы хотели меня видеть, – сказал он.

Гиллспи показал на стул возле стены:

– Я сказал, чтобы тебе принесли завтрак. Можешь подождать тут. У ребят сейчас хватает забот. Мы поймали убийцу.

– Он подписал признание? – осведомился Тиббс.

– Это никому не нужно, – отпарировал Гиллспи. – Я просмотрел его дело. Всего девятнадцать лет, а уже два привода. Один за мелкую кражу, другой за то, что приставал к девушке по имени Делорес Парди. А потом, у него оказался бумажник Мантоли.

– Похоже, что начало хорошее, – согласился Вирджил Тиббс.

– Вот сейчас и посмотрим, какое это начало, – заявил Гиллспи и потянулся к селектору. – Приведите Оберста, – приказал он.

Пока они ждали, Гиллспи бросил быстрый взгляд в сторону Тиббса.

– Тебе известно, что такое «белое отребье», Вирджил? – спросил он.

– Я слышал это выражение, – ответил Тиббс.

В коридоре зазвучали шаги, и плотный приземистый полицейский втолкнул в кабинет юношу, почти подростка. Арестант был в наручниках. Он казался слишком худым даже для своего невысокого роста. Угловатые коленки выступали резко и неуклюже, туго обтянутые голубыми бумажными брюками. Он то и дело мигал, поводя глазами вокруг, а потом кидал взгляд на скованные запястья, на Гиллспи и опять на свои руки. Казалось, Оберста качает и ему приходится прилагать героические усилия, чтобы сохранить равновесие.

Гиллспи выпрямился и рявкнул:

– Сесть!

Харви Оберст просто–напросто перестал удерживать свое тело и плюхнулся на стул. Его тощий зад с глухим стуком ударился о жесткое сиденье, но Оберст, казалось, ничего не почувствовал. Он уронил руки на колени и, словно теперь не осталось смысла держать голову прямо, позволил ей упасть набок.

Проходили секунды, а Гиллспи все тянул, выжидая, когда арестованный до смерти перепугается. Однако по Оберсту нельзя было заметить, чтобы это на него подействовало.

Гиллспи перевел взгляд на полицейского.

– А остальное при тебе? – спросил он.

Приземистый полисмен полез во внутренний карман и извлек тисненый бумажник. Гиллспи завладел им, внимательно осмотрел сверху, а затем влез внутрь и изучил содержимое.

– Можно снять браслеты, – сказал он почти по–домашнему.

Освобожденный от наручников, Харви Оберст тут же принялся растирать руки, сперва одно запястье, потом другое, но не произнес ни слова.

– Зачем ты это сделал? – спросил Гиллспи.

Оберст приподнял голову и набрал воздуху.

– Потому что он лежал там, и все. Прямо на виду. Набитый деньгами. Я видел: он мертвый и они ему не нужны. А он просто валяется. Не я, так кто–нибудь другой взял бы. А мне они были очень кстати. Я и взял. – Он помолчал и добавил примирительным тоном:

– Вот и все.

– Ну да, только сначала ты его убил, – подсказал Гиллспи.

Арестованный вскочил на ноги, словно его внезапно пронзила острая, нестерпимая боль.

– Я взял бумажник! – закричал он с исказившимся лицом. – Взял, потому что тот тип все равно был уже мертвый. Мне были нужны деньги, очень! Но я не убивал! – На последних словах голос у него сорвался, и он прохрипел конец фразы, лишив ее силы убеждения.

Тогда Оберст сделал новую попытку. Указательным пальцем левой руки он постучал себя в грудь.

– Я не убивал и не стал бы убивать его, если бы даже собирался ограбить. Он и вправду был хорошим малым – я знал его раньше. А если бы мне было нужно, я бы запросто справился с ним и так, без всякого убийства. Говорю вам, я только подобрал бумажник! – Вдруг он умолк и снова упал на стул. Теперь голова Оберста наклонилась вперед, пока подбородок не уткнулся в грудь.

Билл Гиллспи взмахнул рукой, давая знать, что разговор окончен.

– Зарегистрируйте его, – приказал он. – Подозрение в убийстве.

Шеф откинулся в своем кресле, насколько хватило риска, и уставился в потолок. Он не опускал глаз, пока арестованного не увели.

Когда несколько мгновений спустя донесся лязг захлопнувшейся двери, Гиллспи заметно расслабился и перевел взгляд на Вирджила Тиббса, спокойно сидевшего в стороне на неудобном стуле.

– Ну, с этим ясно, – заметил он.

– Да, это очень поможет следствию, – согласился Тиббс.

– То есть как «поможет»? – спросил Гиллспи, разнообразия ради почти нормальным тоном.

– Это исключает поверхностные мотивы, скажем обыкновенный грабеж, – объяснил Тиббс. – Выходит, надо копать поглубже. Я так и думал, но увидеть прямое подтверждение – просто удача.

Гиллспи повернулся к Тиббсу, насмешливая улыбка озарила его лицо.

– Не рассказывай, будто ты поверил в эту детскую историю. А я–то думал, ты малый не промах, Шерлок Холмс с Побережья, охотник за головами. Ну, если уж ты сыщик, то я – китайский император.

В дверях появился Арнольд, в одной руке он нес сандвичи, завернутые в пергамент, в другой – бумажный стакан с кофе. Ни слова не говоря, он протянул все Тиббсу и затем повернулся к шефу.

– Ну что, это точно Оберст? – спросил он.

Гиллспи махнул рукой в сторону Тиббса, который разворачивал сандвичи.

– Спроси у него, – предложил он.

Арнольд послушно поглядел на Тиббса.

– Ну? – спросил он.

– Оберст не виновен в убийстве, я почти уверен в этом, – ответил Тиббс.

– Теперь объясни почему, – подбодрил Гиллспи.

– Потому что он левша, – сказал Тиббс и откусил от сандвича.

Арнольд возрился на Гиллспи.

– А дальше? – спросил тот.

Тиббс, занятый едой, ответил не сразу.

– Когда сегодня утром я осматривал тело, – терпеливо начал он, – выяснилось, что смертельный удар был нанесен по затылку справа под углом в семнадцать градусов каким–то тупым орудием. Это почти неопровержимо доказывает, что нападавший не был левшой. Если вы, мистер Гиллспи, возьмете на минутку вашу линейку, я объясню вам, в чем суть.

К величайшему изумлению Арнольда, Гиллспи покорно повиновался.

– Теперь вообразите, будто вы хотите ударить кого–то, кто вам по плечо или даже немного повыше. Сожмите линейку покрепче, и вы убедитесь, что прямо держать ее почти невозможно – анатомия запястья этого не позволит. Чтобы ударить справа, вам придется вывернуть руку ладонью вверх. А для того чтобы опустить линейку прямо перед собой, вы должны развернуть запястье на девяносто градусов.

Гиллспи поглядел на линейку в своей руке, а потом положил на стол.

– А ты думаешь, Оберст левша? – спросил он.

– Я в этом уверен, – ответил негр. – Вспомните, как он постучал пальцем в грудь, когда пытался выгородить себя. Даже в том случае, если он одинаково владеет правой и левой, он бы прибегнул к помощи сильнейшей руки, а ведь Оберст постучал себя левым указательным пальцем. Я подумал, что он не виновен, едва он вошел, ну а это убедило меня окончательно. – Тиббс вновь откусил от сандвича и запил глотком густого черного кофе.

– Да, я совсем забыл о сахаре, – сказал Арнольд.

– Все и так чудесно, спасибо, – ответил Тиббс.

– Ты только взглянул на этого малого и уже решил, что, пожалуй, он не виновен. В чем тут суть, в интуиции? – спросил Гиллспи.

– Нет, в его ботинках, – ответил Тиббс, – и в том, что он был небрит.

Гиллспи погрузился в молчание. Для Арнольда это было неожиданно: он думал, начальник спросит, при чем здесь бритье и ботинки. Потом он понял: Гиллспи не станет спрашивать – это было бы уступкой. А Билл Гиллспи не очень–то любил уступать. Арнольд откашлялся.

Он выждал, когда Тиббс прожует, и спросил сам:

– А почему?

– Вспомните, как произошло нападение, – ответил Тиббс. – Мантоли ударили сзади по голове. Значит, либо на него напал кто–то знакомый, которому он доверял, – улучил момент, отступил на шаг и ударил, либо, что более вероятно, к нему кто–то подкрался, да так тихо, что Мантоли не почувствовал опасности. Если бы его что–то насторожило, хоть на мгновение, он бы повернул голову и удар пришелся бы под другим углом.

– Понятно, – сказал Арнольд.

– А у Оберста жесткие кожаные каблуки, – продолжал Тиббс, – да еще со стальными подковками, чтобы поменьше снашивались. В таких ботинках слышен каждый шаг, и ему было бы трудно напасть неожиданно.

– Он мог сто раз переобуться, – перебил Гиллспи.

– Конечно, вы правы, мистер Гиллспи, – согласился Тиббс, – но вы тут сами упомянули, что этот человек из «белого отребья», а значит, обуви у него не очень–то густо. И, судя по щетине на его подбородке, я бы предположил, что он провел всю ночь где–то вне дома. Если бы он зашел переменить обувь, он бы, пожалуй, и побрился. Это в его привычках – я сужу по порезу от бритвы под самым подбородком.

– Я этого не заметил, – с вызовом сказал Гиллспи.

– Отсюда удобней смотреть, мистер Гиллспи, – ответил Тиббс, – и пониже, и света гораздо больше.

– Ты так уверен в себе, а, Вирджил? – поддел Гиллспи. – Кстати, Вирджил – довольно затейливое имя для черномазого вроде тебя. Небось там, откуда ты приехал, тебя зовут по–другому?

– Там меня зовут мистер Тиббс, – ответил Вирджил.

* * *

Сэм Вуд медленно вел патрульную машину по дороге, поднимавшейся к дому Эндикоттов. Хотя солнце уже пекло, жара казалась куда более сносной, скорее всего потому, что к дневному пеклу он давно уже внутренне подготовился. Гораздо больше Сэм страдал от жары ночью, когда солнце как–никак скрывалось и темнота вроде бы должна была приносить облегчение. Вот эти–то обманутые ожидания и заставляли его испытывать двойные мучения. Дорога поднималась равномерно. Город был уже где–то далеко внизу, но до самой вершины, где стоял дом Эндикоттов, надо было еще ехать и ехать. Сэм знал дорогу, как почти каждый в Уэллсе, поскольку Эндикотты считались местными богачами, но не был знаком с ними и не бывал у них в доме. Сидя за рулем, он старался составить фразы, в которых сообщит о случившемся. Это будет вовсе не просто. Почему–то ему представилось, что у гостьи Эндикоттов, дочки Мантоли, нет матери. Теперь она осталась совсем одна, если, конечно, еще не замужем. Наверное, давно успела выскочить, решил он, итальянки рано выходят замуж, заводят кучу детей, и глядишь, уже растолстели.

Наконец дорога достигла вершины и закончилась небольшой стоянкой, рассчитанной, как Сэм быстро прикинул, на шесть, от силы восемь автомобилей. Он аккуратно поставил машину и, ступив на землю, осторожно закрыл дверцу. Солнечные лучи казались здесь еще более яркими, но воздух, подумал он, все же попрохладней. Это было великолепное место. Несмотря на ответственность своей миссии, Сэм не смог удержаться от волнения при виде широкой панорамы Скалистых гор. Бесконечные вершины вздымали свои зазубренные пики до самого горизонта. Сэм направился к парадной двери, открывшейся прежде, чем он успел позвонить.

Его встретила женщина, которая сразу понравилась Сэму: с выражением гостеприимства и сдержанности на лице она ждала, когда он сообщит о своем деле. Ей было далеко за пятьдесят, но годы отнеслись к ее внешности с большой бережливостью. Спокойное, изящное полотняное платье создавало общую линию, считавшуюся модной лет тридцать назад, а красиво подстриженные и уложенные волосы обрамляли лицо, на котором не было заметных морщин. Она терпеливо ждала, когда Сэм подойдет к порогу.

– Миссис Эндикотт? – осведомился он, внезапно почувствовав, насколько зарос его подбородок за последние восемнадцать часов.

– Да, чем могу служить, сэр?

Сэм принял моментальное решение:

– Мне хотелось бы видеть мистера Эндикотта.

Грейс Эндикотт отступила на шаг и придержала дверь.

– Входите, – пригласила она. – Я его позову.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Сэм вошел в дом и последовал за хозяйкой в просторную светлую гостиную, левая стена которой была почти сплошь из стекла. Противоположную стену снизу доверху закрывали длинные полки, уставленные книгами и пластинками, – это было самое большое собрание, которое Сэм когда–либо видел.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – пригласила миссис Эндикотт и тут же вышла из комнаты. Сэм поглядел на глубокие, удобные с виду кресла и решил остаться на ногах. Он сказал себе, что все дело займет минут десять или того меньше, а там уж можно будет вернуться к машине и отправиться восвояси.

Вошел хозяин, и Сэм обернулся ему навстречу. Возраст Эндикотта был более заметен, чем у его жены, но он нес свои годы со спокойным достоинством. Это было трудно объяснить, но между ним и его домом существовало неуловимое сходство. Они были пригнаны друг к другу, как корабли и их капитаны. Пока хозяин не заговорил, Сэм успел подумать, что было бы хорошо, если бы его положение в обществе позволяло ему иметь таких вот друзей. Затем он вспомнил, что его сюда привело.

– Если не ошибаюсь, вы хотели со мной поговорить, – вступил в разговор Эндикотт.

– Да, сэр. Если не ошибаюсь, вы знакомы с мистером Мантоли? – Сэм знал, что это не слишком удачное начало, но отступать было уже поздно.

– Мы знакомы с ним очень близко. Надеюсь, он не попал в какую–нибудь неприятную историю?

Стесняясь в душе, что не сделал этого раньше, Сэм поднял руку и снял форменную фуражку.

– И да и нет, мистер Эндикотт. – Сэм покраснел. Теперь уже ничего не оставалось, как выложить правду. – Мне очень жаль, но я должен сообщить вам, что его убили.

Эндикотт оперся было о спинку кресла, потом медленно осел на сиденье; глаза его сошлись в какой–то далекой, невидимой точке.

– Энрико мертв. Невероятно.

Сэм неловко стоял и ждал, пока Эндикотт придет в себя.

– Это ужасно, – наконец произнес Эндикотт. – Он был самым близким и дорогим нашим другом. Сейчас у нас гостит его дочь. Я…

В глубине души Сэм проклял тот день, когда бросил гараж и пошел служить в полицию. Эндикотт повернулся к нему.

– Как произошел несчастный случай? – спросил он едва слышно.

На сей раз Сэм нашел более уместные слова.

– К несчастью, сэр, это не случай. На мистера Мантоли напали ранним утром, почти в самом центре города. Нам еще не известно, кто и как это сделал. Я обнаружил тело около четырех утра. – Сэму хотелось что–нибудь добавить. – Очень сожалею, что вынужден сообщить вам такие новости, – сказал он, пытаясь хоть как–то смягчить удар, который обрушился на сидящего перед ним человека.

– Вы хотите сказать, – осторожно подбирая слова, спросил Эндикотт, – что его убили намеренно?

Сэм молча кивнул, благодарный, что это произнесли за него. Эндикотт поднялся.

– Пожалуй, мне лучше сперва сообщить об этом жене, – сказал он. Сэму показалось, что человек перед ним внезапно почувствовал странную усталость: это было не утомление одного–единственного дня, а то изнеможение, которое въедается в кости и не проходит, словно болезнь.

– Присядьте, пожалуйста, – сказал Эндикотт и медленно вышел из своей красивой, эффектной гостиной; с его уходом Сэму показалось, будто она опустела.

Сэм разрешил себе присесть и опустился на краешек одного из глубоких удобных кресел. Теперь он то ли сидел на корточках, то ли стоял в неудобной согнутой позе, но это положение как нельзя больше соответствовало его душевному состоянию. Сэм попытался выкинуть из головы ту сцену, которая должна происходить сейчас в другой части дома. Он заставлял себя вглядываться в открывшуюся за стеклянной стеной величественную панораму, на которой лежал отблеск вечности.

Эндикотг вернулся в гостиную.

– Может быть, в подобных случаях необходимо что–нибудь такое… для чего потребуется моя помощь? – спросил он.

Сэм поднялся на ноги:

– Да, сэр. Мне… То есть нам известно, что дочь мистера Мантоли находится в этом доме, и, наверное, ее следует известить. Попозже, когда она почувствует себя в силах сделать это, нам бы хотелось, чтобы она приехала официально опознать тело.

На какую–то секунду Эндикотт заколебался.

– Мисс Мантоли здесь. Но она еще отдыхает. Вчера вечером мы засиделись, обсуждая последние планы насчет музыкального фестиваля. – Он провел рукой по лбу. – Когда мисс Мантоли проснется, моя жена сообщит ей о случившемся. А кстати, разве есть какая–нибудь причина, из–за которой я не могу опознать тело? Мне бы хотелось избавить ее от этого. Это возможно?

– По–моему, вполне, – ответил Сэм. Он старался говорить очень сочувственно, но ему казалось, что звуки слетают у него с языка совсем не такими, как было бы нужно. – Можете поехать сейчас со мной, если хотите. Вас доставят обратно на полицейской машине.

– Хорошо, – согласился Эндикотт. – С вашего разрешения, я только предупрежу жену.

На обратном пути в город, каждую секунду ощущая рядом с собой присутствие Эндикотта, Сэм не сводил глаз с извилистой дороги и старался вести машину очень плавно и ровно. С такой же сверхосторожностью он подъехал к зданию муниципалитета с той стороны, где был вход в полицию, высадил своего пассажира, затем, все время держась на шаг сзади, последовал за ним по лестнице и дальше, через проходную, к столу дежурного.

Он уже собирался было попрощаться и получить разрешение отправиться домой, но, когда Эндикотт, предводимый Арнольдом, повернулся, чтобы идти в морг, Сэм передумал и пошел рядом со стариком в надежде, что это хоть как–то его поддержит. Когда отдернули простыню и Эндикотт горестно склонил голову, Сэму стало совсем не по себе.

– Удостоверяю, что это тело маэстро Энрико Мантоли, – произнес Эндикотт и, исполнив свой долг, поспешно повернул к выходу. У стола дежурного он остановился. – Нельзя ли мне повидать начальника полиции? – спросил он.

Фрэд повернулся к селектору. Секунду спустя он кивнул, и Сэм, уловив, что от него требуется, показал дорогу.

– Мистер Эндикотт… мистер Гиллспи, – представил он, когда они вошли в кабинет.

Эндикотт протянул руку.

– Мы знакомы, – сказал он просто. – Я ведь член городского совета.

Гиллспи встал и торопливо вышел из–за стола.

– Конечно, конечно, мистер Эндикотт. Большое спасибо за то, что вы приехали. – Он было направился обратно к своему креслу, но потом повернулся:

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил он.

Джордж Эндикотт осторожно опустился на жесткий дубовый стул.

– Мистер Гиллспи, – начал он, – я убежден, что вы и ваши сотрудники сделаете все возможное, чтобы найти и наказать того, кто это совершил. Если вам в чем–то понадобится моя помощь, я прошу вас тут же звонить мне. Маэстро Мантоли был очень близким другом моей семьи, он и приехал сюда по нашему приглашению. Так что в какой–то степени мы виноваты в случившемся. Надеюсь, вы понимаете, что я сейчас переживаю.

Гиллспи достал блокнот и взял ручку с письменного прибора.

– Быть может, вы не откажетесь дать мне кое–какие сведения? – начал он. – Сколько лет было покойному?

– Энрико исполнилось сорок семь.

– Женат?

– Вдовец.

– Ближайшие родственники?

– Дочь Дьюна, его единственный ребенок. Сейчас она гостит у нас.

– Гражданство?

– Он гражданин Соединенных Штатов.

Гиллспи слегка нахмурился, затем его лицо прояснилось.

– Место рождения? – спросил он.

Эндикотт заколебался.

– Где–то в Италии. Не могу точно припомнить.

– Генуя, я полагаю, – тихо уточнил Вирджил Тиббс.

Оба повернулись и посмотрели на него. Первым заговорил Эндикотт.

– Маэстро Мантоли был вашим другом? – спросил он.

– Нет, я никогда не имел чести быть с ним знакомым, но по предложению мистера Гиллспи сегодня утром я осматривал тело.

Эндикотт, казалось, несколько растерялся.

– Вы… из похоронного бюро? – предположил он.

Тиббс отрицательно качнул головой. Ответить он не успел – в разговор вмешался Гиллспи:

– Это Вирджил, он следователь из Беверли–Хиллс, в Калифорнии.

– Из Пасадены, – уточнил Тиббс.

– Ну хорошо, из Пасадены. Какая разница? – В голосе Гиллспи прорвалось раздражение.

Джордж Эндикотт встал.

– Простите, я не расслышал вашей фамилии, – сказал он и протянул руку. Молодой негр поднялся и пожал ее.

– Тиббс, – представился он.

– Очень рад познакомиться с вами, мистер Тиббс, – произнес Эндикотт. – Какого рода случаи вы расследуете?

– Совершенно различные, сэр. Я занимался наркотиками, дорожными происшествиями и кражами со взломом, но в основном я специалист по преступлениям против личности – убийствам, изнасилованиям и подобным крупным правонарушениям.

Эндикотт повернулся к Гиллспи.

– Интересно, как получилось, что мистер Тиббс оказался здесь? – спросил он.

Сэм Вуд заметил выражение, которое начинало проступать на лице Гиллспи, и понял: дело за ним.

– Это из–за меня, – сказал он. – Вирджил ждал поезда, а я задержал его и доставил как подозрительного. Его личность была установлена позднее.

– Полисмен Вуд действовал очень решительно, – добавил Тиббс, – он не оставил возможному убийце ни одного шанса на побег.

И тут впервые в жизни Сэм Вуд почувствовал, что ему нравится чернокожий.

Эндикотт вновь обратился к детективу из Пасадены.

– И надолго вы собираетесь задержаться в Уэллсе? – спросил он.

– До ближайшего поезда, – ответил Тиббс.

– А когда он прибудет?

– Если не ошибаюсь, в пятнадцать сорок.

Эндикотт наклонил голову в знак того, что он удовлетворен. Гиллспи смущенно заерзал в своем кресле. Сэм почувствовал, что ему надо исчезнуть. Мало–помалу до него начало доходить, что его начальник попал в скверную историю и в какой–то степени он был тому причиной. Сэм откашлялся, стараясь обратить на себя внимание.

– Сэр, – сказал он Гиллспи, – если я больше не нужен, мне бы хотелось привести себя в порядок и немного отдохнуть.

Гиллспи поднял глаза.

– Можете идти, – сказал он.

Усевшись за руль своего «плимута», купленного четыре года назад, Сэм Вуд подумал о том, что отношения между Биллом Гиллспи и чернокожим сыщиком становятся явно напряженными. Он не задавался вопросом, кто выйдет победителем из этого столкновения, но его начинало все больше и больше тревожить, что он может оказаться втянутым в самую гущу событий, если дела пойдут плохо.

Все еще занятый этими рассуждениями, он остановил машину возле своего маленького домика, вошел в дверь, торопливо сбросил одежду и полез под душ. На секунду ему пришла мысль немного подкрепиться, но он тут же сказал себе, что ничуть не голоден, и поскорее забрался в постель. Пижаму надевать не хотелось, он натянул на себя простыню и, несмотря на жару, духоту и тревогу, сразу же погрузился в сон.

Глава 5

Едва только Эндикотт отошел на приличное расстояние от дверей кабинета, Билл Гиллспи повернулся к Тиббсу.

– Какого черта, спрашивается, ты разеваешь свою черную пасть? – прорычал он. – Если мне понадобится, чтобы ты что–то сказал, я тебя попрошу. Пока ты не влез, опрос Эндикотта шел именно так, как мне было нужно. – Он сжал в кулак свою огромную руку и с силой потер о ладонь. – А теперь вот что: я хочу, чтобы ты немедленно убирался отсюда. Когда там придет следующий поезд, я не знаю и знать не желаю, – валяй на станцию и жди там. А как только он подойдет, неважно с какой стороны, прыгай в него, и точка. Отчаливай!

Вирджил Тиббс спокойно поднялся. В дверях кабинета он повернулся и посмотрел прямо в лицо здоровенному Гиллспи, который заполнял собой всю маленькую комнатку.

– Всего хорошего, сэр, – произнес он.

Уже на выходе его остановил дежурный:

– Вирджил, не ты утром оставил на вокзале коричневый фибровый чемодан? На нем еще инициалы В. Р. Т.?

Тиббс кивнул:

– Да, это мой. А где он?

– Его привезли сюда. Подожди пять минут, я закончу и принесу.

Ждать было довольно неприятно: выйдя из кабинета, Гиллспи мог увидеть, что он еще здесь, а Тиббсу этого не хотелось. Не то чтобы он боялся свирепого верзилы, но перспектива еще одного разговора казалась ему малопривлекательной. Тиббс оставался на ногах, вежливо давая понять, что не хочет здесь долго задерживаться.

Наконец через пять томительных минут дежурный возвратился с его чемоданом.

– Нельзя ли устроить, чтобы меня подбросили к станции? – спросил Тиббс.

– Узнай у шефа. Если он не против, так я и вовсе.

– Не надо, – коротко ответил Тиббс. Он поднял чемодан и пошел вниз по длинному ряду ступенек, которые вели на улицу.

Десять минут спустя в кабинете Гиллспи раздался телефонный звонок. Билла вызывали по линии, номер которой был известен лишь нескольким людям в городе. Он поднял трубку и коротко произнес:

– Гиллспи.

– Это Фрэнк Шуберт, Билл.

– Слушаю, Фрэнк. – Глава полиции сделал усилие, чтобы это прозвучало сердечно и искренне. Фрэнк Шуберт держал посудо–хозяйственный магазин и владел двумя заправочными станциями. А вдобавок к тому, он был мэром Уэллса и председателем небольшого комитета, который вершил судьбы города.

– Билл, от меня только что вышел Джордж Эндикотт.

– Да? – Голос Гиллспи поднялся почти до крика, и он тут же решил следить за собой повнимательней.

– Он приходил насчет цветного сыщика, которого откопал кто–то из твоих парней. И хотел, чтобы мы позвонили в Пасадену – узнать, нельзя ли одолжить его на несколько дней. Видишь ли, Джордж ужасно переживает смерть этого Мантоли.

– Да, вижу, – резко перебил Гиллспи. Он чувствовал, что с ним обращаются как с ребенком.

– Мы немедленно связались с Пасаденой, – продолжал Шуберт, – и Моррис, это их начальник полиции, сказал, что все в порядке.

Гиллспи тяжело перевел дыхание.

– Фрэнк, твоя помощь для меня очень много значит, но я только что избавился от этого малого и, честно говоря, не хочу, чтобы он возвращался. На моих парней я не жалуюсь, да и у меня самого есть кое–какой опыт. Прости, что я говорю тебе это, но Эндикотт крупный специалист лезть в чужие дела.

– Я тоже это заметил, – согласился Шуберт, – и к тому же он с Севера, а там они думают совсем иначе, чем мы. Но все–таки мне кажется, ты кое–что недоучитываешь.

– Что именно? – спросил Гиллспи.

– Это даст тебе возможность полностью оставаться в стороне. Эндикотт хочет, чтобы привлекли его черномазого приятеля. Ну и ладно, пусть так оно и будет. Предположим, он найдет того, кого вы ищете. Но он здесь никто, и ему придется передать все тебе. А если у него ничего не получится, ты все равно выйдешь сухим из воды, и каждый в городе будет на твоей стороне – вина целиком на нем. Так и так ты в выигрыше. А если откажешься от него и по каким–нибудь причинам не заарканишь убийцу достаточно быстро, Эндикотт сдерет с тебя скальп – ведь у него денег побольше, чем у любого другого в городе.

Гиллспи на миг прикусил нижнюю губу.

– Я только что вышиб его отсюда, – сказал он.

– Ну так верни, – посоветовал Шуберт. – В нем твое алиби. Будь с ним помягче, а там пусть хоть повесится. Если кто–нибудь упрекнет тебя, скажи, что действуешь по моим указаниям.

Гиллспи понял, что деваться некуда.

– Ладно, – неохотно произнес он и повесил трубку. Быстро поднявшись, он напомнил себе, что даже не знает, с чего начинать поиски преступника, и поэтому Вирджил Тиббс – действительно удачно подвернувшееся алиби, снимающее с его плеч всю ответственность за расследование. Хорошо бы в довершение ко всему подсунуть Тиббсу веревку, на которой он повесится, решил Гиллспи, сгибаясь в три погибели, чтобы сесть в автомобиль.

Он нагнал того, кто был ему нужен, за два квартала до станции. Тиббс как раз приостановился, чтобы переложить чемодан в другую руку, когда Гиллспи подкатил к тротуару.

– Вирджил, лезь–ка сюда, мне надо поговорить с тобой, – сказал он.

Тиббс послушно двинулся к машине, и тут Гиллспи внезапно стало не по себе. Вирджил прошел несколько кварталов по жаре, да еще с тяжелым чемоданом, и наверняка вспотел, а Гиллспи терпеть не мог запах, который, как он думал, обычен для всех черных. Он повернулся, поспешно опустил стекло и только тогда указал Тиббсу на переднее сиденье.

– Положи чемодан сзади, – сказал он.

Тиббс так и сделал, а затем сел в машину. К величайшему облегчению Гиллспи, от него не разило.

Гиллспи тронул машину с места и отъехал от тротуара.

– Вирджил, – начал он, – сегодня я был резок с тобой. – Ему показалось, что на этом лучше остановиться, и он умолк.

Тиббс не произнес ни слова.

– Твой друг Эндикотт, – продолжал Гиллспи, – говорил о тебе с мистером Шубертом, нашим мэром. А тот позвонил в Пасадену. Потом они проконсультировались со мной, и мы пришли к решению, что ты будешь расследовать убийство Мантоли под моим руководством.

В машине наступило молчание, которое тянулось, пока они не проехали следующие три квартала. Затем Тиббс нарушил тишину, тщательно подбирая слова:

– По–моему, мистер Гиллспи, мне стоит уехать отсюда, как вы предлагали, да и для вас так было бы удобнее.

Гиллспи повернул машину за угол.

– Ну а если бы твой шеф попросил тебя остаться? – осведомился он.

– Если бы мистер Моррис попросил меня, – живо отозвался Тиббс, – я бы поехал в Англию и выследил Джека Потрошителя.

– Ну так вот, мистер Моррис сообщил, что ты можешь на неделю задержаться у нас. Ты, понятно, не относишься к нашему управлению, поэтому придется тебе обойтись без формы.

– А я и так уже давно ее не ношу, – сказал Тиббс.

– Ну и порядок. А что тебе может понадобиться, как ты думаешь?

– Я провел всю ночь на ногах, и мне было не до того, как я выгляжу, – ответил Тиббс. – Если здесь есть отель, в который меня пустят, я бы хотел побриться, принять душ и переодеться. А если бы вы смогли что–нибудь устроить с транспортом, большего мне и не нужно. По крайней мере для начала.

Гиллспи на секунду задумался.

– Тут нет гостиниц, в которые тебя пустят, Вирджил, но в пяти милях по шоссе есть мотель для цветных. Ты можешь остановиться там. А у нас в запасе есть старый полицейский автомобиль, бери, я не против.

– Только, пожалуйста, не полицейский автомобиль, – попросил Тиббс. – Было бы гораздо лучше, если бы у вас оказался на примете торговец подержанными машинами, у которого найдется на время какая–нибудь развалюха. Я не хочу быть приметным.

Гиллспи подумал, что подвести Тиббса под петлю будет куда труднее, чем он поначалу вообразил.

– Кажется, я знаю одно такое место, – сказал он и развернулся на половине пути.

Они подъехали к гаражу за железной дорогой. Здоровенный негр вышел навстречу.

– Джесс, – повелительно произнес Гиллспи, – это Вирджил, он у меня работает. Дай ему напрокат машину, в общем, устрой что–нибудь. На неделю или около того. Может быть, какую–нибудь из тех, которые ты чинил, лишь бы кое–как ползала.

– Все, что я чинил, хорошо ползают, – отозвался Джесс. – А кто будет за нее отвечать?

– Я, – произнес Тиббс.

– Тогда пойдем, – сказал Джесс и двинулся к гаражу.

Тиббс вылез из машины, взял чемодан с заднего сиденья и обратился к своему новому начальнику.

– Я явлюсь, как только приведу себя в надлежащий вид, – сказал он.

– Можешь не торопиться, – ответил Гиллспи. – До завтра ты не понадобишься. – Он резко нажал на стартер, и машина сорвалась с места, оставив за собой тучу пыли.

Тиббс поднял чемодан и вошел в гараж.

– Ты кто такой будешь? – спросил Джесс.

– Я полицейский из Калифорнии, Вирджил Тиббс.

Джесс обтер руки ветошью.

– Я и сам коплю деньги, чтобы двинуть на Запад. Хочу отвалить отсюда, – сообщил он, – только пока помалкиваю. Можешь взять мою машину. Я себе достану, если понадобится куда–нибудь съездить. А чем ты тут собираешься заниматься?

– Сегодня утром у вас в городе убили человека. Здешняя полиция не знает, как за это взяться, вот и впутали меня, чтобы было на кого свалить.

Предчувствие неизбежной беды омрачило круглое лицо Джесса.

– Как же ты сможешь вывернуться? – спросил он.

– Поймав убийцу, – ответил Тиббс.

* * *

Из–за жары и того, что Сэм лег в необычное для себя время, сон его был короток и беспокоен. К двум часам дня он уже встал и оделся. Потом приготовил сандвич из скудного набора продуктов, которые оказались под рукой, и просмотрел почту. Последнее из трех писем в маленькой пачке его корреспонденции Сэм вскрыл дрожащими пальцами. В конверте была записка на листке с типографским адресом и названием конторы и заполненный чек. Увидев его, Сэм забыл о своих волнениях по поводу убийства. Он сунул чек и письмо во внутренний карман, взглянул на часы и заторопился из дому. Для него вдруг стало очень важным успеть в банк до трех.

Час спустя Сэм заехал в полицейское управление узнать новости. Кроме того, сегодня выдавали жалованье. В дежурке Билл Гиллспи, к удивлению Сэма, мирно беседовал с Тиббсом.

Сэм взял со стола положенный ему чек, расписался в ведомости и, повернувшись, увидел, что Гиллспи ждет, когда он освободится.

– Вуд, вы не на дежурстве, я знаю, но тут нужно кое–что сделать. Вы не можете отвезти Вирджила к Эндикоттам – он хочет порасспросить дочь Мантоли.

Это был не вопрос, а смягченная форма приказа. Сэм не мог понять, с чего это вдруг Гиллспи стал так терпим к сыщику из Калифорнии, но осторожность подсказала ему, что сейчас не время и не место для расспросов. А работать он был даже рад – ему хотелось быть в гуще событий.

– Конечно, шеф, если это нужно.

Гиллспи с раздражением вдохнул воздух.

– Если бы это не было нужно, Вуд, я бы не просил тебя. У Вирджила есть машина, но он не знает дороги.

Ну почему вот, подумалось Сэму, всякий раз, когда он пытается быть вежливым с Гиллспи, новый начальник воспринимает это совсем наоборот? Он кивнул Тиббсу и на секунду заколебался: поехать на своей машине или взять патрульный автомобиль, который стоит во дворе? Правда, он не надел форму… Решение пришло внезапно: в любом костюме он остается полицейским и поэтому может вести служебную машину. Он двинулся к выходу, Тиббс следом. Когда Сэм занял место водителя, Тиббс открыл противоположную дверцу и уселся рядом. Какое–то мгновение Сэм не знал, что на это сказать, а затем решил промолчать и нажал на стартер.

Когда они выбрались из города и, минуя предместья, ехали по дороге, ведущей к горному гнезду Эндикоттов, Сэм поддался сжигавшему его любопытству.

– Похоже, что шеф переменил к тебе отношение, – заметил он и тут же подумал, не слишком ли это прямо или чересчур по–приятельски, а может быть, и то и другое.

– Понимаю, вас это должно удивлять, – ответил Тиббс. – Мое присутствие стесняло мистера Гиллспи, и, признаться, я поступил не совсем правильно, вмешавшись в беседу, которую он вел.

– Что верно, то верно, – сказал Сэм.

Тиббс пропустил замечание мимо ушей.

– Короче говоря, мистер Гиллспи поручил мне в течение ближайших дней помочь разобраться в деле Мантоли. Разумеется, с одобрения и разрешения моего прямого начальства.

– А в каком качестве? – не удержался Сэм.

– Ни в каком, мне попросту разрешили приложить руку, только и всего. И у меня масса возможностей накинуть на себя петлю.

Бетон кончился, и машина въехала на гравий.

– Надеешься справиться? – спросил Сэм.

– Могу представить кое–какие отзывы, – ответил Тиббс.

– Если из Калифорнии, они здесь ни к чему, – заметил Сэм.

– Из Калифорнии, – согласился Тиббс. – Из Сан–Квентина*.

Тут Сэм решил прекратить разговор и ехать молча.

Когда дом Эндикоттов распахнул перед ним свои двери уже второй раз за сегодняшний день, на пороге, как и прежде, стояла хозяйка. Теперь она была в простом черном платье. И хотя миссис Эндикотт не улыбалась, Сэм вновь почувствовал ее приветливую доброжелательность.

– Рада видеть вас, сэр, – сказала она. – К сожалению, не знаю вашего имени.

– Сэм Вуд, мэм.

Ее рука коснулась его ладони.

– А тот джентльмен, я уверена, мистер Тиббс. – Так же мимолетно миссис Эндикотт дотронулась до руки негра. – Входите, пожалуйста, – пригласила она.

Следом за хозяйкой Сэм двинулся в просторную, эффектно обставленную гостиную и, войдя в нее, увидел, что кроме Эндикотта здесь еще двое – мужчина и девушка. Они держались за руки, но Сэм сразу почувствовал: девушка к этому не стремилась. Мужчины поднялись навстречу вошедшим.

– Дьюна, разреши представить тебе мистера Тиббса и мистера Вуда. Джентльмены, это мисс Мантоли. И мистер Эрик Кауфман, помощник маэстро Мантоли и его импресарио.

Мужчины пожали друг другу руки. Сэм тут же перестал интересоваться Кауфманом. Было заметно, что этот моложавый человек стремится казаться старше, выше и значительнее, чем он есть на самом деле.

С девушкой все было иначе. Она продолжала спокойно сидеть на месте, и, бросив на нее осторожный взгляд, Сэм решительно переменил свои представления об итальянках. Она не только не казалось толстой, но и не было похоже, что это когда–нибудь с ней случится. Сэм отметил, что она относится к тому типу, который всегда ему нравился, – брюнетка с коротко подстриженными волосами. И эта девушка только сегодня утром узнала о том, что ее отец жестоко убит, напомнил он себе. Его словно толкнуло к Дьюне – хотелось подойти, нежно обнять ее за плечи и сказать, что все еще как–то наладится.

Но жизнь Дьюны не могла так просто наладиться – для этого нужно слишком долгое время. Сэм все еще думал о ней, когда Вирджил Тиббс со спокойным достоинством взял на себя начало разговора.

– Мисс Мантоли, – сказал он, – у нас есть единственное оправдание за то, что мы беспокоим вас в такое время. Ваша помощь необходима, чтобы найти и наказать преступника. Вы способны сейчас ответить на несколько вопросов?

Девушка подняла на него покрасневшие, заплаканные глаза, затем опустила ресницы и молчаливым кивком показала на кресло. Сэм сел, испытывая громадное облегчение, – ему больше всего хотелось уйти на задний план, пусть Тиббс сам ведет дело.

– Пожалуй, нам будет легче всего начать с вас, – сказал Тиббс, поворачиваясь к Эрику Кауфману. – Вы были здесь вчера вечером?

– Да, был… то есть не до конца. Я ушел в десять – мне было нужно в Атланту. Сами знаете, это не близкий путь, а у меня там были дела, назначенные на раннее утро.

– Вы всю ночь провели в дороге?

– О нет. Я был на месте около половины третьего. Остановился в отеле, чтобы хоть немного поспать, успел снова подняться и брился, когда… когда мне позвонили отсюда, – закончил он.

Тиббс повернулся к Дьюне, сидевшей, опустив голову и уронив на колени крепко сжатые руки. Когда Тиббс заговорил, его голос немного изменился. Он был по–прежнему спокойным и ровным, но все же в нем чувствовалось скрытое сострадание.

– Вам не известны какие–нибудь неудачливые коллеги вашего отца, которые могли бы… не слишком радоваться его успехам?

Девушка подняла глаза.

– Нет, определенно нет, – ответила она. Голос ее звучал слабо, но слова были ясными, твердыми и отчетливыми. – Я хочу сказать, это действительно так. Здешний фестиваль – целиком его идея… – Она говорила все тише и тише и наконец умолкла, даже не попытавшись закончить предложение.

– Ваш отец имел обыкновение носить при себе солидные суммы денег? Скажем, больше двухсот долларов?

– Иногда, в дороге. Я пыталась заставить его перейти на аккредитивы, но ему казалось, что с ними слишком много хлопот. – Она взглянула на Тиббса и в свою очередь задала вопрос:

– Что же, его убили из–за нескольких долларов?.. – В голосе Дьюны слышалась горечь, губы дрожали. И на глаза вновь набежали слезы.

– Я сильно сомневаюсь в этом, мисс Мантоли, – ответил Тиббс, – тут есть еще по крайней мере три серьезные версии, которые нужно тщательно проверить.

В разговор вмешалась Грейс Эндикотт:

– Мистер Тиббс, мы вам очень признательны за все, что вы делаете для нас, но нельзя ли избавить от этого Дьюну, может быть, мы сумеем и сами ответить на большинство ваших вопросов? Она потрясена случившимся, и я убеждена, вы это хорошо понимаете.

– Конечно, конечно, – согласился Тиббс. – Я могу поговорить с мисс Мантоли, когда она немного оправится от удара, а может быть, этого и вообще не понадобится.

Грейс Эндикотт ласково прикоснулась к руке Дьюны.

– Тебе надо пойти прилечь, – сказала она.

Девушка встала, но отрицательно покачала головой.

– Лучше я немного побуду на воздухе, – ответила она. – Жарко, но я все–таки выйду.

Ее собеседница все поняла.

– Я принесу твою шляпу, – сказала она, – или что–нибудь другое прикрыть голову от солнца. Это просто необходимо.

Когда обе женщины удалились, Джордж Эндикотт произнес:

– Мне не хочется отпускать ее одну. Мы живем достаточно уединенно, и до тех пор пока все не выяснится, я бы предпочел избегать осложнений. Эрик, будь добр… – Но тут ему пришлось остановиться.

Сэм Вуд ощутил внезапный порыв, какой еще никогда не испытывал. Он стремительно поднялся на ноги.

– Разрешите мне, – вызвался он.

Сэм был почти вдвое крупнее Кауфмана, а кроме того, в форме или в штатском, он оставался представителем закона. Это был его долг.

– Меня нисколько не затруднит… – начал Кауфман.

– Возможно, вы будете нужны здесь, – напомнил ему Эндикотт.

Сэм расценил это замечание как ответ на его предложение. Он кивнул Эндикотту и двинулся к входной двери. Сэм прекрасно понимал, что сейчас, в солнечный яркий день, нет никакой опасности, и почти сожалел об этом; кроме того, он предпочел бы предстать перед девушкой в полной форме, с пистолетом на поясе, чтобы она почувствовала в нем своего защитника. А так он был просто здоровенный мужчина в обычном костюме. Наконец появились миссис Эндикотт с Дьюной. Девушка была в легкой широкополой шляпе и, несмотря на свое горе, выглядела так привлекательно, что это казалось даже не совсем ко времени. Сэм вздохнул.

– Я провожу вас, мисс Мантоли, – решительно произнес он.

– Вы очень любезны, – отозвалась Грейс Эндикотт.

Сэм придержал дверь, пропуская Дьюну. Не проронив ни слова, девушка обошла дом и ступила на узенькую тропинку, которая сбегала по пологому склону и через две–три сотни футов привела их к маленькой крытой терраске, о существовании которой Сэм и не подозревал. Устроенная в небольшой ложбине, она была спрятана от взглядов почти со всех сторон. В глубине стояла скамейка, так что, сидя на ней, можно было любоваться Скалистыми горами, оставаясь невидимым.

Дьюна осторожно опустилась на скамейку и подобрала юбку, давая понять, что Сэму позволено сесть рядом. Он сел, положил руки на колени и устремил глаза к вершинам, уходившим вдаль на многие и многие мили. Ему стало понятно, почему Дьюну потянуло сюда, они словно повисли на краю вечности, и, глядя на молчаливые каменные громады, было невозможно избавиться от чувства, что дальше, за горизонтом, цепи гор продолжаются без конца. Несколько мгновений они провели в полной тишине, затем Дьюна без всякого вступления спросила:

– Это вы нашли моего отца?

– Стоит ли сейчас говорить об этом? – ответил Сэм вопросом на вопрос.

– Я должна это знать, – сказала девушка. – Вы его нашли?

– Да, я.

– Где это было?

Сэм на секунду заколебался.

– На шоссе. Прямо посередине.

– Может быть, его сбила машина?

– Нет. – Сэм помолчал, раздумывая, что еще можно сказать, щадя ее чувства. – Удар нанесен сзади, тупым предметом. Рядом лежала его палка. Я хочу сказать, его трость. Орудием убийства могла быть и она.

– Он… – Дьюна запнулась, осторожно подыскивая слова. – Это случилось мгновенно? – Впервые она повернула голову и посмотрела ему в глаза. Сэм кивнул:

– Да, он даже ничего не успел понять. И вовсе не почувствовал боли, я в этом совершенно уверен.

Ее длинные, тонкие пальцы впились в скамейку, и она вновь устремила свой взгляд на величественную панораму гор.

– Он не был очень значительным или важным человеком, – сказала она, наполовину обращаясь к молчаливым вершинам. – Он всю жизнь трудился в надежде на счастливый случай, который поможет ему занять свое место в музыкальном мире. И таким шансом мог стать фестиваль. Это очень трудная доля – жизнь музыканта, и в ней почти невозможно чего–то достичь, если вовремя не почувствовать, какая школа, какое направление идет в гору. Кто бы ни был тот человек, который убил моего отца, он убил все его неосуществленные мечты и надежды. – Она умолкла, продолжая смотреть перед собой.

Сэм украдкой глядел в ее сторону и был зол на себя за то, что в такие минуты думает, как она привлекательна. Ему отчаянно хотелось предложить ей свою защиту, держать ее руку в утешающем пожатии, и пусть она выплачется на его широком плече, если это может принести ей какое–то облегчение. Но на это он, разумеется, не мог отважиться, самое большее – это попытаться выразить свои чувства словами.

– Мисс Мантоли, мне хочется сказать, может, это послужит хоть слабым утешением… Каким бы трудным ни оказалось расследование, каждый человек в нашем полицейском управлении готов сделать все, что от него зависит, чтобы найти и наказать преступника. Это, конечно, не слишком утешит вас, но, быть может, чуть–чуть поддержит.

– Вы очень добры, мистер Вуд, – сказала Дьюна, и было похоже, что в этот момент она думает совсем о другом. – Присутствие мистера Тиббса у вас воспринимают как помеху? – неожиданно спросила она.

Сэм на секунду наморщил брови.

– По правде говоря, на это трудно ответить. Я, честно сказать, затрудняюсь.

– И все дело в том, что он негр…

– Да, все дело в том, что он черный. Вы ведь знаете, как у нас к этому относятся.

Почувствовав на себе спокойный и твердый взгляд девушки, Сэм испытал неожиданное чувство, которое был не в силах понять.

– Да, я знаю, – сказала она. – Некоторые не любят и итальянцев – им кажется, будто мы совсем иначе устроены. О, конечно, они готовы сделать исключение для Тосканини или Софи Лорен, ну а все оставшиеся годятся только в разносчики овощей да еще в гангстеры. – Она небрежно откинула волосы рукой и, отвернувшись от него, устремила глаза на горы.

– Может быть, нам стоит вернуться, – предложил Сэм, испытывая мучительную неловкость.

Девушка поднялась на ноги.

– Пожалуй, вы правы, – сказала она. – Спасибо, что побыли со мной.

Когда они подходили к дому, дверь распахнулась и появился Эрик Кауфман. Он придержал дверь, пропуская шедшего следом Вирджила Тиббса, и с подчеркнутой вежливостью пожал ему руку. Даже Сэму стало понятно, что все это делается на публику.

– Мистер Тиббс, – произнес Кауфман достаточно громко, чтобы Дьюна и Сэм могли его слышать, – мне все равно, во что это обойдется и как вы будете действовать. Я человек небогатый, но не остановлюсь ни перед чем, чтобы узнать, кто убийца, чтобы этот тип был пойман и ответил за все. – Голос его прервался. – Пристукнуть из–за угла такого человека! И не оставить ему ни одного шанса выкарабкаться! Пожалуйста, сделайте все, что только возможно.

Сэм не мог бы сказать наверняка, насколько эта речь была искренней, а насколько рассчитанной на то, чтобы произвести впечатление на девушку. Кауфман, должно быть, хорошо ее изучил, подумал Сэм, и возможно… Он не позволил себе закончить. Странное, глупое желание охватило его: чтобы Дьюна, такая, как она есть, только сегодня появилась на земле и он первый встретился ей и взял под свою защиту.

Он почувствовал, что раскисает, и решил: хватит, пора взять себя в руки.

Вирджил Тиббс распрощался, и они сели в машину. Сэм включил зажигание, вывернул на дорогу, которая спускалась в город, и, когда они уже довольно далеко отъехали от дома, заговорил:

– Ну и как, что–нибудь выяснилось?

– Да, пожалуй, – ответил Тиббс.

Сэм подождал более подробного объяснения, но ему пришлось спросить еще раз:

– Что же именно, Вирджил?

– В основном прошлое Мантоли и предыстория музыкального фестиваля. Эндикотты вложили в эту затею большие средства. Они и обосновались здесь в надежде, что Уэллс станет вторым Тенглвудом или Вифлеемом, где проводится фестиваль памяти Баха. Случалось, что такие проекты приводили к заметному успеху.

– Большинству здешних это казалось чепухой, – сказал Сэм.

– Для самих Эндикоттов было неожиданностью, когда публика охотно откликнулась, – добавил Тиббс. – Я не очень хорошо разбираюсь в музыке, но, очевидно, Мантоли составил программу, которая заинтересовала любителей разъезжать по концертам такого рода. По крайней мере, люди были готовы платить, и довольно прилично, чтобы целыми вечерами просиживать на складных стульях и бревнах, пока эта затея не будет иметь успеха и для них не поставят чего–нибудь поудобнее.

– И ничего поближе к делу? Ничего что может навести на след?

– Тут тоже кое–что есть, – неопределенно ответил Тиббс, потом добавил:

– Мистер Эндикотт просил поскорее перевезти тело в похоронное бюро.

Сэм подождал секунду–другую, и снова ему пришлось заговорить первому.

– А теперь что? – спросил он.

– Давайте вернемся в управление. Я хочу взглянуть на того задержанного парня. На Оберста.

– Я и забыл о нем, – признался Сэм. – А на что он тебе понадобился?

– Мне нужно поговорить с ним, – ответил Тиббс. – А дальше все будет зависеть от того, какую свободу действий даст мне Гиллспи.

Остаток пути они проехали молча. Вписывая машину в крутые повороты извилистой дороги, Сэм безуспешно пытался решить для себя, хочется ему или нет, чтобы сидящий возле него человек успешно справился с делом. Перед его мысленным взором возник яркий образ Дьюны Мантоли, затем, как в меняющихся кадрах проектора, он увидел Гиллспи и, не поворачивая головы, того самого негра, который сидел рядом. Вот что терзало его. Пусть бы на его месте оказался любой чужак, но мысль, что черный достигнет успеха в этом деле, была для него как зазубренный риф в бурном потоке. Они подъехали к полиции, а Сэм все еще не пришел ни к какому решению. Ему очень хотелось, чтобы преступление было раскрыто, но совершить это должен был человек, достойный его уважения, человек, на которого Сэм мог бы смотреть снизу вверх. Одна беда: ему некого было даже представить в такой роли.

Глава 6

Вирджил Тиббс остановился у стола дежурного и сообщил о своем желании увидеться с Оберстом. Затем он скрылся в направлении комнаты для цветных, предоставляя возможность взвесить просьбу и проконсультироваться с Гиллспи. Шеф куда–то вышел, и дежурному пришлось брать ответственность на себя. Тщательно перебрав в памяти данные ему инструкции, он наконец решился – вызвал Арнольда и сказал, чтобы тот провел Тиббса в камеру, где сидит Харви Оберст.

Когда стальная решетчатая дверь отодвинулась, пропуская Тиббса, Оберст привстал.

– Нечего его сюда совать, – запротестовал он. – Посадите его куда–нибудь еще. Мне тут не нужны всякие черн…

Стальная решетка с лязгом захлопнулась.

– А вот ты ему нужен, – с издевкой сообщил Арнольд и удалился.

Оберст плюхнулся на самый краешек жестких нар, Тиббс спокойно уселся по другую сторону. В одной рубашке с засученными рукавами и без галстука, он сидел молча, сложив на коленях худые темные руки, и не обращал внимания на Оберста. Проходила минута за минутой, но ни тот, ни другой не делали попыток вступить в разговор. Затем Оберст стал проявлять признаки беспокойства. Пошевелил руками, завозил ногами, потом заерзал на месте и, обретя голос, заговорил:

– С какой стати на тебе одежда белого?

Тиббс продолжал словно бы не замечать его присутствия.

– Я купил ее у белых, – наконец сказал он.

Теперь Харви Оберст повнимательней присмотрелся к своему соседу по камере и откровенно изучил его с ног до головы.

– Ты учился в школе? – спросил он.

Тиббс неторопливо кивнул:

– В колледже.

Оберст ощетинился:

– Думаешь, больно умный, а?

Вирджил Тиббс, по–прежнему не отрываясь, смотрел на свои сжатые пальцы.

– В общем, диплом мне дали.

На секунду вновь наступило молчание.

– Где это тебя пустили в колледж?

– В Калифорнии.

Оберст переменил позу, забравшись с ногами на жесткие доски.

– Они там и сами не знают, что делают.

Тиббс пропустил замечание мимо ушей.

– Кто такая Делорес Парди? – спросил он.

Оберст подался вперед.

– Не твое дело, – отрезал он. – Она белая девушка.

Тиббс расцепил руки, откачнулся назад и, точно так же, как Оберст, положил ноги на нары.

– Либо ты будешь отвечать на мои вопросы, – сказал он, – либо пеняй на себя, если тебя вздернут за убийство!

– Ты бы не шлепал губами, черномазый, не тебе меня приговаривать, – окрысился Харви. – Ты ноль без палочки и всегда им останешься. Школа или там колледж не сделали тебя белым, ты и сам это прекрасно знаешь.

– А я и не особенно хочу быть белым, – сказал Тиббс. – Да и потом, белый ты или черный – какая разница, если болтаешься на веревке? А когда уж поваляешься в земле что–нибудь с годик или чуть больше, считая с этого дня, никто и не вспомнит, какого цвета была твоя кожа, и всем будет в высшей степени наплевать на это. Ее уже вовсе не станет. Тебе этого хочется?

Оберст подтянул колени к груди и обхватил их руками, словно защищаясь.

– Кого ты из себя корчишь, черт тебя подери? – бросил он Тиббсу. Но в его голосе чувствовался страх, а вовсе не высокомерие, которое ему хотелось придать своим словам.

– Я полицейский. Ищу человека, убившего того, чьи деньги ты прикарманил. Хочешь верь, хочешь нет, но это так и есть. И между прочим, кроме меня, тут никто не думает, будто ты можешь быть не причастен к убийству. Так что уж лучше держись за меня – я твой единственный шанс в этом деле.

– Никакой ты не полицейский, – помолчав, сказал Оберст.

Тиббс полез в карман рубашки и вытащил маленькую белую карточку в пластиковой обложке.

– Я работаю в Пасадене следователем, можешь считать сыщиком, если тебе понятней. Меня одолжили на время здешнему полицейскому управлению, чтобы найти, кто убил Мантоли – того, на которого ты наткнулся. И хватит вопросов. Либо ты ставишь на меня, либо тебя будут судить за убийство.

Оберст хранил молчание.

Тиббс выдержал томительную паузу.

– Кто такая Делорес Парди? – вновь спросил он.

Оберст решился:

– Она живет рядом со мной. Там таких навалом.

– Сколько ей лет?

– Шестнадцать, скоро семнадцать.

– Знаешь, как у нас таких называют? Санквентинские перепелочки.

Оберст живо откликнулся:

– Я попал с ней в одну историю, но вовсе не так, как ты думаешь.

– Что же случилось?

Оберст ничего не ответил.

– Я ведь могу пойти и посмотреть в твоем деле, – напомнил Тиббс. – Но я предпочитаю услышать это от тебя.

Оберст признал поражение:

– Эта Делорес, она хоть и молоденькая, но уже сложена будь здоров, сметана, как скирда, если понимаешь, что это значит. В общем, есть за что подержаться.

– Таких много, – заметил Тиббс.

– Да, но эта Делорес прямо лопается от гордости из–за того, с чем родилась на свет. Она до смерти любит выставлять себя напоказ. Ну, пошли мы с ней погулять к пруду Кларка. Я не собирался делать ничего такого, очень мне нужна эта семейная каталажка.

Тиббс кивнул.

– Ну и вот, она с чего–то спросила, как я думаю, хорошая у нее фигура? А когда я сказал «хорошая», ей взбрело показать все в натуре.

– Это была ее идея? – спросил Тиббс.

– Во–во, как ты сказал, ее идея. Я не подначивал и не думал вовсе, я просто не стал ее останавливать.

– Не много найдется таких, которые бы тебя осудили, но это было довольно рискованно.

– Пожалуй. В общем, она уже наполовину разделась, как вдруг из–за кустов вылез фараон. И меня забрали.

– А что с девушкой?

– Ее отослали домой.

– Ну а дальше?

– Подержали меня и отпустили. Еще сказали, чтобы больше я с ней не путался.

– Ты ее видел с тех пор?

– Ясное дело. Она живет на углу Поулк–стрит, в полквартале от меня. Я вижусь с ней всю дорогу. Она зовет прогуляться еще разок.

– Это все?

– До капли. Так что вытащи меня из этого дела, а?

Чтобы размять затекшие мускулы, Тиббс встал, взялся за стальную решетку двери и всем телом откинулся назад.

– Ты каждый день бреешься? – спросил он.

Удивленный Оберст потрогал свой подбородок.

– В общем–то да. Только вот сегодня пропустил. Я и так всю ночь не спал.

– С чего бы это?

– Ходил в Кенвилл повидаться с одним знакомым. Мы… пару раз встречались.

– И что же, ты очень поздно возвращался?

– Да, что–нибудь около двух. Может, и еще позже. Тут–то я и наткнулся на этого типа на дороге.

– Что же ты сделал? Только говори, как есть, и не старайся угадать, что мне хочется от тебя услышать. Просто расскажи, как было на самом деле.

– Ну, этот малый лежал вниз лицом на дороге. Я подошел взглянуть, нельзя ли чем помочь. Но он был уже мертв.

– С чего ты это решил?

– Я просто знал, и все тут.

– Дальше. – Ну, потом я увидел бумажник, он валялся чуть в стороне, футах в четырех, может, в пяти.

Вирджил Тиббс подался вперед.

– Это очень важный момент, – с нажимом произнес он. – По мне, все одно, поднял ты бумажник или вытащил из кармана – тут нет никакой разницы. Но ты абсолютно уверен, что нашел его на дороге рядом с трупом?

– Клянусь! – ответил Оберст.

– Ну и ладно, – отступил Тиббс. – Что было дальше?

– Я поднял его и заглянул внутрь. Там была куча денег. Вот я и подумал: ведь ему они больше не нужны, а если оставить бумажник на месте, его ухватит первый, кто пойдет следом.

– Похоже на правду, – согласился Тиббс. – А теперь скажи, как ты с ним засыпался?

– Ну, я не мог быть спокоен насчет этого – из–за малого, которого убили. Стоило кому–нибудь увидеть у меня этот бумажник, мне бы греметь со страшной силой, вот я и пошел к мистеру Дженнингсу. Это заведующий банком, а знакомы мы потому, что я работал у него в выходные. Я ему все и выложил. А он сказал, что о таких делах надо сообщить куда следует, и позвонил фараонам. В общем, меня засадили. И даже не знаю, что теперь будет.

Тиббс выпрямился.

– Предоставь это мне, – сказал он. – Если только твоя история не полезет по швам, у тебя все будет нормально. – Повысив голос, чтобы быть услышанным в коридоре, он позвал Арнольда и молча подождал, когда тот придет и выведет его из камеры.

Чуть позже Тиббс зашел в бюро погоды и изучил записи осадков за последний месяц.

Билл Гиллспи оторвал глаза от стола и увидел в дверях кабинета своего нового помощника из Пасадены. Биллу было совсем не по душе разговаривать с Тиббсом, да и вообще с кем бы то ни было. Все, что ему хотелось, – это пойти домой, принять душ, чем–нибудь подкрепиться и улечься в постель. Рабочий день уже подходил к концу, а он был на ногах с самого рассвета.

– Ну, что там еще? – спросил он.

Тиббс подошел довольно близко к столу, но садиться не стал.

– Поскольку вы поручили мне вести следствие, мистер Гиллспи, я бы просил вас выпустить Харви Оберста.

– С какой стати? – с вызовом спросил Гиллспи.

– Он не причастен к убийству, я в этом уверен, и, надо сказать, по более серьезным причинам, чем выдвинул перед вами утром. У вас, правда, есть формальные основания держать его под замком за ограбление трупа – ведь он поднял бумажник, но я переговорил с мистером Дженнингсом из городского банка и услышал подтверждение, что Оберст, как и рассказывает, принес свою находку к нему, по крайней мере, попросил совета на этот счет. Если защита получит в свидетели такого уважаемого гражданина, добиться осуждения Оберста будет попросту невозможно.

Гиллспи махнул рукой в знак того, что снимает с себя ответственность.

– Хорошо, пусть катится на все четыре стороны. Тебе отвечать. А на мой взгляд, он серьезный подследственный.

– Мне не нужен подследственный, – сказал Тиббс. – Мне нужен убийца. Оберст не тот, кого мы ищем, я в этом совершенно уверен. Благодарю вас, сэр.

Тиббс удалился из комнаты, и Гиллспи с некоторым удовлетворением отметил, что по крайней мере ему известно, как и когда вставить «сэр». Он встал с кресла и хмуро поглядел на бумаги, лежащие на столе. Затем пожал плечами и пошел к проходной. Отвечать за это придется Вирджилу, он, Гиллспи, ни при чем, что бы там ни случилось.

Сразу же после полуночи Сэм Вуд сел за руль патрульного автомобиля, взглянул на отметку бензина, чтобы проверить, полон ли бак, и выехал с полицейской стоянки. Впереди было восемь часов привычного одиночества в городе, который скоро уснет, но в эту ночь все казалось другим. Где–то здесь, возможно совсем рядом, притаился убийца. Тот, для которого жизнь человека значит меньше, чем его минутные побуждения.

Сегодня, как никогда, надо быть начеку, решил Сэм, поворачивая на запад по своему обычному маршруту. На какое–то мгновение он забылся и позволил воображению нарисовать приятную картину: он ловко заманивает и ловит убийцу, вина которого настолько очевидна, что это выясняется уже по дороге в полицию…

«Нет, так легко это не получится», – сказал себе Сэм. Все сейчас на стороне убийцы. Невидимый, неведомый, он мог спрятаться и напасть в любую минуту, в любом месте, по своему выбору. И кто знает, думал Сэм, может, неизвестный убийца возьмет и решит, что он, Сэм, видел чересчур много. Тогда этой ночью убийца выйдет на охоту за ним. Сэм незаметно опустил руку и впервые с тех пор, как надел полицейскую форму, ослабил застежку на кобуре. Да, это будут долгие восемь часов.

Пока машина петляла по пустынным молчаливым улицам, Сэму неожиданно пришла в голову идея. Воплощение ее было связано с риском и явным превышением полномочий. Это даже могло быть квалифицировано как пренебрежение служебным долгом. Несмотря на все «против», он почти в тот же миг понял, что так или иначе пойдет на это. Он резко свернул за угол и повел машину по дороге, которая поднималась к дому Эндикоттов.

Когда колеса автомобиля зашуршали по гравию, Сэм был преисполнен непреклонной решимости. Мантоли убит, и никто не знает почему. Неведомая причина могла затрагивать и его дочь. Сэм подумал о девушке, которая сидела вчера в такой близости от него, глядя на горные вершины, и ему почти захотелось, чтобы убийца опять попытался подкрасться и нанести удар, но не раньше, чем он, Сэм, окажется рядом.

Город остался далеко внизу, и воздух показался прохладнее и чище. Включив фары, Сэм с заправской ловкостью вел машину по извилистой дороге, наполовину заходившей во владения Эндикоттов.

Мерцание света на белых столбиках вдоль обочин предупредило Сэма, что какой–то автомобиль едет навстречу.

В том месте, где дорога была чуть пошире, Сэм свернул к обочине, включил подфарники и стал ждать. Чтобы быть наготове, он потянулся за карманным фонариком, висевшим на рулевой колонке, и взял его в левую руку. Фары приближающегося автомобиля отбрасывали в небо все более яркий отсвет и наконец показались из–за поворота, и в тот же момент Сэм, будто что–то толкнуло его, включил стоп–сигнал. Водитель встречной машины нажал на тормоза и остановился у противоположной обочины. Сэм ослепил его вспышкой фонарика и, когда водитель, защищая глаза, вскинул руку, узнал Эрика Кауфмана.

– Что вы делаете здесь на дороге в такой час? – потребовал Сэм.

– Я еду в Атланту. А что такое?

Сэм почувствовал в его голосе скрытую враждебность и насторожился.

– Вы всегда выезжаете в Атланту после полуночи?

Кауфман высунулся из машины.

– Какое вам до этого дело? – спросил он.

Сэм стремительно шагнул вперед и оказался вплотную к Кауфману. Его правая рука покоилась на рукоятке пистолета.

– Может, вы случайно забыли, – сказал он, раздельно выговаривая каждое слово, – но еще не прошло и суток, как в нашем городе было совершено убийство. И пока виновный не пойман, дела каждого – наше дело, особенно если кто–то отправляется по ночам в дальние поездки. А теперь я жду вашего ответа.

Кауфман провел рукой по лицу.

– Прошу прощения, сэр, – извинился он. – Я выбит из колеи, и вы, конечно, понимаете почему. Я только что от Эндикоттов, мы обсуждали проблемы, связанные с фестивалем. Поскольку в него уже вложено порядочно местных средств, мы решили продолжать дело, несмотря на то что Энрико мертв. Если отложить на год, кто знает, может, и мы все умрем. Простите, я неудачно выразился. – Кауфман сделал усилие, пытаясь овладеть собой. – В общем, я решил поехать в Атланту и выяснить, нельзя ли договориться с каким–нибудь дирижером, способным заменить маэстро, а кроме того, мне нужно заняться оркестром. В этом отношении все уже было сделано, но из–за того, что произошло, может быть, придется начинать сначала.

Сэм немного смягчился:

– Все это прекрасно, но к чему выезжать так поздно? Если вспомнить, что вы рассказывали мне и Вирджилу, вам совсем не удалось выспаться прошлой ночью. Вряд ли вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы вести машину.

– Тут вы правы, – согласился Кауфман. – Честно сказать, я уехал, чтобы никому не мешать. Единственную комнату для гостей занимает Дьюна, и как раз сейчас ей особенно нужен покой. Самое разумное для меня было сесть в машину, немного отъехать от города и остановиться в мотеле. Рано утром я могу отправиться дальше и к двенадцати быть в Атланте. У вас этот план вызывает какие–нибудь возражения?

Сэм понял, что объяснение выглядит вполне правдоподобно, а кроме того, ему не хотелось, чтобы личная неприязнь к человеку как–то сказалась на его решении. И еще он вспомнил, что эта затерянная горная дорога вовсе не входит в район его патрулирования. Свой–то район он как раз и бросил. И если убийца сейчас подкрадывается к очередной жертве…

– Как дела там, у Эндикоттов? – спросил он.

– Все нормально. Обстановка, конечно, напряженная, но ничего страшного. А вы к ним? Ваш поздний приезд наверняка их взволнует, а может, и испугает. Я бы не ездил на вашем месте, если нет особой необходимости.

Сэм жестом показал Кауфману, что он его не задерживает.

– Будьте осторожней, – предупредил он, – и не вздумайте проезжать мотель, обязательно постарайтесь вздремнуть. Иначе может случиться, что и вы окажетесь в морге рядом с вашим хозяином.

Кауфмана передернуло, но он смолчал.

– Ладно. Я последую вашему совету. Поезжайте за мной, если это вам кажется нужным. Но только не беспокойте их, они столько перенесли за сегодняшний день, что просто страшно подумать.

Он нажал на стартер и отвел свой пикап от обочины. Сэм молча смотрел ему вслед и, лишь когда Кауфман отъехал на порядочное расстояние, осторожно развернул машину на узкой дороге и поехал за ним.

Притормаживая и стараясь держаться на второй скорости, Сэм размышлял о том, что Кауфман с Дьюной, наверное, близкие друзья, по крайней мере у него была возможность часто видеться с ней, а при той кочевой жизни, которую вели эти люди, он мог быть единственным, кого она хорошо знала. Это предположение привело Сэма в бешенство. Он видел девушку только раз, в тот день, когда она потеряла отца, и все же его не покидало чувство, что он вправе проявлять беспокойство и заботу о ней.

Машина въехала на городскую мостовую, и ее перестало трясти. Это вернуло Сэма к мысли об убийце, который разгуливает на свободе где–то тут, в городе. По крайней мере существовала большая вероятность, что он еще здесь. Пустынные улицы тонули во мраке, и пятна света над редкими фонарями выглядели тоскливо и одиноко. Сэму вновь пришло в голову, что убийце не найти лучшей мишени, чем он; в жаркую духоту ночи вполз какой–то зловещий холодок и затаился в темноте выжидая.

Недавно Сэм читал о чем–то похожем. И в книжке ему попалось слово, такое странное и необычное, что Сэм счел своим долгом посмотреть его в словаре. Теперь он не мог вспомнить, что это за слово, но в одном был уверен: оно начиналось с «м». И как бы там ни было, то, что оно значило, висело сейчас в воздухе.

Сэм не был трусом. Подгоняемый сознанием долга, он совершил тщательный круг по городу. Когда это было позади, он из осторожности перенес на другое место свою обычную остановку для составления рапорта. Нет уж, он не будет испытывать судьбу, как всегда останавливаясь против аптеки: неизвестный, изучивший все ночные передвижения Сэма, мог поджидать его там. Закончив составлять свой подробный отчет, Сэм положил планшетку, и вдруг его охватило странное ощущение, будто что–то подкралось сзади и надавило ему на шею. Он рывком послал машину вперед и с необычной для себя скоростью погнал к ночной закусочной, к ее спасительным ярким огням.

Допив свое имбирное пиво, Сэм завершил завтрак куском лимонного пирога и возвратился к машине и к спящему городу, защищать который было его долгом. Ощущение, что за ним постоянно кто–то следит и что порой опасность совсем–совсем близко, не покидало его, пока редкие просветы на небе не сменились пылающей утренней зарей. В восемь часов Сэм с мастерской точностью ввел свою машину на стоянку перед полицейским управлением. Уж этой–то ночью он отработал свое жалованье.

Глава 7

Билл Гиллспи с нетерпением ждал, когда в трубке послышится ответ на его междугородный вызов. В обычное время он поручил бы кому–нибудь эту будничную проверку, но сегодня у него были свои причины потерпеть и сделать все самому. Что бы теперь ни случилось, Вирджил Тиббс оставался его алиби, по выражению Фрэнка, но ему не хотелось отсиживаться за чужой спиной – он сам поймает убийцу. К телефону подошел служащий отеля.

– У вас останавливался некий Эрик Кауфман?

– Да, сэр.

– Вам ведь ясно, кто это говорит? Так вот, сообщите все, что вы знаете, о действиях Кауфмана позапрошлой ночью. Когда зарегистрирован, в какое время приехал и тому подобное. Говорите как можно подробнее. Одну минутку…

Гиллспи пододвинул линованный блокнот. «Кауфман», – надписал было он верхний листок, но вовремя остановился. Кто–нибудь может увидеть. Проверить Кауфмана было его собственной идеей, и он не хотел никого на нее наталкивать.

– Ну вот, теперь давайте.

– Мистер Кауфман остановился у нас четыре дня назад. Он взял не слишком дорогой номер с ванной. Позапрошлой ночью он приехал что–то после двенадцати, я бы сказал, ближе к двум. Дежурный не заметил точного времени, потому что, как он говорит, немного вздремнул и не посмотрел на часы. Он полагает, что, когда мистер Кауфман разбудил его, было около двух. Он помнит, что мистер Кауфман обмолвился о своем опасении, как бы ему не повредил вишневый пирог, который он съел перед приездом в отель, – вряд ли это было благоразумно в такой час.

Гиллспи перебил:

– Откуда у вас под рукой все эти сведения? Вы что, ждали моего звонка?

– Нет, сэр, но я уже говорил с дежурным по просьбе одного из ваших людей, он звонил вчера… По–моему, он назвал себя Тиббс, мистер Тиббс.

– Угу… Ну, хорошо, спасибо, – промычал шеф. – О моем звонке, конечно, никому ни слова.

– Разумеется, сэр, мистер Тиббс уже предупредил нас. Но мы понимаем и так. Надеюсь, вы найдете того, кого ищете. Уверен, что найдете.

– Благодарю, – заключил разговор Гиллспи и положил трубку.

Откинувшись в кресле, он сказал себе, что нет никаких разумных причин расстраиваться. Вирджил получил от него задание расследовать убийство и действует согласно приказу, да и что еще ему остается! Так или иначе, с Кауфманом все выяснилось. Из–за приоткрытой двери показалась голова Арнольда.

– Шеф, только что звонил Ральф, тот, который работает по ночам в закусочной на шоссе. Он задержался, чтобы позавтракать после своей смены. И он говорит, что сейчас там обедает человек – ну, просто проезжий, – про которого Ральф думает, будто он кое–что знает об убийстве.

– А какая у него машина? – перебил Гиллспи.

– Розовый «понтиак», последняя модель. Номер калифорнийский.

– Ступай приведи этого типа, – приказал Гиллспи, – скажи ему повежливей, что я прошу зайти на несколько минут. И тащи сюда Ральфа, только не задерживайся.

Гиллспи вновь откинулся назад и задумался. На Ральфа нельзя особенно полагаться, хотя, с другой стороны, он может кое–что знать. Ральф не слишком умен, но все же у него бывают интуитивные проблески – эдакое чутье животного при встрече с опасностью. А опасным ему кажется все, что хоть как–то нарушает привычное положение вещей. Пусть даже на этот раз бармен вообразил невесть что, Гиллспи нисколько не превышает своих полномочий – он имеет полное право опросить приезжего в интересах расследования. Постоянные мысли о деле заставляли Гиллспи нервничать. Он сам чувствовал это и, поразмыслив, решил построже следить за собой, по крайней мере пока все не останется позади. Он был еще новичком на службе, и любой промах мог стоить ему карьеры. А Гиллспи знал, что вполне способен оступиться, если не начнет следить за своими шагами. В дверях появился Вирджил Тиббс. Как раз сейчас Биллу совсем не хотелось его видеть (честно говоря, ему вообще не хотелось видеть цветного сыщика), но что поделаешь, коли это необходимо.

– Привет, Вирджил, – процедил он. – Ну и как, что–нибудь сдвинулось с места?

Тиббс кивнул:

– Пожалуй, да.

Гиллспи встретил это известие с озлобленной недоверчивостью.

– Что ж, расскажи, а я послушаю, – заявил он.

– Я с радостью сделаю это, мистер Гиллспи, когда будет что рассказать. Теперешние сведения еще слишком разрозненны, чтобы останавливать на них ваше внимание. Как только у меня составится связная картина, я предложу вам исчерпывающее донесение.

Темнит, подумал Гиллспи. Не хочет признаваться. Он не стал настаивать. В кабинет заглянул Арнольд:

– Мистер Готтшалк уже здесь, шеф.

– Готтшалк?

– Тот джентльмен с розовым «понтиаком», из Калифорнии.

– А–а. Попроси его сюда.

Вирджил Тиббс не успел выйти из кабинета, как Готтшалк появился в дверях. Это был очень деловой на вид мужчина, полный, средних лет, с короткой армейской стрижкой.

– Я что–нибудь нарушил? – спросил он отрывисто.

Билл Гиллспи указал на стул:

– Не думаю, не думаю, мистер Готтшалк. Но я был бы весьма признателен, если бы вы смогли уделить мне немного времени. Двое суток назад, ночью, у нас произошло убийство, и мы решили, что вы, быть может, сумеете помочь нам кое–что выяснить.

Тиббс был уже на пороге, но тут он остановился, вернулся и сел. Гиллспи заметил это, но ничего не сказал.

– Ваша фамилия Готтшалк, если не ошибаюсь? – начал Гиллспи.

Вопрос прозвучал откровенным приглашением сообщить остальные сведения. Готтшалк полез во внутренний карман, достал бумажник и положил визитную карточку на стол перед Гиллспи.

– Нельзя ли и мне взглянуть? – попросил Тиббс.

– О, конечно, – Готтшалк достал еще одну карточку. – Вы… здесь работаете?

– Моя фамилия Тиббс, Вирджил Тиббс. Я расследую убийство, о котором упомянул мистер Гиллспи.

– Простите, я сразу не понял. – Готтшалк протянул руку.

Не вставая с места, они обменялись рукопожатием. Затем Тиббс спокойно принял прежнюю позу и стал ждать, когда Гиллспи продолжит беседу. В кабинет вновь заглянул Арнольд.

– Ральф пришел, – коротко доложил он.

Гиллспи заколебался и начал было вставать, словно собираясь выйти из комнаты. Но в эту минуту в дверях появился Ральф и, едва завидев Готтшалка, выбросил руку в драматическом жесте.

– Тот самый, – заявил он.

Гиллспи снова сел. Готтшалк повернул голову, чтобы взглянуть на Ральфа, затем вновь посмотрел на Гиллспи – он был явно озадачен. Арнольд остался у входа, не зная, что делать дальше.

– Так что ты хотел сказать насчет этого джентльмена, Ральф? – почти по–приятельски спросил Гиллспи.

Бармен набрал побольше воздуху:

– Ну, я и забыл про все это, пока он не объявился тут снова. Этот тип, я вот о нем говорю, заходил в закусочную в ту самую ночь, минут за сорок пять до мистера Вуда.

– Ничего не понимаю, – сказал Готтшалк.

– Как раз перед его приходом я подметал у дверей, – продолжал Ральф, – и просто не мог пропустить машину, если б какая проехала. Кроме него, никого не было.

– Ты заметил, с какой стороны он подъехал? – спросил Гиллспи.

– Да, он ехал на юг.

– Продолжай.

– Ну, потом я узнал, что Сэм… я хочу сказать, мистер Вуд наткнулся на того мертвого итальянца прямо посреди шоссе. А до тех пор пока мистер Вуд нашел тело, не было ни одной машины, только вот этот и проехал. – Ральф остановился и сглотнул. – Вот я и решил, что это он.

Готтшалк вскочил с кресла со стремительностью, которой трудно было ожидать от такого полного человека. Но он тут же взял себя в руки и вновь уселся.

Билла Гиллспи как осенило.

– Ну так вот, Вирджил, валяй, это по твоей части, – сказал он и облегченно откинулся на спинку кресла.

Идея держать под рукой мальчика для битья, которому ничего не светит и на которого в случае чего повалятся все шишки, начинала ему нравиться. И к тому же, хотя Гиллспи не слишком хотел признаваться себе в этом, он понимал, что Тиббс кое–что смыслит. Много ли, мало – этого он еще не мог сказать, но где–то в глубине души у него таилось горькое подозрение, что, может быть, и побольше, чем любой другой в местной полиции, включая и его самого. Чувства Гиллспи были во многом сходны с ощущениями человека, который учится летать и уже убежден, будто знает, как это делается, но, внезапно столкнувшись с незнакомой ситуацией, горячо желает, чтобы управление самолетом взял на себя инструктор. Но инструктора, на которого можно опереться в критическую минуту, у Гиллспи никогда не было, и от этого его положение казалось еще сложнее.

– Судя по вашей карточке, мистер Готтшалк, – начал Тиббс, – вы инженер на космодроме, специалист по подготовке пусковых площадок.

– Совершенно верно, – ровно ответил Готтшалк. – Мы здорово завязли со всем этим делом на мысе. Я как раз туда и спешил, когда проезжал через ваш город.

– Чтобы успеть к вчерашнему запуску?

– Вы абсолютно правы, мистер Тиббс.

– О каком это мысе идет речь? – перебил Гиллспи.

– О мысе Кеннеди.

– Ну да, конечно. – Гиллспи кивнул Тиббсу, чтобы тот продолжал, и перевел взгляд на Ральфа. Бармен стоял, полуоткрыв рот, словно ошарашенный открытием, что заподозренный им человек имеет отношение к тем величественным свершениям, о которых он читал в газетах.

– Перекусив в закусочной, мистер Готтшалк, вы миновали город и поехали дальше, на юг?

– Да, я проехал без остановки миль сто пятьдесят или около того, пока хватило бензина.

– Ваша работа, конечно, засекречена, мистер Готтшалк? – осведомился Тиббс.

– Литера «Q», если вам известно, что это значит.

– Стало быть, вы имеете отношение к ракетным установкам?

– Да, совершенно верно. Наша компания имеет несколько контрактов в этой области.

– И чтобы уж выяснить все до конца, почему вы поехали на машине, а не поездом или, скажем, не вылетели самолетом?

– Понимаю вас, мистер Тиббс. Я решил на этот раз добираться на машине, потому что хотел взять неделю после запуска и вместе с женой отдохнуть на юге Флориды. То есть, конечно, в том случае, если все пройдет хорошо. Но могу сказать вам лишь в общих чертах: после запуска выяснилось, что мне необходимо вернуться на заводы, вот почему я вновь здесь.

– Другими словами, вы отправились на машине, чтобы иметь ее под рукой, если сможете поехать в отпуск вдвоем с миссис Готтшалк?

– Абсолютно точно.

– А почему вы выбрали такой поздний час?

– Из–за жары. Она была просто невыносимой. А у меня машина без кондиционера, вот я и отправился с вечера – я не гнался за расстоянием, мне хотелось проехать сколько возможно в пределах разумного и в то же время чувствовать себя комфортно.

– Ну что же, сэр, мне остается задать вам последний вопрос: когда вы проезжали через Уэллс, не попалось ли вам на глаза что–нибудь необычное? Я понимаю, вы не видели тела на шоссе, иначе бы вы остановились. Но, может быть, вы заметили что–нибудь другое, имеющее значение для расследования? Прохожих? Признаки того, будто здесь что–то происходит?

Готтшалк отрицательно покачал головой:

– Мне не хочется, чтобы у вас складывалось впечатление, будто я стараюсь остаться в стороне, но я действительно не заметил ничего такого. По сути дела, город показался мне просто вымершим, если можно так выразиться.

Тиббс поднялся:

– Вы очень помогли нам, сэр, и мы испытываем глубокую признательность за то, что вы потратили на нас столько времени.

Готтшалк вскочил на ноги:

– Я могу идти?

– Конечно, сэр. Согласно закону, вы могли поступить так в любую минуту и даже не были обязаны приходить сюда. Надеюсь, это было сразу понятно и вы восприняли наше приглашение только в порядке просьбы.

– Честно говоря, – ответил Готтшалк, – у меня создалось несколько иное впечатление. Я решил, что попался в какую–нибудь местную ловушку с превышением скорости или нарвался на другое крючкотворное правило, ну, вы знаете, как это бывает. Я уже приготовился заплатить штраф.

– Мистер Гиллспи и другие влиятельные лица Уэллса никогда не прибегают к подобным вещам. Позвольте официально сообщить вам, что вы совершенно свободны от подозрений.

– Ну что же, спасибо, я желал бы всем полицейским быть похожими на вас. И если можно так выразиться, никого не задевая, я рад видеть, что демократия делает успехи на Юге не только на словах всяких политиков. До свидания, джентльмены.

Кабинет опустел, но Гиллспи сделал жест Тиббсу, чтобы тот остался. Он не предложил ему вновь присесть, и Тиббс, стоя, ждал, когда все отойдут подальше от дверей. Затем Гиллспи взял со стола карандаш и стал вертеть его в пальцах.

– Вирджил, я разрешил тебе вести беседу, потому что сам закрепил за тобой дело Мантоли, но, по–твоему, сказать этому человеку, что он свободен от всяких подозрений, страшно остроумно? Он работает в очень важной компании. Предположим, он сообщит там обо всем, а он вполне может это сделать, ну и как ты будешь выкручиваться, если вдруг обнаружишь, что он знает больше, чем признался сейчас? – Гиллспи откинулся на спинку кресла. – А пожалуй, так оно и есть, попробуй только пораскинуть мозгами. Этот тип, как он и сам признался, проехал через наш город, прямо по тому месту, где Сэм нашел тело… я хочу сказать, где мистер Вуд нашел тело. И после него ни в ту, ни в другую сторону не прошло ни единой машины. Не спорю, он не похож на виновного, но он был на месте преступления приблизительно в то время, когда оно совершилось. Ты ведь помнишь, что сказал на этот счет доктор? Указанное им время смерти точно совпадает с тем моментом, когда твой дружок Готтшалк должен был проезжать мимо, а ты объявил ему, что он официально вне подозрений.

Если Тиббс и дрогнул, то не показал виду.

– Вы привели очень резонные доводы, мистер Гиллспи, и я был бы полностью с вами согласен, если бы не одно обстоятельство.

– Что же это такое, Вирджил?

– Мантоли был убит вовсе не там, где нашли тело.

Глава 8

В четыре часа дня Сэм Вуд зашел на службу узнать, как идут дела. Войдя в дверь, он поймал выразительный взгляд Пита, перешедшего теперь на дневное дежурство, и прямиком зашагал в умывальную, где через несколько секунд оказался и Пит.

– Сегодня утром твой дружок Вирджил посадил Гиллспи в здоровенную лужу, – доверительно сообщил Пит.

Сэм глянул поверх туалетных кабинок и удостоверился, что там никого нет.

– Что же произошло? – спросил он.

– Насколько мне известно, Гиллспи выкопал еще одного подозреваемого, а Вирджил и этого спустил вниз по речке.

– Еще одного подозреваемого? – переспросил Сэм.

– Да, какого–то малого, который проезжал тут как раз в ночь убийства. Его приметил Ральф – ну, парень из закусочной на шоссе, а Гиллспи распорядился, чтобы этого человека привели сюда. Потом он свалил допрос на Вирджила, а Вирджил отпустил того на все четыре стороны.

– И Гиллспи позволил ему встать и уйти?

– То–то и оно. Потом у Вирджила и Гиллспи был небольшой разговор…

– Кто бы сомневался, что был!

– Нет, совсем в другом смысле, самый что ни на есть приятельский разговор. Вирджил как–то разобъяснил все Гиллспи; когда Арнольд проходил мимо кабинета, Гиллспи внимал Вирджилу смиренный, как Моисей. Арнольд не уловил, о чем они толковали, но, наверное, о чем–нибудь важном. Может, как–то удастся узнать об этом у Вирджила? Спросить, продвинулось ли дело, проявить интерес к его работе.

– А он здесь?

– Нет, он весь день не показывался. Залез в свой дряхлый автомобиль, который ему тут устроили, и укатил. А куда, никому не известно.

– Может, он соскучился в одиночестве и двинул поискать какую–нибудь черномазенькую красотку, чтобы поразогреться. – Едва сказав это, Сэм устыдился своих слов. Ему мучительно захотелось, чтобы они никогда не были произнесены.

– Ну–у, не знаю, – протянул Пит. – Уж больно он смышлен для черномазого. Готов спорить, он сейчас каким–то образом работает на дело.

Сэм поспешил оговориться и был рад, что сумел взять свои слова обратно.

– Я пошутил. Вирджил – малый в порядке. Меня не удивит, если он выйдет молодцом в этом деле.

– Один черт, Гиллспи все присвоит себе.

– Ну, в любом случае Вирджил не дурак.

– Самый толковый черный, которого я когда–нибудь видел, – заключил Пит и добавил в виде особой похвалы:

– Ему бы надо родиться белым.

Сэм согласно кивнул.

Несмотря на жаркий день и вроде бы естественную в домашней обстановке неофициальность, преподобный Амос Уайтберн был в своем черном облачении. Гостиная выглядела бедно и тускло, и казалось, в ней ничего не менялось десятилетиями. Дешевый ковер был давно вытерт, и драпировки на окнах просвечивали насквозь. Но крошечный кабинет был опрятен и пристоен, насколько позволяла никуда не годная мебель.

– За все время моего служения этой общине, – сказал преподобный Уайтберн командирским басом, – полиция впервые обратилась ко мне за советом. Я расцениваю это как большую честь.

– Наверное, – любезно предположил Тиббс, – ваше духовное руководство было настолько успешным, что у полиции никогда не возникало в этом нужды.

– Вы очень добры, мистер Тиббс, но боюсь, дела обстоят не совсем так. Вы хорошо знакомы с нашим Югом?

– Я бываю тут только по необходимости, – ответил Тиббс. – Здесь живет моя мать. Мне хотелось бы уговорить ее переехать в Калифорнию, где я смогу лучше устроить ее жизнь, но она уже очень стара, и потом здесь, на Восточном побережье, у нее есть и другие дети.

– Понимаю, – кивнул пастор, и его густой голос заполнил почти все уголки маленькой комнаты. – Некоторым из наших соплеменников, которые провели здесь всю жизнь, очень трудно акклиматизироваться в другом месте.

Тиббс продолжал:

– Как вы, должно быть, знаете, двое суток назад тут убили одного человека. Я расследую это убийство, разумеется, в законном порядке. В данный момент мне нужно выяснить две вещи – место, где было совершено преступление, и, если удастся, орудие убийства.

Преподобный Уайтберн весь подался вперед, и кресло заскрипело под его тяжестью.

– Насколько мне известно, бедняга встретил свою судьбу на шоссе.

– Вовсе нет, – сказал Тиббс.

Пастор задумчиво потер массивный подбородок.

– Вы можете что–нибудь прибавить? – спросил он.

– Этот разговор носит официальный характер, – предупредил Тиббс, – и должен остаться между нами.

– Он и останется, – степенно пообещал пастор.

– Маэстро Мантоли убили в вашем районе или где–то на окраине.

Пастор подался еще ближе в своем неудобном кресле.

– Как вы это обнаружили? – перебил он.

– Осмотр тела плюс трезвые умозаключения, вот и весь секрет.

Пастор поколебался, а потом заговорил, тщательно подбирая слова:

– Мистер Тиббс, подозревается ли в этом преступлении – либо прямо, либо косвенно – кто–нибудь из моих прихожан?

– Насколько я знаю, – так же осторожно ответил Тиббс, – никто не выдвинул предположения, что убийство совершил непременно негр.

– Это уже само по себе маленькое чудо, – сказал пастор. – Но я прервал вас, пожалуйста, продолжайте.

Тиббс испытующе всмотрелся в пастора, похожего на бывшего боксера–тяжеловеса, и наконец решился:

– Мантоли убили обрубком дерева, скорее всего, сосновым обрубком, но я не хочу утверждать, пока не получу заключения лаборатории лесного хозяйства. Я отослал им щепку, которую извлек из черепа убитого. Теперь мне нужно найти сам обрубок. Браться за это одному просто немыслимо. И вот я пришел к вам – мне говорили, что вы уделяете много внимания подрастающему поколению.

Преподобный Уайтберн наморщил лоб в глубоком раздумье. Потом сжал и развел пальцы.

– Если обрубком можно было внезапно ударить, значит, он не слишком велик. Это должно быть что–то вроде дубинки.

– Наверное, фута два или что–нибудь вроде этого.

– Хм. Похоже на полено. – Он вновь погрузился в молчание, а Тиббс терпеливо ждал. Через несколько секунд пастор заговорил:

– Знаете ли, как, мне думается, лучше всего к этому подойти, мистер Тиббс?.. Я скажу нашим молодым людям – я имею в виду мальчиков и девочек из здешнего клуба подростков, – что хочу запастись топливом для церкви. Я разошлю их искать подходящие дрова, но потребую, чтобы они не брали из поленниц, даже если им станут предлагать. Мы превратим это в игру. И когда они притащат свой улов, а он наверняка окажется крупным, я попытаюсь отыскать то, что вам нужно, если только у меня будут какие–нибудь приметы.

– На полене должно быть коричневое пятно засохшей крови. Но это уже не похоже на кровь, во всяком случае, дети ничего не поймут. И к тому же маловероятно, что оно найдется.

Для преподобного Уайтберна вопрос был решенным.

– Мы примемся за это немедленно. Разумеется, я не могу гарантировать результата, но зато мы изрядно очистим округу, а детям и не придет в голову истинная цель нашего предприятия.

– Такие, как вы, очень пригодились бы нам в Калифорнии, – восхищенно произнес Тиббс.

– Я нужен здесь, – просто ответил пастор.

* * *

В ответ на телефонный звонок Билл Гиллспи коротко рявкнул в трубку:

– Да?

– Билл, если тебе не трудно оторваться на несколько минут, я бы хотел тебя видеть. У меня здесь несколько членов совета, и тебе не мешало бы зайти.

Без каких–либо объяснений Гиллспи узнал мэра.

– Иду, Фрэнк, – сказал он и положил трубку.

Выходя из здания, он пронизывающе посмотрел на дежурного и, будто невзначай оглянувшись, с чувством тайного удовлетворения заметил в его глазах легкий трепет. Настроение Гиллспи заметно улучшилось, и он ступил на яркий солнечный свет, размышляя о том, что, если Фрэнк Шуберт и готовит какую–нибудь неожиданность, он в состоянии управиться с ней без труда.

Но все оказалось не так–то просто. Шуберт пригласил его пройти в кабинет и жестом обвел троих сидящих мужчин.

– Вы уже знакомы, Билл, – мистер Деннис, мистер Шуби и мистер Уоткинс.

– Разумеется. Добрый день, джентльмены. – Гиллспи уселся с видом высокопоставленного руководителя, вызванного на заседание совета. По крайней мере ему хотелось добиться подобного впечатления. И он намеревался оставаться таким же спокойным и вежливым, как бы ни развивалась беседа, – ведь четыре человека, которые здесь присутствовали, располагали в совете достаточным количеством голосов, чтобы в любой момент уволить его со службы.

– Билл, ребята попросили, чтобы я пригласил тебя потолковать об убийстве Мантоли. Ясное дело, мы все встревожены этим.

– Чтобы не тянуть, мистер Гиллспи, – вмешался Уоткинс, – нам хочется знать, что делается и что вообще происходит.

– Разве это не одно и то же? – спросил Гиллспи.

– Мы хотим знать, что делается для раскрытия убийства и что происходит у вас в полиции, как понимать все эти слухи насчет вашего черномазого сыщика? Вот что я имею в виду.

Гиллспи расправил плечи:

– Я отвечу на ваши вопросы в обратном порядке, мистер Уоткинс. Один из наших людей слишком переусердствовал и задержал на вокзале этого черного. При нем оказалась куча денег, и поэтому его доставили ко мне.

– И правильно, – обрубил Уоткинс.

– На опросе он заявил, что служит в полиции в Калифорнии. Я, конечно, проверил, и это подтвердилось.

– Здесь не Калифорния, – внес свою лепту Шуби.

– Знаю, – огрызнулся Гиллспи и тут же спохватился:

– Прошу прощения, но мысли об этом черномазом просто выбивают меня из колеи. – Он взглянул на Шуби и понял, что тот счел объяснение удовлетворительным. – Ну, как бы там ни было, Джордж Эндикотт стал лить воду на его мельницу. Я не хочу казаться недостаточно уважительным к члену совета, но вряд ли ему известно, как вести дела полицейского управления. Итак, мистер Эндикотт справился у шефа полиции, в которой работает этот черномазый, и узнал, что он специалист по расследованию убийств. Ну, вот ему и загорелось одолжить Вирджила нам в помощь.

– То есть этого ниггера, – уточнил Уоткинс.

– Этого самого, – подхватил Гиллспи. – Я не хочу ни на кого сваливать ответственность, но взять его к себе мне приказал мистер Шуберт, а он – хозяин, мое дело – подчиняться.

– Да, мне все это совсем не нравится! – воскликнул Уоткинс и даже привстал. – Мне лично ни к чему, чтобы какой–то ниггер болтался по городу, расспрашивал о белых людях и воображал, будто он что–то собой представляет. В обед он лез с разговорами к моему бармену Ральфу, но тот его и в дверь не пустил, а еще он был в банке и вел себя словно белый. Кое–кто из ребят собирается проучить его, чтобы он знал свое место, и они так и сделают, если вы его вовремя не спровадите.

Гиллспи посмотрел на Фрэнка Шуберта, ожидая, когда мэр вступит в игру. Обнаружив себя в центре внимания, Шуберт полез в стол и достал небольшую пачку газет.

– Если говорить по большому счету, Мантоли не был заметной фигурой, но, когда его убили, это расшевелило газеты. А когда выяснилось, что в расследовании принимает участие цветной сыщик, – и того больше. Стоит только просмотреть все это, и вы лучше представите, как обстоят дела. Да будет вам известно, мы привлекли внимание прессы. И пока что это шло нам на пользу – мы получили массу бесплатной рекламы для нашего фестиваля.

В разговор вмешался Деннис.

– Вот уж дерьмо собачье, – сказал он.

Взгляд, которым наградил его Шуберт, словно говорил: он старается быть спокойным, но сами видите – ему становится все труднее и труднее.

– Люк, я знаю, ты все время был против нашей музыкально–фестивальной затеи, что ж, твое право. Но нравится нам или нет, мы уже ввязались в нее и надо довести дело до конца. Если все лопнет, значит, ты прав. Тут уж не поспоришь. Но если дело выгорит, может, к нам в город притекут кое–какие денежки, и тогда мы все заживем повеселее.

– Может, и так, – уступил Деннис.

Шуберт вернулся к газетам.

– Джентльмены, за несколько минут до вашего прихода мне позвонили из «Ньюсуик». Их интересовало, чем у нас занят Тиббс, – самые подробные сведения. Если они сделают все, что собираются, мы получим паблисити в национальных масштабах.

– А как к этому отнесутся в нашем собственном городе, выходит, черт с ним? – спросил Уоткинс.

– Уилл, что тут изменишь? Нам придется путаться с этим негром до той самой минуты, пока мы не сможем его сплавить. Или пока Билл не покончит с делом. – Шуберт взглянул на Гиллспи:

– Ты не подумай, будто я хочу намазать тебе задницу скипидаром, но все–таки скоро вы там собираетесь вытащить нас из этой истории? Вот и все, что мне хотелось бы знать.

В голосе Гиллспи послышалось недовольство:

– Для такого рода дел существует обычный порядок расследования, и он дает свои результаты. Вот мы его и придерживаемся, а вдобавок я лично предпринимаю кое–какие шаги. Я не хочу обещать, джентльмены, когда именно преступник будет сидеть под замком, но могу сообщить, что у нас уже есть ощутимые результаты. Ну а кроме того, я все время смотрю за Вирджилом и, если он хоть на дюйм отступит от принятого здесь поведения, тут же поставлю его на место. Мне известно, что он заходил в банк, но его обращение было вполне уважительным, и вообще, пока он не сделал ничего такого, за что бы мне пришлось его поприжать.

– И все равно мне это не нравится, – настойчиво повторил Уоткинс. – Не каким–то там нью–йоркским журналам, управляемым скопом негритянских обожателей, указывать нам, что делать в нашем собственном городе. Тут живем мы, и мы сами себе хозяева.

Фрэнк Шуберт с силой хлопнул ладонью по столу.

– Уилл! Все мы чувствуем то же, что и ты. Тут и говорить не о чем. Но будь благоразумен. Гиллспи держит этого козла на привязи, а насчет «Ньюсуик» – мне не известно, кто им управляет, и, честно говоря, в высшей степени наплевать. Журнал мне по вкусу, вот я его и выписываю. А теперь взгляни на дело трезво. Пусть себе пишут, мы как–нибудь перезимуем, а городу это сулит большие перспективы.

– Да мне–то все одно, – отпарировал Уоткинс. – Только я хочу избавиться от этого ниггера, пока ребята вконец не потеряли терпение и не разделали его под орех. Вот уж тогда мы получим рекламу! К нам не то что «Ньюсуик», а ФБР заявится.

Шуберт вновь стукнул по столу:

– Верно, верно. Ну, вот что. Всем нам одинаково хочется покончить с делом Мантоли и избавиться от этой лакированной рожи. Билл тут сказал, что он за всем следит, а если он говорит, значит, так и есть. – Мэр повернулся к Гиллспи:

– Мы с тобой, Билл, ты знаешь. Делай свое дело, но только не давай этому чересчур затягиваться. Когда у тебя будет порядок, все само собой разрешится и жизнь войдет в норму.

– Нет, не войдет, – подлил уксусу Деннис. – Сперва нам придется расхлебываться с этим музыкальным фестивалем и вечерами сторожить своих женщин, пока туристы не отвалят из города. Нечего сказать, хороши делишки: все, что у нас есть, – это бревна вместо стульев и труп дирижера. Ну, а потом, когда мы с этим развяжемся, может, нам и удастся вернуться к нормальной жизни.

Казалось, Шуберт вот–вот взорвется, но он все же сдержался.

– Так мы ни до чего не договоримся, – твердо произнес он. – Думаю, все мы друг друга поняли, и Биллу пора возвращаться к работе. Да и мне тоже. Мы будем держать вас в курсе, и спасибо, что пришли.

Совещание закончилось в полном молчании.

На обратном пути в управление Билл Гиллспи то и дело стискивал кулаки. Ведь должен же существовать отлаженный порядок расследования убийств, он докопается до него и заведет у себя. У него целый штат служащих, и теперь он посмотрит, на что они способны.

Вечером, когда Сэм Вуд без четверти двенадцать явился на работу и увидел Вирджила Тиббса, который спокойно сидел в дежурке, это его удивило. Но, узнав, что Вирджилу нужен именно он, Сэм удивился еще больше.

Тиббс подождал, пока Сэм отметится у дежурного, а потом подошел и заговорил с ним:

– Если вы не имеете ничего против, мне бы хотелось поехать сегодня вместе с вами.

Такая просьба поставила Сэма в тупик. Брать или не брать Вирджила? И для того и для другого должны быть свои основания.

– Ты имеешь в виду до утра? – спросил он.

Тиббс кивнул.

– Не знаю, как посмотрит на это Гиллспи.

– Он разрешил мне делать все, что я сочту нужным. А мне надо бы поехать с вами.

– Ну что ж, пойдем.

Перспектива провести восемь часов в компании Тиббса была не по душе Сэму, но тут ему пришло в голову, что ничего в общем–то не произойдет, если за три долгих года одиноких ночных объездов он разок прихватит с собой спутника. Может, сегодня и в самом деле не помешает, чтобы кто–нибудь был рядом. С легкими угрызениями совести он вспомнил, до чего ему было не по себе прошедшей ночью. И к тому же, если он откажется взять Тиббса, ему может достаться от Гиллспи. Ведь Тиббс сослался на благословение шефа, и дежурный прекрасно это слышал. Сэм решил выбрать из двух зол меньшее и двинулся к патрульной машине.

Едва Сэм уселся за руль, Тиббс безмятежно открыл противоположную дверцу и расположился рядом. Сэм крепко стиснул баранку и подумал, стоит ли кипятиться – ведь они уже сидели вот так, бок о бок, на пути к Эндикоттам. Ну что ж, он может потерпеть еще разок. Он завел мотор и задним ходом вывел машину с полицейской стоянки.

– Ну, и куда теперь? – спросил Сэм, как только они отъехали.

– Если это не слишком вас затруднит, – сказал Тиббс, – мне бы хотелось, чтобы вы все делали точно так, как в ту ночь, когда был убит Мантоли, насколько это возможно, конечно. Попытайтесь следовать тем же маршрутом и с той же скоростью. По–вашему, это выполнимо?

– Я могу повторить все секунда в секунду, считая и те пять минут, в которые обычно составляю рапорт.

– Это очень поможет расследованию. Мне лучше воздержаться от разговоров, чтобы не мешать вам?

– Разговаривай сколько хочешь, – отозвался Сэм. – Ты мне не помешаешь.

Тем не менее какое–то время они ехали молча. И то, что он способен вести машину в точности по следам своей прежней поездки, все больше и больше наполняло Сэма профессиональной гордостью. Он сверился с часами.

– Ну как, что–нибудь подмечаешь? – спросил он.

– Я хочу узнать, до чего жарко может быть в ваших краях даже глубокой ночью, – ответил Тиббс.

– Мне казалось, у тебя был случай это выяснить, – напомнил ему Сэм.

– Туше, – сказал Тиббс.

– Что это за словечко? – спросил Сэм.

– Фехтовальный термин. Если противник заденет вас, вы должны подтвердить укол. Туше буквально значит «коснулся».

– На каком языке?

– На французском.

– Чего–чего, а знаний у тебя хватает, Вирджил, надо отдать тебе должное. – Сэм умолк, свернул за угол и взглянул на часы.

– Я не умею так же классно водить машину, как вы, – сказал Тиббс. – Мне вообще не приходилось встречать человека, у которого это получалось бы лучше.

Сэм был невольно польщен. Ему и самому было прекрасно известно, что если он и способен на что–то, так это водить машину. Но ему было приятно, что это заметно и со стороны. Несмотря на все его воспитание, Сэму начинал нравиться Тиббс своими внутренними качествами.

– Мне вот о чем хотелось спросить у тебя, Вирджил. Я как–то читал об одном человеке, который однажды испытал, что такое настоящий страх. Он просто прогуливался ночью, и вдруг у него появилось чувство, будто кто–то хочет на него наброситься, – опасность душила его, висела в воздухе, словно… Ну, в общем, в книжке для этого было какое–то слово, я его не могу припомнить, но оно начинается с «м»… Что–то вроде мяуканья. Помнится, я еще посмотрел в словаре.

– Гм. Дайте подумать… Может быть, «миазмы»? – спросил Тиббс.

– Оно самое! – воскликнул Сэм. – Это словечко меня замучило. Редкое словцо! Откуда ты его знаешь?

– Тоже встречал в книжке. Но только не раз и не два, вот оно и осело у меня в памяти. Так что это просто совпадение.

– Жаль, что мне пришлось рано уйти из школы, – сказал Сэм, сам удивляясь этой внезапной вспышке откровенности. – Я закончил восьмой, чуть–чуть поучился дальше, а потом устроился в гараж. Там я и работал, пока не получил эту должность.

– Но вы окончили школу ФБР?

– Нет, не представилось случая. Слушай, это как раз мне напомнило: я хотел у тебя кое–что спросить.

Тиббс выждал секунду–другую, а потом сказал:

– Что ж, я с удовольствием отвечу.

– Может, это меня и не касается, но мне сказали, будто сегодня ты сообщил Гиллспи что–то такое, от чего он прямо присел. Разумеется, я бы не прочь узнать, в чем тут дело.

Вирджил Тиббс посмотрел прямо перед собой на мостовую.

– Я сказал, что Мантоли был убит вовсе не там, где вы нашли его, труп привезли и сбросили посреди дороги. Вот почему Готтшалк, инженер с космодрома, вне всяких подозрений. Когда он проезжал, на шоссе наверняка еще не было никакого трупа. Труп привезли с места преступления уже потом, и через каких–нибудь несколько минут вы на него наткнулись.

– Вирджил, как же ты, черт возьми, все это узнал?

– Вы бы тоже пришли к этому, Сэм, если бы у вас была возможность как следует осмотреть тело.

Услышав свое имя, Сэм вздрогнул. Как раз когда он начинал чувствовать, что сидящий рядом с ним негр становится чем–то ему симпатичен, тот позволил себе жест, претендующий на равенство, а уж этого Сэм просто не мог допустить. Но в данный момент, решил он, лучше не заострять на этом внимания. Вместо этого он задал вопрос, правда состоявший только из одного слова, но и его хватило:

– Я?

– Да. Если бы осмотрели его ладони.

– Может быть, лучше начать от печки? – Еще раздосадованный, Сэм хотел, чтобы это прозвучало в приказном тоне, но невольно смягчил голос, и вопрос получился вовсе не таким резким.

– Ну что же, Сэм. Давайте вернемся к тому моменту, когда Мантоли нанесли удар по голове. Нам известно, что это был смертельный удар, но не ясно, как наступила смерть – мгновенно или же Мантоли оставался в сознании хотя бы еще несколько секунд?

Теперь дорога шла чуть–чуть в гору, Сэм переключил скорость и сверился с часами. Пока что он точно придерживался своего прежнего графика. Успокоившись на этот счет, Сэм продолжал внимательно слушать Тиббса.

– Далее, человек мгновенно умер или потерял сознание от удара, – что же с ним происходило?

– Он упал.

– Верно, но как он упал? Не забывайте, он то ли без сознания, то ли мертв.

Сэм на секунду задумался.

– По–моему, он свалится, как мешок с картошкой. – Он взглянул на Тиббса, который сидел вполоборота к нему, облокотившись на дверцу.

– Совершенно правильно, колени подогнутся, плечи обмякнут, голова упадет на грудь, и он попросту осядет на землю.

Свет забрезжил, и мысли Сэма сделали внезапный скачок.

– Но Мантоли лежал растянувшись! С руками на затылке, словно защищал голову!

– Вот именно, – согласился Тиббс. – Так вы его и нашли, я видел снимки тела.

– Постой–ка, – перебил Сэм. – А если мы предположим, что он оставался в сознании еще несколько секунд или около того…

– И что же? – поощрил Тиббс.

– Тогда он вскинет руки и попытается защититься.

– Вы начинаете рассуждать, как настоящий следователь, – похвалил Вирджил.

– А он так и лежал, когда я подъехал.

– Верно.

– И выходит, не сразу потерял сознание.

Сэм был настолько поглощен разговором, что пропустил нужный поворот. Быстро оглянувшись, он заметил, что проскочил уже весь квартал, круто развернулся и поддал газу, чтобы наверстать потерянное время.

– Нет, не думаю, – сказал Тиббс.

– Может, я что–нибудь упустил?

– Предположим, Мантоли получил удар там, где вы его нашли. Но, судя по положению тела, он падал плашмя – значит, должен был попытаться выставить руки.

– Понимаю! – взорвался Сэм. – Он бы ободрал ладони о мостовую. И может быть, здорово.

– Ну, и…

– А если на ладонях ни царапины и вообще никаких следов, значит, все произошло не там, где он лежал.

– Или, – закончил за него Тиббс, – кто–то позаботился изменить первоначальное положение тела.

– Тоже верно, хотя и вряд ли, – подхватил Сэм. – Ведь это происходило посередине шоссе и в любой момент могла появиться машина. Например, я мог проехать.

– Сэм, – сказал Тиббс, – у вас задатки настоящего профессионала.

На этот раз Сэм даже не заметил, что Тиббс назвал его по имени. Он уже парил в будущем, где существовал новый Сэм Вуд – сыщик–профессионал, специалист по расследованию убийств. Тут он и вспомнил, что знает одного такого следователя – им был тот черный, который сидит рядом.

– Как ты получил свою профессию, Вирджил?

– Первоклассные учителя плюс десять лет опыта. Все поступающие в полицию Пасадены начинают со школы. И довольно скоро там приобретаешь столько знаний, просто удивительно.

Свой следующий вопрос Сэм обдумывал целую минуту.

– Вирджил, то, о чем я собираюсь спросить, вряд ли тебе понравится. Но мне очень хочется знать, как ты туда попал? Нет, даже не так. Я хочу спросить тебя прямо: как все это могло привалить цветному? Но если ты рассердился, так и скажи.

Тиббс ответил вопросом на вопрос:

– Вы ведь всегда жили на Юге?

– Я не бывал дальше Атланты, – признался Сэм.

– Тогда вам, наверное, трудно в это поверить, но в нашей стране есть такие места, где цветной – пользуясь вашей терминологией – такой же человек, как и любой другой. Правда, не все придерживаются подобных взглядов, но хотя бы не выражают это открыто. Например, у нас, в Калифорнии, может проходить неделя за неделей, и никто не напомнит мне, что я негр. А здесь без этого не обходится и пятнадцати минут. Если бы вы попали куда–нибудь, где бы вас ненавидели за южный выговор, то есть вся ваша вина состояла бы в том, что вы разговариваете, как вам свойственно и как вы умеете, тогда, быть может, вы получили бы слабое представление о том, что это такое – быть постоянно преследуемым за какую–то ерунду, которая не имеет, по существу, никакого значения и в которой вы не виновны ни сном ни духом.

Сэм покачал головой.

– Кое–кто из здешних парней убил бы тебя на месте за такие разговорчики, – сказал он.

– Я отвечал на ваш вопрос, – ответил Тиббс.

На какое–то время Сэм погрузился в задумчивость. Затем он решил не возобновлять разговор и все еще в молчании подвел машину к тротуару напротив аптеки Саймона. Когда Сэм в последний раз сверялся с часами, он был ровно на минуту впереди своего прежнего графика. Он неторопливо взял в руки планшетку и медленно заполнил бланк рапорта. Затем взглянул на часы и увидел, что успешно протянул полминуты. Теперь он мог с чистой совестью записать время; Сэм сделал пометку, включил свет и молча передал планшетку Тиббсу.

Сыщик из Калифорнии внимательно просмотрел записи и возвратил Сэму. Тот мог и не спрашивать – он и так знал, что Тиббс заметил, до чего точно совпадают их сегодняшний график и пометки, сделанные в роковую ночь. И он не ошибся.

– Это просто поразительно, Сэм, – сказал Тиббс. – Я не знаю почти никого, кто был бы способен провести машину минута в минуту и след в след, как это сделали вы. – Тиббс на мгновение остановился. – Следующий отрезок пути самый важный, вы это, разумеется, понимаете.

– Разумеется, понимаю, мистер Тиббс. – Сэм подлил капельку яда в голос.

– Что ж, моя вера в ваши способности получила еще одно подтверждение, – произнес Тиббс.

Эти слова озадачили Сэма: ему не было ясно, надо ли тут обижаться, а если и обидеться, то по какому поводу?

– Ну ладно, пора ехать, – оказал он и тронулся с места.

Все еще в раздражении, он перевалил через рельсы, за которыми лежал Бидонвиль и негритянские кварталы. Оказавшись здесь, Сэм склонился к рулю, по привычке высматривая спящих собак. Но улицы были пустынны. Сэм тщательно повторил свой путь мимо наспех сколоченных, облупленных домишек, переехал боковую железнодорожную ветку и повел машину по улице, поднимавшейся к дому Парди.

В этот момент Сэм подумал о Делорес: что, если ей не спится и она опять на ногах? Ведь так уже дважды бывало. И тогда негр увидит белую девушку голой! За два перекрестка до дома Парди Сэм свернул направо и проехал пару кварталов по тряской, неровной дороге. Ощущение легкой вины появилось у него в душе, но Сэм тут же подавил это чувство. Да и кружок совсем незаметный, подумалось ему.

У второго угла Сэм повернул налево, и машина пошла по темной улице так же ровно, как до всех этих объездов. Когда асфальт внезапно кончился и их порядком тряхнуло, Сэм было испугался, но потом вспомнил, что поперечной улицей можно выбраться на знакомую дорогу, оставив дом Парди на квартал позади. Достигнув перекрестка, Сэм плавно завернул за угол, вновь оказался на мостовой и поехал, уже никуда не сворачивая, до самого шоссе. Тут он, как всегда осторожно, притормозил и повернул к закусочной.

Набирая скорость, он задумался, что же делать с Вирджилом: ведь цветных в закусочную не пускают. Сэм так и не разрешил эту задачу до самой стоянки. Здесь он взглянул на часы.

– Все еще в графике? – поинтересовался Тиббс.

Сэм кивнул:

– Обычно я тут останавливаюсь перекусить минут на пятнадцать.

– Знаете что, вы идите и не торопитесь, – сказал он. – Я подожду в машине.

Укоры совести нет–нет да и тревожили Сэма, пока он был в закусочной. В том, что он сделал небольшой крюк (пусть из самых понятных побуждений и сам по себе незначительный), уже было что–то неприятное, а заставлять человека, хотя бы и черного, ждать, пока сам сидишь и жуешь в каком–никаком уюте, – эта мысль злила Сэма. Он повернулся к Ральфу:

– Заверни–ка сандвич с ветчиной и еще кусок пирога. Да, пожалуй, прибавь картонку молока и несколько соломинок.

– Это не той ли черномазой ищейке? – спросил Ральф. – Для него у нас ничего нет.

Сэм выпрямился во весь рост.

– Когда я говорю тебе, – прикрикнул он, – ты лучше слушай! Что я буду делать с этой жратвой, не твое собачье дело!

Ральф съежился под его взглядом, но не отступил.

– Хозяину это не понравится, – возразил он.

– Давай пошевеливайся! – приказал Сэм.

Ральф зашевелился, но вид у него был злобный. Когда Сэм положил на стойку доллар, бармен смахнул монету, словно это было что–то мерзопакостное, и протянул сдачу. А едва дверь за полицейским закрылась, его тощее прыщавое лицо исказила кривая гримаса: «Беги, целуйся со своими неграми!» Нет, так просто это не кончится, он скажет хозяину. Тот, между прочим, член городского совета, и уж его–то Сэм Вуд не заставит пошевеливаться!

Озлобление Ральфа ничуть не тревожило Сэма, более того, на душе у него стало спокойнее. А когда он пододвинул завтрак Тиббсу, то почувствовал даже некоторую гордость. Сэм тронулся со стоянки, вывел машину на шоссе, сверился с часами и в награду за все убедился, что по–прежнему точен. Он осторожно подъехал к тому месту, где обнаружил тело, мягко притормозил и остановился.

– Ну, как там со временем? – спросил Тиббс.

– Минута в минуту, – ответил Сэм.

– Примите мою глубокую благодарность, – сказал Тиббс, – вы мне очень помогли, пожалуй, даже больше, чем можете себе представить. А также спасибо за то, что позаботились о моем завтраке. – Он прожевал кусочек сандвича и сделал глоток молока из пакета. – А теперь мне бы хотелось услышать от вас только одну вещь: почему вы решили изменить обычный маршрут, когда мы были еще по ту сторону железнодорожных путей?

Глава 9

Известие о том, что его кандидатуру на должность начальника полиции в небольшом городке Уэллсе посчитали самой подходящей, Билл Гиллспи отметил покупкой нескольких книг по организации полицейской службы и расследованию преступлений. То, что эти книги нужны ему по работе, придавало Биллу ощущение собственной значимости, хотя за все минувшие недели в Уэллсе он так и не нашел времени прочитать и страницы. После совещания у мэра он решил заняться ими без отлагательств. Ранним тихим вечером, предварительно хорошенько подкрепившись и надев шлепанцы, он уселся поближе к свету и предпринял честную попытку изучить купленные руководства.

Он начал с «Расследования убийства» Снайдера. Ему не пришлось слишком далеко залезать, чтобы постигнуть, как много из того, что он должен был сделать и не сделал, звучит для него новостью. Ну вот хотя бы начальный раздел: «Осмотр трупа». Вместо того чтобы произвести внимательное обследование либо поручить это кому–нибудь из подчиненных, он лишь быстро взглянул на тело и тут же удалился. Мало того, он так поступил при свидетелях. Правда, на его счастье, свидетели, наверное, и не поняли, что он плавает в этом вопросе.

Но тут он вспомнил, что там присутствовал Вирджил Тиббс. И не просто присутствовал, а, получив приглашение приступить к осмотру следом за Гиллспи, произвел самое доскональное обследование, хотя в тот момент для него это не представляло никакого практического интереса.

Гиллспи отложил книгу и сомкнул руки на затылке. В редком для него настроении справедливой самоотрешенности он признался себе, что сравнение было в пользу негра. Затем ему в голову пришла счастливая мысль – ведь еще не поздно спросить у Тиббса отчет об осмотре трупа и таким образом восполнить пробел в собственном расследовании. Единственным возражением против такого шага было то, что за Тиббсом явно признавалась профессиональная состоятельность. Гиллспи секунду–другую взвешивал этот вопрос и пришел к решению, что цена не так уж непомерна. Потребовав отчет, он даже выставит себя в лучшем свете. Завтра же утром он так и сделает.

С чувством, что вечер не прошел даром, Билл наконец улегся в постель, и спалось ему очень хорошо.

Легкое, приятное состояние не оставляло его и утром, пока он брился и завтракал, продумывая в уме планы на сегодняшний день. В управлении его ждал Эрик Кауфман; Гиллспи пригласил посетителя в кабинет и жестом показал на стул.

– Чем могу служить? – осведомился он.

– Вот хочу попросить разрешение на пистолет, – сказал Кауфман, подходя прямо к сути.

– На пистолет? А зачем? Вы что, держите при себе крупные суммы денег?

– Я бы не прочь, – ответил Кауфман. – Правда, маэстро Мантоли имел такую привычку и… В общем, у меня крупных сумм не бывает.

– Зачем же тогда вам оружие?

Кауфман подался вперед:

– Я не хочу сказать ничего дурного о ваших служащих, мистер Гиллспи, и, пожалуйста, не воспринимайте это таким образом, но где–то поблизости прячется убийца. Мистер Мантоли уже стал его жертвой. Дочь маэстро или я можем оказаться следующими. Мне будет куда спокойнее с каким–нибудь средством защиты, по крайней мере пока причина убийства остается невыясненной.

– Стало быть, вы не собираетесь уезжать от нас?

– Нет. Мистер Эндикотт и комитет по подготовке фестиваля попросили меня взять на себя общее руководство. Хотя бы до тех пор, пока не изберут кого–нибудь другого. Дьюна, то есть мисс Мантоли, хочет остаться здесь, у Эндикоттов, до конца фестиваля. Ей сейчас, в сущности, некуда больше поехать.

– Я–то думал, она собирается в Италию хоронить отца.

– Да, она хочет сопровождать тело, но сразу вернется. Ведь она родилась в этой стране. Мантоли был американским гражданином, хотя все его родственники живут в Италии.

Гиллспи был удовлетворен.

– Мистер Кауфман, вы когда–нибудь привлекались к уголовной ответственности?

Кауфман вспыхнул:

– Разумеется, нет! Я вообще ни в чем не был замешан. Даже крупных дорожных штрафов и то не было.

Гиллспи включил селектор:

– Арнольд, возьми, пожалуйста, у мистера Кауфмана заявление на ношение оружия и сними отпечатки пальцев.

– Большое спасибо, – сказал Кауфман. – Значит, я могу прямо сейчас идти покупать пистолет?

– По закону надо бы подождать, пока ваши бумаги пройдут все инстанции, – ответил Гиллспи.

– А это долго?

– Несколько дней, не больше. Но если вы чувствуете себя в опасности, хотя я убежден, что мы вполне в состоянии защитить вас, покупайте пистолет и принесите сюда, чтобы мы смогли его зарегистрировать. Тогда я выдам разрешение носить его здесь, в городе, пока мы не получим бумаг по всей форме. Но если вы соберетесь в Атланту или куда–нибудь еще, пожалуйста, оставьте пистолет дома.

Кауфман встал.

– Большое спасибо, – сказал он.

– Не стоит. – Гиллспи выпрямился, пожал протянутую ему руку и, едва Кауфман вышел, вновь плюхнулся в кресло.

Чуть позже вошел с рапортом Пит, заступивший на дневное дежурство.

– Ничего нового? – спросил Гиллспи.

Пит покачал головой.

– Абсолютно… то есть ничего, что могло бы продвинуть дело Мантоли. – Пит немного поколебался. – Вам известно, что в этот раз у Сэма Вуда был компаньон, правда, не всю ночь, но все–таки?

Брови Гиллспи вопросительно изогнулись.

– С ним ездил Вирджил, – объяснил Пит. – Он явился сюда около двенадцати и попросил взять его с собой. Вы сами распорядились, чтобы ему оказывали содействие, вот Сэм и согласился.

– Держу пари, Сэм был, конечно, в восторге! – заметил Гиллспи.

– Думаю, что не очень, – отозвался Пит. – Насколько я знаю, часа в четыре он приехал назад и высадил Вирджила из машины. Я слышал, Сэм был вне себя.

– А где Вирджил сейчас?

– Точно не знаю. Он взял подробную карту города и укатил в том самом автомобиле, что вы ему устроили.

– Как только он явится, передай, что я хочу его видеть, – приказал Гиллспи.

– Есть, сэр. Кстати, у вас на столе в той пачке писем лежит конверт, который мы не распечатывали. Там пометка «Лично».

– Спасибо. – Гиллспи кивнул, давая понять, что Пит может идти, и выудил письмо из старательно сложенной пачки. Увидев, что оно в простом конверте и без обратного адреса, он сразу понял, чего ожидать. Сердито надорвав конверт, он стремительно пробежал глазами единственный исписанный листок, который оказался внутри:

«Гиллспи, может, ты все–таки подумаешь, почему здешняя служба досталась тебе, когда куча людей получше, которым она подходила, получили от ворот поворот? А все потому, что ты с Юга и нам казалось, достаточно здоровый бугай, чтобы держать негритосов где следует. Нам тут не надо никакой интеграции, мы хотим, чтобы ты держал этих чертовых ниггеров подальше от наших школ и от всех других мест, куда их хотят протащить всякие негритянские обожатели. А уж в нашей полиции они нам и вовсе не нужны. Так что избавляйся от этой лакированной рожи, что на тебя работает, и выкидывай его куда знаешь, лишь бы подальше от города. Коли ты не сделаешь этого, мы справимся без тебя. Кроме смеха. А если ты не послушаешь, мы выставим и тебя следом. Не так уж ты и силен, чтоб с тобой никому не сладить. Мы тебя предупредили, имей в виду».

Гнев, с которым Гиллспи всегда было невмочь совладать, хотя он и сам знал, что это его главная слабость, клокотал у него в груди, пока не стало трудно дышать. Чтобы найти нить к отправителю, он должен изучить письмо, это было ясно. Но еще яснее ему было, что тут ничего не найдешь. Он свирепо скомкал листок в своей огромной ручище и яростно швырнул в корзину для бумаг. Не так уж он и силен, вот ведь! Ну, пусть попробуют, это его самое большое желание! Он сжал кулаки и поднес их к глазам. Не каролинской шпане указывать техасцу, что ему делать! Нравится им или нет, он – начальник полиции, и выставить его с этого места не так–то просто. Он еще не совсем успокоился, когда зазвучал сигнал селектора.

– Ну, что там еще? – спросил Гиллспи.

– Тут звонил Вирджил, чтобы узнать, какой гараж смотрит за служебными машинами. Я передал, что вы хотите его видеть. Вот он, уже входит.

Первым ощущением шефа был гнев на своего черного помощника, из–за которого он попал в такое дурацкое положение. Затем его настроение резко изменилось. Ему, видите ли, приказывают избавиться от Тиббса. Хотя бы уже из–за этого Вирджил останется здесь, пока это нравится Гиллспи.

Он все еще обдумывал свои ответные действия, когда в открытую дверь кабинета негромко постучали. Гиллспи вскинул глаза и увидел виновника своего беспокойства, с должным уважением застывшего у порога.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил Тиббс.

Гиллспи пришлось сделать усилие, чтобы не сорваться и говорить нормальным голосом.

– Да, Вирджил. Я как раз думал, когда ты соберешься представить отчет об осмотре трупа?

Обычно бесстрастное лицо Тиббса осветилось нескрываемым удивлением.

– Я сдал его мистеру Арнольду еще два дня назад и считал, что он у вас.

Гиллспи осекся.

– Тогда он, наверное, где–то здесь, на столе. А еще я хотел спросить, зачем тебе понадобилось ездить с Сэмом, то есть с мистером Вудом, нынешней ночью?

– Мне нужно было точно выяснить, где он был до того момента, когда наткнулся на тело. По каким улицам проезжал и в какое время.

– Вот как? Тебе это кажется важным?

– Да, сэр, я в этом уверен.

– Понятно. И ты узнал все, что хотел?

– Почти. А то, чего недоставало, я, думается, выяснил утром.

– Вирджил, мне известно, что Сэм высадил тебя из машины и, когда он подъехал сюда, вид у него был разобиженный. Что же ты сделал, что так расстроило мистера Вуда? Обычно он очень сдержанный человек.

Тиббс стиснул пальцы и немного поколебался перед ответом.

– Мы с мистером Вудом очень хорошо ладили, но в одном пункте он немного ввел меня в заблуждение, а когда я сказал ему об этом, он привез меня сюда и высадил без всяких церемоний.

– Мистер Вуд ввел тебя в заблуждение? Что ты имеешь в виду? Скажи яснее.

– Ну, раз уж вы меня спрашиваете, мистер Гиллспи… Я попросил его как можно точнее повторить свой маршрут, которого он придерживался в ночь убийства. В одном месте он слегка отклонился.

Гиллспи откинулся на спинку кресла.

– Вирджил, возьми в толк, что мистер Вуд вот уже больше трех лет патрулирует город по ночам. И он ввел в обыкновение постоянно менять свой маршрут, чтобы никто не мог знать заранее, где он будет находиться каждую секунду, поэтому нельзя требовать от него, чтобы он помнил каждый поворот, сделанный в какую–то одну ночь. Даже если прошло всего двое суток.

– Понятно, сэр. Вы хотели меня еще о чем–то спросить?

Гиллспи задумался. Он попытался найти в реплике Тиббса что–нибудь оскорбительное, но если в ней что и было, то оставалось глубоко спрятанным.

– Нет, это все.

Едва негр скрылся за дверью, шеф тяжело сполз в своем кресле. Внезапно ему пришла идея, казавшаяся вовсе невероятной. Но он поразился, почему не подумал об этом раньше. Идея попросту потрясала, но она могла быть ответом.

Закрыв глаза, он представил себе человека, рассекающего воздух деревянным обрубком, который вот–вот должен опуститься на голову маленького итальянца и раздробить его череп страшным, жестоким ударом. И тот, кого он видел размахивающим безжалостной дубинкой, готовой оборвать человеческую жизнь, был не кто иной, как Сэм Вуд.

Сэм имел такую возможность – в этом нет никакого сомнения. То, что для другого было сопряжено с огромным риском, Сэм мог проделать без всяких затруднений. Пусть Сэм подошел к своей жертве даже за полночь, маленький итальянец все равно бы ничего не заподозрил, полагая, что ему нечего бояться полицейского. Повинуясь внезапному наитию, Гиллспи схватился за телефон и позвонил мистеру Дженнингсу.

– Мне нужно строго конфиденциально поговорить с вами об одном из наших людей, – начал Гиллспи. – Сэм Вуд вам знаком?

– Я очень хорошо знаю мистера Вуда, – немедленно отозвался Дженнингс.

– Вот что я хотел бы узнать, – сказал Гиллспи, – за последний месяц–другой с его счетом ничего не происходило? Каких–нибудь крупных операций? Может, он брал ссуду?

– Видите ли, банк гарантирует тайну вкладов, – ответил Дженнингс, явно стремясь уклониться от прямого ответа. – В любом случае у нас не принято говорить об этом по телефону. Надеюсь, вам это понятно.

Второй раз за сегодняшний день Гиллспи пришлось сбавить тон.

– Ну хорошо, ладно! Это ваше право. Но вы все же мне не ответили.

– Дайте мне ясно понять, мистер Гиллспи, – ответил Дженнингс. – Это что, официальный запрос?

– Можете считать так.

– Тогда мы, конечно, не отказываемся от сотрудничества. Если вы приедете ко мне в любое удобное для вас время, я дам вам возможность просмотреть документацию.

– А нельзя прислать ее сюда?

– Если вы представите ордер по всей форме, мы с удовольствием подчинимся, – ровно ответил Дженнингс. – Однако было бы много удобнее, если бы вы приехали сами. Вам должно быть понятно: не хочется выпускать документацию из стен банка. А копии мы стараемся не снимать.

Убедившись, что большего ему не добиться, Гиллспи положил трубку. Беседа не подтвердила и не рассеяла подозрений, и он был раздосадован. Мотив ограбления вроде бы отпадал, но ведь Кауфман заметил, что Мантоли имел привычку носить при себе крупные суммы. Сэм мог убить его, но взять не все деньги, а лишь часть, чтобы запутать следы. Подобные вещи известны в криминалистике.

На пороге появился Арнольд, в руках у него было несколько листов.

– Вирджил говорит, вы хотите взглянуть на его отчет об осмотре тела.

– Ясное дело, хочу, – огрызнулся Гиллспи. – Он что, для того составлен, чтобы вам было помягче сидеть?

– Я не знал, что он вам понадобится, – ответил Арнольд, пожал плечами и удалился.

Билл Гиллспи принялся за злополучный отчет. Пробегая глазами раздел за разделом, он чувствовал, как в нем закипает настоящая зависть. Подобного документа он сам никогда не составлял, да и не мог составить, и, кроме того, это сделал его собственный подчиненный, есть от чего прийти в бешенство. Но если дело все же благополучно дойдет до суда, отчет Вирджила может здорово пригодиться для изложения материалов следствия. К тому же он многое узнал о покойном маэстро Мантоли, с которым так и не успел познакомиться. Но, приводя себе все эти доводы, он все же не мог полностью подавить раздражение: этот исчерпывающий документ был составлен негром, а они не имеют права родиться такими сообразительными.

Зазвонил телефон.

Говорил Фрэнк Шуберт:

– Билл, мне чертовски неприятно дергать тебя, но у меня у самого буквально телефон оборвали. Ты ничего не можешь прибавить к тому, что говорил вчера насчет этого дела? В совете очень обеспокоены, и нет такого человека в городе, хоть мало–мальски знакомого, который бы не позвонил мне и не потребовал ответа, когда будет пойман убийца.

– Черт возьми, Фрэнк, а ты сказал бы этим идиотам, чтобы они отцепились и не мешали вести расследование. Когда у тебя висят над душой, мало толку, ты–то уж должен это понимать.

Мэр немного поколебался:

– Ну хорошо, Билл. Я понимаю твое состояние. Да… тут вот еще один вопрос: как с этим цветным из Калифорнии, ты уже отделался от него?

– Нет и не собираюсь. – Гиллспи едва сдерживал голос.

– По–моему, это было бы дельно, Билл.

– Черт меня побери, если я это сделаю, мне пришьют личные мотивы! – Гиллспи все же сорвался на крик. – Фрэнк, я сейчас должен уйти и позвоню тебе, как только у меня будет что доложить. Обещаю.

– Ах, так… Ну хорошо, Билл, – сказал Шуберт и повесил трубку.

Гиллспи понял, что терпению мэра тоже приходит конец. А если и Фрэнк Шуберт наточит на него зуб, не пройдет и дня, как в Уэллсе будет новый шеф полиции.

Гиллспи щелкнул клавишей селектора.

– Где Вирджил? – спросил он.

– Вышел, – ответил Пит. – Ему позвонил преподобный Не–Разбери–Поймешь, и он с ходу выкатился. А он что, нужен?

– Ладно, потом, – сказал Гиллспи и оборвал разговор. Тысяча самых противоречивых чувств бушевала у него в груди. Он встал, нахлобучил шляпу и двинулся прямиком к машине. Как бы там ни было, одну вещь он должен выяснить.

Управляющий банком встретил его весьма любезно и немедленно распорядился принести бумаги. Гиллспи было приятно видеть, что его слова и наружность производят некоторое впечатление в этом городке, к которому он начинал испытывать искреннюю неприязнь. Наконец принесли счет, Дженнингс молча его перелистал и, не выпуская из рук, заговорил:

– В последние годы мистер Вуд постоянно держит у нас свои сбережения. Его счет никогда не превышал нескольких сотен долларов. Дважды этой наличной суммы не хватало, чтобы оплатить подписанные им чеки, но его кредитоспособность оставалась по–прежнему вне сомнений. Приказы вкладчика по вложению и снятию сумм чередовались вполне равномерно.

– И ничего поприметнее? – нетерпеливо спросил Гиллспи.

– Я как раз подходил к этому, – ровно ответил Дженнингс. – Два дня назад мистер Вуд явился в банк и погасил рассрочку за свой дом. Это не Бог весть что, поскольку дом небольшой. Он предъявил чек, который, по его словам, был прислан ему по почте как доля завещанного наследства. А оставшуюся сумму – шестьсот с небольшим долларов – он внес наличными.

– Шестьсот наличными! – повторил Гиллспи. – По–моему, это не слишком обычно.

– И да и нет, – отозвался банкир. – Многие еще хранят свои сбережения в матрасах и коробках из–под конфет, хотя каждый год на те же суммы, положенные в банк, могли бы набегать не маленькие проценты.

– Вряд ли это относится к тем, у кого несколько лет свой счет в банке, – сказал Гиллспи. Тяжесть улики, которую он только что получил, начала проникать в его сознание, – он ждал долгого и медленного продвижения вперед, а мяч свалился точно ему в руки, да еще прямо у ворот, за белой линией.

* * *

Сэм Вуд взял за правило ежедневно около четырех заходить в управление. Сегодня ему этого не хотелось, но он решил, что не стоит ломать привычек. Проведя в одиночестве остаток ночи, он в конце концов понял, до чего несправедливо поступил со своим неожиданным спутником. Сэм долго ломал голову, но так и не смог взять в толк, каким образом его маленькая хитрость вышла наружу. Но факт оставался фактом, и Сэму было бы неприятно наскочить на Вирджила Тиббса.

Придя в полицию, Сэм увидел у стола дежурного Эрика Кауфмана, занятого разговором с Питом. Кауфман держал в руках маленький пистолет, а Пит вроде бы записывал марку и серийный номер. Оглянувшись, Кауфман заметил Сэма и остановил его.

– У вас не найдется для меня свободной минутки? – спросил Кауфман. – Я только закончу и сразу же подойду.

– Конечно, я подожду. – Сэм уселся на скамью у самой стены, где по крайней мере был какой–то намек на уединение. Через минуту–другую Кауфман опустил пистолет в карман, подошел к Сэму и сел рядом.

– Во–первых, – начал он, – мне бы хотелось уладить некоторые возникшие между нами недоразумения. Тогда, ночью, я зря ершился и чувствую, что чертовски виноват перед вами. Правда, я был очень расстроен и подавлен, но это, конечно, не оправдание.

– Ничего страшного, – любезно отозвался Сэм.

– Когда я остановился, у меня было время спокойно подумать, и я понял, насколько это уважительно с вашей стороны – проделать весь долгий путь к дому Эндикоттов с единственной целью – проявить заботу о нас. Нам с Дьюной хотелось бы, чтобы вы поняли, как мы вам за это признательны.

Какое–то мгновение Сэм был не в состоянии произнести ни слова: от последней фразы у него перехватило дыхание, словно он получил увесистый удар в солнечное сплетение.

– Хорошенько поразмыслив над тем, что вы мне тогда сказали, – продолжал Кауфман, – я решил прийти сюда и выправить разрешение на пистолет.

– А вы знаете, как с ним обращаться? – спросил Сэм.

– Весьма относительно, но, по правде сказать, я и не думаю, чтобы он мне понадобился. При случае хватит одного его вида. Вот и все, зачем он мне нужен, пока тянется это дело. Надеюсь, оно все–таки движется?

– Я не имею права говорить об этом, – ответил Сэм, но был уверен, что нашел самый безопасный ответ.

– Понимаю… Да, чтобы не забыть, Дьюна просила меня поблагодарить вас от ее имени: вы были так добры к ней в тот день, когда она потеряла отца. Она еще не совсем оправилась от удара, но ее состояние уже много лучше – мы даже не могли на это надеяться. Она просто удивительная девушка, и будь вы знакомы с ней так же, как я, вы бы сказали то же самое.

– Я в этом целиком и полностью убежден, – с чувством сказал Сэм, и каждое слово этой фразы было исполнено для него второго, скрытого смысла. И тут он решил, что, отважившись на такое полупризнание, можно сделать и более отчаянный шаг. – Странно, что вы до сих пор на ней не женились.

– Это мое самое заветное желание, – отозвался Кауфман, – и мне уже казалось, что все близится к благополучному завершению, но тут произошло это ужасное событие. Когда неизвестность останется позади и мы сможем уехать, надеюсь, все вернется на прежнее место.

– Что ж, скорее всего, ваши надежды сбудутся, – сказал Сэм, намеренно затягивая свою пытку.

– Хотелось бы верить.

– Ну, я искренне желаю вам успеха, – солгал Сэм и заставил себя сердечно протянуть руку. Несмотря ни на что, сегодня Кауфман вызывал в нем куда более теплые чувства. Как это прекрасно – испытывать благожелательность к ближним и сознавать, что они отвечают тебе тем же! Сэм оглянулся: нет ли здесь Вирджила Тиббса?

Пит поймал его взгляд и подозвал к столу:

– Шеф хочет тебя видеть.

– Иду, – сказал Сэм и повернул в коридор, ведущий к кабинету Гиллспи. По дороге он на секунду заглянул в умывальную, пригладил волосы и поправил рубашку. Хотя Сэм не испытывал особого уважения к Гиллспи, являясь к начальнику, он хотел выглядеть полицейским до кончиков ногтей – исполнительным и знающим службу. Он дошел до конца коридора и с должным почтением постучал в закрытую дверь.

Около шести Вирджил Тиббс подвел свой взятый напрокат автомобиль к полицейской стоянке и устало вылез из–за руля. Прежде чем хлопнуть дверцей, он перегнулся через спинку кресла, взял что–то с заднего сиденья и только потом поднялся по ступенькам в участок.

Когда Тиббс поравнялся со столом дежурного, уже заступившего на вечернюю смену, тот поднял глаза от газет.

– Ну как? – спросил он.

– Шеф случайно еще не ушел? – поинтересовался Тиббс.

– Не ушел. Только, по–моему, он вряд ли будет в восторге, если его побеспокоить.

– Он что, не один? – осведомился Тиббс.

– Нет, один. Но лучше не попадаться ему на глаза, если у тебя что–нибудь не очень важное.

– Пожалуйста, доложите ему, что я здесь и мне надо его видеть.

Чтобы протянуть руку и щелкнуть клавишей селектора, дежурному понадобилось изрядное время.

– Тут пришел Вирджил, – наконец доложил он. – Я сказал, что вас лучше не беспокоить, но он настаивает.

– Пусть войдет, – донесся голос Гиллспи.

– Проходи, – сказал дежурный и вернулся к своей газете.

Тиббс прошел по коридору и постучал в закрытую дверь кабинета.

– Я ведь сказал, можешь войти, – раздалось оттуда.

Вирджил открыл дверь и тихо ступил в комнату. Взглянув на Гиллспи, возвышавшегося над столом, он сразу понял: тот чем–то здорово потрясен.

– Ну? Что там случилось, Вирджил? – спросил Гиллспи. Но в его словах не слышалось обычной напористости, это был голос человека, который рискнул на смелый и неожиданный шаг и теперь сомневался, правильно ли он поступил.

Тиббс двинулся к столу и положил перед Гиллспи небольшой деревянный обрубок. Это была грубая суковатая палка около двух дюймов в диаметре и двадцати двух в длину. Гиллспи молча окинул ее взглядом.

– Ну и что? – спросил он.

– Это орудие убийства, – сказал Тиббс. Гилл–спи взял роковой обрубок и с любопытством осмотрел. Отчетливые пятна на одной стороне дубинки служили ужасающим доказательством того, для чего она, по всей вероятности, была использована. Шеф повертел ее в пальцах, а затем вскинул, словно прицеливаясь, и посмотрел, насколько она прямая.

– Как тебе удалось найти это? – спросил он.

– Мне помогли, – сказал Тиббс и умолк в ожидании дальнейших вопросов.

Гиллспи продолжал молча вертеть обрубок. Тогда заговорил Тиббс.

– Вам что–нибудь не нравится? – спросил он.

– Ведь я уже говорил тебе, мы тут и сами умеем управляться со своими делами. Нет, не то что я не ценю, что ты мне принес эту штуку… И твой отчет об осмотре тела вполне удовлетворителен. Но, пожалуй, пора тебе узнать: около часа назад я собственноручно арестовал убийцу Мантоли.

У Тиббса вырвался короткий вздох.

– Можно ли у вас спросить… – начал он.

– Кто он такой? – подсказал Гиллспи.

– ..вы получили признание? – закончил Тиббс.

– Нет. Он, конечно, все отрицает. – Гиллспи остановился и вновь поднял со стола обрубок. – Но это его рук дело, я знаю. – Он продолжал рассматривать смертоносное орудие, а потом взвесил его на ладони. – Ну и что тебе дала эта штуковина? – спросил он.

– Она лишь подтвердила то, что мне уже было известно, мистер Гиллспи, так будет точнее.

– Что же именно?

– Кто совершил убийство, – ответил Тиббс.

Гиллспи вновь отложил обрубок.

– Ну, тут я тебя опередил. А теперь вот что, если хочешь навестить своего дружка Сэма, ты найдешь его в первой камере отсюда.

Вирджил Тиббс обратил на Гиллспи взгляд, полный изумления и недоверия, а затем перевел глаза на окно, собираясь с мыслями.

– Сэма Вуда? – спросил он, словно это было выше его понимания.

– Совершенно верно, – ответил Гиллспи.

Тиббс в молчании опустился на стул.

– Сэр, – наконец произнес он, стараясь не задеть Гиллспи, – я знаю, вам не хочется этого слышать, но мой долг сказать, что я думаю. Невиновность мистера Вуда совершенно очевидна. И вы можете сами создать препятствия вашему продвижению по службе, если оставите его под арестом. – Он выждал паузу и устремил на Гиллспи твердый взгляд темно–коричневых глаз. – Видите ли, сэр, у меня нет никаких сомнений, что вы арестовали не того человека.

Глава 10

Еще мальчиком, с тех пор как он себя помнил, Билл Гиллспи был значительно крупнее своих сверстников – и соседских ребят, и школьных приятелей. Поэтому он мог диктовать правила игры и навязывать свою волю более слабым. К его чести, Гиллспи не превратился из–за этого в драчуна и не задирал тех, кто, по всей видимости, не испытывал к нему расположения. Но привычное первенство лишило его одного из самых необходимых качеств – житейской гибкости. Он и сам понимал, что дипломат из него никудышный, и время от времени бывал этим обеспокоен.

Ночью, после того как он арестовал Сэма Вуда по подозрению в убийстве, эта мысль тревожила его особенно сильно. Гиллспи метался в постели, переворачивался с боку на бок и колотил подушки, остававшиеся молчаливыми и безучастными. Наконец он встал и сварил себе кофе. Перед глазами неотступно стояла сцена, происшедшая днем в его кабинете: еще ни один человек не встречал натиск Билла с такой выдержкой, и он испытывал невольное восхищение Сэмом Вудом. Разумеется, выигрыш, как и всегда, остался за Гиллспи, но теперь его стали одолевать мучительные сомнения; они все надвигались и надвигались, пока не стали казаться ему какими–то бесконечными римскими фалангами. Больше всего его беспокоила настойчивая уверенность Вирджила Тиббса в том, что Сэм Вуд невиновен. Гиллспи не собирался придавать слишком большого значения словам черномазого сыщика и совершенно ясно дал ему это понять, но в то же время помнил, что следователь из Пасадены чересчур часто оказывался прав. Гиллспи чуть ли не молился, выпрашивая у Господа серьезную, бесспорную и прочную улику, поддерживающую его версию. Что скрывать, ему нравился Вуд, хотя он никогда и не думал, будто Сэм классный полицейский, но к убийцам Гиллспи испытывал глубокое отвращение, а Сэм Вуд был убийцей, он в этом уверен.

Правда, Вуд отказывался от всего наотрез, а кроме того, на его стороне был Вирджил. Гиллспи снова лег в постель и забылся тяжким сном человека, чувствующего себя виноватым. Утром его настроение не улучшилось, и он впервые отправился на службу с мыслью, что зря принял назначение, к которому был не совсем подготовлен.

Уже в дежурке ему почудилось, что в воздухе разлита какая–то напряженность. Пит встретил начальника с обычным почтением, но слова приветствия показались Гиллспи пустыми, словно яичные скорлупки. На столе в кабинете его ожидала пачка утренней почты. Напустив на себя деловой вид, Гиллспи уселся и принялся ее просматривать. Он пробегал строчку за строчкой, а тем временем в его голове складывалось решение: он еще раз проверит доказательство, которое у него на руках, и если найдет какое–то другое удовлетворительное объяснение, что же, он подумает, нельзя ли освободить Сэма. В глубине души Гиллспи понимал: при таком повороте он в любом случае многое потеряет в глазах окружающих, но мысль о том, что его поступки будут продиктованы справедливостью, все же принесла ему некоторое облегчение.

Вскоре до его слуха стало доходить, что в дежурке творится нечто необычное. Гиллспи слышал незнакомые голоса, и ему показалось, что он уловил и свое имя. Он был бы не прочь выйти и узнать, в чем дело, но его положение требовало, чтобы он не проявлял интереса, пока его не попросят.

Ждать пришлось недолго. В дверях показался Арнольд и остановился на пороге, стараясь обратить на себя внимание.

– Сэр, – сказал он, – тут пришли с жалобой, и мне кажется, вам нужно разобрать ее самому, то есть я просто уверен в этом. Привести их сюда?

Шеф ответил утвердительным кивком. В коридоре послышались нетвердые сбивчивые шаги, а затем в кабинет впустили двоих посетителей. Первым вошел костлявый мужчина с неимоверно худым обветренным лицом, сплошь покрытым тонкими трещинами морщин. В рабочем комбинезоне, выставив угловатые плечи и наклонившись вперед, он остановился, выражая собой извечную недоверчивость. Стальная оправа очков придавала его топорным чертам еще большую суровость. Плотно сжатые губы как бы застыли в привычной складке, и, глядя на них, Гиллспи подумал, что, когда этот тип напьется, добра от него не жди.

Следом за ним появилась девушка лет шестнадцати–семнадцати, насколько можно было судить по первому впечатлению. Свитер и юбка сидели на ней в обтяжку, обрисовывая зрелые округлости. Толстые каблуки, казалось, подчеркивали некоторую грузность ее фигуры, полноватой, но не заплывшей, – объяснять, что означает та или иная часть ее тела, как говорится, не приходилось. Преувеличенно поднятые груди выпирали из тесного свитера, назойливо бросаясь в глаза, как ни отводи взгляд. Она просто создана, чтобы вляпаться в какую–нибудь историю, подумалось Гиллспи, если уже не вляпалась.

– Вы тут шеф? – спросил тощий мужчина.

Трех слов вполне хватило, чтобы понять, до чего он необразован, и Гиллспи сразу почувствовал, что ему удастся совладать с этим человеком.

– Угадал, – сказал Гиллспи. – А что у вас за дело?

– Моя фамилия Парди, а это моя дочь Делорес.

Девица одарила Гиллспи широкой улыбкой, которая явно казалась ей покоряющей и многозначительной. Гиллспи перевел взгляд на мистера Парди.

– Она попала в беду, шеф. Вот почему мы сюда пришли.

– Что за беда, обычная для девушки?

– Я хочу сказать, у ней будет ребенок. Вот что у ней за беда, хочу я сказать.

– Сколько тебе лет, Делорес?

– Шестнадцать, – радостно отозвалась та.

Рука отца легла ей на плечо.

– Это малость не так. Понимаете, Делорес, она, в общем, приболела и много пропустила в школе. А ребята здорово цепляются, если кто поотстал, вот мы и раззвонили, что Делорес пятнадцать, когда переехали сюда на прошлый год. По правде–то ей тогда стукнуло семнадцать, так что теперь, выходит, восемнадцать.

– Это далеко не одно и то же, – разъяснил Гиллспи. – По законам штата, если девушку склонили к сожительству, когда ей было шестнадцать лет, это считается подсудным делом и приравнивается к изнасилованию. Даже в том случае, если ее не принуждали…

– Коли она не замужем, – вставил Парди.

– Верно, если она не замужем. Но раз ей уже восемнадцать или больше и дело обошлось без принуждения, тогда это незаконная связь, что совсем не такой серьезный проступок.

Лицо Парди еще больше одеревенело. Он словно прислушивался к тишине в ожидании звуков, которые должны прилететь откуда–то издали.

– Ну а если какой малый улестит невинную девочку вроде моей Делорес на такое, что ей не следует делать? Это не изнасилование?

Гиллспи отрицательно покачал головой:

– Нет, это совращение – тоже тяжелый проступок, но не такой серьезный, как изнасилование. Изнасилование вместе с убийством и вооруженным ограблением и некоторыми другими преступлениями относится к самым серьезным статьям во всем своде законов. А может, вы все же сядете и расскажете мне, как это случилось?

Уловив намек, Арнольд исчез. Пока посетители усаживались, зажужжал селектор. Гиллспи щелкнул клавишей.

– Пришел Вирджил, шеф. Он тут, в дежурке, и спрашивает, нельзя ли ему войти. Он говорит, что это очень важно для того дела, по которому он работает.

Гиллспи уже набрал воздуху, чтобы отказать наотрез, но тут ему в голову пришла садистская мысль. Он подумал: как это понравится мистеру Парди – расписывать «беду» своей дочери при черномазом? Парди влез со своим уточнением, когда шеф объяснял законы штата, а Гиллспи не любил, чтобы его прерывали.

– Пусть войдет, – распорядился он.

Тиббс постарался появиться в кабинете как можно незаметнее и тихо присел на скамью, словно в ожидании приказаний.

– Скажите, чтоб он ушел, – потребовал Парди, – я не собираюсь говорить обо всем этом, когда в комнате негритос.

– Мне хочется, чтобы он остался, значит, так оно и будет, – сообщил Гиллспи. – Давай выкладывай свою историю и забудь, что он здесь.

Но Парди заупрямился.

– Нет, сперва уберите его, – возразил он.

К удивлению Гиллспи, Тиббс живо поднялся и направился к двери. Шеф сердито посмотрел на него, и Тиббс поспешил сказать:

– Я тут же вернусь, совсем забыл об одной вещи.

Он дождался, когда Парди перестанет глазеть в его сторону, и выразительно кивнул на селектор. Затем вышел и плотно прикрыл за собой дверь.

Поскольку такое разрешение конфликта ничем не угрожало его авторитету, Гиллспи для отвода глаз порылся в бумагах, заглянул в ящик стола, а затем как бы невзначай включил селектор. Проделав все это, Гиллспи откинулся на спинку кресла.

– Ладно, вот мы и одни, – проговорил он. – Теперь рассказывай, что там у тебя.

– Ну, Делорес, она и впрямь неплохая девочка и никогда не вытворяла ничего худого – только то, что и все дети делают. Потом она стала встречаться с одним здешним малым, который в два раза ее старше, а я ничего и не знал. А он неженатый, вот он и принялся обхаживать мою девочку.

– Что же ты его не отвадил? – спросил Гиллспи.

Парди недовольно скривился:

– Мистер, я целую ночь на работе, у меня не выходит сидеть дома и воспитывать ребят или там следить, чего они вытворяют каждую минуту. А потом, Делорес мне ничего не говорила, только уже когда дело сделалось.

– Чего и говорить, он малый что надо, – вставила Делорес. – Я от него ничего плохого и ждать не могла. И по правде сказать, он был со мной очень добрый.

– Давайте–ка ближе к делу, – сказал Гиллспи. – Когда это случилось?

– Ночью, поздно ночью. Хозяйка моя спала, как ей и положено, а Делорес вылезла из постели, встретилась с этим малым, и вот тут–то он ее и получил.

Гиллспи повернулся к девушке:

– Расскажи мне, как это было. В точности, одно за другим.

Делорес напустила на себя смущенный вид, какой только могла изобразить, но все равно это выглядело явной подделкой.

– Ну, как па тут сказал, он был неравнодушен ко мне, и мы разговаривали, а потом сели поближе, и тогда… – Она остановилась, но лишь потому, что ей не хватило слов.

Шеф взял карандаш и легонько постучал им по столу.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, – проговорил он. – Ты что, отбивалась, а этот тип заставил тебя или просто так вышло, что он зашел дальше, чем следовало?

Делорес замялась, и ее колебание продолжалось достаточно долго, чтобы послужить ответом, который ждал Гиллспи.

– Я ничего и не поняла в тот раз, – наконец сказала она.

Гиллспи немного расслабился.

– Ладно, Делорес. Конечно, этот субъект поступил с тобой плохо, и мы, Делорес, его арестуем. Мы имеем полное право обвинить его в совращении, и этого вполне достаточно. Но нам надо знать, кто он.

Парди не выдержал.

– Вы его и без нас знаете! – взорвался он. – Вот почему мы и хотели поговорить прямо с вами. Это тот фараон, которого вы высылаете на ночь, чтобы он охранял женщин. Я знаю и его имя – Сэм Вуд!

Едва Билл Гиллспи вновь остался один, он нажал кнопку вызова и отдал распоряжение дежурному:

– Пришлите ко мне Вирджила.

– Его нет поблизости, – раздался в ответ голос Пита.

– Где же он, черт его подери? – возмутился Гиллспи. – Разве он не слушал по селектору?

– Нет, он слушал, сэр. Но когда разговор закончился, он обругал себя величайшим дураком на свете, или что–то вроде того, и тут же сорвался с места.

– Больше ничего?

– Да, сэр, это все. Единственное, что я могу прибавить, – уже на бегу он кому–то позвонил.

В этой части своего сообщения Пит кое–что утаил от Гиллспи. Правда, обман был не очень значителен и в глазах Пита выглядел скорее актом милосердия: выбегая из управления, Тиббс на секунду остановился в проходной и быстро проговорил: «Скажите Сэму Вуду, что ему не о чем волноваться». Питу не понадобилось много времени, чтобы прийти к решению не доводить до сведения Гиллспи последнюю фразу Вирджила. Это замечание могло выйти ему боком.

* * *

Дряхлый автомобиль, который Тиббс взял напрокат у механика Джесса, упрямо взбирался по крутым изгибам дороги, ведущей к дому Эндикоттов, но с его маломощным мотором это давалось нелегко. И когда наконец он добрался до вершины, радиатор здорово перегрелся. Тиббс подвел машину к маленькой ровной площадке перед домом, поставил на тормоз и вылез. В следующее мгновение он уже нажимал на кнопку звонка.

Дверь почти сразу же открылась, за ней стоял Джордж Эндикотт.

– Входите, мистер Тиббс, – пригласил хозяин. Это прозвучало вежливо, но не слишком сердечно. Затем он провел гостя в свою эффектную гостиную, уселся, жестом указал на кресло и только тогда поинтересовался:

– По какому же поводу вы хотели со мной поговорить?

– Я должен задать вам несколько вопросов, которые могли прийти мне в голову и намного раньше, – отозвался Тиббс. – Сейчас, в связи с некоторыми последними событиями, получить ответ на них стало уже необходимостью. Вот почему я и просил у вас безотлагательной встречи.

– Ну что ж, пожалуйста, – согласился Эндикотт. – Спрашивайте, а я постараюсь сообщить все, что в моих силах.

– Так вот, сэр. Насколько я понял, перед тем как произошло убийство, мистер Мантоли провел вечер у вас в доме. Я не ошибаюсь?

Эндикотт кивнул:

– Не ошибаетесь.

– Кто же из собравшихся ушел первым?

– Мистер Кауфман.

– А в котором часу?

Эндикотт подумал секунду:

– Я бы сказал, часов в десять. Но за точность не ручаюсь. Вряд ли вообще кто–нибудь обратил внимание на время. Мы были поглощены другими вещами.

– Вы не могли бы назвать всех присутствовавших?

– Энрико, то есть маэстро Мантоли, его дочь, мы с женой и мистер Кауфман.

Вирджил крепко сжал пальцы и немного наклонился вперед. Задавая следующий вопрос, он не поднимал глаз от своих стиснутых рук.

– А не могли бы вы попытаться вспомнить, в какое примерно время маэстро Мантоли оставил ваш дом?

– Часов в одиннадцать – в половине двенадцатого, – ответил Эндикотт.

Тиббс выдержал секундную паузу.

– А каким образом он добрался до города?

На сей раз Эндикотт погрузился в молчание.

– Его отвез я, – наконец сказал он.

– Вы вышли вдвоем?

– Да. Как только мы собрались уезжать, дамы ушли к себе.

– Благодарю. И когда же примерно вы вернулись обратно?

– Приблизительно через час. Точнее сказать не могу. Я ведь говорил вам, мы были заняты совсем другими делами.

– Где вы расстались с маэстро Мантоли?

На лице Эндикотта показались признаки нетерпения.

– Я высадил его у дверей отеля. Мы предлагали ему остаться, но он отказался – Энрико вообще был очень тактичным человеком и знал, что, если он примет это предложение, нам с женой придется освободить для него свою спальню. Правда, у нас есть комната для гостей, но она была приготовлена для его дочери. Поэтому он предпочел остановиться в отеле, хотя это и весьма второсортное заведение.

– С той минуты, как вы выехали вместе, – продолжал Тиббс, – и до того времени, когда вернулись один, вам никто не попадался на глаза?

Эндикотт посмотрел прямо ему в лицо:

– Мистер Тиббс, я не стану утверждать, будто тон вашего вопроса пришелся мне очень по вкусу. Вы требуете, чтобы я доказал свое алиби? Вы предполагаете, что я убил своего самого лучшего, самого близкого друга?

Вирджил Тиббс еще крепче сжал пальцы.

– Мистер Эндикотт, я далек от всяких предположений. Мне нужна информация – ясная и простая. Если вы заметили кого–нибудь, пока были в городе, это может навести на след.

Эндикотт отвернулся к огромному окну, за которым открывался ослепительный вид бесконечных горных вершин.

– Хорошо, прошу прощения, – сказал он. – Конечно, вы должны проверить все возможные версии.

Разговор пришлось прервать – в гостиную вошли Грейс Эндикотт и Дьюна Мантоли. Мужчины поднялись им навстречу, и дамы поздоровались с Тиббсом. Он тут же отметил про себя, что Дьюна как будто оправилась от потрясения: она уже не казалась такой беспомощной и испуганной, и с ее лица исчезли следы слез.

– Надеюсь, у вас есть какие–нибудь успехи? – спросила Грейс Эндикотт, когда все уселись.

– На мой взгляд, да, миссис Эндикотт, – ответил Тиббс, – особенно за сегодняшний день. Но прогресс в уголовном расследовании – трудноопределимая вещь. Можно целыми неделями работать на какую–то версию, а в конце концов оказаться перед глухой стеной. Никогда нельзя быть уверенным, что вы на правильном пути, если у вас нет последнего звена во всей цепи доказательств, – дело ведь не только в том, чтобы найти преступника, нужно еще сделать его вину очевидной.

– Мы все с большим уважением относимся к теории, – прервал его Джордж Эндикотт, – но в данный момент нас гораздо больше интересуют факты. Когда же все–таки дело дойдет до ареста, вот что хотелось бы знать.

Тиббс снова уставился на свои пальцы:

– Арест уже сделан, но задержан ни в чем не повинный человек. Я знаю это совершенно точно.

– Тогда почему же он за решеткой? – спросил Эндикотт.

Тиббс поднял глаза:

– Потому что шеф Гиллспи не настолько доверяет моему мнению, чтобы отпустить задержанного.

– А кто это? – спросила Грейс Эндикотт. – Мы его знаем?

– Да, вы с ним знакомы, миссис Эндикотт. Это мистер Вуд, с которым мы приезжали к вам в прошлый раз.

Дьюна Мантоли тревожно выпрямилась в своем кресле:

– Вы хотите сказать, что тот рослый мужчина, который был так внимателен ко мне в день…

– Он самый, мисс Мантоли.

– И его обвиняют… – Она заколебалась, но все же заставила себя произнести эти слова:

– в убийстве моего отца?

– Даже еще кое в чем, – ответил Тиббс, – но, хотя в данный момент я и одинок в своем мнении, я совершенно уверен, что он полностью невиновен.

– Почему же вы не докажете этого, если так уверены? – спросил Эндикотт.

Когда Тиббс поднял глаза, в его взгляде чувствовался скрытый огонь. Заметив это, Эндикотт весьма удивился: для него было неожиданностью, что выдержанный, подтянутый негр способен на подобные вспышки.

– Как раз это я и пытаюсь сделать, – сказал Тиббс, – иначе я не стал бы беспокоить вас своими расспросами.

Эндикотт встал и подошел к окну. Наступило молчание, и никто не пытался его нарушить, пока Эндикотт не заговорил снова.

– А Гиллспи даст вам возможность доказать то, что вы хотите? – спросил он, глядя в окно.

– Сейчас моя служба в том и состоит, – ровно ответил Тиббс, – чтобы уберечь его от собственных ошибок. Арест Сэма Вуда – одна из них. Как только я смогу ее исправить, моей следующей задачей будет доставить к нему настоящего преступника и сделать это так, чтобы даже он понял истину. Ну а потом я отправлюсь домой, в Калифорнию, и буду со спокойной душой прогуливаться по городу.

Эндикотт повернулся к нему:

– С самого начала нашей злополучной поездки, мистер Тиббс, я не видел ни единой души, и маэстро Мантоли тоже вряд ли кого заметил. То есть я хочу сказать, до той минуты, пока я не подвез его к дверям отеля. Тут я пожелал ему доброй ночи и вернулся обратно. Насколько я понимаю, никто не может подтвердить истинность моих слов, но тем не менее так оно и было.

– Благодарю, – сказал Тиббс. – Мне осталось задать вам всего лишь несколько вопросов, но попрошу вас продумать свои ответы особенно тщательно. От этого очень многое зависит. Насколько я слышал, мистер Мантоли часто имел при себе крупные суммы денег. Может быть, вам известно, что так оно было и в… последний раз, когда вы его видели?

– Не имею представления. У Энрико обычно не бывало при себе крупных, как вы сказали, сумм. Иногда он прихватывал с собой несколько сотен долларов, только и всего, насколько мне известно.

– Можно ли назвать его, в каком–то отношении, человеком импульсивным?

– Я затрудняюсь ответить, – уклонился Эндикотт.

– А по–моему, вполне можно, – неожиданно сказала Дьюна. – Под влиянием минуты он иногда принимал очень неожиданные решения, но потом обычно выяснялось, что он прав. И это шло не от капризности характера, вовсе нет.

Со следующим вопросом Тиббс обратился уже прямо к ней:

– Мисс Мантоли, ваш отец быстро сходился с людьми?

– Да, все любили его, – ответила Дьюна.

В этот скорбный момент каждый из них как–то особенно остро понял, что все–таки нашелся один человек, к которому это не относилось. Но никто не сказал ни слова.

– И последний вопрос, – сказал Тиббс, по–прежнему обращаясь к девушке. – Если бы я имел честь встретиться с вашим отцом, как вы думаете, он отнесся бы ко мне без предубеждения?

Девушка вздернула подбородок и не колеблясь приняла вызов:

– Да, я совершенно в этом уверена. Я не знаю еще никого, настолько свободного от предрассудков.

Тиббс поднялся с места:

– Благодарю вас. Вы даже не можете представить, какую большую помощь мне оказали. И думаю, теперь уже недолго ждать, когда я смогу вам объяснить почему.

– Хотелось бы надеяться, – сказал Эндикотт.

Вслед за Тиббсом встала и девушка.

– Мне нужно в город, – объявила она. – Может быть, вы, мистер Тиббс, не откажетесь захватить меня с собой?

– Моя машина очень скромна, но вы в ней желанный пассажир, – галантно ответил Тиббс.

– Подождите минутку, – попросила она и удалилась без дальнейших объяснений.

Когда Дьюна вернулась и они с Тиббсом стояли в дверях, готовые идти, Джордж Эндикотт в размышлении потер подбородок.

– А как же ты поедешь обратно?

– Я позвоню, если не найдется попутной машины, – пообещала она.

– Ты уверена, что это совершенно безопасно?

– Если я вдруг почувствую, что мне нужна помощь, я обращусь к мистеру Тиббсу.

Усадив спутницу в свою машину, Тиббс сел за руль и включил зажигание. За то недолгое время, в которое она отсутствовала, Дьюна успела сменить платье и надеть какую–то особенно женственную шляпку. Тиббсу представлялось, что девушка совершенно сломлена обрушившимся на нее несчастьем, но оказалось, это не так, даже более того: судя по ее виду, перед ней была твердая, ясная цель, стоило только поглядеть на застывший подбородок и онемевшие губы, которые она не разжимала до самого города.

– Куда вас подвезти? – осведомился Тиббс.

– В полицию, – сказала она.

– А вы убеждены, что это хорошая идея?

– Совершенно.

Тиббс решил воздержаться от замечаний, молча подъехал к полицейской стоянке и затем помог своей спутнице подняться по ступенькам. Она направилась прямо к столу дежурного.

– Мне нужно повидать мистера Вуда, – сказала она.

Пит не знал, что ему делать.

– Как раз сейчас мистера Вуда нет на службе, – уклонился он.

– Я знаю, – сказала Дьюна, – он арестован. Но мне все же нужно его видеть.

Пит потянулся к селектору.

– Тут пришла леди повидаться с Сэмом, – доложил он. – И Вирджил только что вошел.

– Какая еще леди? – донесся голос Гиллспи.

– Дьюна Мантоли, – подсказала девушка. – Я попросила мистера Тиббса, и он был настолько любезен, что подвез меня на своей машине.

Пит доложил.

– Сожалею, но ей лучше отказаться от этой затеи, – пришел ответ Гиллспи.

– Кто это говорит? – осведомилась Дьюна.

– Начальник полиции Гиллспи.

Подбородок Дьюны вновь стал каменным.

– Пожалуйста, проводите меня к мистеру Гиллспи, – потребовала она. – А если он не захочет меня принять, я позвоню мэру.

В сопровождении Пита она направилась в кабинет Гиллспи.

Сэм Вуд дошел до той степени душевного изнеможения, когда уже не мог, хотя бы просто из–за усталости, пребывать в состоянии гнева, растерянности, безнадежности и горького разочарования, которые терзали его в долгом, томительном одиночестве. Сэма охватило полное безразличие. Ему, правда, и в голову не приходило, что он может быть признан виновным, но служебную карьеру так или иначе надо считать конченой. Ему уже никогда не вернуться к службе в полиции: днем, когда Гиллспи вышел из здания, Арнольд остановился у стальной решетчатой двери и ввел его в курс дела. Теперь Сэм знал, что, кроме подозрения в убийстве, над ним висит обвинение в совращении. Чаша его несчастий и душевных страданий была полна до краев.

Сэм сидел, согнувшись и уронив голову на руки. Нет, он не прятал лицо от стыда и не мучился сознанием поражения – попросту смертельно устал. Его разум был истощен размышлениями и попытками подчинить себе противоречивые чувства, сменявшие друг друга в беспрерывном стремлении захватить власть над душой и телом. К камере подошел Пит и встал возле решетки.

– К тебе посетитель, – объявил он.

– Мой адвокат? – спросил Сэм.

– Нет, он еще не вернулся в город, его ждут только к вечеру. Это совсем в другом роде.

Пит вставил ключ и наполовину открыл дверь. Сэм наблюдал за ним без особого интереса, и вдруг его сердце сделало бешеный скачок – на пороге камеры показалась Дьюна Мантоли и ступила в суровые каменные стены.

В мучительном замешательстве Сэм вскочил на ноги. Он вспомнил, что не брит со вчерашнего дня, что на нем нет галстука и воротник рубашки расстегнут. Сейчас это беспокоило его куда больше, чем все обвинения, которые висели над головой.

– Добрый день, мистер Вуд. Садитесь, прошу вас, – спокойно сказала Дьюна.

Сэм как зачарованный опустился на жесткие нары. Дьюна, прямая и изящная, тоже присела на доски – теперь их разделяло всего фута четыре, не больше. Сэм даже не пытался заговорить, он не был уверен в своем рассудке, и голос мог подвести его в любую минуту.

– Мистер Вуд, – отчетливо и бесстрастно сказала Дьюна, – мне сообщили, что вам предъявлено обвинение в убийстве моего отца. – Ее нижняя губа дрогнула на мгновение, но она тут же вновь взяла себя в руки. Теперь ее голос чуть–чуть смягчился, и слова потеряли свою подчеркнутую сухость. – Я приехала вместе с мистером Тиббсом. Он сказал мне, что вы ни в чем не виновны.

Пальцы Сэма изо всей силы сжали доску, на которой он сидел. Чувства, вновь вырываясь из повиновения, подбивали его повернуться, крепко обхватить Дьюну и не выпускать ее из своих объятий. Он едва удержался и торопливо подумал, что, пожалуй, ему лучше попытаться заговорить.

– Я этого не делал, – произнес он, глядя в цементный пол.

– Пожалуйста, расскажите мне о той ночи, когда вы… нашли моего отца, – сказала Дьюна. Она смотрела прямо перед собой на шершавые блоки, из которых были сооружены стены камеры. – Я хочу знать все до конца.

– Просто… – Сэм не мог подыскать слов. – Я просто нашел его, и ничего больше. Я был всю ночь на дежурстве. Как обычно, остановился у закусочной, а потом поехал по шоссе. Вот там я и нашел его.

Дьюна по–прежнему не отрывала глаз от бетонной стены.

– Мистер Вуд, мне кажется, мистер Тиббс прав. Я тоже не могу поверить, что это совершили вы. – Тут она повернулась и посмотрела на Сэма. – Когда мы познакомились с вами, я была совершенно потрясена… всем случившимся. Но даже и тогда вы заставили меня почувствовать, что вы глубоко порядочный человек. Я думаю так и сейчас.

Наконец Сэм решился посмотреть ей в глаза.

– Значит, вы действительно верите, что я невиновен?

– У меня есть для вас одно очень простое испытание, – сказала Дьюна. – Вы согласны?

Ощущение новой жизни прихлынуло к Сэму. Измученный рассудок мигом стряхнул усталость. Сэм чувствовал себя так, словно заново родился.

– Говорите, – горячо произнес он, поворачиваясь к ней всем телом. – Я сделаю все, что бы вы ни сказали.

– Хорошо, встаньте, – приказала Дьюна.

Сэм встал, противясь нелепому желанию с головой спрятаться в свою рубашку и мечтая только об одном: надеть галстук. Он мучительно ощущал себя скованным и неловким.

В довершение ко всему девушка поднялась и подошла к нему почти совсем вплотную. Он услышал, как застучало его сердце, словно подгоняемое бешеной порцией адреналина, впрыснутого в кровь каким–то таинственным механизмом. И впервые за многие годы он почувствовал себя беспомощным и испуганным.

– Вас ведь зовут Сэм, правда? – спросила она.

– Да, мисс, – ответил удивленный Сэм.

– Я хочу, чтобы ты называл меня Дьюной. Ладно?

– Дьюна, – послушно повторил он.

– Обними меня, Сэм, – сказала девушка, – я хочу, чтобы ты прижал меня к себе.

Рассудок Сэма, который так часто за последние сутки говорил ему «нет», теперь повторил то же самое.

Сэм не двигался. Тогда девушка откинула голову, сняла шляпу, и темно–каштановые волосы, рассыпанные быстрым, резким движением, упали на ее шею.

– Ты пообещал выполнить все, что бы я ни сказала, – напомнила она с вызовом. – Что ж ты теперь медлишь?

Ее губы еще произносили эти слова, когда она внезапно придвинулась совсем близко и положила руки ему на плечи.

Забыв обо всем на свете, Сэм наконец решился. Через сумятицу мыслей и чувств он вдруг ощутил тепло и податливость ее тела и понял, до чего же она красива. Если бы он мог никогда не разнимать рук! Стальные решетки камеры словно растворились в захлестнувшем его приливе рыцарской нежности.

– Погляди мне в глаза, – сказала Дьюна.

Сэм повиновался. Ему случалось и прежде обнимать девушек, но никогда в жизни он не испытывал ничего похожего на те чувства, которые переполняли его сейчас.

– А теперь я хочу, чтобы ты вот так, глядя на меня, сказал: «Дьюна, я не убивал твоего отца». Я жду.

Стараясь проглотить комок, сдавивший ему горло, Сэм начал:

– Дьюна… – Ему пришлось сделать новую попытку. – Дьюна, я не убивал твоего отца. – Руки его разжались и бессильно упали вниз, а ему, крепкому и храброму мужчине, вдруг захотелось плакать. Свалившихся на него переживаний оказалось чересчур много.

Пока он боролся с собой, стараясь хоть как–то сдержать нахлынувшую слабость, ему показалось, что ладони девушки плотнее прижались к его плечам. Потом ее руки обвились вокруг шеи Сэма и сомкнулись в объятии.

– Я верю тебе, – произнесла она. А затем, прежде чем он понял, что происходит, Дьюна притянула его голову к себе, и Сэм почувствовал тепло ее тела и внезапный ослепительный холод, пронзивший все его существо, когда он ощутил прикосновение желанных губ.

Прежде чем он смог сделать хотя бы одно движение, девушка уже опустила руки и отступила назад. На ее лице не было заметно никакого волнения, когда она подняла с пола свою шляпу, скользнула взглядом по голым стенам в поисках зеркала и затем взяла сумочку, лежавшую на нарах.

– Как мне выйти отсюда? – спросила она.

Сэм наполнил легкие воздухом и позвал Пита.

До самого вечера Сэм пребывал в безмятежном умиротворении, вновь и вновь вызывая в памяти те несколько коротких минут, которые наполнили его жизнь новым смыслом. Он даже позволил себе помечтать, что выйдет из камеры полностью оправданным и по–прежнему уважаемым всеми. Дьюна верит в него, хотя он и обвиняется в убийстве ее отца, – сознание этого наполняло Сэма неисчерпаемой силой. Да, ее вера поведет его через все несчастья!

Но тут ему вспомнилось еще кое–что. Спелая, зазывная фигура ухмыляющейся Делорес Парди встала перед его глазами. Океан вечности отделял ее от той девушки, которую он обнимал так недавно. Но Делорес утверждает, будто Сэм соблазнил ее, и что подумает Дьюна, когда узнает об этом обвинении?

Воздушные замки, построенные воображением Сэма, рухнули и рассыпались мертвой грудой сухого песка.

Глава 11

Уже почти стемнело, когда Вирджил Тиббс подвел свой дряхлый автомобиль к маленькой заправочной станции при мастерской Джесса. Здоровяк механик трудился над огромным «линкольном», который был приподнят на блоках в глубине гаража.

– Мне бы заправиться, Джесс, – сказал Вирджил, – и, может быть, уже завтра я смогу вернуть тебе машину.

– Бросаешь нас? – спросил Джесс, включая насос.

– Пожалуй, пора, – ответил Тиббс, – но учти, я говорю это только тебе. Больше никому ни слова.

Джесс вставил в бак наконечник шланга и пустил бензин.

– Не беспокойся.

Тиббс кивнул в сторону «линкольна»:

– Шикарная машина. Как она к тебе попала?

– Туристская, – коротко ответил Джесс. – Ее заполучил гараж: на шоссе, а потом передал ремонт мне. Хотел бы и я заколачивать такую деньгу.

– У них больше расходов, – заметил Тиббс, – ведь они на шоссе, а значит, им приходится вести дело на широкую ногу.

Джесс наполнил бак.

– Подожди–ка чуток, – сказал он и исчез в своей мастерской. Минуты через три Джесс вернулся. – Мы рассчитываем, что ты у нас пообедаешь, – решительно объявил он.

– Большое спасибо, – сказал Тиббс, – но я никак не могу.

– У меня сын, – объяснил Джесс, – ему сейчас тринадцать. Он никогда не видел настоящего сыщика. И я пообещал ему.

Ни слова не говоря, Тиббс вылез из машины. Через несколько минут он уже садился за скромный обед, который хозяева постарались разнообразить ради его присутствия. Справа от Тиббса сидел сын Джесса Энди и ловил каждое движение гостя, так что это даже мешало есть. Наконец его долго сдерживаемое любопытство прорвалось наружу.

– А вы не могли бы рассказать о вашем самом первом деле? – выпалил он и замер с сияющими глазами.

Тиббс не мог отказать в такой просьбе.

– Это касалось контрабанды наркотиков. Надо было найти след маленьких капсул героина, которые продавали и перепродавали где–то в Пасадене. Мне поручили заняться этим делом вместе с несколькими другими полицейскими.

– Вы уже были настоящим детективом? – прервал мальчик.

– Тогда еще нет, но у меня за плечами было пять лет службы в полиции, и мне решили дать возможность проявить себя. Ну и вот, однажды в центре города к чистильщику ботинок подошел какой–то мужчина и остановился в ожидании, а тот, кому заканчивали чистить туфли, передал ему свою уже прочитанную газету. Но все дело в том, что ботинки этого любезного человека на самом деле не нуждались в щетке.

– А как вы узнали?

– Этим чистильщиком был я, – объяснил Тиббс. – Никому не могло прийти в голову, что негр, да еще занятый таким делом, окажется полицейским.

– Значит, будь вы белым, вам бы нипочем этого не сделать?! – выпалил Энди.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Тиббс. – Хотя, конечно, их все равно поймали бы рано или поздно. В общем, это и впрямь было мое самое первое дело.

Энди вернулся к своей тарелке и попытался справиться с очень нелегкой задачей – есть, не сводя глаз с потрясающего гостя, который сидел вот тут, рядом, у них за столом.

Как только обед закончился, Тиббс сказал, что его, к сожалению, ждет работа. Мастерская Джесса была совсем неподалеку, поэтому Тиббс распрощался с хозяевами у дверей дома и темной, пустынной улицей зашагал к своей машине. По дороге он тщательно обдумывал дальнейшие действия. Работа обещала быть малоприятной и полной всяческих препятствий. Но как он понял уже много лет назад, если хочешь быть следователем, учись брать любые препятствия. Здесь, в Каролине, это было немного сложнее, вот и все. Занятый своими мыслями, Тиббс слишком поздно почувствовал опасность. Он резко повернулся и оказался лицом к лицу с двумя неизвестными, которые подкрадывались сзади. Они ринулись вперед, и Тиббс едва успел заметить, как один из них замахнулся деревянной дубинкой. Тиббс видел, что нападающий намного тяжелее его, но усилием воли сдержал волнение и заставил себя успокоиться. Дубинка уже опускалась, когда Тиббс прыгнул навстречу и левым плечом резко ударил нападающего под поднятую правую руку. Тот выпустил свое оружие, и тяжелая дубинка шлепнулась на мостовую. В следующее мгновение Тиббс ухватил его руку повыше локтя и стремительно выпрямился, взваливая противника на спину.

Теперь плечо Тиббса было под мышкой у нападающего и захваченная рука оказалась словно в капкане. Резко согнувшись, Тиббс оторвал противника от мостовой, и беспомощное тело, подталкиваемое собственным весом, съехало по его спине, переворачиваясь в воздухе. Заученным движением Тиббс с силой потянул вниз запястье нападающего, и тот закричал, когда его загривок встретился с жестким бетоном.

Он все еще падал, а Тиббс уже оставил его и повернулся ко второму – здоровому, но неуклюжему парню. Тот шел на него, выставив кулаки. Когда он ринулся вперед, Тиббс нырнул под его яростный боковой удар, обхватил запястье и крутанул в сторону. Человек по инерции пролетел дальше, перевернулся в воздухе и тяжело рухнул. Тиббс подобрал дубинку, которая так напоминала орудие убийства, затем поднял взгляд и увидел Энди, прибежавшего на шум и таращившего глаза в испуге и изумлении.

– Энди, быстро беги за отцом. А потом позвони в полицию и скажи, чтобы они приезжали.

Энди кинулся к дому. На полдороге он встретил отца и выпалил ему свое сообщение. Через минуту гигант–механик уже стоял рядом с Тиббсом, стискивая кулаки, словно в ожидании драки.

– Они подстерегали меня, – сказал Тиббс, – помоги присмотреть за ними.

Джесс оглядел нападавших.

– Не вздумайте трепыхаться! – предупредил он.

Один из неизвестных негромко скулил, его правая рука, недавно сжимавшая дубинку, была неестественно вывернута. Вновь прибежал Энди.

– Они уже выехали, – доложил он, – я сказал им, что на мистера Тиббса напали двое и нужен доктор.

– Молодец, сынок, – сказал Джесс. – Теперь сбегай и принеси тот большой монтировочный ломик. Мне он вроде ни к чему, а тут может понадобиться.

Энди, еще не успевший отдышаться, но горящий желанием быстро исполнить поручение, сорвался с места. Он мигом обернулся и притащил страшное орудие, за которым его послали.

– Хорошо, что я обзавелся телефоном, чтобы звонили в случае поломки, – сказал Джесс Тиббсу.

Вскоре со стороны шоссе послышался вой полицейской сирены. В глубине улицы показались приближающиеся красные огни, и патрульный автомобиль, послушный возбужденному Энди, который семафорил руками, подъехал к тротуару. Двое полицейских выскочили из машины. Тиббс указал на неизвестных, все еще неподвижно лежавших на мостовой.

– Вооруженное нападение и покушение на жизнь, – сообщил Тиббс. – Я напишу докладную, как только мы приедем в участок.

– Ты напишешь докладную? – спросил один из полицейских.

– Наверное, это Вирджил, – предположил его спутник.

– Да, я Вирджил, – подтвердил Тиббс. – Поосторожней с тем, что направо. У него, по–моему, то ли сломана, то ли вывихнута рука.

* * *

Когда они приехали в управление, в дежурке их встретил сам Гиллспи.

– Что произошло? – спросил он.

– Я обедал у Джесса, механика, с которым вы меня познакомили, – сказал Вирджил. – А потом, когда уже возвращался к машине, на меня набросились двое. Один из них попытался оглоушить меня деревянной дубинкой.

Гиллспи воспринял новости с непонятным удовлетворением.

– Давайте их ко мне в кабинет, – распорядился он и двинулся впереди всех. Когда его приказание было выполнено, шеф уселся за стол и, ни слова не говоря, впился глазами в задержанных. Так прошла томительная минута. Затем он набрал в легкие воздуху, и комната содрогнулась от раскатов его голоса:

– Кто из вас, сопляков, написал мне анонимное письмо?

Ответа не было. Наступившую тишину нарушило жужжание селектора. Гиллспи щелкнул клавишей.

– Пришел доктор, за которым вы посылали, – сообщил дежурный.

– Проводи его сюда, – приказал Гиллспи. Через несколько секунд дежурный ввел в кабинет высокого старого негра, очень худого, с черным чемоданчиком в руке.

– Я доктор Хардинг, – представился он.

Гиллспи ткнул длинным пальцем в сторону человека, бережно прижимавшего к себе поврежденную руку.

– Займись–ка им, – приказал он. – Когда я услышал, что двое парней набросились на Вирджила, я подумал: наверное, доктор нужен ему, и сказал дежурному, чтобы вызвал цветного. Ну а раз уж ты здесь, можешь с таким же успехом взяться и за этих типов.

Доктор Хардинг, словно не замечая в словах Гиллспи никакого оскорбления, внимательно посмотрел на своего случайного пациента.

– Ему надо лечь, – сказал он. – Где это будет удобнее?

– Не смей до меня дотрагиваться, – заявил тот. – Я хочу, чтобы вызвали моего собственного доктора.

– Заткнись! – рявкнул Гиллспи. – Тем, кто пишет мне письма и указывает, что делать, нечего рассчитывать тут на особую нежность. По закону тебе положен доктор, а какой, там не сказано.

– Вам не слишком–то долго хозяйничать в этом городе, – пригрозил мужчина.

– С меня хватит, – отрезал Гиллспи. – Пусть доктор осмотрит его в камере. Отведите задержанного.

Пострадавшего вывели. Гиллспи переключился на его компаньона:

– Ну, кто же придумал с письмом? Лучше выкладывай, а не то огребешь кучу неприятностей.

– Я не из пугливых, – ответил тот, – я требую судебного разбирательства. Вам должно быть понятно, что это значит.

– Ясное дело, мне это понятно, – сказал Гиллспи. – Но если уж так, слушай, что я сделаю. Позвоню в газету и расскажу им, как ты со своим дружком накинулся на цветного, который в два раза меньше каждого из вас, и он сбил вас с копыт. А потом можешь обращаться в суд.

– А я заявлю, что он со своим черным дружком, который в два раза больше каждого из нас, накинулся на нас с дубинками, – ответил мужчина, все еще не собираясь сдаваться. – Мы шли по своим делам и никого не трогали.

– Ну да, в цветном районе… Ты с дружком, два уважаемых, почтенных гражданина, шли себе в негритянский бордель, и тут вам набили морды. Мудро, ничего не скажешь, в любом случае это не в твою пользу.

– Хватит, поговорили, – упрямо заключил мужчина.

Гиллспи повернулся к Тиббсу.

– Хоть ты и не белый, но драться, видать, умеешь, – похвалил он.

– Я должен благодарить того, кто меня научил, – ответил негр. – Его зовут Такахаши, и он тоже не ариец. – Тиббс повернулся к дверям. – Дело уже близится к концу. С вашего разрешения, я вернусь к работе.

К удивлению Тиббса, Гиллспи поднялся и вышел следом за ним.

– Вирджил, – сказал он, когда они оказались вдвоем в коридоре. – Я думаю, ты достаточно толковый малый, чтобы понять: тебе лучше сматывать из города. Сегодня тебе повезло, а завтра кто–нибудь возьмет ружье, и тут уж не увернешься. Послушай моего совета, уматывай отсюда, пока у меня на руках не оказалось еще одно убийство. Я сообщу в твою Пасадену, что ты у меня хорошо поработал.

– Я уеду, мистер Гиллспи, – ответил Вирджил, – но не раньше, чем доставлю убийцу Мантоли и все необходимые доказательства. Я не могу поступить по–другому; наверное, вы меня понимаете.

– Смотри, мое дело – предупредить, – сказал Гиллспи.

– Что ж, спасибо, – отозвался Тиббс и поспешил к проходной.

* * *

Светлые сумерки тихо опускались на горную терраску, где всего несколько дней назад рядом с Дьюной Мантоли, чопорно вытянувшись от смущения, сидел Сэм Вуд. Теперь она была здесь одна и, глядя на молчаливое шествие гор, уходящих к горизонту, старалась разобраться в своих мыслях и чувствах. Ей уже было известно, что Сэм Вуд обвиняется в совращении шестнадцатилетней девочки, дочери полуграмотного работяги.

Она невольно представила себе эту девицу и не смогла удержаться от сравнения, хотя и не хотела этого делать. Потом с возрастающим чувством стыда Дьюна увидела себя в камере – вот она приподнимается на цыпочках и целует человека, вера в которого охватила ее так внезапно и властно. Теперь, когда эта вера ушла, ее поступок казался вульгарной выходкой. Дьюна обхватила плечи, словно ей вдруг стало холодно, и подумала: какой же все–таки она была дурой! До чего же наивно предполагать, будто воспитание и так называемые приличия хоть когда–нибудь смогут обуздать животный инстинкт. Сэм Вуд здоровый, сильный мужчина, да к тому же и неженатый. А для того чтобы удовлетворить его физические потребности, могла сойти какая угодно девица.

От этой мысли Дьюну передернуло, и слезы гнева навернулись на ее глаза. Она все еще одиноко сидела на скамейке, когда обеспокоенный Эндикотт разыскал ее и проводил в дом.

* * *

Субботним утром, в самом начале десятого, Делорес Парди услышала звонок в дверь. Первым ее побуждением было подойти к зеркалу: откуда девушке знать, кто может к ней невзначай заглянуть? Но когда она открыла дверь и увидела черное лицо Вирджила Тиббса, ее настроение резко изменилось.

– Для черных вход со двора, – фыркнула она.

– Не для всех, – сказал Тиббс. – Я пришел повидать твоего отца.

– Забудь, как сюда ходить, – приказала она и захлопнула дверь перед его носом.

Минутой позже на пороге показался сам Парди, на лице которого было написано глубокое отвращение.

– Катись отсюда, – сказал он. – Нечего тебе тут ошиваться.

– Вам все же придется меня выслушать, – ответил Тиббс и спокойно шагнул в дом мимо опешившего хозяина. – Я из полиции. Мне нужно поговорить с вами и с вашей дочерью.

– Я и без того знаю, кто ты такой, – вызверился Парди. – А теперь выкатывайся, не то я нарублю из тебя дров.

– Только попытайтесь, – отозвался Тиббс, – и я не отвечаю за то, что тогда будет. Двое таких уже попробовали вчера вечером.

– Угу, я слыхал про это. Ты и твой дружок набросились на них в темноте и измолотили железяками. Один теперь в больнице.

– Вам бы лучше присесть и помолчать, если вы не хотите к ним присоединиться, – посоветовал Тиббс. – А вообще должен предупредить, я не собираюсь проглатывать хамство ни от вас, ни от кого другого. Вы сами пришли в полицию со своим заявлением. Я здесь, чтобы переговорить об этом.

– Не об чем тут больше разговаривать, – сказал Парди. – И я не позволю всякому черному рассиживаться у меня в гостиной.

Тиббс вошел в гостиную и сел.

– Я пришел сюда, чтобы помочь вам не попасть за решетку, – сказал он.

Появилась Делорес.

– Па, выстави его отсюда, – потребовала она.

– Я уйду, когда мне понадобится, – сказал Тиббс. – Но прежде чем мы кончим этот разговор, вы сами поймете, что мой приход – величайшая удача для вас.

– Черные и кошки – к несчастью, – сказала Делорес.

– Мистер Парди, – начал Тиббс, открывая прения, – вы и ваша дочь пришли в полицию и заявили, что ее обидел некий мужчина. Теперь ваша святая обязанность оградить ее честь и наказать виновника.

– Это Сэм Вуд, – сказал Парди.

Тиббс кивнул, будто бы соглашаясь с этим.

– Да, я помню, вы так и заявили. Конечно, это очень удивило шефа, как–никак мистер Вуд прослужил в полиции не один год и всегда производил впечатление очень достойного человека.

– Он сидит в тюрьме за убийство! – Парди повысил голос почти до крика.

Тиббс снова кивнул:

– Мне это известно. Я, конечно, не собираюсь разглашать тут служебные тайны, но, может, для этого есть причина, о которой вы не догадываетесь. Однажды мне пришлось просидеть за решеткой почти три недели, пока мой сосед по камере не проговорился кое о чем, что было очень нужно полиции.

– Черномазый легавый, – облегчил душу Парди.

– Итак, о деле вашей дочери, – спокойно продолжал Тиббс. – В подобных случаях все быстро заканчивается, если мужчина признает свою вину и готов отвечать за последствия. Но Вуд человек упрямый. Он начисто от всего отказывается. Поэтому придется прибегнуть к экспертизе. Если, конечно, вы не поможете мне припереть его к стенке.

– То есть тебе надо, чтобы я все повторила? – спросила Делорес.

– Какая там еще экспертиза? – пожелал узнать Парди.

– Ну, в случаях такого рода должно быть сделано множество всяких анализов. Это предусмотрено законом. Понимаете ли, мужчине очень сложно доказать, что между ним и девушкой ничего не было, у него есть только одна защита – свидетельство медицины.

– Чего тут свидетельствовать? – спросил Парди. – Она моя плоть и кровь.

Тиббс развел руками.

– Никто в этом и не сомневается, – сказал он, – и каждому ясно, что вы очень уважаемый человек. Но Сэм Вуд утверждает, что он никогда в жизни и словом не перекинулся с вашей дочерью, вот в полиции и должны взять у нее кое–какие анализы, просто потому, что так положено.

– Нет таких анализов, чтобы узнать, кто это сделал с девушкой, – запротестовала Делорес.

– Что ж, верно, – согласился Тиббс, – но зато можно узнать, что тот или иной человек этого не делал. Вот о какой экспертизе идет речь.

– Ну, и чего это? – спросил Парди.

– Прежде всего у нее возьмут анализ крови. Это не так уж страшно. Сделают укол в вену повыше локтя и наберут столько крови, сколько нужно, чтобы наполнить пробирки.

– Я не люблю, когда меня колют, – запротестовала Делорес.

– А кто это будет делать? – недовольно спросил Парди.

– Доктор, – ответил Тиббс. – Все анализы делаются докторами, больше никто не прикоснется к вашей дочери.

– Лучше бы и ему не прикасаться, – сказал Парди.

– Потом, – продолжал Тиббс, – вашу дочь должны осмотреть, чтобы убедиться в справедливости ее слов, ну, насчет совращения. И само собой, в том, действительно ли у нее будет ребенок.

Парди вскочил на ноги, лицо его исказилось от гнева.

– Я никому не позволю разглядывать ее голой! – загремел он. – Я застрелю всякого, кто только попробует! Давай мотай отсюда.

Тиббс продолжал спокойно сидеть.

– Я хочу предупредить вас, – терпеливо объяснил он. – Лучше уж знать о таких вещах заранее, правда?

– Я никому не позволю разглядывать ее голой! – не унимался Парди.

– Ее может избавить от этого только одно, – с нажимом сказал Вирджил, – если Сэм Вуд сознается. Но он все отрицает. А вашему заявлению дали ход. Поэтому доктора должны ее осмотреть.

– Гиллспи не пойдет на это, – сказал Парди. – Вот увидишь.

Тиббс покачал головой.

– Он бы, конечно, хотел всего этого избежать, но закона не перепрыгнешь. Вуд может получить постановление суда через своего адвоката, и тогда ничего другого не останется. – Тиббс стиснул пальцы и, не отрывая от них глаз, сделал нижеследующее заявление:

– Теперь я хочу сказать вам кое–что очень важное, но только все это должно остаться между нами. Мне больно смотреть, как ни в чем не повинного человека вроде вас подсовывают под статью.

– Меня не подсунешь! – Парди был на грани истерики. – Я же говорю вам, она моя плоть и кровь!

– Никто не спорит. – В голосе Тиббса неожиданно зазвучали властные нотки. – Но предположим, дело дойдет до суда и вы присягнете, что Сэм Вуд и есть тот самый мужчина, который ее обидел. Предположим дальше: доктор ошибается и заявляет, что он не тот, и вы оказываетесь виновным в лжесвидетельстве и заведомо ложной клятве, а это – прямой путь за решетку. Вот от чего я хотел вас предостеречь и подсказать, как этого избежать.

– Доктора не делают таких ошибок, – возразила Делорес, но в ее словах чувствовалась неуверенность.

– Иногда делают, – сказал Тиббс, – и судьи им верят. А теперь предположим, что вы подробно и точно расскажете мне, как это произошло, и тогда я попытаюсь припереть Вуда к стене. Если он признается, вам больше не о чем беспокоиться.

– Ты хочешь сказать, тогда от нас отвяжутся? – уточнил Парди.

– Совершенно верно, – подтвердил Тиббс.

Парди повернулся к дочери.

– Расскажи ему, – приказал он.

Делорес заерзала на своем стуле и судорожно попыталась изобразить оскорбленную невинность. Но, честно говоря, она была куда больше похожа на Кьюпи–Долли – куклу, которую тысячами распродают на карнавалах.

– Ну, он всегда запускал глаза в окна, когда проезжал здесь по ночам, – начала Делорес. – Мне бы рассказать па про все это, но я больно боялась, ведь Сэм – фараон и все такое. Потом как–то ночью, когда па не было дома, он подъехал, постучал в дверь и сказал, что заглянул по пути на работу. Он, мол, записывает имена девушек, которые не прочь стать королевой фестиваля. Он сказал, что я настоящая прелесть и он хочет записать меня на королеву.

Делорес остановилась и подняла глаза. Вирджил кивнул, чтобы она продолжала.

– Ну, тут он завел всякие тары–бары и даже сказал, что, хотя работает по ночам, все равно видит кучу людей и может собрать мне побольше голосов, чтобы я выиграла. В общем, если я его буду слушаться, то выиграю поездку в Нью–Йорк. Ну а потом я не слишком–то много помню. Он дал мне выпить и сказал, что он меня не обидит и, наоборот, все будет очень здорово. Он сказал, что я будущая королева и всякая бы хотела оказаться на моем месте. Он сказал, что в Нью–Йорке меня научат петь и танцевать и, может быть, даже снимут в кино. И он может так сделать, чтобы все стало правдой, только мне надо быть очень благодарной ему за это… Ну, а дальше я почти ничего не помню, помню только, что он сказал, когда уходил, чтобы я не беспокоилась, он был очень осторожен. Вот его собственные слова, он прямо так и сказал: я был осторожен.

Тиббс встал.

– Вы уверены, что это был Сэм? – спросил он. – Мне не хочется сделать какую–нибудь ошибку, которая может вам повредить.

Делорес подняла глаза, но лицо ее оставалось неподвижным, как застывшая маска.

– Это был Сэм, – сказала она.

Тиббс вышел от Парди и поехал в полицию. Тут он заказал междугородный разговор и перебросился парой слов с Готтшалком, инженером с космодрома. Затем он нанес визит Харви Оберсту, который меньше всего на свете хотел, чтобы его видели с негром, но все же помнил, что именно этот негр спас его от тюрьмы. Потом он заглянул к преподобному Амосу Уайтберну и переговорил с двумя мальчуганами, которых позвали специально для встречи со следователем. После этого он вернулся в полицию и позвонил в Атланту, в отель, где останавливался Кауфман. Закончив беседу, он обзвонил шестерых жителей Уэллса – двух негров и четырех белых, двое из которых отказались с ним разговаривать. В довершение ко всему он нанес визит доктору Хардингу. Когда, наконец, Тиббс покончил с делами, он валился с ног от усталости. Он почти не спал и совсем не знал передышки в борьбе с препятствиями, возникавшими не по его вине. Но теперь усилия Тиббса были вознаграждены. Он чувствовал себя готовым к любому разговору с Биллом Гиллспи.

Глава 12

Когда утром, после горькой и тревожной ночи, Дьюна Мантоли поднялась с постели, в ее голове созрело окончательное решение. Она приняла душ и долго стояла под его освежающим дождем. Потом подошла к зеркалу и придирчиво оглядела себя. Для нее не составляло секрета, что ее считают необычайно хорошенькой, но Дьюна прекрасно понимала: надо постоянно следить за собой, если хочешь оставаться в форме. Ну что ж, по крайней мере с этой стороны ей нечего бояться соперничества. Но сейчас она должна обратиться совсем к другим качествам, которыми ее наделила природа. Теперь все зависело от ее способности рассуждать.

Она оделась и спустилась к завтраку. Хозяева уже ждали ее.

– Мы разговаривали с Эриком, – сказала Грейс Эндикотт, как только Дьюна уселась. – И у него хорошие новости. Во–первых, ему удалось договориться с очень известным дирижером, чье имя может спасти фестиваль.

– Кто же это? – поинтересовалась Дьюна.

– Эрик не стал говорить, ему хочется сделать сюрприз, когда он вернется. Ну а вторую приятную новость ему сообщили из бюро, которое занимается продажей билетов: оказывается, дела идут много лучше, чем они ожидали.

– Я очень рада, – отозвалась Дьюна. Она выпила стакан апельсинового сока и перешла к теме, которая ее действительно занимала. – Вы только не решайте сразу, будто я схожу с ума, но я собираюсь съездить днем в город и повидать мэра. Мне надо поговорить с ним.

– О чем? – спросила миссис Эндикотт.

– Мне вообще не нравится, как развиваются события. Что–то там не так. Он позволил посадить за решетку человека, который, на мой взгляд, ни в чем не виновен. Я не могу понять, почему его не выпустили под залог или до сих пор не предъявили обвинения, как полагается по закону.

– Я бы не стала этого делать, Дьюна, – перебила Грейс Эндикотт. – По правде сказать, ни ты, ни я не разбираемся в подобных вещах, и все, что мы можем, – это только мешать сведущим людям. Вряд ли это подтолкнет дело, скорее даже замедлит.

Дьюна вновь наполнила стакан апельсиновым соком и не торопясь выпила до дна.

– Ты не понимаешь. Мистер Вуд – полицейский, который был здесь в тот день, арестован. А я знаю, что он невиновен. Не спрашивай сейчас почему, но я действительно знаю. Вот зачем мне нужно увидеть мэра.

– Дьюна, – сказал Джордж Эндикотт, тщательно подбирая слова, – мне кажется, твои решения продиктованы эмоциями, а не рассудком, возьми себя в руки и предоставь это дело мужчинам. Если Вуд не виновен, ему не придется чересчур долго сидеть за решеткой. Да и Тиббс на его стороне, а он производит впечатление человека, знающего свое дело.

– Здесь ему это вряд ли поможет, – начала было возражать Дьюна, но потом быстро изменила тактику. – Ну, хорошо. А вы сегодня не собираетесь в город?

– Да, попозже.

– Нельзя ли и мне с вами? Я хотя бы пройдусь по магазинам.

Эндикотт склонил голову в знак согласия.

* * *

Фрэнк Шуберт мгновенно выпрямился в кресле, когда ослепительная женственность посетительницы дошла до его сознания. Он был, честно сказать, удивлен тем, что девушка смогла уговорить Джорджа Эндикотта сопровождать ее в подобном предприятии, но так или иначе ей это удалось.

– Мисс Мантоли, – начал он, – я буду с вами вполне откровенен. Более того, я даже готов поделиться некоторыми секретными сведениями. Но вы обещаете мне, что это останется между нами?

– Да, разумеется, – сказала Дьюна.

– Хорошо. Не знаю, знакомы ли вы с экономикой Юга, но некоторые районы испытывают серьезные затруднения. Это относится и к Уэллсу. Мы в стороне от основной автомобильной магистрали, наше шоссе лишь ветка, которую выбирает от силы одна машина из пятидесяти. А это значит, что мы теряем кучу возможных доходов от туристов. Земледелие у нас на спаде, промышленность до сих пор не заинтересовалась этим районом, так что, говоря прямо, и сам город, и многие из его жителей близки к тому, чтобы оказаться на мели.

Дьюна, внимательно слушавшая его объяснения, кивнула головой.

– Мы, члены совета и я, поняли, что, если не предпринять каких–нибудь решительных шагов, мы попадем в очень тяжелое положение. Вот тут–то Джордж и предложил эту музыкально–фестивальную идею. Поначалу она была встречена без особого восторга, но он убедил нас, что, если все пойдет хорошо, мы можем попасть в туристские справочники. Ну, и мы решились на это, хотя и с некоторыми опасениями. Сейчас, когда я знаю, что продажа билетов идет очень хорошо, правоту Джорджа вроде бы можно считать доказанной. Теперь мы подходим к тому, что прямо или косвенно относится к вашему делу. У нас освободилось место шерифа, и надо было кого–то назначить. В местной полиции мы не видели ни одной мало–мальски подходящей кандидатуры, и тогда у нас возникла вот какая идея, мы решили: если устроить конкурс, на наше объявление может клюнуть какой–нибудь хороший юрист, который согласится даже на скромное жалованье ради послужного списка и интереса к делу. Потом, когда бы мы поднялись на ноги и появилась возможность увеличить жалованье, мы могли бы уже выбирать – оставить его или нанять кого–то другого. Выяснилось, что в общем–то мы рассуждали верно. На объявление откликнулось несколько человек, готовых работать на наших условиях ради возможного продвижения по службе. Один из них был Гиллспи. Некоторые члены совета – я не буду их называть – настаивали на кандидатуре южанина, который, по крайней мере, был бы знаком с нашими традициями и старался поддерживать сложившиеся отношения. Какой–нибудь приезжий с Севера мог бы влезть нам в печенки со своей расовой интеграцией, несмотря на то, что мы еще совсем не готовы ее принять, даже если это в принципе и возможно.

– И вы остановились на Гиллспи, – подсказала Дьюна.

– Да, его послужной список выглядел очень неплохо, насколько вообще можно было рассчитывать за ту плату, которую мы предлагали. Строго между нами: я готов согласиться, мы сделали неважный выбор, но по крайней мере некоторые члены совета, с которыми я, кстати, говорил минуту назад, вполне удовлетворены. – Шуберт посмотрел по сторонам, словно хотел убедиться, что его никто не может подслушать. А затем, стараясь придать словам еще большую доверительность, наклонился вперед. – Обещаю вам, что, если он держит за решеткой невинного человека, тот не просидит слишком долго. Но и вы должны понять, что есть серьезные улики. А вообще говоря, я уже обсудил кое с кем из совета, а сейчас ставлю в известность и Джорджа: если Гиллспи не управится в ближайшие дни, нам с ним придется расстаться. Правда, у нас контракт, но там, между прочим, есть пункт об испытательном сроке, который, кстати сказать, еще не закончился. Так что не беспокойтесь, этот конец веревки у нас в руках.

Стрелка часов приближалась к четырем, когда Джордж Эндикотт и Дьюна Мантоли вышли из кабинета мэра. Они знали, что Кауфман собирается вернуться из Атланты ближе к вечеру. Эндикотт решил встретить его, а перед этим спокойно поужинать, так что Дьюна вполне могла отправиться по магазинам. Думать о еде действительно было еще рано, но идея зайти в магазины, по–видимому, уже не казалась ей такой заманчивой.

– Мне необходимо повидать мистера Тиббса, – объявила она.

– По–моему, лучше подождать с этим, – посоветовал Эндикотт. – Сейчас ты можешь повести себя не совсем так, как нужно, и все еще больше осложнится.

Взгляд Дьюны был полон упрека и разочарования, и тут Джордж Эндикотт внезапно решил, что, пожалуй, ему, как члену городского совета, не мешает переговорить с Биллом Гиллспи.

* * *

– К тебе тут еще один посетитель, – сообщил Арнольд сквозь стальную решетку двери.

Он открыл замок и пропустил Тиббса. Не дожидаясь особого приглашения, детектив из Пасадены подошел к нарам и присел на жесткие доски.

– Ну, Вирджил, с чем пришел? – устало спросил Сэм.

– Я просто хотел сообщить, – ответил Тиббс, – что собираюсь пойти к Гиллспи, как только он появится. А когда мы останемся наедине, я намерен доказать ему – даже ему, – что вы ни в чем не виновны. Мне думается, я сумею заставить его выпустить вас отсюда.

В ответе Сэма слышалось лишь тусклое безразличие.

– Почему бы тебе не бросить все это и не уехать домой? Мне казалось, ты малый толковый.

– Я еще не покончил с тем, за что взялся, – ответил Вирджил. – Мир полон людей, которым ничего не удается, потому что у них нет ясного представления, где надо ставить точку. Мне осталось сделать две вещи: снять с вас подозрения и потом, когда вы будете уже на свободе, доставить к Гиллспи истинного преступника. Вот тогда я и смогу спокойно уехать.

– Желаю удачи, – произнес Сэм. Он даже не поглядел на Вирджила.

– Прежде чем пойти к Гиллспи, – сказал Тиббс, – мне хотелось бы выяснить пару вопросов. Я почти полностью убежден, что знаю ответы, но чем меньше догадок, тем бесспорнее версии.

Сэм пожал плечами.

– Ну давай, что там у тебя? – обронил он.

– В ту ночь, когда мы были вместе в патрульной машине, вы слегка изменили маршрут и сделали это намеренно. Тогда я еще не понимал почему, но теперь, по–моему, знаю. Вам не хотелось проезжать мимо дома Парди, верно?

Сэм проявил некоторые признаки жизни:

– Вирджил, лучше тебе в это не лезть. Я знаю, ты хочешь помочь, но…

– Кроме того, – продолжал Вирджил, – я думаю, что теперь мне ясна и причина, из–за которой вы решили объехать этот дом.

– Ты что, проезжал там ночью? – подозрительно спросил Сэм.

– Нет, – ответил Тиббс, – мне этого не понадобилось. Все, что нужно, я услышал от Харви Оберста, когда тот был здесь, в участке. – Он умолк, и на какое–то время в камере наступила тишина. Иногда самое лучшее – выждать и позволить собеседнику собраться с мыслями, Тиббс придерживался такого взгляда. Он видел, Сэм глубоко задумался, а это было как раз то, чего он от него хотел. Наконец Сэм нарушил молчание:

– Вирджил, давай–ка по порядку с самого начала. Ты несколько раз говорил, что в ту ночь я поехал другим путем. Откуда ты это взял?

– Тут нет ничего особенного, – ответил Тиббс. – Какую–то часть пути вы проехали по плохой дороге. Когда немного погодя я ждал вас возле закусочной, я заметил, что на машину осела пыль.

– Ну и что тут странного? – перебил Сэм.

– Пожалуй, ничего, но когда вы задержали меня на вокзале, на машине не было никакой пыли. Значит, в ту ночь вам не приходилось съезжать на плохую дорогу.

– А ты не мог просто не заметить пыли?

– Если она есть, я ее замечаю… А кроме того, я предположил, что машину днем вымыли, а позже проверил это в гараже, который обслуживает полицейские автомобили: даже самый легкий слой пыли должен был бросаться в глаза.

– Ты хочешь сказать, что, когда я аресто… когда я вывел тебя к машине, ты успел заметить, есть ли на ней пыль? Брось, ты ведь был чуточку напуган в тот момент, а, Вирджил?

– Вовсе нет, – ответил Тиббс. – Просто я держал язык на привязи до поры до времени, пока все не выяснится. Ничего разумнее мне не оставалось. Но глаза у меня были открыты, это уже профессиональное.

– Но откуда тебе знать, может, тогда прошел дождь и прибил пыль к дороге, а в другой раз было сухо? – упорствовал Сэм.

– Я справился со сводками погоды.

Вновь наступило молчание. Наконец Сэм переварил полученную информацию и пришел к выводу, что упрямиться дальше не только глупо, но и попросту не к чему. Нравилось ему это или нет, приходилось признать: Тиббс знает свое дело. Затем он подумал, что все–таки этот человек, который сумел пройти через столько препятствий, почти непреодолимых для цветного, на его стороне. Это была приятная мысль. Сэм решил воздать Тиббсу должное.

– Да, так все и было, – признался он.

– Жаль, что вы не сказали об этом раньше, Сэм, – слегка упрекнул Тиббс. – Это сэкономило бы массу времени, вашего времени, я имею в виду. – Неожиданно для Сэма Тиббс поднялся на ноги. – К вашему сведению, у меня был небольшой разговор с мистером Парди и его дочерью. Я довольно здорово напугал их перспективой медицинского осмотра для проверки ее обвинений, а потом назначил им поближе к вечеру прийти на «экспертизу». Я не уточнял, какого рода. Если мне удастся заставить Делорес изменить свои показания в присутствии свидетелей, обвинение в совращении отпадет само собой. А остальное будет уже легче.

Впервые с начала разговора Сэм испытал желание помочь делу.

– Вирджил, а что, если тебе попытаться выяснить, кто этот ее парень? Я, конечно, понимаю, тут масса сложностей.

– Спасибо, Сэм, – сказал Вирджил. – Пожалуй, я уже знаю ответ.

* * *

Когда Биллу Гиллспи доложили, что Вирджил Тиббс хочет его видеть, он решил: пусть–ка подождет несколько минут, просто чтобы знал свое место. Достаточно, по его мнению, продержав Тиббса за дверью, он включил селектор и сказал, что тот может войти. Из–за этой задержки Тиббс не успел еще скрыться в кабинете Гиллспи, как в проходной показалась Дьюна Мантоли, сопровождаемая Джорджем Эндикоттом.

Эндикотта не очень–то радовал этот поход, но он понимал, что имеет дело с очень решительной особой, и пусть лучше уж разговор с Гиллспи произойдет при нем, по крайней мере он сможет хоть как–то направить беседу.

– Нам хотелось бы повидать мистера Гиллспи, – объяснил Эндикотт, подходя к столу дежурного. – Он свободен?

Пит, прекрасно понимающий, что говорит с членом городского совета и богатейшим гражданином Уэллса, немедленно отозвался:

– Можете пройти прямо в кабинет. У шефа никого нет, кроме Вирджила.

Они прошли через холл, и Джордж легонько постучал по открытой двери. Гиллспи вскинул глаза.

– А, входите, – сказал он, узнав Эндикотта, и тут же вскочил при виде Дьюны, показавшейся на пороге вслед за своим спутником.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласил Гиллспи после того, как был представлен девушке. – Вирджил, ступай отсюда, я поговорю с тобой в другой раз.

Тиббс не двинулся с места.

– То, что я должен сказать, мистер Гиллспи, чрезвычайно важно. И пожалуй, даже хорошо, что мисс Мантоли и мистер Эндикотт будут присутствовать при этом разговоре.

Гиллспи поднял кулак, собираясь шмякнуть им по столу. Он не потерпит возражений ни от кого, и в первую очередь от человека низшей расы, от ниггера, от цветного! Эндикотт оценил ситуацию и поспешно сказал:

– Это звучит интересно. С вашего разрешения, Билл, я бы не прочь послушать, что скажет мистер Тиббс.

– Мне бы тоже очень хотелось, – добавила Дьюна.

Гиллспи был загнан в тупик. Поклявшись в душе жестоко расправиться с Тиббсом, как только они останутся наедине, он смирился с временным поражением.

– Как вам угодно, мистер Эндикотт.

Все уселись.

– Прежде чем начать, – сказал Вирджил, – я бы хотел попросить, чтобы при этом присутствовал мистер Вуд. – Он посмотрел на шефа. – Очень вероятно, что мистеру Гиллспи понадобится задать ему кое–какие вопросы.

Чувствуя себя пойманным в ловушку и кипя от злости, Гиллспи включил селектор и отдал приказание; не прошло и минуты, как в кабинет ввели Сэма Вуда. Гиллспи молча кивнул на стул, и Вуд сел. Вторым кивком шеф отпустил Арнольда, сопровождавшего арестованного. Все еще едва сдерживаясь, Гиллспи повернулся к Тиббсу и вперился в него хмурым взглядом.

– Ну ладно, Вирджил, надеюсь, из этого будет какой–нибудь толк.

Привычным жестом Тиббс крепко сплел пальцы. Секунду–другую он вглядывался в них и только потом заговорил:

– Я хотел бы начать с личности молоденькой женщины, Делорес Парди. – Он поднял глаза. – Мисс Парди – дочь очень неразвитого, серого человека, чье образование и умственный уровень оставляют желать много лучшего. Я незнаком с ее матерью, но обстановку, в которой жила и живет мисс Парди, мягко говоря, трудно считать здоровой.

– Это для меня не новость! – влез Гиллспи.

Тиббс выдержал секундную паузу и продолжал:

– Делорес Парди восемнадцать лет. Но она старается сойти за шестнадцатилетнюю, потому что отстает в школе на два года и боится стать предметом насмешек. Поскольку ей уже исполнилось восемнадцать, это снимает вопрос об уголовной ответственности за совращение малолетней и возможность судебного преследования отпадает сама собой. Далее, поведению мисс Парди свойственна одна характерная черта, которая совершенно отчетливо прослеживается в свидетельствах, занесенных в полицейские протоколы. Она эксгибиционистка. В силу определенных причин она зафиксирована на идее, что ее тело обворожительно–прекрасно и каждый, кто его видит, я имею в виду – каждый мужчина, должен испытывать неудержимый трепет. Это довольно типично для девушек ее возраста, которые чувствуют себя в том или ином отношении ущемленными со стороны общества. И вот им кажется, что они могут наверстать потерянное, пустив в ход свои якобы неотразимые достоинства.

Он вскинул глаза на Дьюну, чтобы посмотреть, какое впечатление производят его слова. Девушка слушала с нескрываемым интересом, так же, впрочем, как и трое мужчин. Тиббс продолжал:

– Чаще всего в случаях такого рода девушка идет на все в надежде привязать мужчину своими физическими достоинствами. Иногда это ей удается, иногда лишь ускоряет разрыв. Согласно показаниям Харви Оберста, который ненамного старше ее, мисс Парди демонстрировала себя без всякой просьбы о подобной милости. Я считаю, что он говорил правду, поскольку это подкрепляется двумя дополнительными доказательствами. Первое из них – ее приход в полицию с заявлением на мистера Вуда. Это серьезный шаг – прийти в полицейское управление и обвинить одного из самых известных и уважаемых его служащих. Но вместо того, чтобы казаться крайне смущенной, мисс Парди вела себя вызывающе: она, как могла, подчеркнула свои формы и подтянула бюстгальтер, стремясь выпятить груди самым откровенным и неестественным образом. Это не похоже на поведение скромной девушки, которая подверглась насилию.

Тиббс умолк и сделал секундную паузу, но никто из присутствующих не высказал ни малейшего желания прервать его объяснения.

– Теперь мы вплотную подошли к делу мистера Вуда. В ту ночь, когда было совершено преступление, мистер Вуд проезжал мимо дома Парди в служебной машине. Это целиком и полностью соответствовало точному исполнению полученных им предписаний – он уже почти завершал объезд города, и тщательная проверка оставшихся районов была его правом и долгом. Он миновал дом Парди в начале четвертого утра. Мистер Вуд не говорил мне о том, что произошло в этот момент, но я могу обойтись и предположением. Через несколько суток, когда я был вместе с ним в патрульной машине, мистер Вуд намеренно объехал дом Парди стороной, и, еще не зная причины этого, я пришел к выводу, что он хотел скрыть от меня какое–то обстоятельство. Это несколько поколебало мое высокое мнение о нем, но я ошибся и приношу извинения за подобные мысли.

– Откуда ты знаешь, где живут Парди? – спросил Гиллспи.

– Об этом упомянул Харви Оберст, когда я допрашивал его здесь несколько дней назад, а кроме того, я сверился с документацией.

Гиллспи кивнул в знак того, что он удовлетворен.

– Теперь, сопоставив все имеющиеся данные, мы получим картину того, что случилось, с максимально возможной достоверностью. Некоторое время назад мисс Парди вступила в интимные отношения с человеком из числа ее знакомых и в конце концов почувствовала себя беременной, а может быть, ей это лишь показалось. Кто был этот человек, в данный момент неважно, достаточно сказать, что мисс Парди не могла либо не хотела выйти за него замуж. Решив, что она «в беде», мисс Парди повела себя так же, как многие другие молодые женщины в ее положении. Она огляделась вокруг в поисках человека, на которого можно было бы возложить вину, не опасаясь немедленного разоблачения, наиболее подходящего для роли временного супруга или хотя бы способного оплатить все расходы по рождению и содержанию ребенка. Слава Богу, эта вариация на старые темы полностью изучена в полицейской практике, и голословные обвинения девушки редко имеют какую–то ценность. Разумеется, для мистера Гиллспи все это далеко не ново… Зная, что Вуд обычно дежурит по ночам в патрульной машине, Делорес решила: никому не покажется невероятным, что он не мог остановиться разок–другой возле ее дома за целый год, что Парди живут в Уэллсе. Во–вторых, ей было известно, что он не женат, а значит, может быть пойман в супружеские сети. Наконец, ее в какой–то степени влекло к нему, как явствует из того факта, что она демонстрировала себя перед ним по меньшей мере однажды во время его ночных объездов. Скорее всего, она постаралась, чтобы это выглядело случайностью. Я бы предположил, что подобные сцены подстраивались больше одного раза, но не слишком часто, – она боялась пробудить подозрение в безукоризненном служащем полиции, каковым, несомненно, является мистер Вуд. – Тиббс поглядел на Сэма. – Мне не хотелось бы затруднять вас, особенно в присутствии мисс Мантоли, но, может быть, вы не откажетесь подтвердить эту догадку?

Сэм помедлил, подыскивая слова, а затем произнес:

– Да. – Вот и все, что он нашелся сказать.

– Ну а теперь мы переходим в область предположений, – продолжал Тиббс. – Если бы мистер Вуд оказался способен отвечать на знаки внимания со стороны подобной особы, я уже не говорю – стараться их вызвать, эта склонность его натуры, по всей вероятности, прорвалась бы наружу за три года постоянных ночных дежурств. Разумеется, это рассуждение несколько грешит неточностью, поскольку известны случаи, когда люди самого безукоризненного поведения вдруг совершали убийство или сбегали, прихватив всю наличность банка и не позаботившись поставить в известность полицию. Но стоит заметить, что мистер Вуд холостяк, а значит, имеет право проводить время с любыми женщинами, которые ему понравятся, и менять партнерш сколько ему угодно. Вряд ли бы он пользовался такой прекрасной репутацией во всем Уэллсе, если бы был способен обмануть неопытную школьницу. Никто не знает положения человека лучше, чем его банк, а банк, с которым ведет свои дела мистер Вуд, очень высокого мнения о нем. Я только передаю то, что мне было сказано. Итак, – Вирджил с трудом перевел дыхание, – что касается обвинения, выдвинутого Делорес Парди против мистера Вуда, я думаю, это просто безбожное вранье.

– И вы можете заставить ее в этом признаться? – спросил Джордж Эндикотт.

Зажужжал селектор.

Гиллспи щелкнул клавишей.

– Вас хотят видеть мистер Парди и его дочь, – доложил дежурный.

Гиллспи обвел взглядом четверых людей, сидевших перед ним.

– Приведи их, – распорядился он, – и захвати пару стульев.

В комнате стояла напряженная тишина, пока в пустом холле раздавался стук каблуков семейства Парди. Все не сводили глаз с двери.

Первой, медленно и неуверенно, вошла Делорес. За ней появилось лицо ее отца, по–прежнему хмурое и остолбенелое, словно раз и навсегда вырезанное из дерева, лишь складки около его рта казались теперь более глубокими. Следом в дверь протиснулся Арнольд – он прошел боком, манипулируя стульями, и поставил их прямо посреди комнаты. Никто не произнес ни слова, пока он не удалился.

– Присаживайтесь, – пригласил Гиллспи.

Парди кивком показал на Тиббса.

– Уберите этого типа, – распорядился он.

Мощная фигура Гиллспи еще внушительнее нависла над столом.

– Он останется, – объявил шеф и указал на стулья.

Посетители сели.

– А я не стану говорить при негритосах, – выступила Делорес.

Гиллспи пропустил это мимо ушей.

– Существует довольно длинная процедура, через которую мы обязаны провести вас обоих, – сообщил он. – Медицинская часть может занять порядочное время. Вам ничего не хочется мне сказать, прежде чем мы приступим?

В комнате повисло томительное молчание. Гиллспи откинулся назад, и кресло заскрипело под его тяжестью. И снова наступила тишина.

Наконец Делорес заерзала на своем стуле и неловко разгладила юбку.

– Думается, я все–таки в нем ошиблась, – сказала она.

– Это мы уже слышали в прошлый раз, – отозвался Гиллспи.

Делорес помолчала, пока ее медлительный ум подыскивал нужные слова.

– Я что хочу сказать, может, все–таки это был не он?

– Ты имеешь в виду мистера Вуда? – спросил Гиллспи.

– Ага…

Парди откашлялся и вступил в разговор:

– Вот ведь какое дело… У Делорес, у нее не слишком–то хороший сон. Ну, она увидела под окном полицейскую машину и знала, кто это проехал. А потом пошла спать и увидела его во сне, вот ей все это и взбрело в голову.

– Ты хочешь сказать, – спросил шеф, – что твоя дочь заметила Вуда в патрульной машине, а потом ей привиделось, будто он спал с ней на самом деле?

Парди сжал челюсти, и на его лице заходили желваки.

– Ага, что–то вроде этого, – наконец сказал он.

Гиллспи подался вперед:

– Признаться, мне трудно поверить, будто такой девушке, как Делорес, подобный сон мог казаться до того настоящим, что она заявилась сюда и по всей форме обвинила человека. Будь она на несколько месяцев моложе, это могло бы для него кончиться уголовным делом.

– Если бы да кабы, – огрызнулся Парди. – Ей уже хватает лет, чтобы жить как хочется.

– Теперь меня не станут обследовать, а? – спросила Делорес.

– Нет, – ответил Гиллспи. – Раз ты и твой отец заявляете здесь при свидетелях, что обвинение, выдвинутое вами против мистера Вуда, было ошибочным, значит, нет никакой необходимости в медицинском осмотре.

– Да у вас теперь и прав нет, – добавила Делорес.

Дьюна Мантоли слегка зашевелилась на своем стуле, и в комнате вновь наступила тишина.

Первым нарушил ее Вирджил Тиббс.

– Вы проявили большое мужество, не побоявшись прийти сегодня, – сказал он Делорес. – Многие девушки не решились бы на такой шаг.

– А меня па заставил, – откровенно призналась Делорес.

– Вы бы могли помочь мне кое в чем, если бы захотели, – продолжал Тиббс, – и это куда важнее, чем может показаться сначала. Не скажете ли, отчего вы увидели во сне именно мистера Вуда?

– Я же говорил, она заметила его машину на улице, вот он и запал ей на ум, – сердито объяснил Парди.

Тиббс не отрывал глаз от Делорес, будто ничего и не было сказано. Наконец она очнулась, вновь разгладила юбку и впервые проявила какие–то признаки смущения.

– Ну, – медленно заговорила она, – он и впрямь малый что надо. Я–то никогда с ним не встречалась, но разговоры слыхала. Он на хорошей службе, у него положение и машина, и я о нем подумывала. Мне думалось, может, я ему понравлюсь. Особо потому, что, я слышала, у него нет своей девушки.

– Я его девушка, – сказала Дьюна.

Сэм изумленно и недоверчиво вскинул на нее глаза.

Делорес тоже уставилась на Дьюну. Наконец она отвела взгляд и с потерянным видом повернулась в сторону Гиллспи. Она была до того ошеломлена, что казалось, дотронься до нее, и она рухнет.

– Моя девочка не для него, он слишком стар, – заявил Парди.

Билл Гиллспи принял решение:

– Раз уж вы оба пришли с заявлением, которое снимает подозрение с мистера Вуда, мы будем считать инцидент исчерпанным, насколько это касается нашего делопроизводства. Но это не значит, что мистер Вуд не может возбудить дело за ущерб, нанесенный его репутации, а я думаю, он, скорее всего, так и сделает.

– Я не собираюсь возбуждать никакого дела, – сказал Вуд.

Парди повернулся к дочери.

– Пошли домой, – скомандовал он и встал.

Делорес поднялась следом. В дверях она обернулась и попыталась улыбнуться Сэму.

– Я и вправду извиняюсь, – сказала она.

Сэм вспомнил, что он джентльмен, и вскочил со стула. Так же поступил и Тиббс. Эндикотт остался сидеть. Не добавив ни слова, семейство Парди покинуло кабинет.

Прошло несколько секунд, прежде чем оставшиеся пришли в себя и напряжение, царившее в комнате, несколько разрядилось.

– Ну а теперь что? – спросил Гиллспи.

– Давайте закончим с делом мистера Вуда, – ответил Тиббс. – У вас остались какие–нибудь сомнения, которые препятствуют освободить его из–под ареста?

– Да, – отозвался Гиллспи. – Я хочу услышать от него, откуда он взял шестьсот долларов наличными, чтобы до конца выплатить стоимость своего дома.

Сэм не успел открыть рта, как вновь заговорил Тиббс:

– Пожалуй, я могу ответить за мистера Вуда. В банке вам сообщили, какую сумму он отсчитал наличными, но не уточнили, что это была за наличность.

– Наличность есть наличность, – изрек Гиллспи.

– В данном случае это не совсем так, – возразил Тиббс. – Когда я поинтересовался в банке, мне сказали, что почти вся сумма была монетой – четвертаками, пятидесятицентовиками и даже пятаками. Там было и несколько бумажек, но самая большая из них – это пять долларов.

В темноте, окутывавшей дело Вуда, забрезжил свет.

– Что же, он копил, это ты хочешь сказать? – спросил Гиллспи.

– Совершенно верно, – ответил Вирджил. – Хотя это и не самое мудрое решение – ведь он мог положить деньги под проценты и ему набегало бы около восемнадцати долларов в год, не говоря уж о том, что так гораздо спокойнее. Я думаю, он копил на свой дом с того самого дня, как поступил в полицию. Наверное, из тех денег, которые оставлял на карманные расходы.

– Я старался откладывать по пятьдесят центов в день, – уточнил Сэм.

– На самом деле у вас выходило немного больше – около четырех долларов в неделю, – сказал Тиббс. – Но все–таки почему вы не клали их на свой текущий счет?

– Просто боялся истратить. Это были деньги на дом. Я держал их отдельно и ни разу не взял ни одного пятака.

– Ну, как бы там ни было, этот вопрос тоже, по–моему, ясен, – сказал Тиббс, обращаясь к Гиллспи. – Надеюсь, теперь мистер Вуд свободен.

Прежде чем ответить, Гиллспи посмотрел по сторонам. Казалось, из здоровенного шерифа вышибли дух.

– Пожалуй, что да, – проговорил он.

– В таком случае, – продолжал Вирджил, – я бы попросил вас восстановить его в служебных обязанностях и сделать это немедленно, чтобы уже сегодня ночью он мог выйти на обычное дежурство.

– Сегодня мне бы хотелось побыть дома, – сказал Сэм.

– Очень важно, чтобы нынешней ночью именно вы вели машину, – ответил Вирджил. – И если не возражаете, я тоже поеду с вами. – Тиббс повернулся к Гиллспи:

– Готов дать вам любую гарантию, – объявил он, – что, если не произойдет ничего чрезвычайного, еще до рассвета мистер Вуд арестует убийцу Мантоли.

Глава 13

Когда Сэм Вуд вышел на улицу, его охватило острое ощущение, что все пережитое было просто–напросто дурным сном. Беспредельная ярость, возмущение и беспомощность, которые он испытывал прежде, бесследно исчезли. Сэм словно оказался в той самой точке существования, откуда началось его кошмарное сновидение. За исключением одного: он держал Дьюну Мантоли в своих объятиях, и она поцеловала его. И в присутствии свидетелей она назвала себя его девушкой.

Конечно, Сэм понимал, на самом деле это было не так. Ей хотелось привести в замешательство Делорес Парди, и она этого добилась. Несколько ослепительных мгновений Сэм позволил себе помечтать, будто ее слова были правдой. Но он тут же заставил себя вернуться к действительности и вспомнил, что настало время обеда.

Сэм подъехал к знакомому кафе, единственному месту в городе, где подавали более или менее приличные бифштексы, и заказал порцию. Он чувствовал, что сейчас ему это необходимо.

Увидев его, владелец кафе подошел перекинуться словом.

– Рад снова видеть вас у себя, мистер Вуд, – проговорил он.

Сэм прекрасно знал, что он хочет этим сказать.

– И я рад снова побывать у вас, – ответил он в том же духе. – Скажите повару, пусть постарается, ладно?

– Я уже сказал, – сообщил владелец. – Кстати, хочу вас спросить кое о чем. Пожалуйста, не отвечайте, если вам это придется не по вкусу, но не только я, весь город диву дается, что это за черный фараон у вас работает?

– Вирджил? – переспросил Сэм. – А что такое?

– Ну, откуда он взялся?

– Вирджил – специалист по расследованию убийств, – сказал Сэм. – Так вышло, что он оказался под рукой, и шеф подключил его к расследованию, вот и все.

– Вам, наверное, нелегко приходится? – рискнул собеседник.

– Ну уж не мне, – сухо ответил Сэм. – Он–то и вытащил меня из этой заварухи. Вирджил чертовски умен. – Не отступившись от человека, который стоял за него, Сэм почувствовал прилив гордости.

– Да, но он – ниггер, – не сдавался хозяин.

Сэм уперся ладонями в стол и вскинул глаза.

– Вирджил не ниггер. Он цветной, он черный, он негр, но он не ниггер. Я знаю кучу белых, которые и вполовину не так головасты.

Владелец кафе сразу присмирел:

– Некоторые из них с головой, я знаю. Один даже написал книгу. А вот и ваш бифштекс.

Он присмотрел, чтобы все было подано как полагается, и даже сам принес бутылку кетчупа. Затем хозяин отошел, сказав себе, что Сэму Вуду можно простить любые высказывания, – ведь он так много пережил за последние дни.

Покончив с едой, Сэм поехал к себе и распахнул окна, чтобы выветрить нежилой запах, уже поселившийся в комнатах. Первым делом он снял форменную одежду и привел ее в порядок, затем принял душ, прошелся по подбородку электрической бритвой и прилег отдохнуть.

Коротким воспоминанием в его голове промелькнула фраза Вирджила, что сегодняшней ночью он, Сэм Вуд, арестует убийцу. Но в эти мгновения зыбкого полусна обещание Вирджила казалось все несбыточнее и нереальнее. Наконец черная пустота навалилась на Сэма, и он спал глубоко, пока будильник не прозвенел одиннадцать…

Когда Сэм добрался до полицейского управления, его уже ждал Вирджил Тиббс. Сэм, как всегда, отметился у дежурного, который старался вести себя как ни в чем не бывало, и с ключами от патрульной машины в руке и листом для рапорта под мышкой кивнул Тиббсу:

– Пойдем.

Они уселись бок о бок, как в ту памятную ночь совместного дежурства.

– Куда ехать, Вирджил? – спросил Сэм.

– Куда вам вздумается, – ответил Тиббс. – Мне это совершенно безразлично. Только давайте держаться подальше от дома Парди. Я бы не хотел, чтобы вновь вышло какое–нибудь недоразумение.

Сэм задал вопрос, который не выходил у него из головы с тех пор, как он проснулся:

– Думаешь, убийца старика Мантоли вновь вылезет сегодняшней ночью?

– Почти уверен, – отозвался Тиббс.

– Тогда, может быть, стоит заехать к Эндикоттам и взглянуть, все ли в порядке?

– Я убежден, что она в безопасности, – ответил Тиббс. – Конечно, поехали, если вы настаиваете, но лучше бы нам остаться здесь, внизу, – для этого есть причины.

– Ты не можешь объяснить мне какие? Ты ведь сам сказал, что я должен арестовать этого типа.

– Право, мне имеет смысл помолчать, Сэм. Если я сейчас не удержусь, вы можете выдать себя в самый неподходящий момент. Это ведь очень трудно – держать что–то на уме и не подать виду, что бы вокруг ни происходило. До поры до времени чем меньше знаешь, тем лучше.

– А мы не можем предпринять что–нибудь сами, сейчас же?

Тиббс посмотрел через ветровое стекло:

– Сэм, ответьте мне без обид: согласны ли вы довериться мне и позволить вести это дело? Обещаю, без вас ничего не произойдет. Я постараюсь устроить так, чтобы арест произвели вы.

– Ну ладно, Вирджил… – Сэм был явно разочарован.

Никогда еще ночь не казалась ему такой долгой. Они поговорили о Калифорнии и Западном побережье, где Сэму не приходилось бывать. Потом перешли к боксу.

– Это несладкая доля, – рассуждал Тиббс. – Я знаком с несколькими боксерами и знаю, как тяжело достается им кусок хлеба. Последний удар гонга – это далеко не конец. Затихнут приветствия, отшумят аплодисменты – если они еще есть! – а дальше нужно добраться до раздевалки, где тебя ждет доктор. И когда он накладывает швы на рассеченные губу или бровь, это чертовски мучительно, Сэм!

– Вирджил, я не раз думал: почему бокс так тянет к себе цветных? Что у них, больше способностей или они легче все переносят?

– Если им и легче, то просто ума не приложу почему. Однажды, это было в Техасе, я говорил с боксером уже после боя. Ему страшно досталось, хотя он здорово дрался и вышел победителем. Ну, как бы там ни было, когда пришел доктор и принялся за него, боль от укола была такой жуткой, что он закричал. И тут доктор удивился: ему–то казалось, что тот ничего не чувствует – ведь он негр.

Сэм мысленно перенесся к своей беседе с Ральфом, ночным барменом из закусочной. У него было такое ощущение, будто это происходило давным–давно. На самом деле они разговаривали в ночь убийства.

– А что с теми парнями, которые на тебя нарвались? – спросил Сэм после непродолжительного молчания. – Я так ничего и не слышал.

– Их выручил один тип из городского совета, Уоткинс. Он предупредил меня, что мне лучше закрыться насчет этого случая, если я не хочу устроить себе красивую жизнь, иначе мне пришьют статью за членовредительство.

– Думаешь, Уоткинс их и нанял?

– Надеюсь, ведь тогда ему придется оплатить медицинские расходы за того малого, у которого сломана рука. Похоже на то, что они на этом не успокоились. У меня такое чувство, будто за мной следят, – спокойно обронил Тиббс, словно заметил, что завтра или через день может пойти дождь.

– Хотелось бы мне оказаться рядом с тобой, когда они попытаются, – сказал Сэм.

– Я тоже совсем не против, – живо отозвался Вирджил. – В следующий раз будет куда труднее. Дзюдо хорошая штука, но только до определенного момента. Если тебя сбили с ног, все, что ты можешь сделать с его помощью, – это прихватить одного–другого с собой на землю.

– А есть что–нибудь получше?

– Айкидо. Очень неплохая система, в особенности если преследуемый сопротивляется, а надо доставить его в целости и сохранности. Это излюбленный метод лос–анджелесской полиции. Но в настоящей драке, когда пан или пропал, последнее слово – карате. Человек, который им владеет, можно сказать, вооружен до зубов.

– И у нас есть такие?

– Да, я даже знаком кое с кем. Масса того, что вы слышали о карате, – пустой треп: будто едва коснешься руки, а она уже пополам и все такое… Но как метод самозащиты карате – лучший вид обороны без оружия. Тренироваться приходится будь здоров, но это стоит того.

Сэм повернул машину на Мэйн–стрит, и мягкое рычание подхлестнутого мотора смешалось с тишиной ночи. Он миновал столб со счетчиком на платной стоянке и притормозил, прежде чем подъехать к тротуару напротив аптеки Саймона.

– Здесь не опасно останавливаться? – спросил он.

– Думаю, нет, – ответил Вирджил.

Сэм плавно отпустил тормоз, и машина покатилась почти сама собой. Когда она замерла, колеса были ровно в двух дюймах от кромки тротуара. Сэм достал планшетку и приготовился писать.

– Ну вот, мы уже не одни, – произнес Вирджил.

Сэм вздрогнул и вскинул глаза. В следующий миг он заметил какое–то движение у входа в аптеку, где лежали густые безмолвные тени. Из темноты выступила фигура человека и направилась к ним. Неизвестный был очень высокого роста, но ступал мягко, почти бесшумно. Сэм узнал Билла Гиллспи.

Начальник полиции наклонился и положил локти на опущенное стекло.

– Ну, как тут у вас, ребята? – спросил он.

Сэм ответил с трудом – язык словно распух и отказывался повиноваться.

– Пока все в порядке. Ничего необычного. В нескольких окнах свет, но, скорее всего, просто кому–то не спится.

Шеф протянул руку и открыл заднюю дверцу.

– Пожалуй, проедусь с вами, – сказал он и забрался в машину. – Не очень–то просторно, – добавил шеф, когда его колени прижались к спинке переднего сиденья.

Сэм опустил левую руку, потянул рычажок и потеснился на дюйм–другой вместе с креслом.

– Куда теперь ехать? – спросил он.

– Неважно, – отозвался Гиллспи. – Вирджил сказал, что сегодня ночью укажет тебе убийцу, я бы не прочь увидеть, как это у него получится.

Сэм украдкой взглянул на своего безмолвного соседа. Почему–то только сейчас он до конца понял, что у него есть напарник, – впервые за все годы службы в полиции. И Сэм чувствовал: он может на него положиться, несмотря на цвет кожи. Вирджил уже не раз доказал свое умение рассуждать и не терять головы. И то и другое могло им понадобиться еще до наступления утра.

Машина тронулась с места, пересекла шоссе и оказалась в бедняцком районе. Сэм, как всегда, сбавил скорость и не отрывал глаз от дороги, боясь задеть какую–нибудь спящую собаку. Одна все–таки расположилась у него на пути, и он аккуратно ее объехал.

В мастерской Джесси было темно и пусто. Та же молчаливая темнота окутывала маленький домик преподобного Амоса Уайтберна. У доктора Хардинга, ведавшего более земными нуждами цветных граждан Уэллса, горел тусклый свет, выделяя окна его гостиной, которая служила и для приема больных. Машина перевалила через железнодорожные рельсы и выехала на улицу, ведущую к дому Парди. Сэм немного заколебался и решил никуда не сворачивать – после всего случившегося, пожалуй, не стоило опасаться, что Делорес вновь будет на кухне. В доме Парди царило глухое безмолвие.

– Странно, – сказал Гиллспи, – в это время ночи в воздухе будто что–то сгущается.

Сэм согласно кивнул.

– Я и раньше это замечал, – отозвался он. – Это миазмы.

– Что? – переспросил Гиллспи.

– Простите. Что–то вроде испарений, наполняющих атмосферу.

– Вот–вот, как раз это я и имел в виду, – сказал Гиллспи. – А кстати, не здесь ли живут Парди?

– Мы только что проехали их дом, – ответил Сэм.

Он миновал еще три квартала и повернул к шоссе. Здесь Сэм притормозил, как он давно привык поступать, хотя в это время обычно не бывало никакого движения. Но сейчас к перекрестку приближался автомобиль, и Сэм подождал, пока он проедет. Свет уличного фонаря выхватил очертания проходящей машины, и Сэм тут же узнал ее. Это был пикап Эрика Кауфмана или точно такая же машина.

Сэм повернул следом и поехал к закусочной.

– В это время я обычно останавливаюсь перекусить, – объяснил он.

– Что ж, не возражаю, – сказал Гиллспи.

Сэм увеличил скорость, не выпуская из виду запоздалый автомобиль. У самого города тот притормозил и свернул на стоянку возле закусочной. Сэм выждал, пока Кауфман скроется за дверью, и тоже подъехал к стоянке. Он и Гиллспи вышли.

– А как с Вирджилом? – спросил Гиллспи.

– Я подожду в машине, – ответил Тиббс.

– Может, тебе что–нибудь принести? – предложил Сэм.

– Да нет, не надо. Я дам вам знать, если что–нибудь надумаю.

Сэм и Гиллспи двинулись к закусочной.

Эрик Кауфман удивленно вскинул глаза, когда они выросли на пороге. Затем медленно поднялся навстречу.

– Какая приятная неожиданность, – сказал он, пожимая им руки.

– Для нас тоже, – откликнулся Гиллспи. – Откуда в такой поздний час? – Вопрос прозвучал как бы невзначай, но что–то в нем говорило, что Гиллспи ждет ответа.

– Прямо из Атланты, – объяснил Кауфман. – У меня уже вошло в привычку ездить по ночам. И прохладнее, и никого на дороге.

– Понятно, – сказал Гиллспи, опускаясь на стул. – Ну, и что нового?

– Кое–что есть, – ответил Кауфман. – Мне удалось найти на место Энрико музыканта с именем, одного из самых видных дирижеров. Мне хочется, чтобы первым об этом узнал Джордж Эндикотт, я только потому его и не называю. И продажа билетов идет как нельзя лучше. Через месяц здесь будет настоящее столпотворение.

Сэм сел и задумался, что бы такое заказать. Ральф посмотрел на него, но он лишь махнул рукой – пусть пока обслуживает остальных. Одна мысль поглощала все его существо: сегодня ночью он арестует убийцу. Прошла почти половина дежурства, но ничто не говорило, что решительная минута уже близка. Скоро наступит рассвет и таинственность ночи исчезнет. Сэм боялся, что тогда будет слишком поздно. Убийца напал ночью и поэтому должен быть схвачен ночью… а может, здесь и нет никакой связи. Убийца уже стал казаться ему чем–то нереальным – не просто человеком, который ходит по улицам и похож на встречных людей.

Но даже если и не так, попробуй–ка отличи его…

Сэм попросил имбирного пива и поджаренный хлебец – странноватая комбинация, как он понял уже через секунду, но не отменил заказ, а дождался, пока его принесут, и попросту смотрел перед собой, ни к чему не прикасаясь. Затем он почувствовал за спиной какое–то движение и обернулся.

В дверях стоял Тиббс. Негр казался удивительно жалким, словно сам понимал, что отважился на рискованный шаг.

Ральф поднял глаза и увидел его.

– Эй, ты там! Вали отсюда! – скомандовал он.

Вирджил помялся в нерешительности и осторожно ступил вперед.

– Пожалуйста… – сказал он. – Мне ужасно хочется пить. Я хочу только стакан молока.

Ральф быстро взглянул на остальных и снова на Тиббса:

– Это место не для тебя, ты и сам знаешь. Давай–ка отваливай. Когда джентльмены выйдут, может, кто–нибудь из них захватит тебе пакет.

– Я прихвачу, – вызвался Сэм.

Но Вирджил не двинулся из комнаты, более того, он шагнул еще дальше.

– Послушайте, – сказал он. – Мне известно, что у вас такие правила, но я служу в полиции, как и эти джентльмены. И у меня нет никакой заразной болезни. Я прошу только, чтобы мне позволили присесть и что–нибудь заказать, как и всем остальным.

Сэм глубоко вздохнул, прежде чем вынести горькое суждение. Вирджил впервые терял лицо, и Сэм остро переживал за него. Но он не успел ничего сказать – Ральф обогнул стойку и подошел к Вирджилу.

– Я слыхал о тебе, – сказал он. – Тебя зовут Вирджил, и ты нездешний. Я все это знаю. Мне не хочется поступать грубо в присутствии этих джентльменов, но ты должен уйти. Если босс когда–нибудь услышит, что я позволил тебе перешагнуть этот порог, он меня вышибет в два счета. Так что лучше уходи по–хорошему.

– В самом деле? – спросил Тиббс.

Ральф побагровел от ярости и уже не мог сдерживаться.

– Я уже сказал тебе! – Он схватил Вирджила за плечо и развернул к выходу.

Тиббс резко повернулся, обеими руками стиснул поднятую пятерню Ральфа и заломил ее за спину.

Сэм больше не мог усидеть, он вскочил на ноги и двинулся вперед.

– Оставь его, Вирджил, – произнес он. – Ральф тут ни при чем.

Негр словно не слышал. Жалкая неуверенность слетела с него как ненужная шелуха, теперь это был прежний Тиббс.

– Вот и все, Сэм, – сказал он. – Вы можете арестовать этого человека за убийство Энрико Мантоли.

Глава 14

Небо было покрыто багровыми полосами чадного, полыхающего рассвета. Казалось, оно подернуто дымом, скрывающим от глаз просветленную красоту, которая возникает с первым лучом солнца. Тиббс сидел на скамье в предварилке и читал книгу в дешевой бумажной обложке. На этот раз «Анатомию убийства».

Дверь в кабинет Гиллспи, захлопнувшаяся почти три часа назад, наконец отворилась. Послышался звук шагов, затем лязг замка. Через несколько секунд на пороге комнаты показалась высоченная фигура человека, который возглавлял полицейское управление Уэллса. Он опустился на скамью и закурил сигарету. Тиббс ждал начала разговора.

– Он подписал признание, – сообщил Гиллспи.

Тиббс отложил книгу.

– Я был уверен, что вам удастся его заставить, – отозвался он. – А этот тип сказал, кто должен был сделать аборт?

Вопрос несколько озадачил Гиллспи.

– Похоже, тебе известно решительно все, Вирджил. Я бы не прочь узнать, как ты это раскопал.

– А где Сэм? – спросил Вирджил. Впервые он назвал Вуда по имени в присутствии Гиллспи.

Шеф, по–видимому, ничего не заметил.

– Он снова вернулся на дежурство – я ему разрешил не ездить, но он сказал, что это его долг.

– Вуд – удивительно добросовестный служащий, – сказал Вирджил, – а это многое значит. Вскоре вам еще больше понадобится его помощь: с толпами, которые нагрянут сюда на музыкальный фестиваль, будет много хлопот.

– Я знаю, – сказал Гиллспи.

– По–моему, Вуд был бы очень хорошим сержантом. В городе его уважают, и Сэм вполне подходит для этой должности.

– Пытаешься управлять моим хозяйством, Вирджил? – спросил Гиллспи.

– Нет, что вы, просто я подумал, если вы решите что–нибудь сделать в этом направлении, Сэм, видимо, будет вам очень благодарен. И тогда та неприятность, которую он только что пережил, по–моему, забудется куда скорее. Извините, что я затронул эту тему.

Гиллспи не спешил отвечать. Тиббс тоже не стал нарушать наступившее молчание.

– И давно ты пришел к выводу, что это Ральф? – наконец спросил шеф.

– Всего лишь вчера, – отозвался Тиббс. – Признаться вам, мистер Гиллспи, я чуть было не испортил все дело. Видите ли, вплоть до вчерашнего дня я шел по ложному следу.

Зазвонил телефон. Дежурный поднял трубку, а затем окликнул Гиллспи:

– Это вас, шеф.

Гиллспи поднялся и пошел поинтересоваться, кто это звонит в начале восьмого утра. Говорил Джордж Эндикотт.

– Я позвонил узнать, когда вы придете в управление, – объяснил он. – И вовсе не ожидал застать вас в такое время.

– А вы ранняя пташка, – сказал Гиллспи.

– Не всегда. Просто мне позвонил Кауфман и сообщил, что вы и ваши люди поймали убийцу Энрико. Примите, пожалуйста, мои самые искренние поздравления. Насколько я понял, вы сами арестовали преступника. Это было проведено просто блестяще.

Гиллспи вспомнил кое–что из того, к чему он пришел путем долгих размышлений.

– В сущности, арест был произведен мистером Вудом, – признался он. – Я только при этом присутствовал. Моя очередь настала потом – я вел допрос, пока этот тип не выдохся и не признался во всем.

– И все же мне трудно поверить, будто вы оказались там случайно, – любезно сказал Эндикотт.

Шеф глубоко вздохнул и решился на шаг, который он раньше никогда бы не сделал.

– Не стоит забывать Вирджила, он сделал удивительно много.

Теперь, когда дело было сделано, оно представлялось не таким уж трудным, тем более что Эндикотт был северянином, а это еще больше облегчало задачу.

– Послушай, Билл, у меня тут был разговор с Грейс и Дьюной. Может быть, это покажется не совсем уместным, ведь со времени смерти Энрико прошла какая–нибудь неделя, но все же мы решили тихонько, по–домашнему собраться сегодня у нас. Надеюсь, вы не откажетесь присоединиться?

– Напротив.

– Вот и прекрасно. И не будете ли вы так добры передать то же самое Сэму Вуду и Вирджилу Тиббсу? Вы ведь наверняка с ними увидитесь.

Этот барьер был уже немного труднее, но Гиллспи с разгона взял и его.

– Непременно передам, – сказал он. Положив трубку, Гиллспи подумал, что ему встретились два серьезных препятствия и он не споткнулся ни на одном. С таким же успехом он может преодолеть и третье. А если кто–нибудь в управлении заикнется на этот счет, он будет иметь дело с ним, Биллом Гиллспи. Вернувшись в предварилку, он встретился глазами с Вирджилом Тиббсом и протянул ему руку.

Тиббс встал и ответил на рукопожатие.

– Вирджил, – сказал Гиллспи, – я хочу поблагодарить тебя за помощь. Я намерен написать твоему шефу – поблагодарить и его за то, что он позволил тебе задержаться. Я собираюсь сообщить ему, что ты прекрасно справился с этим делом. – Гиллспи выпустил темную ладонь негра, которую он пожимал впервые в жизни. Потом перевел взгляд на лицо собеседника и вдруг с удивлением заметил, что глаза Тиббса увлажнились.

– Вы достойный человек, мистер Гиллспи, – сказал Тиббс. Его голос едва заметно дрогнул.

И тут Гиллспи вспомнилась одна крылатая фраза. Она запала ему в голову, потому что уж очень его задевала, но теперь эти ненавистные слова пришлись как нельзя кстати.

– Спасибо, Вирджил, – сказал он. – Вы оказываете великую честь своей расе. – Гиллспи выдержал паузу. – Я, конечно, имею в виду – человеческой расе.

* * *

Вечером, ровно в половине восьмого, Гиллспи подъехал к зданию полиции на своей личной машине и захватил Сэма с Вирджилом. На этот раз на заднем сиденье разместился Тиббс.

По дороге к Эндикоттам почти не разговаривали – все трое сегодня не выспались, но отказаться от приглашения было неловко. К тому же Гиллспи был занят размышлениями о предстоящем вечере в одной компании с негром.

В дверях дома их встретила Грейс Эндикотт и проводила в свою роскошную гостиную, – Гиллспи шел первым, за ним Сэм, а Вирджил замыкал процессию.

Народу в комнате было не так уж мало: Эрик Кауфман, управляющий банком Дженнингс с супругой, Дьюна Мантоли и чета Шубертов.

Сэм Вуд смотрел на все словно сквозь какую–то пелену, для него существовала лишь Дьюна, чья красота в этот вечер показалась ему настолько ошеломляющей, что у Сэма перехватило дыхание. Взглянув на нее, он неловко остановился посредине комнаты и в который раз напомнил себе, что он обнимал эту девушку, а она поцеловала его. Но живое воспоминание было подернуто дымкой нереальности.

Джордж Эндикотт призвал гостей к вниманию. Когда все уселись и стало тихо, он взял слово.

– Возможно, наше сегодняшнее собрание выглядит несколько странным, – сказал Эндикотт, опустив глаза к бокалу, который держал в руках, – но нам с Грейс захотелось, чтобы вы пришли, потому что произошло много событий, которые нельзя не отпраздновать, хотя потрясение от постигшего нас несчастья до сих пор слишком сильно. Мы нашли дирижера, который способен украсить наш фестиваль, и вы все уже слышали, насколько нам повезло. Билеты почти распроданы. Оркестр приступил к репетициям. Мистер Кауфман провел вчера одно занятие и сообщил мне свои впечатления: профессиональный уровень музыкантов очень высок. В связи с этим мне хочется в вашем присутствии попросить мистера Кауфмана не отказать нам всем в одолжении и продирижировать хотя бы в одном из концертов.

Раздались легкие аплодисменты. Кауфман зарделся, и ему понадобилось сделать заметное усилие, чтобы сдержать свои чувства.

– Почту за честь, – произнес он.

– Далее, мы давно уже задумывались над тем, как назвать нашу импровизированную площадку. В признание того, что все это стало возможным благодаря энергии, способностям и энтузиазму одного–единственного человека, члены правления проголосовали сегодня днем за то, чтобы назвать ее «концертной эстрадой Мантоли».

Взгляды собравшихся обратились к Дьюне. Она уронила лицо в ладони и не произнесла ни слова.

– Уверен, что мисс Мантоли не откажется открыть первый концерт, – продолжал Эндикотт. – И наконец, мы подошли к третьей причине – наша полиция, усиленная талантами человека, которого привела сюда счастливая случайность, нашла и арестовала преступника, виновного в обрушившемся на нас несчастье. Мне не известно, как все произошло, и я хотел бы услышать это от кого–нибудь из присутствующих. Конечно, если они сочтут это достаточно уместным.

– Я бы тоже не прочь узнать, – поддержал Фрэнк Шуберт.

– Быть может, мистер Гиллспи согласится просветить нас? – спросил Эндикотт.

Гиллспи понадобилась всего лишь секунда, чтобы с необычайной ясностью осознать: у него есть единственный приемлемый выход. Он не мог изложить ход расследования, потому что и сам находился в неведении. Признаться в этом сейчас было просто немыслимо, и, кроме того, он понял, что его престиж только выиграет, если он откажется от предложенной чести ради того, кто ее действительно заслужил.

– Вообще–то говоря, его выследили мистер Вуд и Вирджил, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Лучше спросить у них.

Этот шаг, подумал Гиллспи, на какое–то время уладит их отношения с Сэмом.

Джордж Эндикотт взглянул на Сэма.

– Мистер Вуд? – выжидающе произнес он.

– Обращайтесь к Вирджилу, – с обезоруживающей скромностью ответил Сэм. – Это все он.

Эндикотт перевел взгляд на молчаливого негра, который сидел несколько поодаль от всех.

– Мистер Тиббс, вам слово. Насколько мне известно, вы покидаете Уэллс сегодняшней ночью, так, пожалуйста, не уезжайте, ничего нам не рассказав.

– Вперед, Вирджил, – произнес шеф.

– Право, я чувствую себя в большом затруднении, – сказал Тиббс, и было похоже, что это действительно так.

– Не надо скромничать, – подбодрил его Эндикотт. – Мне прекрасно известна ваша репутация на Западном побережье. Успешное расследование вам совсем не в новинку.

– Дело не в этом, – сказал Тиббс, – просто мне неловко дольше скрывать, как много ошибок я допустил на сей раз. Все спас только счастливый случай, и мне тут нечем гордиться.

– Может быть, вы все–таки предоставите нам судить об этом? – любезно произнес Дженнингс.

Вирджил глубоко вздохнул:

– При любом подобном расследовании прежде всего необходимо установить мотивы убийства, насколько это вообще возможно. Выяснив, кому может быть выгодна смерть жертвы, вы получаете хотя бы какой–то исходный пункт. Это, конечно, в том случае, если нет налицо версии, которую было бы сравнительно легко проследить. Когда мистер Гиллспи договорился о том, чтобы я мог здесь остаться, и привлек меня к делу, я кое–что почерпнул из вещественных доказательств и начал заниматься выяснением мотивов. Боюсь, что сейчас мне придется неприятно удивить вас всех, а мистера Кауфмана в особенности. Я даже сомневаюсь, сможет ли он когда–нибудь мне это простить. Дело в том, что я подозревал именно его в течение нескольких дней и изо всех сил старался найти доказательства этому предположению.

Тиббс взглянул в сторону молодого дирижера, на лицо которого стоило посмотреть! Сэм Вуд тоже поглядел на него и подумал, что не может сказать, какие мысли бродят сейчас в голове этого человека. Но вообще–то Сэм не был удивлен – он и сам подозревал Эрика Кауфмана, хотя и не мог бы объяснить почему.

– Видите ли, – продолжал Тиббс, – у мистера Кауфмана могло быть для этого явное и серьезное основание: трагический уход маэстро Мантоли открывал перед ним прямой путь к тому, чтобы стать во главе фестиваля и получить все грядущие выгоды – что называется, и славу, и деньги. Многие убивали по меньшим причинам. Спешу оговориться, мистер Кауфман полностью опроверг это предположение энергичными и успешными поисками дирижера, уже хорошо известного в музыкальном мире. Итак, в первый момент мистер Кауфман был одним из подозреваемых, и не больше, пока – во время моего первого визита к мистеру Эндикотту – он не обронил при мне, что маэстро Мантоли «пристукнули». Газет еще не было, и если он действительно, как говорил, недавно приехал из Атланты, откуда ему было знать, что маэстро Мантоли на самом деле стукнули по голове? Его могли застрелить, или отравить, или что угодно… Поэтому я воспринял эти слова как невольное признание, и он сразу стал кандидатом номер один для моего расследования. Но при этом я совершенно упустил из виду, что «пристукнуть» – очень ходовое словечко и вовсе не обязательно понимать его в буквальном смысле.

– Может быть, тебе слишком тяжело это слушать? – спросила Грейс Эндикотт у Дьюны, которая сидела с ней рядом. Дьюна покачала головой, не сводя глаз с Тиббса.

– Затем наступил черед вишневого пирога, – продолжал Вирджил. – Проверяя алиби мистера Кауфмана, я узнал, что роковой ночью он действительно был в Атланте, но точное время его прибытия было невозможно установить. К тому же он сказал лифтеру в своем отеле, что слишком поздно поужинал и вряд ли это было умно – соблазниться вишневым пирогом в такое время. По ряду соображений это показалось мне настойчивой попыткой сфабриковать алиби. Прежде всего, заявление о том, что он остановился плотно поужинать, было ничем не подкреплено, но, говоря так, он автоматически прибавлял час к тому времени, которое якобы пробыл в городе. Вишневый пирог в три часа ночи, или что–то около того, – явно необычный заказ, и я не слишком поверил, будто так все и было. Наконец меня насторожила явная нарочитость такого разговора, словно специально рассчитанного, чтобы лифтер вспомнил об этом, если его спросят. Ведь мистеру Кауфману не могло быть известно, что портье не заметил точного времени его прибытия, а значит, можно обойтись и без этих ухищрений с пирогом. И тогда я пришел к убеждению, что передо мной тот, кого я ищу: все мои усилия были теперь направлены, чтобы загнать его в угол.

– После того как вы изложили все это, я не могу быть ни в малейшей претензии, – сказал Кауфман. – Между прочим, вишневый пирог действительно моя слабость, но откуда вам было это знать?

– Вы очень добры ко мне, сэр, – откликнулся Вирджил.

– Пожалуйста, рассказывайте дальше, – попросила Дьюна.

– Что ж, приходится продолжать перечисление грехов, – подхватил Вирджил. – Как только я остановился на версии о мистере Кауфмане, все прочее перестало для меня существовать.

– Как бы не так, – прервал его Сэм. – Ты заметил, сколько пыли осело на моей машине, и сразу сделал правильный вывод.

Билл Гиллспи не позволил обойти себя в стремлении быть справедливым.

– Ты заметил, что Оберст левша, – присовокупил он.

– Да, но важные вещи я упустил совершенно. Пока я преследовал мистера Кауфмана, все мои мысли и предположения, естественно, были не правильны. Стараясь припереть к стене мистера Кауфмана, я совершил роковую ошибку. Я стремился подогнать улики к подозреваемому, вместо того чтобы действовать наоборот. Тут я просто не нахожу слов в свое оправдание.

– Ну а что все–таки было дальше? – подтолкнула его Грейс Эндикотт.

– Чтобы закончить мое признание, упомяну, что я начал разыскивать орудие убийства, и в конечном счете оно оказалось у меня в руках. – Тиббс еще раз глубоко вздохнул, решаясь на заявление, которое, по его мнению, обязан был сделать. – Оно было найдено возле концертной эстрады, и это вновь, хотя и не так уж бесспорно, указывало на мистера Кауфмана. Теперь я считал, что у меня хватает доказательств для моего внутреннего убеждения, но ни одно из них не было достаточно прочным, чтобы выдержать и пяти минут разбирательства в суде. Чем больше я раздумывал, тем меньше мне казалось возможным отстаивать эту версию, поскольку мистер Кауфман, естественно, был совершенно непричастен. Еще раньше я узнал от задержанного по подозрению Харви Оберста, что в Уэллсе живет одна девушка из тех, общение с которыми обычно кончается плохо, – Делорес Парди. На всякий случай я взял это на заметку, но даже и не помышлял, что на самом деле все крутится вокруг нее. Затем Ральф, бармен из закусочной, выдвинул серьезное обвинение против явно ни в чем не замешанного инженера, которому просто случилось проезжать через город. Почва для подозрений была чрезвычайно скудной, и все куда больше походило на попытку замутить воду, как оно позже и оказалось. И тогда я впервые начал подумывать насчет этого молодого человека. Но я еще не видел никакого связующего звена между ним и Делорес Парди.

– А оно было? – спросила Дьюна.

Тиббс кивнул:

– Мистер Парди работает по ночам. Ральф знал, что из себя представляет Делорес, начал заглядывать к ней, пока отца нет дома. А миссис Парди, очевидно, уделяет мало внимания своим детям и совершенно о них не заботится. Ральф и Делорес имеют много общего. И тот и другой недоучки, уровень их умственного развития очень низок. И оба они были в постоянных поисках какой–нибудь встряски. Полтора или, может быть, два месяца назад они вступили в сожительство. За несколько дней до случившегося Делорес вдруг решила, что она беременна, и во время очередной встречи с Ральфом сообщила ему об этом, потребовав, чтобы он нашел выход. Ральф до смерти испугался. Он считал Делорес шестнадцатилетней школьницей и, несмотря на скудость своих знаний, понял, что попадает под статью. Вдобавок ко всему, он боялся ее отца. И вот, как бесчисленное множество подобных ему субъектов, он начал лихорадочно озираться вокруг в поисках выхода. Он знал, что найти медика с репутацией, согласного на подпольный аборт, будет тяжело, но ему казалось вполне возможным подыскать кого–нибудь, кто пойдет на это из–за денег.

– Я начинаю кое–что понимать, – заметил мэр Шуберт.

– Пока Ральф был занят этими размышлениями, у Делорес возникла своя собственная идея. Ральф, по ее мнению, не был слишком богатым уловом, каковым она считала, кстати сказать, совсем другого человека.

Дьюна Мантоли, внешне оставаясь спокойной, бросила взгляд на Сэма Вуда. Сэма словно пронзило током, он стиснул ручки кресла и попытался ничем не выдавать своего волнения.

– Мистер Вуд проезжал мимо дома Парди почти каждую ночь, как правило, в одно и то же время – это было ему по пути к закусочной, где он обычно останавливался подкрепиться. И вот Делорес решила подстроить все так, чтобы показаться перед ним обнаженной. Она была уверена, что это не ускользнет от его глаз и, возможно, он остановится поговорить с ней – хотя бы для того, чтобы предостеречь, что ее можно увидеть с улицы. Во всяком случае, она не сомневалась, что ее прелести, продемонстрированные якобы случайно, произведут на него неотразимое впечатление. А в том случае, если бы мистер Вуд однажды скомпрометировал себя с ней, она бы получила возможность объявить его отцом ребенка и в дальнейшем надеяться занять более высокое положение в обществе. Но мистер Вуд оказался куда проницательнее и устойчивее, чем она воображала: он отчетливо понимал, что поставит себя в двусмысленное положние, хотя бы только приблизившись к двери мисс Парди, с тем чтобы предупредить ее. Он принял очень мудрое решение ни в коем случае не останавливаться у этого дома, и ее незатейливый план потерпел крушение.

Сэм почувствовал себя в центре внимания. Он–то знал, что ничего подобного ему и в голову не приходило, но сейчас явно не стоило в этом признаваться. По крайней мере внешне ему нужно выглядеть так, будто все эти похвалы вполне заслуженны. Он плотно сжал губы и постарался сдержать неровное дыхание.

– Затем произошло событие, которое заставило меня выбраться на правильный путь: на основании некоторых улик, которые стали известны мистеру Гиллспи в результате собственного расследования, он арестовал мистера Вуда по подозрению в убийстве. Мне пришлось на время забыть о мистере Кауфмане, – теперь основной задачей было доказать невиновность мистера Вуда и вызволить его из–за решетки. Тут неожиданно на помощь пришла мисс Парди: решив, что мистер Вуд не в таком положении, чтобы суметь защититься, она объявила его ответственным за судьбу будущего ребенка.

– Нечего сказать, прелестная особа, – заметил Дженнингс.

– К сожалению, таких очень много, – присовокупил Джордж Эндикотт. Его супруга наклонила голову в знак согласия.

Вирджил продолжал:

– Получалось так, что мистер Вуд снабдил меня нитью, ведущей к дому Парди, и я серьезно заинтересовался этой молоденькой особой. Затем, благодаря быстрому решению, найденному мистером Гиллспи, мне удалось подслушать разговор, который он имел с мисс Парди и ее отцом. Во время этой беседы она самым определенным образом заявила, что мистер Вуд вызывал ее вечерами по пути на работу. Разумеется, ничего подобного не было, но с этого момента я увидел впереди слабый свет: есть другой человек, гораздо более подходящий для сомнительной чести быть сердечным дружком мисс Парди, и к тому же его работа должна начинаться ночью. Затем я припомнил, что Ральф попытался впутать явно невинного человека, да еще таким дурацким образом. Ничем не связанные до сих пор обрывки улик плотно совпали. Я нашел шестерых свидетелей, которые в ночь убийства видели патрульную машину мистера Вуда. Четверо из них согласились ответить на мои вопросы, и их совместные показания создали ему вполне весомое алиби. Кстати сказать, наткнуться на этих людей мне помог случай – я попросту обзвонил те дома, где заметил огни во время ночной поездки с мистером Вудом. Обычно это входит в привычку – не засыпать до глубокой ночи, и действительно, большинство из моих предполагаемых свидетелей обратили внимание на патрульную машину. Затем я наконец–то осознал два необычайно важных факта. Во–первых, тот человек, который сбросил тело маэстро Мантоли посередине шоссе, должен был хорошо знать, насколько часто в это время проезжают машины, – Ральф полностью отвечал этому требованию. И во–вторых, я понял роковое значение той изнурительной духоты, которая была в ночь убийства.

– Вы хотите сказать, что погода как–то повлияла на этот случай? – спросил Фрэнк Шуберт.

– Несомненно, и даже двояким образом. И то и другое вело к тому, что у Ральфа появилось очень серьезное алиби, о котором он сам и не помышлял. Как только я вспомнил о ночной духоте, самое главное препятствие к доказательству его вины перестало существовать, и я понял, что на этот раз нити сходятся. Мне был известен мотив преступления, я знал, когда и при каких обстоятельствах оно могло быть совершено, и личность этого человека вполне совпадает с обычным типом убийцы.

– Так что же он все–таки сделал? – спросил Эндикотт.

– В тот вечер он пораньше вышел на работу, чтобы успеть заглянуть к Делорес. И тут она прямо заявила, что ему пора позаботиться о ней, иначе он будет отвечать за все неизбежные последствия. Он думал, что его затруднения могут разрешить только деньги, но сбережений у него не было, а одного жалованья явно не хватало для этой цели. Он был загнан в угол или, что одно и то же, убедил себя в этом.

– Но на самом–то деле девушка не была беременна, – вставила Дьюна.

– Совершенно верно, – согласился Тиббс. – И когда вы догадались об этом?

Дьюна поглядела на него:

– В тот самый день, когда я ее увидела. Она испытала слишком очевидное облегчение. Ей ничего так не хотелось, как быть оставленной в покое. И кроме того, она боялась обследования.

– Ну а дальше, Вирджил? – вмешался Гиллспи.

– В ту ночь Ральф ехал по шоссе к закусочной и размышлял, что же теперь делать. Он пришел к выводу, что ему надо кого–нибудь ограбить, вопрос был лишь в том, кого именно. Несколькими минутами раньше мистер Эндикотт расстался с маэстро Мантоли у дверей отеля, который, как известно, далеко не первого класса и не имеет кондиционера. Возбужденный и взволнованный мыслями о предстоящем фестивале, маэстро, вероятно, понял, что не сможет заснуть, и решил немножко прогуляться. Помните, я спрашивал, был ли он способен на такие импульсивные поступки? Тогда же я поинтересовался, легко ли он сходился с людьми и много ли для него значила воображаемая или действительная разница в социальном положении.

– И я ответила вам, что он был способен принимать самые неожиданные решения и всегда сам стремился к знакомству, – сказала Дьюна.

– Да–да, и ваши слова помогли мне увидеть, как все это случилось. Проезжая на своей машине, Ральф заметил и узнал маэстро – его внешность очень своеобразна и необычна, по крайней мере для этого городка. Вот самый удобный случай, подумал Ральф. Он предложил маэстро немного проехаться, и мистер Мантоли согласился. Когда я узнал, что орудие убийства было найдено возле эстрады, я сперва воспринял это как улику против мистера Кауфмана. Я глубоко заблуждался. Ральф, видимо, сказал, что еще не видел концертной площадки, и маэстро Мантоли предложил подъехать туда. Он и сам был не прочь взглянуть на нее еще разок – ведь с момента последнего обсуждения планов, связанных с фестивалем, прошел какой–то час. Они подъехали к эстраде: мистер Мантоли – побуждаемый теми чувствами, о которых я только что говорил, Ральф – для того, чтобы ограбить маэстро и с помощью этих денег разрешить свои затруднения.

Они вылезли из машины и остановились возле эстрады, оглядывая концертную площадку. Зрители или, вернее сказать, слушатели будут сидеть на бревнах, по крайней мере первый сезон. Последние ряды были только что сооружены, и вокруг еще валялись всякие чурбаки, обрубки и прочий строительный мусор. Ральф поднял один из увесистых обрубков и прикидывал, что бы с ним сделать. Затем ему в голову пришла дикая, несообразная мысль: оглушить маэстро, а позже заявить, что к ним подкрались сзади какие–то неизвестные злоумышленники. И, опуская роковую дубинку, он вовсе не предполагал, что удар получится таким сильным.

– Значит… В какой–то степени это можно назвать случайностью? – спросила Дьюна.

– Да, вооруженное нападение и непреднамеренное убийство, но не заранее обдуманное преступление.

– Я почти рада, что узнала это, – тихо сказала девушка.

– Когда, потеряв сознание, маэстро упал на землю, Ральф тут же запаниковал, и первое его побуждение было чуть ли не благородно: он хотел доставить человека, которого только что ударил, к ближайшему доктору. Теперь Ральф был в холодном поту, его просто знобило от страха. Он поднял безжизненное тело, пронес его несколько шагов, втащил в машину и погнал назад, в город. И лишь недалеко от центра наконец–то до него дошло, что он совершил. Он завернул в переулок, вынул бумажник своей жертвы и вытащил часть денег, которых, как он считал, хватит, чтобы выпутаться из истории с Делорес. Затем он сбросил тело посередине шоссе, положил рядом бумажник и помчался в закусочную – он уже опаздывал на работу, на которую должен был являться два–три раза в неделю.

– Но почему же посередине шоссе? – широко раскрыв глаза, спросила Грейс Эндикотт.

– Он думал, что во всем обвинят какого–нибудь проезжего: мол, сбил и побоялся остановиться. Но положение тела не отвечало такой версии, и это была, конечно, важная нить, хотя поначалу я не мог восстановить логику событий.

– А при чем тут погода? – напомнил Джордж Эндикотт.

– Ах да… Жара помогла Ральфу дважды: во–первых, движение на шоссе почти прекратилось и тело обнаружили не сразу.

– Одну минуточку, – прервал его Фрэнк Шуберт. – А как же с тем инженером, который проезжал через город?

– Никто не попросил его уточнить, когда это было. По словам Ральфа, за сорок пять минут до того, как Сэм нашел тело, и Готтшалк не оспаривал его заявление: откуда ему было знать, в какое время это случилось? Он проезжал, когда Ральф рылся в бумажнике своей жертвы. Ральф приметил необычную окраску машины и потом, увидев ее возле закусочной, позвонил в полицию, надеясь, что водителя арестуют за попытку скрыться после того, как он сбил человека.

Грейс Эндикотт медленно покачала головой:

– Какое извращенное мышление должно быть у этого юноши! Даже не могу себе представить. Он словно животное!

– Ну а второе, что ты хотел сказать о погоде? – напомнил Гиллспи.

– Да–да… Жара дала Ральфу совершенно непредвиденное алиби. Когда молодой врач, который приехал на «скорой помощи», определял время смерти, он ни в чем не погрешил против обычного метода, установив, сколько тепла потеряло тело, но он совсем упустил из виду температуру воздуха и поэтому значительно ошибся. Душная ночь буквально окутала тело теплом. А пока официально установленное время смерти не было опровергнуто, Ральф имел бесспорное алиби, и я не мог быть уверен, что он тот, кто мне нужен.

Неожиданно Тиббс стал выглядеть очень утомленным.

– Вот почти и все, – заключил он. – Я вошел в закусочную и попросил стакан молока. Если бы я попросил пакет, он бы еще мог это стерпеть. Но мысль о том, что негр дотронется до стакана, вывела его из себя, а когда я пристал к нему с просьбой разрешить мне поесть в закусочной, он дошел до точки кипения и поднял на меня руку. Тут–то я и получил возможность скрутить его, конечно, этот путь был далеко не единственный, но я жаждал отмщения. Он так нескрываемо презирал меня из–за цвета кожи и чувствовал себя настолько выше, что я был не прочь преподать ему серьезный урок. Признаюсь, это было ребячеством.

* * *

К железнодорожной станции Тиббса подвез Билл Гиллспи. Он затормозил у самой платформы, вышел из машины и поднял чемодан Вирджила. Тиббс все понял и не попытался ему помешать.

Шагая впереди, Гиллспи прошел на платформу и опустил чемодан перед единственной скамьей, которая предлагала свои незавидные удобства ожидающим пассажирам.

– Вирджил, я бы с удовольствием подождал с тобой, но, честно говоря, мне смертельно хочется спать, – сказал Гиллспи. – Ты не обидишься, если я уйду?

– Разумеется, нет, мистер Гиллспи. – Тиббс выдержал секундную паузу, прежде чем заговорить вновь. – Ничего, если я присяду, как вы думаете? Уж больно приятная ночь.

Гиллспи и не глядя знал, что на скамье надпись: «Для белых». Но было уже за полночь и вокруг ни души.

– Я думаю, это не так уж важно, – ответил он. – Если тебе кто что скажет, сошлись на меня.

– Хорошо, – сказал Тиббс.

Отойдя на два шага, Гиллспи обернулся.

– Спасибо, Вирджил, – произнес он.

– Рад был познакомиться с вами, мистер Гиллспи.

Гиллспи хотел было сказать что–то еще, даже попытался, но не смог заставить себя. Стоящий перед ним человек был черным, как ночь, и лунный свет подчеркивал эмалевые белки глаз.

– Ну, всего хорошего, – только и обронил Гиллспи.

– Всего хорошего, сэр.

Гиллспи подумал, не протянуть ли руку, но решил, что не стоит. Один раз он уже сделал это, и хватит. Вряд ли есть смысл повторять такие широкие жесты – это может только ослабить впечатление. И он зашагал обратно к машине.

Рекс Стаут

Сочиняйте сами

1

Книги, которые читает Ниро Вулф, я делю на четыре категории — А, Б, В и Г. Если, спустившись в шесть часов вечера из оранжереи, он, прежде чем попросить Фрица принести пива, раскрывает книгу, заложенную тонкой золотой пластинкой длиной в пять дюймов и шириной в один, которую несколько лет назад ему преподнес благодарный клиент, — эта книга относится к категории А. Если он берется за книгу, прежде чем попросит пива, но она заложена простой бумажной полоской — эта книга категории Б. Если он сперва просит у Фрица пива, а уж затем берет книгу с загнутым на нужной странице уголком — эта книга принадлежит к категории В. Последняя категория, это когда он принимается за чтение только после того, как нальет и пригубит принесенное ему Фрицем пиво.

Я не подсчитывал, но приблизительно из двухсот или около того книг, которые Вулф прочитывает за год, не более пяти или шести относятся к первой категории.

В понедельник, одиннадцатого мая я сидел за своим рабочим столом, проверяя список расходов, который должен был сопровождать счет, направляемый в Корпорацию Спуннера за работу, которую мы только что завершили, когда в шесть часов в прихожей послышался шум лифта и затем шаги Ниро Вулфа. Он вошел в кабинет, сел в огромное, сделанное на заказ кресло, стоявшее за его столом, взял роман Филиппа Харвея «Почему боги смеются», открыл на странице, заложенной золотой пластинкой, и принялся за чтение. Затем, не отрываясь от книги, потянулся к кнопке, находившейся на краю стола, чтобы велеть Фрицу принести пиво.

В этот самый момент раздался телефонный звонок. Я поднял трубку.

— Арчи Гудвин слушает.

— Мне нужно поговорить с мистером Вулфом, — произнес усталый баритон. — Это Филипп Харвей.

— Мистер Вулф захочет узнать, по какому вопросу, если вы не возражаете.

— Об этом я скажу ему сам. Я звоню по поручению Национальной Ассоциации писателей и драматургов.

— Это вы написали «Почему боги смеются»?

— Да.

— Минутку. — Я прикрыл трубку рукой и обернулся к шефу. — Если в этой книжке имеются недостатки, вам предоставляется удобный случай. Парень, который сочинил ее, просит вас к телефону.

Ниро Вулф поднял голову.

— Филипп Харвей?

— Он самый.

— Что ему нужно?

— Желает говорить только с вами. Возможно, интересуется, на какой вы странице.

Он заложил пальцем книгу и взял трубку.

— Я слушаю, мистер Харвей.

— Мистер Вулф?

— Да.

— Возможно, вам известно мое имя?

— Да.

— Я говорю от имени Объединенной комиссии по вопросам плагиата, созданной Национальной Ассоциацией писателей и драматургов и Ассоциацией книгоиздателей Америки, председателем которой являюсь. Нам нужно встретиться с вами для консультации. Можете ли вы принять нас завтра утром?

— Но я ничего не смыслю в вопросах плагиата, мистер Харвей.

— Мы вам все разъясним. Перед нами возникла одна проблема, и мы хотим, чтобы вы нам помогли. Как относительно завтрашнего утра?

— Но я не адвокат, мистер Харвей, я детектив.

— Знаю. Предположим, в десять утра?

Даже автор книги первой категории не мог нарушить распорядок дня Вулфа. С девяти до одиннадцати утра и с четырех до шести дня он проводил со своими орхидеями. В конце концов Харвей убедил Вулфа принять их в четверть двенадцатого. Когда они кончили разговаривать, я спросил Вулфа, следует ли мне навести справки? Он кивнул и вновь углубится в чтение. Я позвонил Лону Коэну в редакцию «Газетт» и выяснил, что есть такая Ассоциация писателей и драматургов. Все более или менее известные драматурги являлись ее членами, так же как и большинство писателей, за редким исключением тех особей, которые никак не могли решить, стоит ли им иметь дело с простыми смертными, или тех, которые твердо решили никаких дел с ними не иметь. Существовала и Ассоциация книгоиздателей Америки. Она объединяла все основные книгоиздательские фирмы и много второстепенных. Я сообщил эти сведения Вулфу, но не был уверен, слышал ли он меня. Он читал.

В тот вечер, около полуночи, когда я вернулся домой после спектакля «Сорок бочек любви» Мортимера Ошина, на котором я был со своей приятельницей, Вулф ставил на книжную полку позади огромного глобуса только что законченный им роман Харвея. Проверив, хорошо ли заперт сейф, я спросил:

— Почему бы не оставить книгу на столе?

Вулф хмыкнул.

— Самоуверенность мистера Харвея не нуждается в поощрении. Не будь он таким искусным писателем, он был бы несносен. Лесть ему не нужна.

Я не доживу до того дня, когда Вулф польстит кому–нибудь, включая меня, думал я, подымаясь в свою комнату на втором этаже.

2

На следующее утро, в среду, в одиннадцать часов двадцать минут, Ниро Вулф, восседая в своем кресле в кабинете, оглядел поочередно всех собравшихся, остановил взор на Филиппе Харвее и спросил:

— Вы будете говорить от имени всех?

Так как эту встречу организовал Харвей и он же являлся председателем комиссии, я усадил его в красное кожаное кресло, рядом со столом Вулфа. Это был коротышка средних лет с круглым лицом, покатыми плечами и брюшком. Остальные пятеро уселись полукругом в желтых креслах, которые я для них расставил. Их имена и фамилии мне сообщил Харвей, и, я занес их для памяти в блокнот. Ближе других ко мне сидел высокий светловолосый мужчина в коричневом полосатом костюме — Джеральд Кнапп, глава издательской фирмы «Кнапп и Боуэн». Рядом с ним устроился жилистый петушок с большими ушами и гладкими черными волосами — Рубен Имхоф из издательства «Виктори пресс». Женщина, приблизительно моих лет, к которой стоило бы приглядеться, если бы она беспрестанно не дергала носом, была Эми Винн. Я прочел несколько рецензий на ее роман «Постучи в мою дверь», но самой книжки на полках Вулфа не оказалось. Высокий седовласый человек с длинным, сухим лицом был Томас Декстер из издательской фирмы «Тайтл хауз». Последним был Мортимер Ошин, человек с толстыми губами и глубоко посаженными темными глазами, автор пьесы «Сорок бочек любви», на представлении которой я имел удовольствие присутствовать вчера вечером. За восемь минут он выкурил три сигареты и бросил на ковер мимо пепельницы, стоявшей рядом с ним, две спички.

Филипп Харвей прокашлялся.

— Вам понадобятся подробности, — начал он, — но сперва я опишу в общих чертах всю ситуацию. Вы сказали, что ничего не смыслите в проблемах плагиата, но что это такое, вы, конечно, знаете. Как правило, все казусы, связанные с литературной кражей книги или пьесы, разбираются автором и издателем или автором и продюсером, но при ситуации, которая привела нас сюда, обычного разбирательства недостаточно. Именно поэтому Национальная Ассоциация писателей и драматургов и Ассоциация книгоиздателей Америки образовали эту объединенную комиссию. От имени НАПИД должен заявить, что мы высоко ценим сотрудничество с АКА. В делах о плагиате страдающей стороной является автор, а не издатель. При подписании договора на автора налагаются обязательства в возмещении всех убытков издателя, расходов и затрат в случае, если…

— Договор договором, — перебил Рубен Имхоф, — а в действительности пострадавшей стороной зачастую оказывается издатель…

— Пострадавший издатель! — фыркнула Эми Винн, дергая носом.

Вставил свое замечание и Мортимер Ошин, и все четверо принялись говорить одновременно. Я даже не пытался записывать, что они говорили.

— Прошу тишины! — возвысил голос Вулф. — Продолжайте, мистер Харвей. Если интересы автора и издателя противоречат друг другу, почему же тогда создана объединенная комиссия?

— О, авторы и издатели не всегда конфликтуют между собой, — усмехнулся Харвей. — Интересы раба и рабовладельца зачастую совпадают, как, например, в данном случае. Я только между прочим заметил, что страдающей стороной, как правило, является автор. Итак, мы высоко ценим сотрудничество с АКА. Это чертовски благородно с их стороны.

— Вы хотели вкратце охарактеризовать ситуацию.

— Да. В течение последних четырех лет имели место пять важных случаев обвинения в плагиате. — Харвей вынул из кармана сложенные листы бумаги, развернул и взглянул на первый лист. — В феврале тысяча девятьсот пятьдесят пятого года издательство «Макмюррей и компания» выпустило в свет роман Эллен Стюрдевант «Цвета страсти». К середине апреля этот роман возглавил список бестселлеров. В июне издатели получили письмо от некоей Алисы Портер, утверждавшей, что фабула романа, образы действующих лиц, а также все основные сюжетные линии заимствованы из ее неопубликованного рассказа «Только любовь». Изменены лишь место действия и имена персонажей. По ее словам, свой рассказ, двадцать четыре страницы машинописного текста, она послала Эллен Стюрдевант в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят второго года, желая узнать мнение писательницы. Рассказ ей возвращен не был. Она не знала также, поучила ли Эллен Стюрдевант ее письмо и рукопись. Миссис Стюрдевант категорически заявляет, что никогда не видела этого рассказа. Однажды, это было в августе, когда она находилась на своей вилле в Вермонте, служанка принесла ей пакет, обнаруженный в ящике письменного стола. Пакет содержал двадцать четыре странички, отпечатанные на машинке, и на первой стояли заглавие «Только любовь» и фамилия автора — Алиса Портер. Сюжетные линии, характеры и многие детали совпадали с романом Эллен Стюрдевант. Служанка призналась, что Алиса Портер уговорила ее поискать в доме эту рукопись, посулив сто долларов. Найдя пакет, она принесла его хозяйке, так как в ней заговорила совесть. Первой мыслью миссис Стюрдевант было сжечь рукопись, но, поразмыслив, она поняла, что это ничего не даст, так как служанка в случае судебного разбирательства побоится быть осужденной за ложные показания. И тогда миссис Стюрдевант позвонила своему адвокату в Нью–Йорк.

— Таковы обстоятельства дела — Харвей поднял руку ладонью кверху. — Убежден, как, впрочем, и все, кто знает Эллен Стюрдевант, что до того дня она эту рукопись не видела. Рукопись была ей подброшена. До суда дело не дошло. Стороны пришли к соглашению. Миссис Стюрдевант выплатила Алисе Портер восемьдесят пять тысяч долларов.

— Теперь я уже ничего не могу поделать, — хрюкнул Вулф.

— Естественно. Однако это лишь начало. — Харвей взглянул на вторую страничку — В 1956 году издательство «Тайтл хауз» выпустило в свет роман Ричарда Экклза «Берите все, что вам дают». Прошу вас рассказать об этом, мистер Декстер.

— Попытаюсь, — произнес Томас Декстер, приглаживая рукой седую шевелюру, — хотя это долгая история. Роман поступил в продажу девятнадцатого января тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. В течение первого месяца мы печатали его по пять тысяч экземпляров в неделю. К концу апреля уже по десять тысяч в неделю. Шестого мая мы получили письмо от некоего Саймона Джекобса. Он писал, что в феврале 1954 года послал рукопись своей повести под названием «Все мое — твое» в литературное агентство Норриса и Баума. (Они являлись агентами Экклза в течение многих лет). Джекобс приложил фотокопию ответа, полученного им из агентства двадцать шестого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Возвращая рукопись, Норрис и Баум сообщали, что не могут взять на себя обслуживание нового клиента. В своем ответе они упоминали название повести — «Все мое — твое». Копия ответа хранится в архиве агентства, но больше об этом деле никто ничего не помнит. За два года через агентство прошло великое множество рукописей.

Декстер перевел дыхание и продолжал:

— Джекобс утверждал, что роман «Берите все, что вам дают» написан по его повести. Он сообщал, что готов ознакомить нас со своим произведением. По его предположению, кто–то в агентстве Норриса и Баума рассказал о его повести Экклзу или дал ему прочесть рукопись. Сотрудники агентства единодушно отвергли это предположение так же, как и сам Экклз, и наше издательство полностью доверяет им. Но обвинение в плагиате штука очень тонкая. Сама мысль о том, что удачливый автор обокрал своего неудачливого коллегу, вызывает у простых людей симпатию к «пострадавшему», а присяжные выбираются именно из таких простых людей. Переговоры затянулись почти на год. Окончательное решение было предоставлено Экклзу и его адвокату, а наше издательство «Тайтл хауз» положилось на их решение. Они решили не рисковать судебным разбирательством, и Джекобсу было выплачено девяносто тысяч долларов отступного. Хотя издательство не было обязано, мы все же взяли на себя четверть этой суммы, а именно двадцать две с половиной тысячи долларов.

— Могли бы заплатить и больше, — заметил Харвей, не вступая в спор, просто констатируя факт.

— Вы получили копию рукописи Джекобса? — спросил Вулф.

— Конечно, — кивнул Декстер. — Она подтверждала его притязания. Сюжет и образы были почти идентичны.

— Так, так. И вновь, мистер Харвей, могу повторить, что слишком поздно браться и за это дело.

— Выслушайте все до конца — отозвался Харвей. — Итак, продолжаю. В ноябре тысяча девятьсот пятьдесят шестого года «Нэм и сын» издали роман Марджори Липпин «Святой или нечестивец». Как и все ее предыдущие произведения, книга пользовалась большим успехом. Издатели сразу же тиснули сорок тысяч экземпляров. — Он взглянул в свои бумаги. — Двадцать первого марта тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года Марджори Липпин скончалась от инфаркта. Девятого апреля «Нэм и сын» получили письмо от некоей Джейн Огильви. Ее притязания были почти идентичны притязаниям Алисы Портер по поводу романа «Цвета страсти». Она писала, что девятнадцатого июня тысяча девятьсот пятьдесят пятого года послала Марджори Липпин рукопись своего рассказа «На земле, не на небесах», но не получила ответа, рукопись возвращена не была, и что сюжет и образы действующих лиц романа «Святой или нечестивец» целиком заимствованы у нее. Через пять дней после получения письма Джейн Огильви, а именно четырнадцатого апреля, душеприказчик миссис Липпин обнаружил рукопись рассказа «На земле, не на небесах» в сундуке, стоявшем на чердаке дома Марджори Липпин. Он счел своим долгом известить об этом издателей и переслал им рукопись. Сын и дочь миссис Липпин, не желая, чтобы имя их матери было запятнано, отказались даже вступить в переговоры с Джейн Огильви, однако в октябре прошлого года дело разбиралось в суде и присяжные присудили уплатить истице сто тридцать пять тысяч долларов, которые и были выплачены из оставшегося после смерти писательницы наследства. «Нэм и сын» не пожелали принять в этом долевого участия.

— А почему, черт побери, они должны были это делать? — вопросил Джеральд Кнапп.

— НАПИД высоко ценит ваше сотрудничество, мистер Кнапп. Я только излагаю факты, — улыбнулся Харвей.

— Лучше помолчите, — обернулся к Кнаппу Декстер. — Общеизвестно, что Харвей язва. Вот почему боги смеются.

Харвей перенес свою улыбку с Кнаппа на представителя «Тайтл хауз».

— Благодарю вас за рекламу, мистер Декстер. Надеюсь, она поможет распродаже вашей книги. — Он снова обернулся к Вулфу. — Следующее дело касается пьесы Мортимера Ошина «Сорок бочек любви». Может быть, вы сами расскажете, мистер Ошин?

Драматург размял сигарету в пепельнице, пятую или шестую, я сбился со счета.

— Все это очень тягостно, — тоненьким голоском пропищал он. — Просто отвратительно. Премьера прошла на Бродвее двадцать пятого февраля прошлого года, и если я скажу вам, что спектакль имел бешеный успех, то поверьте, что, как и мистер Харвей, я всего лишь придерживаюсь фактов. Приблизительно в середине мая мой продюсер Эл Френд получил письмо от человека по имени Кеннет Реннерт. Все было точно, как и в других случаях. В августе тысяча девятьсот пятьдесят шестого года он якобы послал мне разработку своей пьесы «Бушель любви», предлагая написать пьесу в соавторстве с ним. Теперь он потребовал с меня миллион долларов, что само по себе льстит мне. Мой адвокат ответил Реннерту, обвиняя его во лжи. Однако, памятуя о трех случаях, о которых вам только что рассказали, он посоветовал мне принять меры предосторожности. Вместе с адвокатом я тщательно обшарил дюйм за дюймом мою квартиру на Шестьдесят шестой улице, а также дачу в Сильвермайне, штат Коннектикут, и принял меры, чтобы воспрепятствовать кому–либо подбросить мне рукопись.

Ошин раскурил сигарету и опять швырнул спичку мимо пепельницы.

— Однако все наши усилия оказалась напрасны. Вы, конечно, знаете, что драматургу необходимо иметь своего агента. В течение некоторого времени моим агентом был Джек Сандлер, но я не сработался с ним, и через месяц после того, как «Сорок бочек любви» пошли на сцене, мы с ним расстались, и я подписал контракт с другим агентством. Однажды во время уик–энда, это было в июле, Сандлер позвонил мне на дачу и сказал, что обнаружил кое–что в своем офисе и хочет приехать и показать находку. Так он и сделал. Это оказалась машинописная рукопись Кеннета Реннерта на шести страницах под названием «Бушель любви». Сандлер сказал, что рукопись нашла его секретарша, роясь в архиве.

Он размял, сигарету и продолжал:

— Как я уже говорил, все это отвратительно. Сандлер предложил сжечь рукопись в моем присутствии, но я не мог довериться ему. Он сказал, что и они, и его секретарша подпишут бумагу о том, что никогда не видели эту рукопись прежде и что, должно быть, она была кем–то подброшена в его офис. Я обратился к своему адвокату. Тот встретился с Сандлером, которого довольно хорошо знал, и с его секретаршей. Мой адвокат считает, что они не имеют отношения к этому шантажу, и я согласен с ним. Но полагаться на Сандлера, быть уверенным в том, что он не свяжется с Реннертом, мы не могли. И, представьте, мерзавец так и сделал, потому что в сентябре Реннерт предъявил иск, требуя компенсацию за причиненный ему материальный ущерб. Он не пошел бы на это, не будучи уверен, что может обосновать свой иск. По совету адвоката я за три месяца уплатил одному сыскному агентству шесть тысяч долларов, просто выбросил деньги на ветер. Мой адвокат считает, что мне придется уступить.

— Я не люблю ходить хожеными тропами, — заметил Вулф. — Однако вы опустили одну деталь. Сценарий оказался схожим с вашей пьесой?

— Не только схожим, просто это была моя пьеса, только без диалогов.

Вулф обернулся к Харвею.

— Итого четыре случая. Вы упоминали о пяти.

— Последний самый свежий, — кивнул Харвей, — но одно из действующих в нем лиц было замешано в первом случае. Алиса Портер. Та самая, которая получила восемьдесят пять тысяч долларов у Эллен Стюрдевант. Ей захотелось сорвать новый куш.

— Вот как!

— Да. Три месяца назад «Виктори пресс» выпустило в свет роман Эми Винн «Постучи в мою дверь». Эми?

— Я не очень красноречива, — задергала носом Эми Винн и обернулась к Имхофу. — Расскажите вы, Рубен.

— Не скромничайте, Эми. — Он потрепал ее по плечу и взглянул на Вулфа. — Да, это самый свежий случай, прямо, как говорится, из печки. Мы выпустили книгу мисс Винн четвертого февраля и как раз вчера заказали четвертый тираж, двадцать тысяч экземпляров. Всего мы уже продали сто тридцать тысяч. Десять дней назад мы получили письмо, подписанное Алисой Портер и датированное седьмым мая, в котором утверждается, что роман «Постучи в мою дверь» написан на основе ее неопубликованного рассказа «Счастье стучит в дверь», сочиненного три года назад. Она якобы послала рукопись мисс Эми Винн в июне тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Мы, конечно, показали письмо мисс Винн. Она сказала, что не получала никакого рассказа, и не знала, как ей немедленно удостовериться, что рукописи нет у нее дома, и предпринять все возможное, чтобы воспрепятствовать тому, чтобы ей подкинули рукопись. Наш поверенный написал короткое письмо Алисе Портер, отвергая ее домогательства, и, наведя справки, узнал, что это та самая Алиса Портер, которая в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году учинила иск Эллен Стюрдевант. Я позвонил секретарю Национальной Ассоциации писателей и драматургов и предложил включить мисс Винн в Объединенную комиссию по вопросам плагиата, созданную всего за месяц до этого. Я уже являлся членом комиссии. Никаких последующих известий от Алисы Портер получено не было.

— Вы проделали то, что вам советовали, мисс Винн? — поглядел в ее сторону Вулф.

— Конечно. — Она была вовсе не дурна, когда не дергала носом. — Мне помогала секретарша мистера Имхофа. Мы все перерыли, но не обнаружили никаких следов рукописи.

— Где вы живете?

— У меня небольшая квартира в районе Вилледж, на Арбор–стрит.

— Кто живет вместе с вами?

— Никто. — Она покраснела, что сделало ее почти красивой. — Я незамужем.

— Как долго вы там проживаете?

— Немногим больше года. Я переехала туда в марте прошлого года. Четырнадцать месяцев.

— Где вы жили до этого?

— На Перри–стрит. Снимала квартиру вместе с двумя подругами.

— Как долго вы прожили там?

— Около трех лет. — Носик у нее дернулся. — Не понимаю, какое может иметь отношение…

— Самое непосредственное. Вы жили там в июне тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, когда, по утверждению Алисы Портер, она послала вам свой рассказ. Вполне вероятно, что рукопись может находиться на вашей прежней квартире. Вы не заглядывали туда с секретаршей мистера Имхофа?

— Нет… — Она широко раскрыла глаза. — Боже мой! Конечно? Я немедленно это сделаю!

— Надо было подумать об этом, — погрозил пальцем Вулф. — Немедленно следует организовать, чтобы нынешняя квартира и та, в которой вы жили прежде, были тщательно осмотрены двумя людьми, которым можно довериться и которые никак не связаны ни с вами, ни с «Виктори пресс». Вы не должны присутствовать при этом. Осмотреть все нужно очень тщательно, чтобы те, кто проведет обыск, могли присягнуть, что такой рукописи в обеих квартирах нет. Конечно, если только она не будет обнаружена ими. Если у вас нет на примете людей, которые сумеют выполнить такое поручение может быть, мистер Имхоф или его поверенный порекомендуют вам кого–нибудь?

Она взглянула на Имхофа.

— Конечно, это необходимо сделать, — подтвердил тот. — Совершенно очевидно. Мне следовало бы подумать об этом. Не можете ли вы предложить таких людей, мистер Вулф?

— Могу, если вы пожелаете. У вас есть литературный агент, мисс Винн?

— Нет.

— А был когда–нибудь?

— Нет. — Она вновь покраснела. — «Постучи в мою дверь» — мой первый роман, первый опубликованный. До этого я напечатала в журналах несколько рассказов, и ни одни агент не соглашался вести мои дела, во всяком случае, ни один хороший агент… Это большое потрясение для меня, мистер Вулф, первая книга, такой успех, я витала в облаках, и вдруг это ужасное обвинение.

— Понимаю, понимаю, — кивнул Вулф. — У вас есть машина?

— Да. Купила месяц назад.

— Ее тоже следует обыскать. Что еще?.. Вы абонируете шкафчик на теннисном корте?

— Нет. Ничего такого у меня нет.

— Часто ли вы проводите ночи вне дома?

Я думал, что она покраснеет, но, очевидно, ее мысли были чище моих. Она покачала головой.

— Почти никогда. Я не очень общительный человек, мистер Вулф. Близких друзей у меня нет. Родители живут в Монтане, и я не была там уже десять лет. Я вообще нигде не бываю.

— Я уже говорил вам по телефону, мистер Харвей, — обернулся к нему Вулф, — что ничего не смыслю в проблемах плагиата, но предполагаю, что плагиат связан с нарушением авторского права. Поскольку все пять претензий основываются на неопубликованных произведениях, которые тем самым не охраняются законом об авторском праве, почему нельзя было просто–напросто игнорировать их?

— Это невозможно, — отозвался Харвей. — Не так все просто. Я не юрист, и если вы желаете ознакомиться с существующими по этому вопросу законами, можете получить консультацию у адвоката НАПИД. Однако право собственности, так, кажется, это называется, распространяется и на неопубликованные произведения, на которые не распространяется авторское право. Ведь иск Джейн Огильви рассматривался в суде, и решение было в ее пользу. Хотите, я сейчас же свяжу вас по телефону с нашим адвокатом?

— Не к спеху. Сначала я хочу знать, с какой целью вы обратились ко мне. Первые три дела уже ушли в область преданий, и, очевидно, четвертое, мистера Ошина, вскоре присоединится к ним. Вы хотите, чтобы я действовал в пользу мисс Винн?

— Не совсем. Я бы сказал и да, и нет. Наша комиссия была создана шесть недель назад, до того, как мисс Винн обвинили в плагиате. Комиссии совершенно ясно, что произошло. Успех первого вымогательства Алисы Портер послужил началом для лавины притязаний. Метод, которым она воспользовалась, был совершенно точно скопирован Саймоном Джекобсом, если не считать способа, которым он установил приоритет своей рукописи и то, каким образом Экклз получил ее. Дело в том, что Джекобс действительно посылал рукопись в литературное агентство Норриса и Баума, и она была возвращена ему. Он этим воспользовался. Понятно, что рукопись, которая легла в основу его претензий — предъявленная им издательству и мистеру Экклзу для рассмотрения, — была вовсе не той, которую он послал Норрису и Бауму за два года до этого, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. Он «сочинил» ее после того, как роман Экклза вышел в свет, и дал то же самое название, что и рукописи, присланной в первый раз. — «Все мое — твое»

— Можете опускать очевидные вещи, — буркнул Вулф. — Следовательно, вы считаете, что все пять случаев можно назвать… как бы это сказать… плагиатом вверх тормашками? Рукопись, на которой основывалась претензия, создавалась после выхода в свет романа, после постановки пьесы на сцене, и шантажисты добивались успеха.

— Вот именно, — подтвердил Харвей. — Такова общая схема. Третий случай с Джейн Огильви в точности повторит первый. В случае с Кеннетом Реннертом единственное отличие заключалось в том, как была обнаружена его рукопись. Так обстояли дела, когда наша комиссия провела свое первое заседание. Один видный романист сказал на совете НАПИД, что осенью у него выходит в свет новая книга и он молит бога, чтобы она потерпела неудачу. Никто даже не рассмеялся. На заседании Джеральд Кнапп, глава издательской фирмы «Кнапп и Боуэн»… Как вы тогда выразились, мистер Кнапп?

Кнапп облизал губы.

— Я сказал, что это несчастье еще не задело нас, но издательство выпустило три романа, которые попали в список бестселлеров, и мы со страхом распечатываем приходящую к нам корреспонденцию.

— Таково положение дел, — продолжал Харвей, обращаясь к Вулфу. — А теперь вновь возникла Алиса Портер. Этому пора положить конец. Мы консультировались не меньше чем с десятью юристами, адвокатами писателей и издательств, знатоками авторского права, и никто из них не знает, что предпринять. За исключением, пожалуй, одного, который посоветовал обратиться к вам. Можете ли вы прекратить эти вымогательства?

Вулф покачал головой.

— Если вы ожидаете, что я отвечу вам «нет», вы бы не приходили сюда. Если ожидаете, что я скажу «да», значит, вы считаете меня хвастуном, и в этом случае вам тоже не следовало бы приходить. Я, конечно, не могу гарантировать, что кто–нибудь впредь не станет вымогать денег у писателя по той схеме, которую вы нарисовали.

— Мы и не ждем от вас гарантий на будущее.

— Тогда чего же вы хотите?

— Мы хотим, чтобы вы приняли какие–либо меры в создавшейся ситуации, которые дадут нам возможность оплатить ваш счет не только потому, что мы обязаны это сделать, но также и потому, что вы заслужили свой гонорар, а мы за свои деньги получили то, что желали.

— Так больше похоже на дело, — кивнул Вулф. — И облечено это в форму, достойную автора «Почему боги смеются». Я было думал, что вы пишете лучше, чем говорите, но вы выразили свою мысль так хорошо, что я меняю свое мнение. Итак, вы согласны пригласить меня на этих условиях?

Харвей посмотрел на Джеральда Кнаппа, затем на Декстера. Те, в свою очередь, обменялись взглядами.

— Можете ли высказать нам, каким образом вы рассчитываете действовать и каков ваш гонорар? — спросил Рубен Имхоф.

— Нет, сэр, не могу, — ответил Вулф.

— Какого черта, — раздавливая в пепельнице очередную сигарету, сказал Мортимер Ошин, — разве можно требовать каких–либо гарантий!

— Я предлагаю согласиться при условии, что мы оставляем за собой право в любой момент прервать наше соглашение, — произнес Джеральд Кнапп.

— Это похоже на пункт издательского договора, — заметил Харвей. — Вы принимаете такие условия, мистер Вулф?

— Конечно.

— Вы удовлетворены, мистер Кнапп?

— Да. Ведь это наш поверенный в делах посоветовал обратиться к Ниро Вулфу.

— Мисс Винн?

— Согласна, если согласны остальные. Это была хорошая мысль — обыскать мои квартиры, нынешнюю и прежнюю, на Перри–стрит.

— Мистер Ошин?

— Безусловно, согласен.

— Мистер Декстер?

— При условии, что мы можем в любой момент прервать нашу договоренность.

— Мистер Имхоф?

Мистер Имхоф склонил голова набок.

— Я готов присоединиться к большинству, но у меня есть несколько замечаний. Мистер Вулф не может сказать, как он будет действовать, и, естественно, мы не вправе ожидать, что он, подобно фокусника, вытащит на наших глазах кролика из шляпы, но, как он сам заметил, первые три дела ушли в область преданий, а четвертое вскоре последует за ними. Однако дело мисс Винн остается животрепещущим. Алиса Портер, которая заварила всю эту кашу, только что предъявила ей претензию. Я считаю поэтому, что следует сконцентрировать все внимание на деле мисс Винн. Второе мое замечание заключается в том, что если мистеру Вулфу удастся заставить Алису Портер отказаться от своих претензий, то, я думаю, мисс Винн сочтет правильным и справедливым взять на себя оплату части гонорара мистера Вулфа. Вы не считаете, что я прав, Эми?

— Конечно, конечно, — задергала она носом.

— Было бы также правильно и справедливо, — вставил Харвей, — чтобы часть гонорара была оплачена издательством «Виктори пресс». Как вы думаете?

— Мы готовы, — Имхоф улыбнулся. — Мы войдем в долю вместе с АКА. Мы даже готовы понести большую часть расходов. — Он подошел к столу Вулфа. — Что вы скажете о том, чтобы сосредоточить внимание на Алисе Портер?

— Я не могу ответить на это, сэр, пока не обдумаю все обстоятельства дела. — Вулф обратил свой взор на председателя. — Кто мой клиент? Комиссия или кто?

— Как вам сказать… — Харвей взглянул на Джеральда Кнаппа.

Кнапп улыбнулся.

— Достигнута договоренность, мистер Вулф, что Ассоциация книгоиздателей и Ассоциация писателей и драматургов в равных долях разделят расходы, которые наша комиссия сочтет необходимыми. Они и являются вашими клиентами. Вы будете иметь дело с мистером Харвеем, председателем комиссии, как с уполномоченным обеих Ассоциаций. Надеюсь, вас это удовлетворяет?

— Да. Но учтите, что операция может оказаться трудоемкой и дорогостоящей, и я прошу выдать мне аванс. Скажем, пять тысяч долларов.

Кнапп посмотрел на Харвея.

— Хорошо, — сказал Харвей. — Вы их получите.

Вулф выпрямился и глубоко вздохнул, словно собирался проделать какую–то работу и нуждался в дополнительной порции кислорода.

— Естественно, — произнес он, — что я должен получить все данные и документы, касающиеся этих дел, в подлиннике или копии. Все. Включая рапорты детективов из сыскного агентства, нанятого мистером Ошином. Я не могу планировать свои действия, пока не буду полностью информирован, а эти данные могут помочь мне разобраться в некоторых вопросах. Мистер Харвей, предпринимались ли попытки обнаружить связь между Алисой Портер, Саймоном Джекобсом, Джейн Огильви и Кеннетом Реннертом или между любыми двумя из них?

Харвей кивнул.

— Конечно, предпринимались, но безрезультатно.

— Где находятся четыре рукописи, на которых основывались притязания? Не копии, а оригиналы. Можно ли их посмотреть?

— В нашем распоряжении две рукописи — Алисы Портер «Только любовь» и Саймона Джекобса «Все мое — твое». Рукопись «На земле, не на небесах» Джейн Огильви фигурировала в качестве вещественного доказательства на суде, но после того, как она выиграла дело, была возвращена ей. У нас имеется лишь копия этого произведения. Сценарий пьесы Кеннета Реннерта «Бушель любви» находится у адвоката мистера Ошина. Копии он нам не дал. Конечно, мы…

Мортимер Ошин перестал чиркать спичкой и пробормотал:

— Он даже мне не дал…

— Мы ничего не знаем относительно рукописи рассказа «Счастье стучит в дверь» Алисы Портер, который лег в основу ее иска против Эми Винн. Подозреваю, что рукопись найдется в старой квартире мисс Винн, на Перри–стрит. Что делать тогда? — заключил Харвей.

— Не имею ни малейшего представления, — развел руками Вулф. — Черт возьми, вы показали мне только скелет, а я не кудесник. Я должен знать, что было предпринято в связи с каждым отдельным случаем, что было упущено, на какой бумаге перепечатаны рукописи… Давала ли показания и какие Джейн Огильви во время судебного разбирательства? Была ли она подвергнута компетентному перекрестному допросу? Каким образом рукопись Алисы Портер оказалась в ящике стола Эллен Стюрдевант? Как попала рукопись Джейн Огильви на чердак дома миссис Марджори Липпин? Как сценарий Кеннета Реннерта очутился в конторе бывшего литературного агента мистера Ошина?.. Был ли найден ответ хоть на один из этих вопросов? — Он пожал плечами. — И еще одно, относительно вашего утверждения, будто все эти претензии мошеннические. Я могу принять ваше утверждение в качестве рабочей гипотезы, но не вправе отбросить вероятность того, что предполагаемая жертва действительно является плагиатором. «Большинство писателей крадут чужие идеи, когда им предоставляется возможность сделать это при бесспорном условии, что…»

— Чушь! — взорвался Мортимер Ошин.

— Я взял эти слова в кавычки, мистер Ошин. Они принадлежат английскому поэту и драматургу Барри Корнвеллу, жившему больше ста лет тому назад. Он написал «Мирандолу», трагедию, которую исполняли в «КовентГардене» с участием Макреди и Кембла. Его слова, бесспорно, преувеличение, но вовсе не «чушь». Нельзя сбрасывать их со счетов.

Он обратил взор налево.

— Мисс Винн, не следует откладывать осмотр ваших квартир. Вы сами организуете это или поручите мне?

Эми Винн взглянула на Имхофа.

— Поручите мистеру Вулфу, — сказал Имхоф.

Мисс Винн обернулась к Вулфу и согласно закивала.

— Очень хорошо. Заручитесь согласием жильцов вашей бывшей квартиры на Перри–стрит и впустите моих людей в вашу нынешнюю квартиру, а сами удалитесь. Арчи, вызови Сола Пензера и мисс Боннер.

Я повернулся к телефону и набрал номер.

3

Тридцать четыре часа спустя, в одиннадцать часов вечера, в среду, Вулф вдруг выпрямился в своем кресле.

— Арчи!

Я перестал стучать на машинке.

— Да, сэр?

— Есть ответ еще на один вопрос.

— Очень хорошо. На какой?

— Относительно искренности пострадавших. Их добросовестность очевидна. Они действительно явились жертвой надувательства. Взгляни.

Я встал и подошел к нему. Для этого нужно было обогнуть стол, специально принесенный сюда из соседней комнаты и заваленный тонной всякой всячины. Тут были папки с корреспонденцией, вырезки из газет, фотографии, записи телефонных разговоров, справки, фотокопии различных документов, списки фамилий и адресов, стенограммы показаний и много всего другого. В течение тридцати четырех часов с перерывами на еду, сон и обязательное радение об орхидеях Вулф разбирался во всех этих материалах. Так же, впрочем, как и я. Мы прочитали все без исключения, кроме четырех книг: «Цвета страсти» Эллен Стюрдевант, «Берите все, что вам дают» Ричарда Экклза, «Святой или нечестивец» Марджори Липпин и «Постучи в мою дверь» Эми Винн. Браться за эти произведения не имело смысла — было известно, что их сюжеты и действующие лица идентичны сюжетам и персонажам рассказов, на которых основывались притязания шантажистов.

Вулф прервал меня, когда я печатал отчет, который должны были подписать Сол Пензер и Долли Боннер, посетившие нас сегодня. Во вторник они провели семь часов в квартире на Перри–стрит, а в среду шесть часов — в нынешней квартире Эми Винн на Арбор–стрит. Они был готовы поклясться на кипе бестселлеров, что рукописи рассказа Алисы Портер под названием «Счастье стучит в дверь» нет ни в одной из квартир. На Перри–стрит вообще не было ни единой рукописи, а на Арбор–стрит их полный ящик — два романа, двадцать восемь рассказов и девять очерков, принадлежащих перу Эми Винн и носящих следы неоднократных путешествий по почте. Сол представил подробную опись с указанием названий и количества страниц. Я позвонил Филиппу Харвею, чтобы доложить о результатах поисков, но его не оказалось дома, и я связался С Рубеном Имхофом. Услышав добрые вести, Имхоф обрадовался и обещал передать их Эми Винн.

Обойдя заваленный бумагами стол, я остановился у стола Вулфа. Перед ним были разложены три экспоната из нашей коллекции: оригиналы рассказов «Только любовь» Алисы Портер, «Все мое — твое» Саймона Джекобса и копия рассказа «На земле, не на небесах» Джейн Огильви. В руке у Вулфа было несколько листков, вырванных из блокнота. Он опирался на подлокотник кресла, держа руку с бумажками прямо перпендикулярно в воздухе. Это требовало усилий и случалось только тогда, когда шеф бывал особенно доволен собой.

— Что же вы обнаружили? — спросил я. — Отпечатки пальцев?

— Лучше, чем отпечатки. Все три рассказа написаны одним лицом.

— Вот как? Но не на одной машинке. Я сравнивал шрифты.

— Я тоже. — Он помахал в воздухе листками. — Это куда важнее машинки! На машинке можно сменить шрифт. — Он взглянул на первую страничку. — В повести Алисы Портер герой «изрекает» шесть раз. В рассказе Саймона Джекобса — восемь раз. У Джейн Огильви — семь раз. Ты, конечно, знаешь, что почти у каждого писателя имеется свой излюбленный заменитель сюда «сказал». В поисках вариаций для «он сказал» или «она сказала» автор заставляет своих героев «заявлять», «утверждать», «выпаливать», «произносить», «молвить», «изрекать», «оповещать», «заметить», «бросить», «обронить», «буркнуть», «ввернуть», «шепнуть» — синонимов десятки. Как правило, у каждого автора свои излюбленные словечки. Ты согласен, что это не простое совпадение — привязанность одного мужчины и двух женщин к одному и тому же «изрекать»?

Я неуверенно кивнул.

— Я обнаружил и другие примечательные совпадения, — продолжал Вулф и взглянул на второй листок. — Два из них буквальные. Алиса Портер пишет: «Ни за какие блага мира не согласится она унизить собственное достоинство». Саймон Джекобс пишет так: «Неужели он потеряет свое доброе имя? Ни за какие блага мира!» И еще: «Ни за какие блага мира не согласится она вновь на муки, которые не вынесла бы никакая другая женщина». У Джейн Огильви герой рассказа отвечает на вопрос так: «Ни за что, дорогая, ни за какие блага мира».

Я потер щеку.

— А какие блага мира сулит все это вам?

Он отмахнулся от меня и перешел к третьей страничке.

— Еще одно буквальное совпадение. У Алисы Портер: «Едва лишь она тронула его за руку, как сердце у него учащенно забилось». И еще: «Едва лишь наступили сумерки, когда она подошла к своей двери и достала из сумочки ключи». И еще: «Оставался едва лишь один шанс». Саймон Джекобс при аналогичных построениях фразы использует «едва лишь» четыре раза, а Джейн Огильви — три.

— Сдаюсь, — изрек я. — Случайность исключается.

— Есть еще два момента. Первый — пунктуация. Авторы всех трех рассказов без ума от точки с запятой, и пользуются этим знаком препинания в тех случаях, когда большинство людей избрали бы точку или тире. Второй момент для меня, пожалуй, самый решающий… Ловкий хитрец может умышленно преобразить все элементы своей манеры письма, кроме одного — разделения на абзацы. Отбор слов, синтаксис могут сознательно быть подвергнуты изменению, но деление на абзацы делается инстинктивно, подсознательно. Я допускаю возможность, что буквальные совпадения и даже пунктуация могут быть случайными, хотя это маловероятно, но деление на абзацы — никогда. И я утверждаю, что тексты этих трех рассказов делились на абзацы одним и тем же лицом!

— Один вопрос, почему никто не обратил внимания на все это?

— Возможно, потому, что ни у кого не было под рукой всех трех рукописей сразу и никто не имел возможности сравнить их. До создания этой комиссии рукописи находились в разных местах.

Я взглянул на часы.

— Четверть двенадцатого. Харвей должен быть дома. Хотите похвастать?

— Нет. Я устал и хочу спать. Спешить некуда. — Он отодвинул кресло и поднялся.

Иногда он сам несет свою тушу, весом в одну седьмую тонны, на второй этаж, но в этот вечер он воспользовался лифтом. После его ухода я взял все три рассказа и не менее получаса потратил на их изучение. И хотя Лили Роуэн однажды сказала, что я туп, как кувалда (в тот момент она не владела собой и не сознавала, что говорит) — понял, что имел в виду Вулф.

Заперев рассказы в сейф, я задумался над проблемой уборки заваленного бумагами стола. Права и обязанности обитателей старого каменного особняка на Тридцать пятой Западной лице четко разграничены. Вулф является владельцем дома и главнокомандующим. Фриц Бреннер, шеф и домоправитель, отвечает за состояние всего замка за исключением оранжереи, кабинета и моей спальни. Теодор Хорстман ведает орхидеями и не вмешивается ни во что на нижних этажах; обедает он на кухне вместе с Фрицем. Я питаюсь в столовой с Вулфом, за исключением тех дней, когда мы не разговариваем. Тогда я присоединяюсь к Фрицу и Теодору или иду обедать к кому–нибудь в гости, приглашаю кого–нибудь в ресторан или отправляюсь в харчевню Берта на Десятой авеню и уплетаю там бобы со свининой. Мои права и обязанности зависят от возникшей обстановки, и решение вопроса, что именно эта обстановка от нас требует, создает иногда атмосферу, при которой мы с Вулфом перестаем разговаривать. Следующая фраза должна выглядеть так: «Однако уборка заваленного бумагами стола, который находится в кабинете, является моей прямой обязанностью» — и я должен решить, оставить ли эту фразу здесь или начать с нее новый абзац. Видите, как это тонко? Так что делите на абзацы сами.

Я остановился и принялся разглядывать груду бумаг. Среди них были разбросаны сведения относительно четырех истцов. Допустим, что все эти рассказы написал один из них, но кто именно? Я перебрал в уме всех четырех.

Алиса Портер. Тридцать с небольшим лет. Незамужняя. Имеется фотография. Упитанная. Весит фунтов сто пятьдесят. Круглолицая, небольшой носик, близко посаженные глаза. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году жила в «Колландер хауз» на Восемьдесят второй Западной улице, в пансионе, населенном девушками и одинокими женщинами, которые не в состоянии позволить себе никаких излишеств. Теперь живет неподалеку от Кармела, в шестидесяти милях к северу от Нью–Йорка, в коттедже, купленном, по–видимому на деньги, выуженные у Эллен Стюрдевант. С тысяча девятьсот сорок девятого по тысяча девятьсот пятьдесят пятый год опубликовала в журналах четырнадцать рассказов для детей и выпустила детскую книжку «Мотылек, которой питался земляными орехами», опубликованную издательством «Бест и Грин» в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году и не имевшую успеха. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году вступила в Национальную Ассоциацию писателей и драматургов, но была исключена в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году за неуплату членских взносов. Восстановилась в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

Саймон Джекобс. Описание и фотографии. Шестьдесят два года, сухощав, шевелюра, как у Марка Твена (по словам адвоката «Тайтл хауз»), заикается. Женился в тысяча девятьсот сорок восьмом году, в возрасте пятидесяти одного года. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году с женой и тремя детьми поселился в квартире на Двадцать первой и Западной улице, где проживает до сих пор. Во время первой мировой войны находился за океаном в составе Американской экспедиционной армии. Дважды ранен. С Тысяча девятьсот двадцать второго по тысяча девятьсот сороковой год написал сотни рассказов для желтых журнальчиков под четырьмя псевдонимами. Во время второй мировой войны служил в Информационном отделе вооруженных сил США, писал тексты для радио по–немецки и по–польски. После войны вновь принялся сочинять рассказы, но покупали их плохо, не больше восьми–девяти в год, по три цента за слово, В тысяча девятьсот сорок седьмом году издательство «Оул пресс» выпустило его книгу «Огневой вал на рассвете», разошедшуюся в количестве 34 тысяч экземпляров. Больше его книг не выходило. Рассказы публиковались все реже и реже. Член НАПИД с тысяча девятьсот тридцать первого года, членские взносы платит аккуратно, платил даже во время войны, хотя не был обязан этого делать.

Джейн Огильви. Описание по трем источникам и нескольким фотографиям. Чуть меньше или чуть больше тридцати лет, в зависимости от источника информации. Небольшого роста, хорошая фигура, миловидное личико, задумчивые глаза. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году проживала со своими родителями в их доме в Ривердейле, где проживает и в настоящее время. Сразу после получения денег от наследников Марджори Липпин совершила путешествие в Европу, ездила одна, пробыла в Европе всего месяц. Зажиточный отец, занимается оптовой торговлей скобяными товарами. На суде показывала, что ею опубликовано в различных журналах семнадцать стихотворений; три из них прочла со свидетельской скамьи по настоянию ее адвоката. Член НАПИД с тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, больше года не платила членские взносы.

Кеннет Реннерт. Могу исписать о нем десятки страниц, основываясь на докладах сыскного агентства, нанятого Мортимером Ошином. Тридцать четыре года, холост. Выглядит моложе своих лет. Мужественный (не мое слово, детективов), хорошо развит физически, красив. Пронзительные карие глаза, и так далее. Живет на Тридцать седьмой Восточной улице в просторной однокомнатной квартире с ванной и кухней. Детективы дважды обыскивали ее. Мать и сестры живут в Оттамуа, штате Айова. Отец умер. В тысяча девятьсот пятидесятом году окончил Принстонский университет. Служил в маклерской конторе «Орнетт и компания», в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году был уволен, причины увольнения не ясны, но что–то связанное с надувательством клиентов. Несудим. Начал писать для телевидения. Насколько известно, в течение четырех лет продал всего лишь девять короткометражных сценариев, другие источники существования неизвестны. Одалживает деньги у всех подряд; долги достигают тридцати или сорока тысяч. Не член НАПИД. Никогда не пользовался услугами литературных агентов или продюсеров.

Вот и вся четверка, весь квартет. Чисто интуитивно, без всяких на то оснований, я лично подозревал Алису Портер. Еще в 1955 году она впервые начала это грязное дело и теперь вновь взялась за него. Ее сочинение про «Мотылька, который питался земляными орехами» доказывало, что она ни перед чем не остановится. К тому же я не верю близко посаженным глазам. Утром, если Вулф поинтересуется моим мнением, что он часто делает просто из вежливости, я дам совет объединить ее с Саймоном Джекобсом в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, с Джейн Огильви в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году и, возможно, с Кеннетом Реннертом в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Если это Алиса Портер написала рассказы, которыми они воспользовались, то, конечно, между ней и ими должны быть контакты. Правда, сыскное агентство Ошина и адвокат, ведший наследственные дела Марджори Липпин, не обнаружили никакой связи между ними, но это уж зависит от квалификации того, кто занимается поисками.

Освободив место на полке одного из шкафов, я в семь приемов запихал туда все бумаги со стола, запер шкаф, вытащил стол в переднюю комнату и отправился спать.

4

Я так и не дал ему этого совета, потому что придумал кое–что получше. В 8.16 утра в четверг я спустился в кухню, обменялся «добрым утром» с Фрицем, взял стакан апельсинового сока, от первого глотка которого рассеивается в голове туман, оставшийся после сна, и спросил:

— Омлета нет?

Фриц закрыл холодильник.

— Арчи, ты же знаешь, если яйца еще не разбиты, значит…

— Знать–то знаю, но я голоден.

«Если яйца еще не разбиты…» означало, что, когда Фриц отнес Вулфу поднос с завтраком, шеф велел вызвать меня; Фриц не станет готовить омлет, пока не услышит моих шагов на лестнице и не поймет, что я направляюсь на кухню. Что ж, тогда не буду пить сок залпом, а продлю удовольствие. Сделав второй глоток, я со стаканом в руке поднялся в спальню Вулфа. Похожий в своей желтой пижаме на огромную гору, шеф босой восседал во втором по счету любимом кресле за столом возле окна, намазывая малиновое варенье на лепешку.

Я ответил на его приветствие и, не давая ему вставить словечко, продолжил:

— Вероятно, экземпляры «Мотылька, который питался земляными орехами» и «Огневого вала на рассвете» можно достать у издателей, а вот копаться в журналах в поисках стихов Джейн Огильви — дело трудное. Может быть, вам хватит книг Алисы Портер и Саймона Джекобса? Или понадобятся еще и их рассказы?

Он хмыкнул.

— Перестань хвастаться своей прозорливостью!

— Я вовсе не хвастаюсь, сэр. Просто я голоден и хотел сэкономить время.

— Тебе это удалось. Достань книги. Рассказы могут не потребоваться. Стихи Джейн Огильви не понадобятся наверняка. Я прочел три ее стихотворения. Чепуха. Набор слов. К тому же там нет разбивки на абзацы.

Я отпил еще глоток апельсинового сока.

— Что ответить, если они спросят, зачем нам нужны эти книги?

— Уклонись от ответа. — Он зацепил вилкой кусок лепешки с вареньем.

— А если позвонит Харвей?

— Нам нечего рассказать ему. Возможно позднее. Мне нужны эти книги.

— Что еще?

— Все.

Когда я вернулся на кухню, Фриц уже взбалтывал яйца для омлета. Я сел к столу, взял утренний выпуск «Таймс» и допил апельсиновый сок.

— Интересное дело? — спросил Фриц.

С точки зрения Фрица, интересное дело должно было отвечать трем условиям: не мешать распорядку дня в столовой, не продолжаться слишком долго (что всегда раздражало Вулфа) и, по возможности, принести куш пожирнее.

— Так себе, — отозвался я. — Придется прочесть несколько книг, вот и все. Пожалуй, так.

— Мисс Боннер помогает вам? — спросил он, ставя сковороду на плиту.

Я улыбнулся. Фриц рассматривает каждую женщину, которая появляется в доме, как потенциальную угрозу его кухне, не говоря уж об остальных его владениях, и особенно подозрительно относился к Дол Боннер. Дол, сокращенно от Теодолинда, являлась единственной в Нью–Йорке женщиной–детективом, владелицей сыскного агентства.

— Нет, — сказал я. — Вчера она приходила по личному делу. Вулф пристает к ней с приглашениями отобедать с ним, и она просила, чтобы я убедил шефа не надоедать ей.

Фриц ткнул в мою сторону ложкой.

— Послушай, Арчи, если бы я мог врать с таким апломбом, как ты, я уже давно был бы послом США в каком–нибудь государстве. Ты дамский угодник и хорошо знаешь, что женщины с такими глазами, как у мисс Боннер, и с ресницами такой длины, да еще собственными, а не подклеенными, очень опасны.

К девяти часам, благодаря омлету с абрикосовым вареньем, лепешке с беконом и медом и двумя чашками кофе, туман в голове рассеялся окончательно. Я отправился в кабинет и набрал номер телефона Харвея. По его тону можно было подумать, что я звоню ему на рассвете. Извинившись и пообещав никогда не звонить ему раньше полудня (только в самых исключительных случаях), я попросил назвать людей в издательствах «Бест и Грин» и «Оул пресс», которые могли бы помочь мне. Он ответил, что не знает там никакого, посоветовал обратиться к секретарю в НАПИД и повесил трубку. Черт, а не председатель! Ничего не поделаешь — позвонил в НАПИД. Секретарша начала допытываться, что мне нужно от этих издательств. Я объяснил. Тогда она захотела узнать, зачем Ниро Вулфу понадобились книги. На это я сказал, что ни один уважающий себя детектив никогда не говорит, зачем ему то или иное, и если я отвечу на ее вопрос, то скажу заведомую неправду. В конце концов я уговорил ее назвать мне несколько фамилий в нужных мне издательствах.

Мистер Арнольд Грин из издательства «Бест и Грин» оказался человеком чрезвычайно недоверчивым. Хотя он прямо не сказал этого, но я понял, что он подозревает, будто Объединенная комиссия по вопросам плагиата является секретной организацией, созданной его конкурентами для того, чтобы натянуть нос «Бесту и Грину», для чего и понадобились какие–то материалы, связанные с автором книги, вышедшей пять лет назад, во всяком случае, «Мотылек, который питался земляными орехами» не был распродан и голодал на складе. И вообще, какое отношение имеет эта книга к расследованию, проводимому Ниро Вулфом? Когда он слегка поостыл, я сказал, что целиком и полностью разделяю его точку зрения и передам мистеру Кнаппу, мистеру Декстеру и мистеру Имхофу, что по каким–то, по–видимому, вполне уважительным причинам он отказался предоставить один экземпляр книги мистеру Вулфу. На это он ответил, что я его неправильно понял, он не отказывает мне, что, возможно, в конторе и завалялся один экземпляр. Если так, то он немедленно пришлет книгу с посыльным, а если нет, то велит разыскать ее на складе.

Мистер У.Р. Пратт из «Оул пресс» оказался весьма деловым человеком. Когда я рассказал ему, что мистер Ниро Вулф проводит расследование по поручению Объединенной комиссии по вопросам плагиата, он прервал меня, заявив, что ему известно об этом, а когда я сказал, что мистеру Вулфу срочно нужна книга «Огневой вал на рассвете» и мистер Вулф будет весьма признателен, если… — он снова перебил меня, сказав, чтобы я оставил адрес секретарю, — книга будет прислана с курьером. Он не задавал никаких вопросов, однако за него это сделала секретарша. Она сразу спросила: «На чье имя выписывать счет?»

Первой прибыла книга «Огневой вал на рассвете» (что ничуть не удивило меня) с приложением счета на полтора доллара за курьера. Вулф уже спустился из оранжереи и просматривал утреннюю почту. Когда я протянул ему книгу, его передернуло при виде суперобложки, и он бросил книгу на стол, но через несколько минут взял ее в руки и раскрыл. Он был углублен в чтение, когда прилетел «Мотылек, который питался земляными орехами», и так как (я уже говорил об этом) мои обязанности зависели от возникающей ситуации, я принялся за чтение, ища «изрекла» и «ни за какие блага мира» или что–нибудь вроде: «Едва лишь мотылек проглотил десятитысячный земляной орех, как у него начались рези в желудке», а также, конечно, обращал внимание на точки с запятыми и систему разбивки на абзацы. Я просмотрел почти половину книжки, когда Вулф попросил ее у меня, и я поднялся с места и обменял «Мотылька» на «Огневой вал».

В начале второго, незадолго до ленча, Вулф отшвырнул «Мотылька» и буркнул:

— Фу! Ни одна не подходит, будь они прокляты!

Я закрыл «Огневой вал на рассвете».

— Книгу Саймона Джекобса, конечно, можно вычеркнуть, — заметил я. — А «Мотылек» Алисы Портер написан для детей. Нельзя ожидать, чтобы мотылек чего–то изрек, даже если он и без ума от земляных орехов. Но мысль о том, чтобы исключить Алису Портер из списка подозреваемых, претит мне. Она начала всю эту катавасию, она же и продолжила ее.

Вулф обернулся ко мне.

— Она не писала этих рассказов.

— Что ж, если вы так утверждаете… Но зачем так смотреть на меня? Я тоже их не писал. Ваше решение окончательное, или вы просто не в духе из–за того, что кто–то оказался достаточно предусмотрительным, чтобы надеть перчатки?

— Окончательное. Эти двое исключаются.

— Следовательно, остаются только Джейн Огильви и Кеннет Реннерт.

— Не похоже, чтобы это была Огильви. Женщина, которая сочинила так называемые стихотворения и в своих показаниях на процессе (я читал стенограмму) использовала такие выражения и обороты речи, почти наверняка не могла написать эти три рассказа, включая и тот, который, как она утверждает, написан ею. Кеннет Реннерт — возможно. Он остался единственным из четырех. Но его иск основан на сюжете пьесы, а не на рассказе, и у нас нет текста. Вполне вероятно, что он действовал самостоятельно. Можно ли достать копии сценариев, которые он написал для телевидения?

— Узнать?

— Успеется. Согласно отчету, они состояли исключительно из диалогов и вряд ли окажется полезными для нас. Хочу выслушать твое мнение. Наша задача заключается в отыскании человека, который в пятьдесят пятом году прочел «Цвета страсти» Эллен Стюрдевант, написал рассказ под названием «Только любовь» (использовав сюжетную канву и персонажи романа), склонив Алису Портер поставить под рассказом ее имя и обвинить Эллен Стюрдевант в плагиате, пообещав, по–видимому определенную долю от полученной суммы, затем проник в загородный дом Эллен Стюрдевант и подбросил рукопись в ящик ее письменного стола; человека, который год спустя при помощи другого сообщника повторил то же самое с «Берите все, что вам дают» Ричарда Экклза, воспользовавшись для установления своего приоритета тем обстоятельством, что Джекобс когда–то посылал свою рукопись литературному агенту Экклза и получил ее обратно; человека, который в пятьдесят седьмом году снова повторил тот же трюк с романом «Святой или нечестивец» Марджори Липпин, использовав другого сообщника — Джейн Огильви. Как твое мнение, может ли Кеннет Реннерт быть этим человеком?

— Недостаточно хорошо знаю его, — покачал я головой.

— Ты знаком с отчетом?

— Да. — Я задумался. — По первому впечатлению я бы ответил «нет». Десять против одного, что нет. Сомневаюсь, чтобы Реннерт возился с сообщниками. Отмечу особо: нет доказательств, что у него вообще было что–нибудь общее с сочинительством или сочинителями до пятьдесят пятого года, пока он случайно не связался с телевидением. Отсюда возникает вопрос: как мог он связаться с Алисой Портер, Джекобсом или Джейн Огильви? И еще: если он воспользовался их помощью в первых трех случаях, делясь с ними добычей, почему же в четвертый раз он совершает это самостоятельно и затем в пятом случае вновь прибегает к содействию Алисы Портер?

— Согласен, — кивнул Вулф. — Мы запутались в собственных силках. Выяснив, что эти три рассказа написаны одним и тем же лицом, мы решили, что облегчили задачу. На деле оказывается, что мы усложнили ее. Если эти четверо — съеденное кошкой мясо, то где же сама кошка?.. Очевидно только одно: человек этот американец. Но их сто семьдесят миллионов.

— Не так уж плохо, — резюмировал я. — Возможно, что он находится в штате Нью–Йорк, а это всего пятнадцать миллионов, да еще надо исключить детей, неграмотных, малограмотных, миллионеров, людей, отбывающих наказание в тюрьмах…

В дверях появился Фриц.

— Ленч готов, сэр.

— У меня нет аппетита, — пробурчал Вулф.

Это была правда. За ленчем он съел всего лишь четыре куска мяса, жаренного по–креольски, вместо обычных пяти.

5

Итак, он поднял бунт впервые за последние три года. Его бунты не похожи на бунты других людей. Другие бунтуют против армии, или флота; или властей, но он бунтует против самого себя. Это был его дом и его офис, и он взялся за определенное дело, но вдруг повернулся к нему спиной. Открытие, что все три рассказа написаны одним лицом (за что я отдаю ему должное), ударило по нему же, и он ретировался. Вернувшись после ленча в кабинет, я учтиво спросил, есть ли какие–либо задания для меня.

— Нет, — буркнул он. — Хотя, пожалуй, повидай мисс Портер, мисс Огильви, мистера Джекобса и мистера Реннерта. В любом порядке, который тебе покажется приемлемым. Познакомься с ними.

Я оставался учтивым по–прежнему.

— Для меня будет истинным удовольствием познакомиться с этими людьми. О чем я должен с ними говорить?

— О чем угодно. Я никогда не считал тебя молчальником.

— Может быть, привести их сюда, чтобы вы побеседовали с каждым из них в отдельности?

— Нет.

— Понимаю. — Я встал и взглянул на него сверху вниз. Это всегда раздражает его, потому что ему приходится задирать голову. — Должно быть, замечательно быть гением! Как та певичка, Дория Рикоо, которая просто уходит со сцены, если что–нибудь не по ней, а затем созывает пресс–конференцию. Может быть, и нам созвать пресс–конференцию, скажем, на шесть часов? Вы получили бы возможность поведать миру, что от такого титана мысли, как вы, нельзя ожидать того же, что и от рядового детектива, который…

— Будь любезен держать свои замечания при себе!

Значит, это действительно был бунт, а не скоропреходящий каприз. Если бы он просто прикрикнул на меня: «Заткнись!», как случается два или три раза в неделю, я бы знал, что его хандра пройдет через час–другой, и как ни в чем не бывало продолжал бы делать свои дела, но тут пахло другим. Это был затяжной прыжок, и неизвестно, на сколько времени. Вулф поднялся с кресла, подошел к книжным полкам, взял томик Шекспира, вернулся на место и открыл книгу, удалившись не только от расследования, но и из страны и даже из двадцатого века. Я ушел. На Девятой авеню я остановил такси и дал шоферу адрес — Двадцать первая Западная улица, № 632.

Дом этот не подходил под официальное определение жилых домов властями штата. Отнюдь. Это было старое, грязное, запущенное здание; то есть именно то, что жители Нью–Йорка обычно называют многоквартирным жилым домом.

Еще в такси я решил, как повести разговор с Саймоном Джекобсом, и, найдя его фамилию в списке жильцов, нажал кнопку. Щелкнул замок, я открыл дверь и стал подыматься по лестнице, вдыхая запах чеснока. Аромат чеснока в испанском соусе, который приготовляет Фриц, доставляет наслаждение, но на лестничной клетке жилого дома, где в течение полувека он впитывался в штукатурку вместе с другими ароматами из кухонь и мусорных ящиков, это невыносимо.

На третьем этаже перед открытой дверью меня ждала женщина, рядом с ней стоял мальчуган лет девяти или десяти. Когда я подошел, мальчик воскликнул: «Ой, вовсе это не Томми!» — и скрылся.

— Миссис Джекобс? — спросил я.

Женщина кивнула. Ее вид удивил меня. Саймону Джекобсу шел уже шестьдесят третий год, но его подруга, на которой он женился тринадцать лет назад, была далеко не стара — ни морщинки на лице, ни сединки в мягких каштановых волосах. Я представился и сказал, что желал бы поговорить с ее мужем. Она ответила, что он не любит, когда его тревожат во время работы, и спросила, по какому я делу. Я объяснил, что ничего не продаю, у меня есть деловое предложение, которое, может, выгодно ее мужу. Она повернулась и ушла в квартиру, оставив дверь раскрытой. Спустя довольно продолжительное время появился сам Джекобс, очень похожий на свою фотографию, — сухопарый и тощий, с лицом, изборожденным морщинками, которых хватило бы на двоих, и, как сказал адвокат «Тайтл хауз», с марк–твеновской шевелюрой.

— Что вам угодно, сэр? — Ему скорее подходил бы тонкий голосок, но у него был глубокий и звучный баритон.

— Мистер Джекобс? Моя фамилия Гудвин.

— Жена уже сказала мне.

— Я работаю в редакции журнала, распространяющегося по всей стране. Не буду называть его, пока не узнаю, заинтересуетесь ли вы предложением, которое мы хотим вам сделать. Может быть, вы разрешите войти?

— Это зависит… Работа над рассказом у меня в самом разгаре. Не хочу быть невежливым, но в чем заключается ваше предложение?

— Ну… мы хотели бы заказать вам очерк. Тема — переживания человека, узнавшего, что сюжет написанного им рассказа украден другим писателем, который сумел сделать из него бестселлер. Условное название для очерка может быть «Сочиняйте сами». Я хотел бы рассказать, как, по нашему мнению, следует трактовать эту тему, и мы могли бы обсудить…

Он захлопнул дверь у меня перед носом. Вы можете подумать, что я никудышный детектив, что любой более или менее опытный парень успел бы придержать дверь ногой, но, во–первых, случившееся было совершенно неожиданно для меня и, во–вторых, незачем блокировать дверь, раз ты не являешься наступающей стороной. Поэтому я показал закрытой двери нос, повернулся и направился к лестнице. Выйдя на мостовую, я сделал глубокий вдох, чтобы очистить легкие и дать им отдохнуть. На Десятой авеню я поймал такси и велел шоферу ехать на угол Лексингтон–авеню и Тридцать седьмой улицы.

Это здание между Лексингтон и Третьей авеню было совсем иного толка. По возрасту оно, возможно, было не моложе дома на двадцать первой улице, но умело пользовалось гримом. Кирпичный фасад был выкрашен в серо–серебряный цвет и отделан ярко–голубой краской, дверные наличники были из алюминия, по обе стороны подъезда стояли кадки с вечнозелеными растениями. В списке жильцов значилось всего восемь фамилий, по двое на каждом этаже. Имелось там и внутреннее переговорное устройство. Я нажал кнопку напротив фамилии Реннерт и поднял трубку. Послышался треск, затем голос:

— Кто там?

— Вы меня не знаете. Моя фамилия Гудвин. Ничем не торгую. Но, возможно, захочу что–нибудь приобрести.

— Бил Гудвин?

— Нет, Арчи Гудвин.

— Арчи Гудвин? Не помощник ли Ниро Вулфа?

— Собственной персоной.

— Так, так! Меня всегда интересовало, что покупают детективы. Поднимайтесь и расскажите! Верхний этаж.

Я повесил трубку и обернулся. Когда раздался зуммер, я открыл дверь. В вестибюле было еще больше алюминия, окаймлявшего дверь в лифт. Я ступил в кабину и нажал кнопку четвертого этажа. Лифт остановился, и дверцы растворились. В небольшом холле меня уже встречал Реннерт. Он был в рубашке с закатанными выше локтя рукавами, без галстука, мужественный, мускулистый, красивый, казавшийся моложе своих тридцати четырех лет. Я пожал протянутую руку и был препровожден в просторную комнату. Она была даже больше и красивее, чем я мог заключить из рапорта. Он подвинул мне большое удобное кресло и сказал:

— Виски, коньяк, джин?

Я поблагодарил и уселся на широкую тахту, которая, возможно, служила ему и кроватью.

— Рад познакомиться с вами, — сказал он, — если только вы не явились снять отпечатки моих пальцев для сравнения с отпечатками, которые вы обнаружили на кинжале, торчавшем в спине убитого. Клянусь, я не делал этого! Я никогда не режу людей ударом в спину, только в грудь! Так мне больше нравится.

— Отпечатки пальцев не помогут, — подхватил я, — на кинжале их не оказалось. Такой, знаете, старинный арабский кинжал с замысловатой рукояткой. Ну, хватит шуток. Я вам сказал правду. Возможно, я захочу, кое–что купить у вас, вернее, не я, а клиент Ниро Вулфа. Парень этот с деньгами, но ему этого мало. Его обуревают идеи. Одна из них заключается в том, что он готов перекупить ваш иск к Мортимеру Ошину и Элу Френду, укравшим вашу заявку на сценарий «Бушель любви» и превратившим ее в «Сорок бочек любви». Наш клиент готов заплатить десять тысяч наличными сразу и еще десять тысяч в случае, если Ошин и Френд заплатят неустойку. Конечно, наш клиент рассчитывает, что вы не откажетесь дать показания, если дело дойдет до суда.

— Так, так. — Он вытянулся на тахте. — Кто же этот сказочный златоуст?

— Клиент мистера Вулфа. Однажды мы помогли ему, правда, в деле иного рода. Если вы дадите согласие — вы с ним встретитесь. Десять тысяч лежат наготове.

— А что, если его затраты не окупятся?

— Это уж его забота. Значит, потеряет десять тысяч.

— Чушь. Они заплатят и в десять раз больше.

— Возможно, — уступил я. — Когда–нибудь. Но если дело дойдет до суда, потребуются расходы на адвокатов и всякое прочее…

— Что ж, передайте вашему клиенту, что это может меня заинтересовать. Я готов встретиться с ним и все обсудить.

Я покачал головой.

— Для этого я и пришел к вам. Наш клиент обратился к мистеру Вулфу потому, что тут есть кое–какие трудности, которые следует преодолеть. Первая: он хотел бы получить на руки какое–нибудь доказательство, что это не единственное драматургическое произведение, которое вышло из–под вашего пера. Ну, это проще всего. У вас, конечно, имеются копии ваших произведений, написанных для телевидения.

— Конечно. Все до единой.

— Отлично. Это разрешает вопрос. Вторая: если дело дойдет до суда, необходимо будет доказать, что это вы написали пьесу, которая была обнаружена у Джека Сандлера, и лучшим доказательством будет, если вы представите пишущую машинку, на которой напечатали свое произведение. Наш клиент может этого пожелать. Конечно, он заплатит за это отдельно.

— Он очень любезен.

— Он не так уж любезен. Между нами говоря, мне он не по душе.

— Мне тоже. Он вор. Он украл мою пьесу! — Реннерт вскочил. — Хватит, ищейка, вон отсюда!

Я не двинулся с места.

— Послушайте, мистер Реннерт. Я понимаю, что вы…

— Я сказал, прочь отсюда! — Он сделал шаг ко мне. — Может быть, вам помочь?

Я встал и приблизился к нему на расстояние руки.

— Хотите попробовать?

Я надеялся, что он захочет. Бунт Вулфа так повлиял на меня, что мне доставило бы удовольствие схватиться с кем–нибудь, а этот парень был как раз подходящей комплекции, так что это было бы не только удовольствием, но и хорошей тренировкой. Но он не сделал мне этого одолжения. Не сводя с меря глаз, он отступил на шаг.

— Не хочу пачкать ковер кровью, — сказал он.

Я повернулся и пошел к двери.

— Передайте Мортимеру Ошину, что это похоже на его вонючие пьесы! — крикнул он мне вслед.

На улице я взглянул на часы: 16.05. Кармел находился всего в полутора часах езды, и прогулка за город могла успокоить мне нервы, но я все же решил сперва позвонить. Какой номер телефона Алисы Портер? Я стоял на обочине тротуара, закрыв глаза и напрягая память, и наконец вспомнил его. За углом на Лексингтон–авеню я зашел в будку телефона–автомата, набрал номер и после четырнадцати гудков повесил трубку. Никто не отвечал. Я решил совершить более короткую поездку. Прошел пешком до Десятой авеню, затем еще один квартал на юг, добрался до гаража, взял «герон», принадлежавший Вулфу, которым я пользовался по доверенности, и поехал в сторону Вестсайдского шоссе.

Теперь уже я почти уверился, что это был не Кеннет Реннерт. Кто бы ни задумал эту кампанию, сочиняя рассказы, подбирая себе соучастников и пользуясь удобным случаем, чтобы подбросить рукопись, он был не мямлей, как Реннерт. Будь он чуточку поумнее, то, заподозрив, что Мортимер Ошин является клиентом Вулфа, он продолжал бы выведывать у меня сведения, вместо того чтобы выставить меня за дверь. Он был одним из хора, а никак не солист. Я успел позабыть о нем, пока добрался до аллеи Генри Хадсона.

Улицы Ривердейла были спланированы человеком, не имевшим представления о том, что такое прямая линия. Для приезжего это настоящий лабиринт, но у меня с собой была хорошая карта, и я всего лишь два раза возвращался назад, пока отыскал дом № 68 на Хаддон плейс. Остановившись у обочины, я оглядел дом и лужайку перед ним, клумбы с тюльпанами, высокие деревья. Фундамент дома был каменный, а выше был сложен из темно–коричневых бревен, которые лежали вертикально, а не горизонтально. Очень классно. Я вышел из машины и пошел по дорожке.

Приближаясь к крыльцу, я услышал звуки музыки. Я остановился и навострит уши. Звуки шли не из дома, а откуда–то слева. Я зашагал по траве, обогнул дом, прошел мимо ряда окон, снова повернул за угол и оказался у небольшой террасы. Аудитория, слушавшая музыку, которая доносилась из портативного радиоприемника, стоявшего на стуле, состояла из одного человека — Джейн Огильви. Она лежала с закрытыми глазами на подстилке почти обнаженная. По фотографиям, которые я видел (она была снята одетой), я сделал вывод, что у нее хорошая фигурка. Это подтвердилось. У нее даже были хорошие коленки.

Я не знал, как поступить — ретироваться и затем появиться вновь с какими–нибудь звуковыми эффектами или оставаться на месте и кашлянуть, — как вдруг она раскрыла глаза и повернула голову. Она искоса разглядывала меня в течение нескольких секунд и затем заговорила:

— Я почувствовала, что кто–то пришел. Неосознанное ощущение чьего–то присутствия. Надеюсь, что вы реальность?

Когда Вулф исключил ее из списка на основе ее показаний в суде и трех стихотворений, которые она там прочла, я еще сомневался, но несколько слов, произнесенных ею, убедили меня в том, что шеф прав.

— Ничего не говорите, — продолжала она, — даже если вы реальность. Вы ничего не можете сказать такого, что было бы равнозначно моменту, когда я ощутила ваше присутствие. Вы можете подумать, что я услышала ваше приближение, но я ничего не слышала. Мои уши были полны музыки, я вся была полна ею, но вдруг ощутила вас. Если бы был канун Святой Агнессы, но нет… И я не голодна и не в постели… Ах, неужели имя ваше Порфиро? Да? Нет, не отвечайте. Приблизьтесь!

Я был целиком и полностью согласен с ее предложением, но ничего не мог произнести, что соответствовало бы ситуации. Кроме того, мое имя было не Порфиро. Но я не хотел повернуться и безмолвно уйти, поэтому я подошел к клумбе, сорвал красную розу, прижал ее к губам, бросил ей и затем удалился.

Из ближайшей аптеки я позвонил в Кармел Алисе Портер, но мне снова никто не ответил. Делать больше мне было нечего. Я понимал, что Вулф поручил мне познакомиться со всем квартетом только из желания отделаться от меня; он знал, что если я останусь дома, то не отвяжусь от него или просто буду смотреть на него с укоризной. Поэтому я набрал другой номер, мне ответили, я высказал предложение относительно того, как провести следующие восемь или девять часов, и мое предложение было принято. Затем я набрал номер, который знал лучше всех других, и сказал Фрицу, что не вернусь домой к обеду.

Было уже далеко за полночь, когда я поднялся на крыльцо старого каменного особняка на Тридцать пятой Западной улице и отпер дверь своим ключом. На моем столе не было оставлено никакой записки. Я черкнул Фрицу, чтобы он не ждал меня к завтраку раньше десяти часов. Я всегда сплю свои восемь часов, и если Вулф вдруг выйдет ночью из своего состояния, он будет знать, где меня искать.

В пятницу утром, когда я спустился к завтраку, со мной был уложенный чемодан. Без четверти одиннадцать, захватив чашку кофе в кабинет, я позвонил по внутреннему телефону в оранжерею.

— Да? — послышался голос Вулфа.

— Доброе утро, — радостно произнес я. — Вы помните, что меня пригласили провести уик–энд у друзей?

— Да.

— Может быть, мне отказаться?

— Нет.

— Тогда я хочу кое–что предложить. Вчера я повидал трех из них — Джекобса, Реннерта и мисс Огильви. Не видел только Алису Портер. Она не отвечает на звонки. Как вы знаете, дача мисс Роуэн, куда я еду, находится неподалеку от Коэтона, а это всего в получасе езды от Кармела. Мисс Роуэн ждет меня к шести часам. Если я поеду сейчас, то успею заехать в Кармел к мисс Портер.

— Что–нибудь важное в сегодняшней почте?

— Ничего, что не могло бы обождать.

— Тогда поезжай.

— Хорошо. Я вернусь в воскресенье вечером. Хотите послушать отчет о моих встречах с этими тремя?

— Нет. Если бы было что–нибудь интересное, ты бы уже сказал.

— Конечно. Номер телефона мисс Роуэн я оставлю у вас на столе. Я передам ей ваш привет. Не переутомляйтесь.

Он повесил трубку. Жирный боров! Я написал на бумажке номер телефона, положил ему на стол, зашел на кухню попрощаться с Фрицем, взял чемодан и был таков.

На Вестсайдском шоссе двадцать четыре часа в сутки оживленное движение, но за пределами города машин стало меньше, и после Хоуторн Сэркл я поехал довольно быстро. Съехав у Кротон фолз с дороги № 22 и покружив по перелескам мимо озер и речек, и остановился на часок в «Зеленом заборе», знакомом мне заведении, где женщина с двойным подбородком жарит цыплят так, как умела их жарить только моя тетка Марджи в Охайо. Фриц вообще не жарит цыплят — не признает. В два часа я вновь сел за руль. Мне оставалось проехать всего несколько миль.

Звонить Алисе Портер было незачем, раз я был уже там, но мне чуть не пришлось это сделать, чтобы выяснить в конце концов, как проехать к ее дому. Полицейский на Мейн–стрит и слыхом не слыхивал ни о какой Алисе Портер. Аптекарь слыхал, изредка он готовил ей по рецептам лекарства, но не знал, где она живет. Человек на заправочной станции считал, что к ней надо ехать по дороге на Кент Клиффс, но не был в этом уверен. Он посоветовал мне справиться у Джимми Мерфи, таксиста. Джимми тут же все объяснил: полторы мили на запад по дороге № 301, затем направо одну милю, опять направо по проселку с полмили, и я увижу по правой стороне ящик для писем.

Все оказалось именно так. Последние полмили в гору по извилистой, покрытой грязью узкой дороге. Ящик для писем висел в начале еще более узкого проулка, у провала в кирпичной стене, служащего, по–видимому, воротами, следов которых я нигде не обнаружил. Я повернул и с трудом проехал по корневищам до небольшого одноэтажного домика, выкрашенного голубой краской. Когда я вылез из машины, захлопнув за собой дверцу, откуда ни возьмись появилась маленькая двухцветная дворняжка и принялась облаивать меня. Однако любопытство вынудило ее приблизиться. Я нагнулся, пощекотал песика за ушами, и мы подружились. Он отправился со мной, помог постучать в дверь и, когда никто не отозвался, так же растерялся, как и я.

За годы, которые я обучался профессии детектива, я пришел к одному заключению: собак нужно кормить. Поблизости не было других домов, никаких соседей, которые могли бы кормить пса Алисы Портер. Следовательно, она должна была вернуться. Детектив высшего класса, такой, например, как Ниро Вулф, мог бы даже определить точное время ее возвращения, обследовав у собаки зубы и ощупав брюхо, но я не принадлежу к подобной элите. Я осмотрел участок — четыре молодых деревца и полдюжины кустов, разбросанных там и сям безо всякого порядка, и прошел за дом. Там был разбит небольшой аккуратный огородик, тщательно выполотый. Я выдернул несколько редисок и съел. Затем отправился к машине, достал из чемодана книгу, не помню какую именно, но только не «Мотылек, который питался земляными орехами», сел в один из двух шезлонгов, стоявших в саду, и принялся за чтение. Собачонка свернулась у моих ног и задремала.

Она появилась в 5:28. Фургон «форд» выпуска 1958 года проехал, подпрыгивая по корням деревьев, и остановился позади моего «герона». Она выкарабкалась из него и направилась ко мне. Пес с радостным лаем помчался навстречу, она остановилась и приласкала его. Я закрыл книгу и поднялся.

— Вы ко мне? — спросила она.

— Я к мисс Алисе Портер, — ответил я.

Она знала, кто я такой. Тут очень легко ошибиться, в свое время я ошибался тысячи раз, но сейчас по ее глазам я понял, что она узнала меня, или не заниматься мне больше своей профессией, а быть мойщиком окон. В этом не было ничего удивительного; так случалось довольно часто. Моя физиономия появляется в прессе реже, чем фото президента США, но однажды все же красовалась на первой странице «Газетт».

— Это я, — сказала она.

Рассматривая ее фотографии, я решил, что она весит сто пятьдесят фунтов, но с тех пор она прибавила еще фунтов десять. Ее круглое лицо стало еще круглее, нос уменьшился, глаза были посажены почти что рядом. Лоб у нее был покрыт испариной.

— Меня зовут Арчи Гудвин, — представился я. — Я работаю у Ниро Вулфа, частного детектива. Можете ли вы уделить мне десять минут?

— Конечно, если только вы подождете, пока я положу в холодильник покупки. Тем временем можете переставить свою машину позади моей. Только, пожалуйста, осторожнее с газоном.

Так я и сделал. Газон не имел ничего общего с газоном на Халдон плейс № 78, но, конечно, она займется им, когда получит деньги от Эми Винн. Я отъехал и поставил «герон» позади «форда». Она вытащила из своей машины груду свертков и, отвергнув мою помощь, понесла в дом. Я снова уселся в шезлонг, она вскоре появилась и села во второй.

— Я подумала, — сказала она, — что раз вы Арчи Гудвин и Ниро Вулф послал вас прямо сюда, то нетрудно догадаться для чего. Или, вернее, для кого. Это легко сообразить. Вулфа наняло издательство «Виктори пресс» или Эми Винн, чтобы он отыскал какой–нибудь изъян в моем иске за причиненный ущерб. Если это так, то вы зря потратили уйму горючего. Я не собираюсь разговаривать на эту тему. Не произнесу ни единого слова. Возможно, я и не семи пядей во лбу, но и не дура. Или я ошибаюсь, и вы приехали ко мне с каким–нибудь предложением? Тогда я готова выслушать.

Я покачал головой.

— Вы не совсем угадали, мисс Портер. Что касается вашей претензии к Эми Винн, в этом отношении ваша догадка верна, но ни мисс Винн, ни издательство «Виктори пресс» не нанимали мистера Вулфа. Я приехал сюда по получению одной нью–йорской газеты, которая ищет возможности кое с кем поквитаться. В прессе не было ни единого слова относительно вашего иска, просто удивительно, как в редакции узнали об этом. Но вы сами знаете, как расходятся всякие сплетни. Так вот, газета хочет опубликовать ваш рассказ «Счастье стучит в дверь», на котором вы основываете ваш иск, и меня просили узнать, какой гонорар вы хотите получить за право публикации рассказа с продолжением из номера в номер, и я не скрою, что вы можете назвать довольно кругленькую сумму. Причина, почему они наняли для этих переговоров Ниро Вулфа вместо того, чтобы явиться самим, заключается в том, что они хотят удостовериться в кое–каких деталях. Вы, конечно, понимаете, вопрос довольно щекотливый…

— Ничего щекотливого в моей претензии нет.

— Я говорю не об этом. Газета рискует быть привлеченной к суду по обвинению в клевете, хотя, казалось бы, для этого нет никаких оснований. Конечно, чтобы принять окончательное решение, газета хочет ознакомиться с рассказом. Мистер Вулф счел, что у вас должен быть экземпляр и вы передадите его мне. Верно ли его предположение?

Ее глаза встретились с моими. До сих пор она все время отводила от меня взор, но теперь посмотрела мне прямо в глаза.

— Вы ловкий человек, — сказала она.

— Благодарю вас, — улыбнулся я в ответ. — Мне самому хочется так думать, но я человек суеверный. Значит, вы считаете, что я ловкий? Очень ловкий?

— Да. Вы очень ловко управляете вашим языком. Я должна буду все это продумать. Так я и сделаю. Все обдумаю. А сейчас, как я уже сказала, я не хочу говорить по поводу этого. Ни единого слова. — Она поднялась.

— Но ведь вы не хотели говорить, думая, будто мистера Вулфа наняла Эми Винн или «Виктори пресс»

— Мне безразлично, кто нанял его, я не желаю об этом разговаривать. Прошу меня извинить. Я занята. — Она направилась к дому. Песик поглядел на меня, затем на нее и, решив, что она ему ближе по крови, засеменил за ней. Я сел за руль и включил мотор. На взгорке человек с охапкой дикого водосбора гнал перед собой стадо из сорока семи коров, каждая из которых больше предпочитала быть сбитой моим «героном», чем быть выдоенной. Поэтому прошло не менее пяти минут, пока я пробился сквозь стадо.

В воскресенье, на даче у Лили Роуэн, когда полдюжины ее гостей нежились на солнце у плавательного бассейна, я рассказал им о Ривердейле (опустив имя и причину моего появления там) и спросил, не считают ли они, что она не в своем уме. Три женщины проголосовали отрицательно, двое мужчин положительно, и это, конечно, кое–что доказывает, но я до сих пор не решил, что именно.

Поздно вечером в воскресенье, надышавшись свежим воздухом, с обгоревшим на солнце носом, я поставил чемодан в прихожей старого особняка, прошел в кабинет и на своем рабочем столе обнаружил записку: А.Г. Звонил Харвей. Явится к нам со своей комиссией в 11.15. Н.В.

6

На этот раз их было семеро вместо шести. В дополнение к трем из АКА — Джеральду Кнаппу, Томасу Декстеру и Рубену Имхофу — и к трем из НАПИД — Эми Винн, Мортимеру Ошину и Филиппу Харвею — прибавилась женщина средних лет по имени Кора Баллард, чей позвоночник был прям, как кочерга, и когда она стояла, и когда сидела. Харвей объяснил, что, не являясь членом комиссии, она присутствует здесь в качестве должностного лица, так как является исполнительным секретарем НАПИД. Харвей позаботился о том, чтобы она села рядом с ним. Заметив, какие взгляды бросали в ее сторону Декстер и Кнапп, я отчетливо понял, что в случае общенациональных выборов лучшего секретаря года голоса книгоиздателей не будут отданы Коре Баллард, а ее ответные взгляды свидетельствовали, что она не станет горевать из–за этого. На коленях у нее лежал наготове блокнот для стенографической записи, в руке — карандаш.

Филипп Харвей позевывал, сидя в красном кожаном кресле, возможно, из–за того, что вот уже во второй раз на этой неделе ему пришлось проснуться до полудня. Джеральд Кнапп заявил, что отменил два деловых свидания ради того, чтобы присутствовать здесь, и высказал свое согласие с мистером Имхофом в том, что обвинение Эми Винн и «Виктори пресс» со стороны Алисы Портер требует немедленного и самого решительного отпора; только поэтому он и согласился с мистером Харвеем, что они все вместе должны повидать мистера Вулфа и узнать, как продвинулось дело.

Вулф сидел, сжав зубы, и сердито смотрел на него.

— Если, конечно, — закончил Кнапп, — оно продвинулось.

— Нет, не продвинулось, — отозвался Вулф. — Если и продвинулось, то назад.

Все удивленно воззрились на Вулфа.

— Как так? — вопросила Кора Баллард.

— В самом деле, — воскликнул Мортимер Ошин, — как назад, черт побери?

Вулф глубоко вздохнул.

— Я вкратце все объясню вам и, если вы пожелаете, по первому вашему слову верну пять тысяч долларов, полученных в качестве аванса. Во вторник я говорил вам, что дело это может оказаться трудоемким и дорогостоящим. Теперь выяснилось, что оно может потребовать больше труда и времени, чем я могу уделить, и обойтись дороже, чем вы готовы заплатить. Вы сочли, что успех шантажа Алисы Портер в отношении Эллен Стюрдевант явился дурным примером для остальных, но вы ошиблись. Алиса Портер явилась всего лишь орудием в чужих руках, так же как Саймон Джекобс, Джейн Огильви и Кеннет Реннерт.

Кора Баллард оторвалась от блокнота.

— Вы сказали «орудием».

— Я так сказал. Я пришел к подобному заключению исходя из двух обстоятельств. Одно возникло в результате проведенной мною экспертизы рассказов, использованных первыми тремя поименованными мною людьми в качестве основы для их притязаний. Все эти рассказы написаны одним и тем же лицом. Доказательства бесспорны: словарь, стиль, синтаксис и разделение на абзацы. Если вы люди, профессионально занимающиеся литературой, сделаете сравнительный анализ этих рассказов, вы согласитесь со мной.

Харвей обернулся к Вулфу.

— Если это так, то это очень важно. Я хочу просмотреть эти рассказы.

— Не только важно, — заявил Кнапп, — но и просто удивительно! Должен заметить, что вы все же достигли определенного продвижения вперед.

— Я и сам так считал, — произнес Вулф, — пока не сделал следующий шаг. Мне казалось, что остается только узнать, кто из троих написал эти рассказы, и тогда все прояснится. Я достал книги Алисы Портер и Саймона Джекобса, сравнил их и затем перечел три стихотворения Джейн Огильви, которые она огласила на суде. Я не стану входить в детали, скажу только, что я пришел к убеждению, что ни один из трех не является автором этих рассказов.

— Но кто же тогда автор, черт побери?! — вскричал Имхоф. — И Алиса Портер повторяет теперь тот же трюк!

— Клянусь, это Реннерт! — заявил Ошин, разминая очередную сигарету в пепельнице. — Кеннет Реннерт!

Вулф покачал головой.

— Сомневаюсь. Основания для сомнений не решающие, но достаточно убедительные. — Он поднял руку ладонью кверху. — Так вот, после того как мы расстались с вами шесть дней назад, я думал, что мне нужно разобраться с четырьмя подозреваемыми лицами. Прочитав рассказы, я счел, что нужно определить только одного из четырех, — задача несложная. Остальные трое явились всего лишь орудием в руках этого одного. Это показалось мне продвижением вперед. Теперь тоже остается только один подозреваемый, но кто он и где? Он не является ни одним из четырех. Единственная возможность напасть на его след через связи, которые он должен был поддерживать со своими контрагентами. Подобные поиски, выходящие к тому же за рамки моих интересов, могут продлиться долго и будут стоить дорого. Они потребуют исчерпывающего и дотошного расследования связей этих троих, даже четверых, включая Кеннета Реннерта. Это уже продвижение назад, а не вперед.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь от ведения дела? — спросил Декстер.

— Я хочу сказать, что при создавшемся положении это дело больше не подходит мне. Чтобы вести его, потребуется по меньшей мере дюжина опытных оперативных сотрудников, которые должны будут работать под компетентным руководством. Стоить это будет шестьсот или больше долларов в день плюс расходы при семидневной рабочей неделе. Я не берусь руководить подобной операцией. Позвольте мне закончить… Как я уже говорил мистеру Харвею в субботу, я послал мистера Гудвина повидать всех этих четверых, и он видел их. Арчи!

Я бросил записную книжку через плечо на свой письменный стол и подумал, что мы даже не сможем возместить понесенные расходы и тогда прощай мои три доллара и восемьдесят центов за жареного цыпленка, которого я съел в «Зеленом заборе».

— Доложить вам все подробно? — спросил я.

— Не мне. Им. Мисс Баллард ведет стенограмму. Если это не будет слишком пространно.

— Нет, не будет. Я провел всего две минуты с Саймоном Джекобсом. Семь — с Кеннетом Реннертом. Одну — с Джейн Огильви, восемь — с Алисой Портер.

— Тогда подробно.

Я подчинился. Так как я развил эту способность до такой степени, что мог дать Вулфу полный и точный отчет о двухчасовой беседе с тремя или четырьмя лицами, то это задание было для меня проще простого. Докладывая, я заметил, что Мортимер Ошин больше не чиркает спичками, чтобы закурить, и я воспринял это как высокую оценку своему дарованию рассказчика, пока не сообразил, что, будучи драматургом, он просто внимательно прислушивается к моим оборотам речи. Когда я умолк, он был первым, кто взял слово.

— Конечно, вы слегка приукрасили речь Джейн Огильви. Чертовски здорово!

— Никаких украшательств, — ответил я. — Когда я отчитываюсь, я только отчитываюсь.

— И вы считаете, что Кеннет Реннерт не… не зачинщик всего? — спросил Джеральд Кнапп.

— Да. Я уже привел доказательства.

— Мне кажется, — произнес Филипп Харвей, что все то, что рассказал нам мистер Вулф, не слишком меняет ситуацию. — Он оглядел присутствующих. — Ну, что мы решим?

Они провели совещание комиссии. Я счел это совещанием, потому что трое из них начали говорить одновременно, а Харвей вопил, что ничего не слышит. Наконец, четверть часа спустя, они пришли к соглашению.

Первым слово взял Томас Декстер.

— Предлагаю в течение двадцати четырех часов обдумать ситуацию и встретиться завтра сызнова. Возможно, что мистер Вулф…

— Минуточку. У меня есть идея, — вмешался Ошин, снова жуя сигарету. Он вытянул шею и из–за спины Джеральда Кнаппа взглянул на меня. — Вопрос к вам, мистер Гудвин. Кто из четверых, которых вы видели, больше всего нуждается в деньгах?

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под словом «деньги», — ответил я. — Десять долларов, тысяча или миллион?

— Что–нибудь посередине. Вот в чем моя идея: мы сделаем одному из них предложение. Ниро Вулф от нашего имени предложит, скажем, десять тысяч долларов. Какого черта, я сам готов заплатить такую сумму! Мой адвокат считает, что мне, может быть, придется уплатить Реннерту что–нибудь от пятидесяти до ста тысяч, и если моя идея приведет к успеху, то с Реннертом будет покончено. Вы, мисс Винн, в точно таком же положении в отношении Алисы Портер. Она тоже намерена ограбить вас…

— Ничего общего, — возразил Рубен Имхоф. — У Алисы Портер нет никаких доказательств. Алиса Портер утверждает, что мисс Винн украла у нее сюжет рассказа, но самого–то рассказа нет.

— Будет. Мисс Винн, неужели вы не согласитесь уплатить десять тысяч долларов, чтобы навсегда отвязаться от Алисы Портер?

Эми Винн обернулась к Имхофу. Он похлопал ее по плечу.

— В чем заключается ваша идея? — спросил он Ошина.

— А вот послушайте. По–моему, блестяще, но просто. Мы выплачиваем двадцать тысяч долларов за подробный рассказ о том, кто написал произведение, на основании которого предъявлена претензия, как была подброшена рукопись и так далее. С доказательствами, конечно. Мы гарантируем, что не возбудим судебного преследования, не потребуем возвращения полученных в результате шантажа денег. Вы видели их всех четверых, мистер Гудвин. На ком бы вы остановили выбор?

— На Саймоне Джекобсе, — ответил я.

— Почему именно на нем?

— Очень просто, хотя и не блестяще. Реннерт собирается содрать с вас куда больше — двадцать тысяч. То же самое и Алиса Портер; она только что предъявила свои претензии Эми Винн. Что касается Джейн Огильви, то тут только одному богу известно. На суде она заявила, что написала рассказ «На земле, не на небесах», потому что «задыхалась от опеки своего отца и обожания матери и искала выхода для своей плененной души» — конец цитаты. Я предполагаю, это означает, что она любым способом готова была заполучить какие–нибудь деньги и, по–видимому, шантажист знал об этом и решил помочь ей. Заполучив деньги и почувствовав свободу, она отправилась в Европу, но через месяц вернулась обратно в свои ясли. Она может взять двадцать тысяч, а может и отвергнуть.

— Значит, остается один Джекобс.

— Совершенно верно. По–видимому, он давным–давно истратил свою долю добычи. Сейчас у него трудные времена, пристроить рассказы нелегко. Он живет в трущобах вместе с женой и детьми. Не знаю, есть ли у него долги, наверное, есть, а он не из тех людей, которые любят быть должниками. Вероятно, он согласится получить куш в двадцать тысяч долларов, если будет твердо уверен, что на него не подадут в суд и ему не придется возвращать деньги, выуженные два года назад у Ричарда Экклза. Это должен гарантировать ему сам Экклз.

Ошин обернулся к Томасу Декстеру:

— Как вы считаете, мистер Декстер? Вы лучше нас знаете Экклза, вы издали его книгу. Он согласится?

Издатель провел рукой по седой шевелюре.

— Трудно сказать. Скажу только, что если мистер Экклз согласится, то и «Тайтл хауз» не будет возражать. Конечно, при условии, что письменное обязательство Джекобса — я надеюсь, что оно будет дано в письменном виде, — будет ясно говорить, что предъявленные им обвинения в плагиате были ложными. Таким образом, это снимет с издательства «Тайтл хауз» вину за то, что оно якобы выпустило в свет книгу, которая была гм… подделкой. Мы дадим обязательство, что не потребуем возврата денег ни целиком, ни частично, заплаченных нами Джекобсу.

— Отлично. Ну, а как Экклз?

— Ничего не могу сказать за него. Однако он человек здравомыслящий и толковый во всех отношениях. Думаю, что он согласится, если к нему правильно подойти.

— А что вы скажете по этому поводу, Кора? — спросил Филипп Харвей. — Вы знаете его лучше, чем кто–либо из нас.

Кора Баллард поджала губы.

— Еще бы я не знала Дика! Я помогала ему, когда он двадцать лет назад подписал договор на свою первую книгу. Тогда он еще не обзавелся собственным литературным агентом. Издатель требовал себе тридцать процентов за право экранизации и двадцать процентов от сборов. Смешно, право. В некоторых отношениях Дик очень странный человек, но он справедливый и очень щедрый. Думаю, что первым делом он пойдет к Полю Норрису, своему агенту, и посоветуется с ним. Конечно, я знаю и Поля, и, возможно, с ним следовало бы переговорить в первую очередь. Могу повидаться с ним сегодня же.

— Вот образцовый секретарь, — заявил Джеральд Кнапп. — Вы, писатели, всегда снимаете сливки.

Председатель Харвей хмыкнул.

— Издатели тоже не остаются внакладе. Однако к делу. Будь я на месте Дика Экклза, я бы не задумывался. К сожалению, я человек не его ранга и никогда не буду. У меня опубликованы шесть книг, и последняя — «Почему боги смеются?» — издана уже тиражом больше чем в девять тысяч экземпляров, что является для меня рекордом. — Он оглядел присутствующих. — Так что же относительно идеи мистера Ошина? Как она вам нравится?

— Мне нравится, — изрек Ошин. — Она стоит десяти тысяч долларов, и думаю, что мисс Винн должна принять ее.

Эми Винн посмотрела на Рубена Имхофа с немым вопросом.

— Мы это еще обсудим, — ответил он на ее взгляд и обернулся к председателю. — Не будет никакого вреда, если мисс Баллард повидается с мистером Экклзом и его агентом. Если они дадут согласие сотрудничать с нами, тогда и решим, как нам действовать дальше.

— Считаю, что нужно решить это сейчас же, — заявил Джеральд Кнапп. — Я целиком и полностью одобряю идею мистера Ошина и предлагаю принять ее. В случае согласия мистера Экклза у нас не будет надобности собираться вновь. Мистер Вулф получит необходимые бумаги и сделает предложение Саймону Джекобсу.

— Поддерживаю, — сказал Ошин.

— Будут еще вопросы? — спросит Харвей. — Нет? Тогда прошу, кто за предложение мистера Ошина, поднять руки. Единогласно. Мисс Винн, когда вы известите меня о том, согласны ли вы войти в долю с мистером Ошином на десять тысяч? Сегодня, предположим?

— Конечно. До пяти часов, — заверила она.

— Отлично. Если меня не окажется дома, позвоните мисс Баллард в НАПИД. Мистер Вулф, я надеюсь, что вы изменили свое решение? Вы согласны, что мы достигли некоторого прогресса? Конечно, только благодаря вам и мистеру Гудвину. Есть ли у вас какие–нибудь замечания?

— Да, хотя я детектив, а не ловец зверя с помощью наживок. Однако, поскольку мистер Гудвин назвал кандидатуру мистера Джекобса, мы оба берем на себя ответственность. Если вся подготовительная часть будет проделана вами удовлетворительно, мы начнем действовать.

7

В тот же день, в двадцать минут пятого, Эми Винн сообщила мне (лично, а не по телефона), что согласна внести свою долю в десять тысяч долларов.

Дела закрутились около трех часов дня после телефонного звонка Рубена Имхофа. Вулф и я после совместного обеда, который прошел в несколько улучшенной атмосфере, находились в кабинете. Он сидел за своим столом, диктуя письма, я за своим записывал его слова, когда раздался телефонный звонок и я поднял трубку.

— У телефона Арчи Гудвин.

— Это Рубен Имхоф. Я, конечно, знаю, что Вулф никогда не выходит из дома по делам…

— Совершенно верно. Никогда.

— Что ж, тогда приезжайте поскорее вы. Ко мне, в издательство.

— Я сейчас занят. Скажем, через час?

— Нет. Немедленно. Я ничего не могу объяснить вам по телефону. Поспешите.

— Ладно. Еду. Наберитесь терпения. — Я положил трубку и обернулся к Вулфу: — Имхоф. Что–то его кусает, не говорит что, просит приехать немедленно. Наша обязанность?

— Будь они прокляты, эти помехи, — буркнул Вулф. Мы как раз писали письмо Льюису Хьюитту, рассказывая о результатах скрещивания орхидеи Гаскеллианы Альбы с Моссиае Вашенери. — Что ж, отправляйся.

Так я и сделал. В это время дня движение транспорта на Восьмой авеню меньше, чем на Десятой, так что я направил свои шаги на восток, где и взял такси. Наконец мы доехали до перекрестка Пятьдесят второй улицы и Шестой авеню, и, когда повернули направо, я увидел, что весь квартал забит машинами. Я рассчитался с таксистом и дальше отправился пешком. Издательство «Виктори пресс» из Мэдисон–авеню в районе Пятидесятых улиц располагалось в новомодной коробке из стекла и бетона с четырьмя лифтами и вестибюлем, выложенным зеленым мрамором. В приемной на тридцать втором этаже я ожидал увидеть суматоху, судя по взволнованному тону, которым со мной разговаривал по телефону Имхоф, но все тут было тихо и безмятежно. На стульях терпеливо ждали приема два человека, один из которых держал на коленях толстенный портфель. Ясноглазая секретарша едва подняла голову при моем появлении. Однако, когда я назвал себя, она тут же оживилась, сказала, что мистер Имхоф ожидает меня, куда–то позвонила, и в тот же миг в приемную вошла привлекательная молодая особа и пригласила меня следовать за собой. Пожалуйста. Будучи, как я уже говорил, человеком наблюдательным, я, естественно, заметил, что бедра у нее ни на секунду не оставались в покое.

Кабинет Рубена Имхофа являлся идеальным местом для ведения переговоров с членами НАПИД по поводу условий договора на издание их книг. Автор, конечно, не станет мелочиться из–за отдельных незначительных деталей, беседуя с владельцем такого внушительного, в четыре окна, кабинета, таких мягких комфортабельных кресел, картин известных художников на стенах и настоящего старинного персидского ковра на полу. Мгновенно оценив все это, я приблизился к письменному столу, за которым восседал Имхоф. Он даже не встал и не протянул мне руки. Он был явно не в духе и вряд ли протянул бы руку даже самому Вильяму Шекспиру или Марку Твену, если бы они вдруг вошли. Меня он и вовсе не приветил. Вместо этого он обратился к особе, которая ввела меня в это святилище.

— Не уходите, Джудит, сядьте. Вот, Гудвин, пожалуйста, полюбуйтесь.

Я не спешил проявить заинтересованность. Возможно, как однажды заметил мой приятель, я воспитан не лучше, чем чванливый тигр, но Эми Винн являлась членом комиссии и одной шестой частью нашего клиента, и я не мог ее игнорировать. Итак, прежде чем полюбоваться, что, находилось на столе перед Имхофом, я обернулся к креслу, в котором сидела Эми Винн, и поздоровался. Она кивнула в ответ еле–еле, следует отметить. Затем я обернулся к столу и посмотрел на то, что предлагал мне Имхоф.

Всего лишь тонкая стопа бумаги форматом восемь с половиной на одиннадцать дюймов. На верхнем листке заглавие «СЧАСТЬЕ СТУЧИТ В ДВЕРЬ», ниже — АЛИСА ПОРТЕР. В верхнем правом углу дата — 3 июня 1957. Текст на остальных страницах был напечатан через два интервала. Я посмотрел на нумерацию последней страницы — 27.

— Где это нашлось? — спросил я.

— В шкафу, в регистратуре. В папке, помеченной «Эми Винн».

— Кто обнаружил рукопись?

— Мисс Фрей, моя секретарша. — Имхоф ткнул большим пальцем в сторону молодой особы. — Мисс Джудит Фрей.

— Когда?

— Минут за десять до того, как я позвонил вам. Мисс Винн как раз была здесь. Мы беседовали с ней по поводу письма, которое я отправил ей на прошлой неделе, и я вызвал мисс Фрей и попросил ее принести копию этого письма. Она принесла всю папку, потому что там, по ее словам, кое–что было. «Кое–что» оказалось этой рукописью. Мисс Фрей утверждает, что пять дней назад этой рукописи в папке не было. В тот день она в последний раз заглядывала в папку. Я хочу вас кое–что спросить. Помните, в то утро Мортимер Ошин сказал, что Эми Винн находится в таком же положении с Алисой Портер, как он сам с Кеннетом Реннертом, и я ответил, что вовсе не в таком же, потому что рукопись Алисы Портер не обнаружена, на что он ответил: «Будет». Не «может быть, будет», а именно «будет». Помните?

— Ерунда. — Я подвинул кресло и сел. — Мало ли что люди говорят! Вы познакомились с рукописью?

— Поверхностно. Так же, как и мисс Винн.

— Возможно, это и не имеет значения. Тот, кто сунул рукопись в папку, наверное, знает, что такое отпечатки пальцев. Кто имеет доступ в регистратуру?

— Все.

— Сколько всего?

— В договорном и редакционном отделах — тридцать два человека. А всего в издательстве больше ста, но сотрудники других отделов никогда не ходят в регистратуру.

— Но могут ходить?

— Конечно.

— Кто постоянно находится в регистратуре?

— Никого. Сотрудники бывают там, только когда в этом возникает необходимость.

— Туда может войти посторонний?

— Думаю, что да. — Имхоф склонился вперед. — Послушайте, Гудвин. Я сразу же вызвал вас. Следы еще не остыли. Ниро Вулф считается лучшим в этих делах, он и вы вместе. Я хочу, чтобы вы поймали этого сукина сына, и побыстрее.

— Его или ее?

— Неважно. Но побыстрее, черт возьми! — Он стукнул кулаком по столу. — Подбросить рукопись в мое издательство! Подумать только! Что вы предпримете? Чем я могу вам помочь?

Я положил ногу на ногу.

— Довольно сложное дело. У мистера Вулфа уже имеется клиент — Объединенная комиссия по вопросам плагиата, членами которой состоите и вы с мисс Винн. Может произойти столкновение интересов. Например, если рассматривать этот случай обособленно от других, то, возможно, правильнее всего было бы забыть о том, что рукопись обнаружена. Сжечь ее или спрятать. Но это не понравится комиссии, потому что эта рукопись может оказаться полезной для того, чтобы навсегда прекратить этот шантаж с плагиатом, то есть добиться именно того, чего хочет комиссия. Сколько человек знает о находке?

— Трое. Мисс Винн, мисс Фрей и я. И вы. Четверо.

— Давно ли мисс Фрей работает у вас?

— Около года.

— Следовательно, вы еще недостаточно хорошо ее знаете.

— Я знаю ее довольно хорошо. Она была рекомендована мне моей бывшей секретаршей, когда та вышла замуж.

Я взглянул на Джудит Фрей и снова перевел взгляд на Имхофа.

— В связи с мисс Фрей возникают два очевидных вопроса. Первый: не сама ли она положила рукопись в папку? Второй: если это сделала не она, можно ли ей доверять, что она позабудет о находке, если вы попросите ее об этом? Иначе будет весьма рискованно.

— Я не подкладывала рукописи, мистер Гудвин, — громко заявила мисс Фрей. — И если мой шеф не может мне доверять, лучше я подам заявление об уходе.

— Я всего лишь размышляю вслух. — Я обернулся к Имхофу. — Даже если вы доверяете мисс Фрей и решите, что она может держать язык за зубами, и уничтожите рукопись, остаюсь еще я. Я видел рукопись. Конечно, я сообщу об этом мистеру Вулфу, и он будет действовать исходя из интересов клиента, то есть комиссии, и может оказаться, что…

— Мы не уничтожим ее, — выпалила мисс Винн, подергивая носиком. Глаза у нее покраснели. Руки, которые она держала на коленях, сжались в кулачки. — Никогда прежде я не видела этой рукописи, и никто не может доказать, что видела! Мне противно все это! Противно!

Я обернулся к ней.

— Я понимаю вас, мисс Винн. В конце концов пострадаете вы, если Алисе Портер удастся ее трюк. Хотите услышать мой совет?

— Конечно.

— Но учтите, что после того, как я доложу все мистеру Вулфу, он может отменить мое предложение. Во–первых, дайте мне рукопись. На всякий случай я проверю, нет ли на ней отпечатков пальцев, а мистер Вулф сравнит текст с остальными. Во–вторых, никому не говорите ни слова. У вас, если не ошибаюсь, нет адвоката?

— Нет.

— Хорошо. В–третьих, не вступайте ни в какие переговоры с Алисой Портер. Если получите от нее письмо — не отвечайте. Если она будет звонить — вешайте трубку. В–четвертых, пусть мистер Вулф отнесется к этому случаю как к части того, ради чего он был приглашен. Он не может лично допросить всех служащих издательства и не будет этим заниматься, но у него есть квалифицированные люди, которые проделают это, если, конечно, мистер Имхоф окажет им содействие.

— Содействие, гм! — буркнул Имхоф. — Я впутан в это дело не меньше, чем мисс Винн. У вас все?

— Нет, — я продолжал обращаться к мисс Винн. — И последнее, я думаю, что идея Мортимера Ошина имеет шансы сработать. По выражению лица Саймона Джекобса, когда я просил его написать очерк о том, как чувствует себя литературный вор, мне показалось, что он ненавистен самому себе. Мне думается, что он пошел на это, оказавшись в трудном финансовом положении, ведь у него семья, дети, ему нужно их содержать… Теперь он жалеет о содеянном и был бы счастлив свалить этот груз со своей совести, и если сможет сделать это, не опасаясь тюрьмы, и к тому же еще получить приличную сумму, мне кажется, что он согласится. Гарантировать не могу, но я видел его лицо. Если я прав, вся авантюра с плагиатами выяснится. Только крючок нужно наживить поаппетитнее, а двадцать тысяч долларов вдвое аппетитнее, чем десять. Итак, в–пятых, я рекомендую вам сказать мне, что мы можем увеличить сумму до двадцати тысяч.

Носик у нее задергался.

— Вы хотите, чтобы я согласилась уплатить десять тысяч?

— Совершенно верно. При условии, что Ричард Экклз внесет свою долю.

— Соглашаться? — взглянула она на Имхофа.

Имхоф обратился ко мне.

— Именно об этом мы беседовали до вашего прихода, но не пришли ни к какому решению. Я лично был против. Но теперь, черт побери, согласен с вами. Я даже готов пойти на то, что «Виктори пресс» внесет половину этой суммы. Пять тысяч. А вы согласны дать пять тысяч, Эми?

— Да, — отозвалась она, — Спасибо, Рубен.

— Не благодарите меня. Благодарите мерзавца, который подложил эту пакость в мою контору. Нужно ли письменное заявление?

— Нет. — Я встал. — Я еще должен узнать, одобрит ли мистер Вулф совет, который я вам дал. Он вам позвонит. Мне нужно несколько листков глянцевой бумаги и штемпельная подушка. Я хочу взять отпечатки пальцев у вас троих для того, чтобы исключить их из отпечатков, которые могут оказаться на рукописи. И еще несколько больших конвертов.

Это заняло некоторое время, пока я получил три комплекта отчетливых отпечатков с помощью обыкновенной штемпельной подушки. Было уже около пяти часов, когда я покинул помещение издательства, причем мистер Имхоф оказал мне честь, проводив до самого лифта. Я решил пойти домой пешком. Это заняло бы всего на несколько минут больше, чем поездка на такси при таком движении транспорта, к тому же мне хотелось размяться.

Поднявшись на наше крыльцо и войдя в прихожую, я прошел в конец коридора и сунул голову в кухню, чтобы оповестить Фрица о моем возвращении, затем направился в кабинет, положил конверты на свой стол и достал щеточки, порошок и прочие приспособления из шкафа. В суде меня вряд ли сочли бы экспертом по дактилоскопии, но для наших надобностей я вполне подходил.

Когда Вулф в шесть часов спустился из оранжереи и, войдя в кабинет, увидел этот хаос на моем столе, он остановился и вопросил:

— Чем ты там занимаешься?

Я обернулся.

— Очень интересным делом. Я проверил первые девять страниц рукописи Алисы Портер «Счастье стучит в дверь» и не обнаружил никаких следов пальцев, даже плохо различимых, кроме следов Эми Винн, мисс Фрей и Имхофа. Это доказывает, что следы были тщательно стерты или что рукопись трогали в перчатках. В таком случае…

— Где ты ее взял? — Он стоял у стола, глядя через мое плечо на листки бумаги.

Я принялся рассказывать, и когда дошел до слов Имхофа о том, что в договорном и редакционном отделе издательства «Виктори пресс» работают тридцать два человека, Вулф прошел к своему столу и сел.

— Если вы хотите внести какие–либо изменения в совет, который я дал мисс Винн, у меня есть ее домашний телефон, — закончил я свой отчет. — Я ей сказал, что мой совет предварительный и должен быть одобрен вами.

Он хрюкнул.

— Удовлетворительно. Ты понимаешь, конечно, что это может оказаться только дополнительным затруднением, а вовсе не шагом вперед.

— Конечно. Неизвестная личность каким–то образом раздобыла ключ в комнату регистратуры, проникла туда после служебных часов и сунула рукопись в папку Эми Винн. Возможно, точно также было проделано с ящиком письменного стола Эллен Стюрдевант и с сундуком Марджори Липпин. Единственная разница, что этот случай горячий, как выразился Имхоф.

— Недавний, — допустил Вулф. — Дай мне девять страниц, которые ты проверил.

Я отнес ему страницы, вернулся к своему столу и занялся десятой страницей. Фриц принес пива, и Вулф откупорил бутылку и налил себе. На десятой странице я тоже ничего не обнаружил. На одиннадцатой было всего лишь два бесполезных грязных пятна — одно на лицевой стороне и другое на обратной, с краю. Страница двенадцатая содержала след первого большого пальца Рубена Имхофа. Я был уже на тринадцатой странице, когда послышался голос Вулфа: «Дай мне остальную рукопись».

— Но я сделал еще только три страницы. Я хочу…

— Дай мне всю рукопись. Я буду осторожен.

Я отнес ему рукопись и отправится на кухню посмотреть, как управляется Фриц с тушеными утятами, фаршированными крабами, потому что не хотел видеть, как Вулф будет пачкать остальные пятнадцать страниц. Не в том дело, что он не верит в дактилоскопию; просто он считает, что это шаблон, на который гений может не обращать внимания. Однако, пройдя на кухню, я сменил одного гения на другого. Когда я предложил выложить паштет на марлю, которой должны были быть обернуты утята, Фриц бросил на меня точно такой же взгляд, каким одарял Вулф при различных и многочисленных обстоятельствах. Я был усажен на табурет и делал только отдельные замечания Фрицу относительно преимуществ коллективного труда, когда из кабинета раздался рык:

— Арчи!

Я пошел на зов. Вулф сидел, откинувшись в кресле, положив ладони на подлокотники.

— Да, сэр?

— Это действительно новое затруднение! Рассказ написан Алисой Портер.

— Конечно. Об этом так прямо и сказано на первой странице.

— Не валяй дурака. Ты так же, как и я, ожидал, что он написан тем же самым человеком, который написал и три остальных произведения. Но оказалось, что мы ошиблись. Фу!

— Так–так, как сказал бы Кеннет Реннерт. Вы уверены в ошибке?

— Конечно.

— И также уверены, что это написано Алисой Портер?

— Да.

Я вернулся к своему столу и сел.

— Стало быть, на этот раз она решила проделать этот фокус самостоятельно, вот и все. Совершенно очевидно. Хотя это нам не помогает, но зато и не мешает. Не так ли?

— Возможно. Очень похоже, что тот, кого мы ищем, кого мы должны найти и уличить, не имел отношения к этому рассказу, и, таким образом, не следует тратить на него время. Мисс Винн не наша клиентка, так же как и мистер Имхоф. Они лишь члены комиссии. Нужно немедленно известить их, что они согласились внести десять тысяч для подкупа Саймона Джекобса по ошибке, решив, что это еще одна афера того же самого искомого нами лица, но это не так. Следует сообщить им об этом. Пусть тогда и решают, давать эти десять тысяч или нет.

Я почесал нос. Почесал щеку.

— Да. Конечно. Вы слишком много работаете. Слишком много читаете. Я и подумать не могу, чтобы вы забыли. Ну забудьте о том, что вы читали эту проклятую рукопись, хотя бы на двадцать четыре часа!

— Нет, ни я, ни ты не должны этого забывать. Немедленно позвони им. Разве мало предложить Саймону Джекобсу десять тысяч?

Я покачал головой.

— Нет, нет, не мало. Во всяком случае, я начал бы с десяти, но предпочел бы знать, что могу увеличить эту сумму. Возможно, даже, что он согласится и на пять. Я мог бы начать и с пяти.

— Очень хорошо. Соедини меня с мисс Винн.

Я обернулся, но не успел взять трубку, как раздался звонок. Звонил Филипп Харвей. Он хотел говорить с Вулфом, и шеф поднял трубку. Свою трубку я не положил и слышал весь разговор.

— Ниро Вулф у телефона.

— У меня хорошие новости, мистер Вулф. Благодаря Коре Баллард. Она обо всем договорилась с Ричардом Экклзом. Видела его самого и Поля Норриса, его агента, видела. Я только что разговаривал с Экклзом, все улажено. Адвокат Декстера составит утром соответствующие документы один на подпись Экклзу, другой для издательства «Таттл хауз». Я разговаривал с Мортимером Ошином, и он интересуется, хотите ли вы получить десять тысяч наличными или чеком.

— Думается, наличными было бы лучше.

— Ладно, я ему скажу. А что относительно Эми Винн? Она согласна?

— Еще неизвестно. Возникло новое обстоятельство. Рассказ, в котором Алиса Портер обосновывает свои притязания, обнаружен сегодня в «Виктори пресс».

— Не может быть! Будь я проклят! В издательстве у Имхофа?! Удивительно! Потрясающе! Тогда, конечно, она согласится. Ей придется согласиться.

— Возможно. Имеются кое–какие осложнения, о которых я сообщу позже. Во всяком случае, пожалуй, будет лучше выдать Джекобсу только половину обговоренной суммы, а остальное лишь после того, как он все расскажет. Если мисс Винн не согласится, эти деньги даст кто–нибудь другой. Комиссия сумеет разрешить эту проблему.

— Пожалуй, хотя я ничего не обещаю.

— Я и не прошу вас. Мы поставим этот вопрос перед мистером Кнаппом, мистером Декстером и мистером Имхофом. Им не удастся открутиться от уплаты.

— Ха! Вы не знаете, как умеют выкручиваться издатели. В таких делах они чемпионы.

— Тем более приятно будет принудить их. Приятно и вам, и мне.

Вулф положил трубку и обернулся:

— Соедини меня с мисс Винн.

8

На следующий день, во вторник, в половине шестого, я вошел в вестибюль жилого дома № 632 на Двадцать первой Западной улице и нажал кнопку, над которой было написано «Саймон Джекобс». Щелкнул замок, дверь растворилась, и я прошел к лестнице. Во внутреннем кармане пиджака у меня лежали два документа, подписанные один Ричардом Экклзом, а другой Томасом Декстером из издательства «Тайтл хауз». Оба документа были заверены нотариусом. В боковом кармане у меня покоилась аккуратная пачечка в пять тысяч долларов купюрами по двадцать, пятьдесят и сто долларов. Другие пять тысяч были разложены небольшими суммами по другим карманам.

Я мог бы прийти сюда и на два часа раньше, но только если бы на город обрушился ураган, ибо только ураган мог понудить Ниро Вулфа отменить посещение оранжереи от четырех до шести часов дня. Было принято решение, что не я буду ловить Джекобса на крючок. Мне было поручено лишь привезти его на Тридцать пятую улицу и смотреть, как это проделает Вулф. Решено так было главным образом из–за желания шефа, чтобы при этом присутствовал свидетель. Я не должен был показываться на глаза, а схорониться в алькове в конце прихожей с записной книжкой наготове, возле проделанной в стене дырки, которая со стороны кабинета была замаскирована картиной с изображением водопада. Сквозь это отверстие я мог все видеть и слышать. Однако, отправляясь за Джекобсом, я взял с собой и деньги, и документы на тот случай, если бы мне вдруг не удалось одними словами убедить Джекобса поехать к нам.

Все шло без всяких заминок. Вскоре после двенадцати Кора Баллард, исполнительные секретарь НАПИД, сама привезла документы. Она не послала их с курьером, потому что хотела вкратце проинформировать нас о Джекобсе, которого знала почти тридцать лет с тех самых пор, как он вступил в НАПИД в тысяча девятьсот тридцать первом году. Он всегда был со странностями, но она считала его честным и благородным человеком, поэтому, когда он обвинил Ричарда Экклза в плагиате, у нее возникло некоторое сомнение. Она даже подумала, что в этом есть какая–то доля правды, но ее сомнения улетучились, как только она сделала попытку связаться с Джекобсом, и он отказался разговаривать с ней. Он был гордый, легко ранимый челочек, любил свою жену и детей, и Кора Баллард советовала не запугивать его, не быть с ним грубым, а только показать деньги и документы и повести разговор на основе здравого смысла. Все эти советы могли бы оказаться чрезвычайно полезными, если бы Джекобс не был мертв вот уже четырнадцать часов.

Да, вот тебе и без заминок! Какое значение имело теперь то, что Эми Винн и Рубен Имхоф взяли обратно свое обещание подсластить приманку, чего вполне можно было ожидать. Во время обеда явился посыльный от Мортимера Ошина с десятью тысячами долларов.

Итак, в пять тридцать, приготовившись к запаху чеснока и задержав дыхание, я вошел в подъезд и направился к лестнице. Первые слова, с которыми я хотел обратиться к Саймону, уже были у меня на кончике языка. Я поднялся на третий этаж, и у раскрытой двери, где меня в прошлый раз ожидала миссис Саймон с сыном, меня ожидали и на этот раз, но не они. В полумраке я узнал того, кто меня поджидал, лишь подойдя почти вплотную. Мы заговорили одновременно и произнесли одно и то же слово:

— Вы? — сказали мы.

Так я и знал. Как выразилась бы Джейн Огильви, факт был ощутим, но не осознан. Присутствие сержанта Перли Стеббинса из бригады по расследованию убийств могло означать любое из дюжины предположений: ребенок Джекобса попал под машину, водитель которой скрылся; Джекобс убил свою жену; Джекобс или его жена подверглись допросу относительно чьей–либо насильственной смерти и тому подобное, но меня словно ударило током, и я сразу понял, почему сержант Стеббинс находится здесь. Этого можно было ожидать…

— Я здесь пять минут, — сказал Пэрли. — Всего лишь пять минут, и вдруг появляетесь вы! Чудеса, да и только!

— А я здесь всего лишь пять секунд, — ответил я, — и вдруг вы здесь! Мне нужно повидать по делу человека по имени Саймон Джекобс. Пожалуйста, передайте ему, что я пришел.

— По какому делу?

— По частному.

Пэрли Стеббинс заработал челюстями.

— Послушайте, Гудвин, — иногда он называл меня и просто Арчи, но это зависело от обстоятельств, — я здесь по делам службы. И если бы меня спросили, кого я меньше всего хотел бы встретить здесь, я назвал бы вас… Найден его труп. Джекобс убит. Мы опознали тело. Я иду к нему домой, чтобы задать кое–какие вопросы, и не успеваю приняться за дело, как раздается звонок, я открываю дверь, появляетесь вы и утверждаете, что пришли повидать его по делу. Когда вы приходите по делу к трупу, я знаю, что можно предполагать. Так вот, я спрашиваю: зачем вы сюда явились?

— Я уже сказал. По частному делу.

— Когда вы узнали, что Джекобс убит? Каким образом? Его опознали всего час назад.

— О его смерти я узнал только что. От вас. Давайте изберем кратчайший путь, сержант. Длиннейший будет заключаться в том, что сперва вы будете рычать на меня, начнете злиться из–за того, что я ничего вам не говорю, затем отвезете меня в Управление, хотя не имеете на это права, и этим самым разозлите меня, затем инспектор Кремер отправится повидать мистера Вулфа и так далее и тому подобное. Кратчайший же путь — дать мне позвонить мистеру Вулфу и спросить у него разрешения рассказать вам, зачем я явился к Джекобсу. Возможно, мистер Вулф разрешит, потому что нет никаких причин для противного, к тому же то, зачем я пришел к Джекобсу, может быть связано с его смертью. Вы же чертовски хорошо знаете, что без разрешения мистера Вулфа я ничего вам не скажу.

— Вы признаете, что ваше дело может быть связано со смертью Джекобса?

— Чушь. Не ловите меня на слове. Вы не окружной прокурор, и мы не в суде. Конечно, мистер Вулф захочет узнать какие–либо детали, когда и как был убит Джекобс и кем, если вам это известно.

Пэрли разинул и тут же захлопнул пасть. Когда мне бывают известны факты, которые ему необходимы, он готов плясать на мне, лишь бы выжать их из меня, но для этого я должен быть повергнутым наземь. В данном случае этого не было.

— При условии, что я буду присутствовать при разговоре, — сказал он.

— Пожалуйста, почему бы и нет!

— Ладно. Тело было обнаружено сегодня в два часа дня в парке Ван–Кортланда, в кустах. Тело протащили туда по траве с обочины дороги, так что, возможно, оно было доставлено туда на машине. Единственная рана в груди сделана ножом с широким лезвием. Орудие убийства не найдено. Экспертиза установила, что убийство было совершено вчера между девятью часами вечера и полночью. Возможно, что ничего не взято. В бумажнике оказалось восемнадцать долларов. А теперь можете позвонить Вулфу.

— Какие–нибудь подозрения?

— Никаких.

— Когда или куда он ходил вчера вечером? С кем?

— Неизвестно. Я как раз расспрашивал об этом его жену, когда вы явились. Говорит, что не знает. Телефон в его комнате, где он работает. Он пишет рассказы.

— Знаю. В какое время он ушел?

— Около восьми. Если у него было свидание, то он назначил его по телефону и жена ничего об этом не знает. Я только начал допрашивать ее. Мы вместе приехали из морга, где она опознала тело. Говорит, будто он сказал ей, что идет с кем–то повидаться и, возможно, вернется поздно. Вот и все. Если Вулф желает знать, что обнаружено у него в желудке, ему придется обождать, пока…

— Не болтайте глупостей. Где телефон?

Мы вошли в квартиру, он закрыл дверь и провел меня по узкому коридору в маленькую комнату с одним–единственным окном, у которого находился письменный стол, столиком, на котором стояла пишущая машинка, и полками с книгами и журналами. Кроме того, там было еще два кресла, в одном из которых сидела миссис Джекобс. Прежде я говорил, что она была не стара, но это было пять дней назад, а теперь я этого не мог бы сказать. Я бы не узнал ее. Когда мы вошли, она уставилась на меня и закричала: «Это он!»

— Что? — спросил ее Пэрли. — Вы знаете этого человека?

— Да. Я видела его — Она поднялась с места. — Он приходил сюда на прошлой неделе. Его зовут Гудвин. Мой муж разговаривал с ним не больше минуты, и после того, как он ушел, Саймон велел мне никогда больше не пускать его на порог. — Она вся тряслась. — Я так и подумала, что это он…

— Успокойтесь, миссис Джекобс, — взял ее под руку Пэрли. — Я знаю этою Гудвина. Я управлюсь с ним, не беспокойтесь. Позже вы мне все подробно расскажете. — Он проводил ее до двери. — Прилягте и отдохните немного. Выпейте чего–нибудь… Горячего чая…

Он прикрыл за ней дверь и обернулся ко мне.

— Значит, вы уже здесь бывали?

— Конечно. Если мистер Вулф разрешит, я признаюсь во всем.

— Вот телефон.

Я сел к столу и набрал номер. После пяти гудков Фриц поднял трубку. Он всегда отвечает на звонки, когда Вулф возится наверху со своими орхидеями. Я попросил соединить меня по внутреннему телефону и вскоре услышал голос Вулфа: «Да!»

— Должен доложить вам еще об одном затруднении. Я нахожусь в квартире Саймона Джекобса, в его рабочей комнате, где он писал свои рассказы. Рядом со мной сержант Стеббинс. Он расследует убийство Саймона Джекобса, чье тело было обнаружено сегодня в два часа дня в кустах Ван–Кортландского парка. Убит ударом ножа в грудь. Вчера между девятью и двенадцатью вечера. Тело, по–видимому, перевезено в парк на машине. Никаких следов. Ничего.

— Проклятье!

— Вот именно, сэр. Стеббинс был здесь, когда я пришел, и естественно, что его одолевает любопытство. Рассказать ему все или умолчать о каких–нибудь деталях?

Молчание. Через десять секунд я услышал: «Умалчивать не о чем».

— Хорошо. Попросите Фрица оставить мне хоть немного шашлыка. Я не знаю, когда вернусь. — Я повесил трубку и обернулся к Пэрли. — Шеф говорит, что я могу рассказать вам все, без утайки. Ну как, рассказать или вы предпочитаете подвергнуть меня допросу третьей степени?

— Рассказывайте. — Он придвинул кресло, в котором до этого сидела вдова, сел и достал записную книжку.

9

Томас Декстер расправил плечи и выдвинул вперед костлявую челюсть.

— Мне безразлично, как вы смотрите на это, мистер Харвей, — отрубил он. — Мне важно, как на это смотрю я. Я не виню ни мистера Вулфа, ни кого–либо из членов комиссии, включая самого себя, но меня мучают угрызения совести… Я считаю себя виновным, в подстрекательстве к убийству. Непреднамеренно, нет, но совесть… Мне следовало бы предусмотреть возможные последствия нашей задумки в отношении Саймона Джекобса.

Был полдень следующего дня, среда. Если вам надоели все эти собрания, то Вулфу и мне они осточертели вдвойне, но уж таково неудобство, если вашим клиентом является не отдельный человек, а целая комиссия.

Через два часа после того, как я все выложил Стеббинсу, наш коллективный клиент был вызван к нам. Ради этого визита Кнаппу пришлось прервать партию в бридж. Ошина разыскали за ужином в ресторане Сарди. Имхофа и Эми Винн вытащили с совещания в издательстве «Виктори пресс». Декстер, Харвей и Кора Баллард были обнаружены посыльными дома. Харвей расспросил всех, кто где находился, и доложил об этом Вулфу, чтобы тот осознал важность ситуации.

Явившись в одиннадцать часов вечера, они просидели у нас около часа. Было все: и повышенные голоса, и проклятия, и горячие дебаты, не было только общего согласия. Возьмем хотя бы вопрос: признают ли они вероятным, что Джекобс был убит с целью помешать ему выдать кого–то? Кнапп и Харвей ответили на вопрос отрицательно: Джекобс мог быть убит по каким–либо другим мотивам, не относящимся к нашему делу; возможно, что это просто совпадение. Декстер и Ошин заявили: да, они отвергают совпадение и не могут снять с себя ответственности за его смерть. Имхоф, Эми Винн и Кора Баллард заняли выжидательную позицию. Вулф поставил точку в этом споре: неважно, признают они вероятность того, что он убит в связи с нашим делом или не признают — полиция так же, как и сам Вулф, решила принять это за рабочую гипотезу.

Конечно, тут сразу же возник другой вопрос. Если Джекобса убили, чтобы он не смог рассказать, кто написал повесть «Все мое — твое», на основании которой Ричарда Экклза обвинили в плагиате, следовательно, убийца должен был знать о разработанном нами плане подкупа Джекобса. Кто сообщил об этом убийце? Вот что пыталась выяснить полиция, того же самого хотел добиться и Вулф.

Эми Винн рассказала о нашем намерении подкупить Джекобса двум друзьям, мужчине и женщине, с которыми ужинала вечером в понедельник. Кора Баллард известила президента и вице–президента НАПИД, а также двух членов правления. Мортимер Ошин поделился со своим адвокатом, литературным агентом, продюсером и женой. Джеральд Кнапп рассказал адвокату и двум членам правления своей фирмы. Рубен Имхоф разболтал трем руководящим сотрудникам издательства «Виктори пресс». По утверждению Филиппа Харвея, только он не сказал никому ни слова. Томас Декстер рассказал своей секретарше, адвокату и шестерым членам совета директоров «Тайтл хауз». Итак, включая членов комиссии, Вулфа и меня, об этом знали тридцать три человека. Предположим, они рассказали об этом другим — каждый только еще одному человеку, что было вовсе не трудно предположить, следовательно, осведомленных будет уже шестьдесят шесть. А если предположить… Дальше считайте сами. Я отказываюсь.

Другой вопрос: что теперь делать комиссии? По мнению Джеральда Кнаппа, она не должна ничего делать. Так как полиция считает, что убийца действовал, побуждаемый срочной необходимостью заткнуть рот Джекобсу, она направит свои усилия на то, чтобы выяснить личность того, кто написал эти произведения и подстрекал предъявлять иски. Хотя это могло иметь свои отрицательные стороны, но все же по сравнению с возможностями полиции возможности комиссии практически равны нулю. Филипп Харвей согласился с Кнаппом, может быть, потому, что трижды в течение девяти дней ему приходилось покидать постель до полудня, и он хотел наконец–то выспаться как следует. Эми Винн высказала предположение, что не помешает выждать и посмотреть, к каким выводам придет полиция. Кора Баллард считала, что для рассмотрения этой проблемы нужно созвать специальное заседание правления НАПИД, так как комиссии, созданной правлением, было поручено лишь разобраться с обвинениями в плагиате, а не заниматься поисками убийцы.

Но Томас Декстер, Мортимер Ошин, так же как и Рубен Имхоф, придерживались иного мнения. Хотя и по различным мотивам, они настаивали на том, чтобы Вулф продолжал расследование. Доводы Имхофа состояли в том, что неизвестно, сколько времени займут у полиции розыски плагиатора, если они вообще когда–либо разыщут его, а гласность, неизбежная при этом, может принести вред не только издателям, но и писателям. Ошин исходил из личных интересов. Он дал десять тысяч долларов наличными в надежде пресечь посягательства Кеннета Реннерта и желал, чтобы Вулф продолжал работать, что бы там ни говорили члены комиссии. Позиция Томаса Декстера была еще более личной. Это можно было понять из его речи, обращенной к Харвею. Он считал себя в какой–то мере виновным в подстрекательстве к убийству Джекобса. Очевидно, у него была старомодно–совестливая душа. Он продолжал твердить, что не может переложить ответственность за поимку убийцы на полицию, желает, чтобы Вулф продолжал расследование и чтобы в этом ему не создавали никаких помех: не желая ограничивать Вулфа в расходах, он готов внести любую требуемую сумму. При этом он даже не прибавил «в пределах разумного».

Он попросил председателя поставить вопрос на голосование. Три руки взметнулись вверх немедленно — Декстера, Имхофа и Ошина. Они были «за». Затем подняла руку Эми Винн, но без энтузиазма. Кора Баллард заметила, что, не являясь членом комиссии, не имеет права голоса. Джеральд Кнапп просил отметить, что голосует против.

— Даже если бы председатель имел право голосовать, это ничего бы не изменило, — сказал Харвей и обернулся к Вулфу. — Итак, продолжайте расследование. За прошедшее время в результате вашей деятельности был убит человек. Что нас ждет дальше?

— Очень грубо с вашей стороны, — заметил Ошин. — Я протестую. Предложение выдвинул я, и оно было принято.

Харвей игнорировал его слова и повторял:

— Что нас ждет дальше?

Вулф прочистил горло.

— Я дважды осел, — сказал он.

Все уставились на него. Он утвердительно кивнул.

— Во–первых, мне не следовало соглашаться, чтобы моим клиентом являлась комиссия. Это было вопиющей глупостью с моей стороны. Во–вторых, мне не следовало соглашаться выполнять обязанности простого передатчика приманки. Это тоже была глупость. Где была моя обычная предусмотрительность?! Согласившись на затею, которая ставила человека в опасное положение, и еще при том, что все вы знали о плане и, конечно, не могли не разболтать о нем, я был осел, что не принял никаких мер предосторожности. Я был обязан все предусмотреть, обязан был сделать все, чтобы не подвергнуть Джекобса опасности. Я доверился вам, а вполне возможно, что один из вас является тем самым негодяем, которого я должен отыскать…

— Вы забываетесь, сэр, — негодующе произнес Харвей.

— Возможно, что этим человеком являетесь вы, мистер Харвей, — продолжал Вулф. — При том, что ваша весьма удачная книга тиснута всего девятью тысячами экземпляров, вы должны быть беззащитны перед соблазном. Итак, хотя я не считаю, подобно мистеру Декстеру, что являюсь невольным подстрекателем к убийству, я признаю, что действовал неправильно. Если бы не моя ошибка, мистер Джекобс был бы жив и, возможно, помог бы нам найти того, кого мы ищем. Естественно, что вы можете расторгнуть наш контракт. Более того, предлагаю вам сделать это немедленно.

Трое из них сказали «нет» — Ошин, Имхоф и Декстер. Остальные промолчали.

— Хотите проголосовать, мистер Харвей? — обратился к председателю Вулф.

— Нет, — сказал Харвей. — Результат будет прежним — один к четырем.

— Он будет единогласным, — заметил Джеральд Кнапп. — Я не предлагал расторгнуть наше соглашение с Вулфом.

Вулф хмыкнул.

— Очень хорошо. Должен заявить, однако, что, если бы вы расторгли нашу договоренность, я все равно не прекратил бы заниматься этим делом. Я должен рассчитаться кое с кем, точнее говоря — с самим собой. Я оскорбил чувство собственного достоинства и желаю сатисфакции. Я разыщу убийцу Саймона Джекобса, не дожидаясь, пока это сделает полиция, и думаю, что этим самым разрешится и ваша проблема. Я займусь этим во что бы то ни стало, но если я буду действовать в качестве вашего агента, руки у меня должны быть свободны. Я не буду извещать вас о своих намерениях. Если любой из вас сделает мне какое–либо предложение, как, например, это проделал мистер Ошин, я отвергну его безотносительно достоинств этого предложения. Коль скоро я не могу положиться на ваше благоразумие, придется вам полагаться на мое.

— Вы просите слишком многого, — сказал Кнапп.

— Нет, сэр. Я вообще ничего не прошу, просто ставлю вас в известность. Даже если я скажу вам, что собираюсь сделать то–то и то–то, а сделаю что–либо другое, вы не вправе протестовать. Вы должны доверять моей честности и моим суждениям в любом случае, либо же мы немедленно расстанемся.

— Какого черта! — буркнул Ошин. — У вас мои десять тысяч, так действуйте, используйте их! — Он взглянул на часы и поднялся. — Мне пора.

Совещание закончилось в 12.48. Все ушли, кроме Томаса Декстера, который остался не для того, чтобы сделать Вулфу какое–либо предложение, а лишь повторить, что он чувствует личную ответственность за смерть Джекобса и готов внести необходимую сумму для производства расследования. На этот раз, однако, он добавил «в разумных пределах». Совесть штука хорошая, но распускать ее нельзя.

Когда Декстер ушел, Вулф откинулся в кресле и закрыл глаза. Я расставил по местам кресла, сделал разминку, пошел на кухню, выпил стакан воды и вернулся.

— Интересно, — спросил я, гляди на Вулфа, — вхожу ли я в это число?

— Какое число? — спросил он, не раскрывая глаз.

— В число отверженных. Вряд ли я смогу быть полезен, если вы не будете говорить мне, что вы собираетесь делать.

— Фу!

— Очень рад это слышать. А то у меня тоже имеется чувство собственного достоинства, конечно, не такое, как ваше, но и оно требует к себе внимания. Вчера Пэрли Стеббинс спросил меня… цитирую: «Когда вы приходите по делу к трупу, я знаю, что можно предполагать; так вот, зачем вы сюда явились?» Впервые сотрудник уголовной полиции задал мне вопрос, на который я не мог ответить. Если бы я сказал ему, что я здесь из–за того, что вы оказались ослом, он включил бы этот ответ в протокол и заставил бы меня подписать.

Вулф хрюкнул. Глаз он по–прежнему не открывал.

— Итак, мы должны продолжать расследование, — не унимался я. — Скоро обед, за столом о делах мы не разговариваем, вы предпочитаете, чтобы ваша голова отдыхала во время пищеварения, поэтому дайте мне инструкции сейчас. С чего мы начнем?

— Не имею представления.

— А было бы неплохо иметь, раз вы решили соперничать с полицией. Или, может быть, обзвонить всех членов комиссии и спросить, что они могут предложить?

— Заткнись.

— Как видите, все пришло в норму.

В четыре часа Вулф отправился наверх к орхидеям, а я все еще не получил никаких инструкций, но ногти по этому поводу не грыз. В течение полутора часов после обеда он четырежды брался за чтение, прочитывал один абзац и откладывал книгу в сторону; трижды включал и выключал телевизор; дважды пересчитал колпачки из–под пивных бутылок, которые хранил в ящике письменного стола, и даже встал и подошел к большому глобусу и десять минут посвятил изучению географии. Поэтому, так как он всерьез занялся работой, мне не было нужды подстегивать его.

Я тоже не без пользы провел время: в течение часа сравнивал машинопись «Счастье стучит в дверь» Алисы Портер с «Только любовью» той же Алисы Портер и «Что мое — твое» Саймона Джекобса. Все три были напечатаны на разных машинках. Я перечитал копию показаний, данных много Пэрли Стеббинсу, не нашел ничего, что требовало бы исправлений, и подколол в папку. Перечитал в утреннем выпуске «Таймса» заметку об убийстве. Около половины шестого принесли «Газетт». В «Таймсе» не было упоминаний ни о плагиате, ни о НАПИД и АКА. В «Газетт» был один абзац о том, что Джекобс в 1956 году обвинил Ричарда Экклза в плагиате, но не было ни единого намека на то, что его смерть связана с этим. Я подивился, почему Лон Коэн не звонит до сих пор, как вдруг раздался звонок — Коэн был тут как тут. Он выложил свои карты: девять дней назад я справлялся у него относительно НАПИД и АКА. Саймон Джекобс, убитый в понедельник, являлся членом НАПИД. Во вторник вечером я явился на Двадцатую улицу в уголовную полицию вместе с сержантом Стеббинсом, который ведет дело об убийстве Джекобса, и пробыл там в течение четырех часов. Поэтому не буду ли я любезен немедленно сообщить ему причины, по которым я интересовался НАПИД, кто является клиентом Вулфа, а также кто и почему убил Джекобса, со всеми подробностями, которые имеют право знать читатели его газеты. Я обещал позвонить в течение ближайших двух месяцев, как только у меня будет что–либо для печати.

Был и другой звонок — от Коры Баллард из НАПИД. Она беспокоилась относительно решения комиссии предоставить Ниро Вулфу свободу действий. Она понимает, что частный детектив не может рассказывать группе лиц, что он делает и что намерен делать, но комиссия не уполномочена нанимать детектива для расследования убийства, и поэтому естественно, что она обеспокоена. Конечно, трудно за короткий промежуток времени собрать кворум совета НАПИД, но она все же попробует созвать его на понедельник или вторник следующей недели и просит уговорить мистера Вулфа не предпринимать каких–либо шагов до того времени. Она боялась, что если он примет какие–либо решительные меры, то будет действовать без полномочий, и она считает своим долгом предупредить об этом. Я ответил, что вполне с ней согласен и, конечно, передам Вулфу наш разговор. Зачем грубить, если можно закончить беседу значительно быстрее при помощи обычной вежливости?

Я включил радио, чтобы прослушать последние известия в шесть часов, когда Вулф спустился вниз. В руке у него было несколько Фаланопсис Афродиты, он взял с полки вазу, прошел на кухню за водой, вернулся, опустил цветы в вазу и поставил на свой письменный стол. Пожалуй, это единственная тяжелая работа, которую он делает сам. Последние известия окончились, комментатор перешел к биржевым новостям, я выключил радио и обратился к Вулфу:

— Ни слова ни о плагиате, ни о наших клиентах, ни о вас. Если полиция чего–нибудь разнюхала, — то держит это в тайне…

Раздался звонок в дверь. Я прошел в прихожую посмотреть, кто пришел. Одного взгляда было достаточно. Я обернулся к Вулфу:

— Кремер.

Он сделал гримасу.

— Один?

— Да.

— Впусти, — вздохнул Вулф.

10

Инспектор Кремер из бригады по расследованию убийств чаще других занимал красное кожаное кресло, стоявшее перед письменным столом Вулфа. Вот и теперь он развалился в нем. Поза, которую он принимал, зависела от обстоятельств. Мне приходилось видеть, как он сидел, удобно откинувшись в кресле, спокойный и невозмутимый, со стаканом пива в руке. Я видел, как он сидел, опустив толстый зад на самый краешек кресла, стиснув зубы; с более багровым, чем обычно, лицом и глазами навыкате.

На этот раз было ни то ни се, во всяком случае, в начале его визита. Он отверг пиво, предложенное Вулфом, но в кресле устроился поудобнее. Он сказал, что заехал к нам по пути, а это означало, что он хочет чего–то добиться от нас, чего — он хорошо знал это — не мог бы добиться по телефону. Вулф ответил, что весьма рад видеть его; это означало: «Что тебе нужно?» Кремер достал из кармана сигару, из чего следовало, что он рассчитывает узнать то, что ему нужно, не за две минуты.

— Довольно путаное дело это убийство Джекобса, — произнес Кремер.

Вулф кивнул.

— Да, действительно.

— Кое–что в нем… Да, прежде мне никогда не приходилось слышать, чтобы сержант Стеббинс одобрительно отозвался о вас и о Гудвине. Он сказал, что план подкупа Джекобса при том, чтобы об этом знала вся братия, не мог придумать такой умный человек, как вы. Вы бы, конечно, сразу поняли, к чему это может повести. Стеббинс сказал даже, что он не верит, чтобы вы могли потворствовать убийству.

— Передайте мистеру Стеббинсу мою благодарность за доброе мнение обо мне, — отозвался Вулф.

— Обязательно. Больше вы ничего не хотите сказать?

Вулф шлепнул ладонью по столу.

— А что, черт возьми, вы ждете, чтобы я сказал? Или вы явились сюда ради удовольствия выжать из меня признание, что я совершил оплошность? Что ж, могу доставить вам такое удовольствие — да, я просчитался! Что еще вам угодно?

— Ладно, оставим это, оставим, — взмахнул сигарой Кремер. — Меня беспокоит, что наш подход к этому делу основывается на чем–то, чего мы не знаем, а вы знаете. Я трижды перечитал показаний Гудвина. Он утверждает, будто вы заключили, что все три рассказа написаны одним и тем же лицом, и это лицо не Алиса Портер, не Саймон Джекобс и не Джейн Огильви. Это верно?

— Да.

— И вы пришли к такому выводу, сравнив рассказы с книгами, написанными двумя из них, а также исходя из свидетельских показаний Огильви в суде?

— Да.

— Я хотел бы убедиться в этом. Я согласен с сержантом Стеббинсом, что вы проницательны, вы не раз доказывали это, но на этот раз я не могу поверить вам на слово. Как я догадываюсь, все материал дела находятся у вас — рассказы, рукописи, книги, — и я хочу получить их. Сам я не эксперт по писательской части, но у нас имеется подходящий человек на примете. Если ваш вывод верен, то все эти материалы раньше или позже понадобятся суду в качестве вещественных доказательств. Они у вас?

Вулф кивнул.

— И останутся у меня.

Кремер сунул сигару в рот и придавил ее зубами. Я всего один раз в жизни, много лет назад, видел, чтобы он раскурил сигару. У Крекера сигара несла определенные функции. Дело в том, что когда он прикусывал ее, то не мог выпалить тех слов, которые были у него на кончике языка, и это давало ему время одуматься и заменить эти слова другими. Спустя пять секунд он вынул сигару изо рта и произнес:

— Это неразумно.

— Мистер Кремер, — ответил Вулф, — давайте избегать ссор по пустякам. Книги принадлежат мне, вы можете раздобыть их в другом месте. Рукописи — в оригиналах и копиях — принадлежат разным лицам и даны мне на время. Я могу дать их вам только с разрешения их владельцев. Правда, вы можете получить их постановлением суда и то только если докажете, что они являются вещественными доказательствами, а я сомневаюсь, что вам удастся получить такое постановление, судя по тому, как сейчас обстоит дело. Однако попытайтесь.

— Вы, чертов… — Кремер сунул сигару в рот и сдавил ее зубами. Через четыре секунды он вынул ее. — Послушайте, Вулф… Ответьте мне только на один вопрос. Не окажусь ли я в дураках, если начну расследовать убийство, исходя из вашего домысла?

Уголки рта Вулфа скривились. Так обычно он улыбался.

— Могу это допустить, — сказал он. — Возможно, что нам удастся договориться. Предлагаю вам сделку. В течение прошедших суток вы, конечно, собрали кое–какую информацию. Поделитесь его со мной. Тогда я одолжу вам то, за чем вы явились, при условии, что вы подпишете обязательство вернуть все в целости и сохранности через двадцать четыре часа.

— Потребуется целая ночь, чтобы рассказать вам все, что мы узнали.

— Мне нужно не все. Хватит и получаса, может, и того меньше.

Кремер внимательно посмотрел на Вулфа.

— Сорок восемь часов?

Плечи Вулфа приподнялись на одну восьмую дюйма и вновь опустились.

— Ладно, не хочу торговаться. Сорок восемь так сорок восемь. Итак, вопрос первый и самый важный: раскрыли ли вы что–нибудь, что противоречит моему выводу?

— Нет.

— Что–нибудь, что могло бы привести к другому выводу?

— Нет.

— Что–нибудь в защиту моего вывода?

— Только то, что члены комиссии подтверждают заявление Гудвина. Это не доказывает, что ваш вывод, к которому вы пришли после прочтения всех этих материалов, правилен, вот почему я и хочу познакомиться с ними. Вдове ничего не известно, так она утверждает. Она говорит также, что у Джекобса не было врагов, у которых были бы мотивы убить его, за исключением одного человека, и этого человека зовут Гудвин. Он приходил к Джекобсу в прошлый четверг. Она так считает потому, что Джекобс не велел больше пускать Гудвина в дом. Мы не допрашивали Гудвина, где он был в понедельник вечером, между девятью и одиннадцатью.

— Уверен, что он оценит вашу тактичность. Но мистер Стеббинс назвал мистеру Гудвину время между девятью и двенадцатью?

— Это были предварительные данные. Дальнейшая экспертиза уточнила время. Между девятью и одиннадцатью.

— Хорошо. Мистер Гудвин был здесь, со мной. Конечно, вы выяснили, сколько человек знало о плане подкупа Джекобса?

— Пока что сорок семь.

— Вы беседовали с ними?

— Со всеми, кроме двоих, которых нет в городе.

— Заслуживает ли кто–нибудь из них внимания?

— Все, если придерживаться вашей теории. Но никто в частности. Мы не обнаружили ничего, что могло бы навести на след.

Вулф хмыкнул.

— Неудивительно, что вы ищете подтверждения моим выводам… Все еще считается, что тело перевезено в парк в машине?

— Да.

Вулф снова хмыкнул.

— Боюсь, мистер Кремер, что вы делаете выводы слишком поспешно. Сведу сотню вопросов в один. Что интересного дал вам осмотр места, где был обнаружен труп, осмотр тела или одежды убитого?

— Лезвие ножа, которым совершено убийство, было в дюйм шириной и по крайней мере пяти дюймов длиной; по–видимому, не было никакой борьбы, и что Джекобс умер между девятью и одиннадцатью вечера в понедельник.

— Больше ничего?

— Ничего такого, что стоило бы упоминания.

— Вы, конечно, справлялись о выплате денег Алисе Портер, Саймону Джекобсу и Джейн Огильви по их искам? Если мой вывод верен, то значительные части этих сумм должны были найти себе дорогу к другому человеку.

— Видимо, да.

— К кому же?

— Неизвестно. В каждом случае на счета этих троих перечислялись деньги и тут же забирались ими наличными.

— Вы только что ссылались на миссис Джекобс. Вы проверяли правдивость ее слов?

— Думается, что ей незачем лгать.

— И она не имеет представления, куда пошел ее муж и с кем он должен был встретиться в понедельник вечером?

— Нет.

— Брал ли он с собой из дому что–либо, что впоследствии не было обнаружено на теле?

— Если и взял, она об этом ничего не знает.

Вулф на мгновение закрыл глаза.

— Удивительно, — заметил он, — как мало сведений сумела собрать за сутки большая группа компетентных следователей. Я не хочу никого обижать. Слив в пустыне не собирают. Арчи, отпечатай в двух экземплярах «Подтверждаю получение в качестве личного одолжения от Ниро Вулфа… (сделай подробную опись). Я гарантирую возвращение всего вышеперечисленного в целости и сохранности лично Ниро Вулфу не позднее семи часов вечера в пятницу 29 мая сего года».

— Один вопрос, — сказал Кремер, положив сигару в пепельницу. — Эта комиссия является вашим клиентом?

— Да, сэр.

— Ладно, ваше дело. А мое, как слуги закона, расследовать убийство. Я отвечал на ваши вопросы потому, что мне нужны были известные вам сведения, и мы совершили сделку, но это не означает, что я позволю вам совать нос в МОИ дела. Я говорил вам об этом раньше, повторяю и теперь. Берегитесь! Не рассчитывайте на мое сочувствие, когда вы свернете себе шею.

Вулф внимательно посмотрел на инспектора.

— Обещаю вам, мистер Кремер, что я никогда не обращусь к вам за сочувствием. Мой клиент нанял меня для поимки мошенника. Если он же является и убийцей, то у вас преимущественное право. В случае поимки шантажиста я всегда буду иметь это в виду. Не думаю, что вы станете оспаривать мое право вывести жулика на чистую воду?

Остальной разговор носил скорее личный характер. Я был занят печатанием на машинке описи, затем сбором всех материалов и их упаковкой, так что невнимательно следил за беседой. Когда я уже все упаковал, Кремер вдруг решил проверить содержимое пакета по описи, и мне пришлось развязать пакет. Затем ему вздумалось спросить про отпечатки пальцев на рукописях. Не нужно оценивать его способности в качестве полицейского инспектора по этому устроенному им представлению. Вулф всегда действует на него угнетающе.

Проводив гостя, я вернулся в кабинет. До ужина оставалось около получаса, и Вулф хмуро сидел над какой–то книгой, не принадлежавшей перу кого–либо из членов комиссии. Я вышел прогуляться. Голова у Вулфа работает лучше, когда он сидит, а у меня, когда я гуляю. Я не смею сравнивать себя с ним, хотя кое в чем… Ну да ладно!

Войдя после ужина в контору, я вежливо обратился к шефу, сказав, что если я не нужен ему, то отправлюсь по кое–каким личным делам. Он спросил, срочные ли это дела. Я ответил отрицательно, заметив, что все же хотел бы заняться ими, коль скоро нет никаких поручений.

— Есть ли у тебя какие–нибудь предложения? — проворчал он.

— Нет. Ни одного, которое бы мне нравилось.

— У меня тоже. Мы еще никогда не бывали в подобной ситуации. Доискиваться мотивов нам не нужно — мы их знаем. Поставить ловушку мы не можем — не знаем, где и кому. Расспрашивать людей мы тоже не можем — кого расспрашивать и о чем? Сорок семь человек, которых люди Кремера уже допросили? Фу! Да нам потребуется на это не меньше трех недель. Мы почти в таком же положении, в котором находились и в понедельник, когда я заявил проклятой комиссии, что это не мой профиль работы, и затем, как идиот, согласился на предложенный мистером Ошином план действия. Правда, я признаю, что это могло бы привести к положительным результатам, если бы были приняты соответствующие меры предосторожности. А теперь Саймон Джекобс мертв… Предложи хоть что–нибудь!

— Когда я вышел прогуляться, вы сообразили, что я хочу подумать. Когда я вернулся, то по выражению моего лица вы поняли, что я пуст, так же как я понял, что и вы пусты. Могу только напомнить вам, что мышление — это по вашей части. Я вам не надоел? Я чертовски хорошо знаю, что это нетрудно.

— Тогда есть предложение у МЕНЯ. Оно мне не нравится, но мы должны либо действовать, либо капитулировать. В понедельник ты сказал мистеру Ошину, что Джейн Огильви может уцепиться за наживку, а может и отвергнуть ее. У нас имеется десять тысяч долларов мистера Декстера. Возможно, что стоит попытаться…

— Возможно, — согласился я — Но сперва повидайтесь с ней.

— И не собираюсь. Это по твоей части. Ты знаток женских сердец, я — нет. Конечно, ты будешь не в столь выгодных условиях, как в случае с Саймоном. Тогда ты был двое богаче. Если же мы попросим денег у наследников Марджори Липпин или у издательства «Нэм и сын», наш план опять станет известен ряду людей.

— Стало быть, задачу вы мне задаете чертовски трудную…

Он кивнул.

— Из показаний Джейн Огильви в суде и по твоему отчету о свидании с ней я пришел к выводу, что она, как теперь говорится, чокнутая, и поэтому предугадать ее поведение невозможно. Поэтому попытка может привести к успеху. Обратись к ее чувствам. Раскрой перед ней ситуацию всю целиком. Объясни, почему мы знаем, что ее притязания к Марджори Липпин были спровоцированы человеком личность которого нам неизвестна, назовем его Икс, оказавшись перед опасностью разоблачения, он убил Саймона Джекобса. Опиши горе вдовы и детей; можешь даже свести их, пусть поговорят. Можно ли раздобыть фотографию убитого?

— Пожалуй. Через Лона Коэна.

— Покажи ей фотографию. По возможности достань такую, на которой было бы видно его лицо. Если ты сумеешь завоевать ее симпатии, тебе, может быть, удастся возбудить в ней и чувство страха. Предупреди, что она сама находится в опасности. Икс может захотеть убрать с дороги и ее. Не пытайся добиться у нее доказательств и деталей ее сотрудничества с Иксом, это может спугнуть ее. Единственно, что тебе нужно узнать, так это его имя. Каково твое мнение?

Я взглянул на часы — четверть десятого.

— Чтобы отыскать Лона, понадобится время. Никогда не известно, где он может оказаться после семи. А фотография может быть полезной.

— Ты думаешь, что стоит попытаться?

— Конечно. Мы же все равно должны что–то делать!

— Разумеется, должны. Но тогда как можно раньше.

Я направился к телефону и принялся разыскивать Лона Коэна.

11

Утром в четверг, без четверти десять, я поставил машину перед домом № 78 на Хаддон плейс. «Как можно раньше» это назвать было нельзя, но я не хотел набрасываться на нее до того, как она позавтракает, а кроме того, мне не удалось добыть его фотографию до тех пор, пока Лон не появился в редакции «Газетт» в девять часов. Как мне скоро предстояло узнать, это вообще не имело какого–либо значения, поскольку часов в двенадцать она была уже мертва.

Если бы утро было хорошим и солнечным, я, наверное бы предварительно обошел дом, чтобы взглянуть на террасу, где видел ее накануне. Однако погода была облачной, прохладной, и я, подойдя прямо к входу, нажал звонок. Дверь открыла высокая, прямая как жердь, женщина того типа, к которому относят членов организации «Дочери американской революции»; на ней было серое платье с черными пуговицами. Несомненно, мамаша, под опекой которой Джейн мучилась раньше и продолжала мучиться, наверное, сейчас.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

— Доброе утро. Я Арчи Гудвин. Вы миссис Огильви?

— Да.

— Мне хотелось бы повидать вашу дочь — мисс Джейн Огильви.

— Она знает вас?

— Мы встречались с ней, но, возможно, что моя фамилия ничего не скажет ей.

— Она — в келье.

«Боже милосердный! — мелькнула у меня мысль. — Она постриглась в монахини!»

— В келье? — переспросил я.

— Да. Возможно, что она еще спит. Обойдите дом слева и от террасы следуйте тропинкой через кустарник.

Обходя дом, как мне посоветовала женщина, я подумал, что мне следовало бы знать об этой келье, в которой, фигурально выражаясь, она жила. На террасе никого не было, и я пошел по гравийной дорожке, исчезавшей среди высокого кустарника, ветки которого образовали крышу над ней. Затем дорожка кончилась, и, пройдя между двумя большими кленами, я оказался перед дверью небольшого одноэтажного домика из серого камня с пологой крышей; окна по обе стороны двери были закрыты занавесками. Я постучал дверным молоточком в форме большого бронзового цветка с красным агатом в середине. Никто мне не ответил, я снова постучал, подождал несколько секунд, повернул ручку оказавшейся незакрытой двери и, слегка приоткрыв ее, окликнул в образовавшуюся щель: «Мисс Огильви!» Никакого ответа не последовало, и я, распахнув дверь, вошел в домик.

Это была чудесная, превосходно обставленная «келья», и в ней, вероятно, было много кое–чего такого, на что следовало бы посмотреть, но в эту минуту мое внимание было целиком уделено ее обитательнице. Она лежала на спине на полу перед большой кушеткой, одетая в нечто, что я бы назвал голубым халатом, но что она называла, наверное, как–нибудь иначе. Одна ее нога была немного согнута, а другая вытянута. Приблизившись, я наклонился и потрогал ее руку, оказавшуюся совершенно холодной. Нога в чулке, но без туфли была тоже холодной. Девушка умерла минимум часов шесть назад, а то и раньше.

Примерно на уровне сердца, вокруг разрыва в халате, виднелось небольшое темно–красное пятно, и я уже хотел расстегнуть застежку–молнию, чтобы взглянуть на рану, но тут же отдернул руку — пусть уж это сделает судебно–медицинский эксперт. Я выпрямился и осмотрелся. Никаких следов борьбы и вообще никакого беспорядка я не видел — ящики не были выдвинуты, и ничего не разбросано. В общем, все было так, как следовало, за исключением того, что хозяйка оказалась мертвой.

— Сукин сын! — с чувством воскликнул я.

На столике у стены стоял телефон. Я подошел к нему, обернул руку носовым платком и снял трубку, в которой сейчас же послышался продолжительный гудок. Возможно, что телефон был параллельным, а возможно, и нет — номер на нем был не тем, который я видел в телефонном справочнике. Я набрал наш номер, и когда мне ответил Фриц, попросил его соединить меня с оранжереей.

— Да? — послышался голос Вулфа.

— Извините, что я так часто беспокою вас, когда вы заняты с орхидеями, — извинился я, — но у меня новое затруднение. Я нахожусь в помещении на усадьбе Огильви, которое Джейн называла своей кельей. Она лежит здесь на полу, убитая ударом ножа в грудь, что произошло минимум часов шесть назад, а возможно, и раньше. Ее мамаша сказала мне, что ее дочь сейчас здесь и, возможно, еще не вставала. Я пришел сюда один. За исключением дверного кольца и дверной ручки, я ни до чего тут не дотрагивался. Если нужно, чтобы я поспешно вернулся домой за новыми указаниями, — пожалуйста. Скажем, что я постучался несколько раз, никто мне не ответил, и я ушел. Уходя, я могу зайти в дом и сказать миссис Огильви это.

— Тебе следовало бы приехать к ней вчера вечером, — проворчал Вулф.

— Может быть. Она, вероятно, была убита в то время, когда я пытался найти Лона Коэна. Если я должен уйти отсюда, мне следует сделать это как можно быстрее.

— Почему ты должен уходить? Какие новые указания для тебя могут быть у меня?

— Я подумал, что вы, возможно, пожелаете обсудить обстановку.

— Вздор! Обсуждение сейчас ничему уже помочь не может.

— В таком случае я остаюсь здесь.

— Да.

Вулф дал отбой. Я положил трубку телефона, полминуты подумал, вышел из домика, носовым платком вытер ручку двери, по дорожке вернулся к парадному входу в дом и нажал звонок. Дверь мне открыла снова все та же любящая мамаша.

— Извините, что мне опять приходится беспокоить вас, — сказал я, — но мне кажется, что я должен поставить вас в известность. Мисс Огильви, видимо, там нет. Я стучал несколько раз, стучал громко, но никто мне не ответил.

Женщину не встревожило это.

— Она должна быть там, так как еще не приходила завтракать.

— Я стучал долго и громко.

— В таком случае она, вероятно, уехала куда–нибудь. Позади ее домика проходит маленькая улочка, на которой она обычно оставляет свою машину.

— Она уехала без завтрака?

— Возможно. Обычно она не делала этого, но тут могла.

Я решил рискнуть, ибо было крайне маловероятно, чтобы Икс уехал бы на ее машине.

— Какой марки ее машина?

— «Ягуар».

— Тогда он стоит на месте, я видел его. Пожалуй, миссис Огильви, вам следует пойти со мной и самой убедиться, в чем дело. У вашей дочери мог быть сердечный приступ или еще что–нибудь.

— Сердечных приступов у нее не бывает. Ее «келью» я никогда не посещаю… — Женщина поджала губы. — Но, пожалуй, мне действительно следует… Хорошо, пойдемте вместе.

Женщина перешагнула порог и захлопнула дверь за собой, а я посторонился, чтобы пропустить ее вперед. Вышагивая, словно сержант в юбке, она обошла вокруг дома и направилась по тропинке. Дойдя до домика, она уже хотела было взяться за ручку, но передумала и вначале постучала — три раза с промежутками. Не получив ответа, она повернула голову, чтобы взглянуть на меня, а потом распахнула дверь и вошла. Я вошел вслед за ней. Уже через три шага она все увидела и остановилась. Я прошел мимо нее и, подойдя к тому, что лежало на полу, присел на корточки. Прикоснувшись к руке, я расстегнул застежку халата, отвернул его, и взглянул на рану, и затем встал. Мать даже не пошевелилась, а лишь беззвучно двигала губами.

— Она мертва, — сказал я. — Убита ударом ножа в грудь. Убийство совершено уже довольно давно.

— Она все же покончила с собой, — заявила миссис Огильви.

— Нет, она убита кем–то. Около нее нет никакого орудия.

— Оно под ней или где–нибудь здесь еще.

— Нет, это невозможно. Если бы она сама нанесла себе удар ножом, а потом вынула бы нож из раны, вокруг нее было бы много крови, а ее почти нет. Нож был вынут из раны после того, как сердце перестало биться.

— Вы очень осведомлены.

— Во всяком случае, я знаю что–то. Вы сами позвоните в полицию, или я должен буду сделать это?

— Она покончила с собой.

— Нет, она не самоубийца.

— Кто вы такой?

— Я — частный детектив Арчи Гудвин и имею некоторый опыт в расследовании убийств.

— И вы утверждаете, что она убита?

— Да.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Слава богу! — Женщина отвернулась от меня и, увидев стул, опустилась на него, начала было сутулиться, но тут же выпрямилась. — Следовательно, нужно ставить полицию в известность?

— Обязательно. — Я стал к ней лицом. — Полиции могло бы помочь, если бы я по телефону мог дать какую–нибудь информацию. Вы можете ответить на несколько вопросов?

— Если я найду нужным сделать это.

— Когда вы в последний раз видели свою дочь?

— Вчера вечером, когда она из дома отправилась сюда.

— В какое время было это?

— Сразу же после ужина, в половине девятого или, может быть, немного позднее.

— С ней был кто–нибудь?

— Нет.

— Она всегда ночевала здесь?

— Не всегда, но часто. У нее есть своя комната в доме.

— За ужином были какие–нибудь гости?

— Нет, только мой муж, я и она.

— К ней должен был прийти кто–нибудь?

— Не знаю, но я могла и не знать, ибо она вообще редко говорила мне об этом.

— Вы знаете что–нибудь о каком–нибудь письме или телефонном звонке в течение всего вчерашнего дня?

— Нет, но я могла и не знать об этом.

— Кто–нибудь приходил к ней после того, как она ушла из дома, или звонил по телефону ей?

— Нет, дома нет, но кто–то мог прийти к ней сюда.

— И все же кто–то приходил. Но кто? Через улочку за домиком?

— Да. Это обычная городская улица под названием Дипперлейн… Я забыла вашу фамилию. Как вы сказали?

— Гудвин. Арчи Гудвин. Вы слышали, чтобы вчера вечером на этой улочке заработал мотор идя чтобы остановилась машина?

— Нет. — Женщина быстро встала. — Я должна позвонить мужу. К приезду полицейских ему следует быть здесь. Как скоро они могут приехать?

— Минут через десять, а может быть, и скорее. У вас есть какое–нибудь предположение, кто мог убить вашу дочь? Вы подозреваете кого–нибудь в этом?

— Нет. — Женщина повернулась и вышла, все еще вышагивая, как сержант.

Я подошел к телефону, снова обернул руку носовым платком, снял трубку и набрал номер.

12

Завтрак в тот день — два рубленых бифштекса и стакан молока — мне пришлось съесть в окружной прокуратуре Бронкса, в кабинете помощника прокурора Хеллорана, которого я до сих пор даже никогда не встречал. Обедал же я, если, конечно, два сандвича с солониной в остывший кофе из бумажного стаканчика можно назвать обедом, в окружной прокуратуре графства Нью–Йорк в кабинете помощника прокурора Мандельбаума, которого я знал довольно хорошо по различным встречам в прошлом. Когда же я в конце концов вернулся в наш старый особняк на Тридцать пятой улице, было уже около десяти часов вечера. Фриц предложил мне подогреть фаршированную баранину, уверяя, что она будет съедобна, но я ответил, что слишком устал для еды и, может быть, позднее немножко смогу закусить.

Было уже около одиннадцати, когда я закончил свой доклад Вулфу. Вообще–то говоря, я знал теперь лишь немногим больше, чем после того, как миссис Огильви вышла из домика дочери и я позвонил по телефону СП 7—3100 однако Вулф пытался обнаружить хотя бы какую–нибудь соломинку, чтобы уцепиться за нее. Ему требовалось решительно все, что я знал, видел и слышал в течение моего двенадцатичасового дня, включая допрос в окружной прокуратуре Бронкса, хотя Хеллоран совершенно не знал всей предшествующей истории. Мой шеф заставил меня трижды повторить наш разговор с миссис Огильви. Обычно он почти никогда не требует, чтобы я что–то повторял хотя бы раз, но на этот раз он чуть ли не впал в отчаяние. Даже когда меня было уже не о чем спрашивать он все же спросил, какие выводы сделал я сам.

— Выводы делаете вы, — ответил я, качая головой — а я лишь высказываю предложения. Я предполагаю что сейчас нам ничего не остается, как отказаться от дальнейшего расследования. Мне кажется, что этот фрукт слишком ловок и изворотлив. Я предполагаю что и с Саймоном Джекобсом, и с Джейн Огильви он не оставил для полицейских даже самого крохотного следа. Я предполагаю, что он на несколько шагов впереди нас и не намерен позволить нам догнать его. Я предполагаю, что нам следует основательно подумать, как добраться до Алисы Портер и сделать это своевременно, а не так, как у нас получалось с другими, ну, скажем, после того, как она будет мертвой всего час–другой.

— Я уже думал об этом, — проворчал Вулф.

— Прекрасно! В таком случае она, может быть, еще не успеет остыть.

— Я уже принял некоторые меры. Сол, Фред и Орри ведут наблюдение за ней, так же как мисс Боннер и ее оперативница мисс Корбетт.

— Да?! — удивился я. — С какого же времени?

— Вскоре после того, как ты позвонил сегодня утром. Сейчас там из укрытия ведет наблюдение Орри. Его машина находится поблизости и тоже спрятана. Мисс Корбетт в машине, взятой напрокат, дежурит около того места, где шоссе пересекает грунтовую дорогу. В полночь она уедет, а Сол сменит Орри. В восемь часов утра на дежурство вступят Фред и мисс Боннер. В половине восьмого вечера звонила мисс Корбетт и доложила, что Алиса Портер дома и никто не приходил к ней.

Я удивился еще больше.

— Должен признать, что, когда вы думаете о чем–нибудь, вы действительно думаете. С такими темпами расходов десяти тысяч Ошина хватит ненадолго. Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что деньги выбрасываются на ветер. Однако вы, может быть, помните, что, когда он спросил меня, кем из четверых мы намерены заняться в первую очередь, я ответил, что Алиса Портер только что выступила со своей претензией к Эми Винн и, надеясь на получение денег от нее, вероятно, не согласится на сделку. Вам также известно, как она реагировала на мое предложение.

Вулф кивнул.

— Да, но все это произошло до того, как ее рукопись была найдена и нам стало известно, что ее написала именно она, а не тот человек, кто написал другие вещи. Он может знать об этом, но может и не знать, но, вероятно, знает. Во всяком случае, даже если она отвергнет все те приманки, которые мы можем предложить ей, он может думать иначе. Он решителен и беспощаден, а сейчас очень встревожен. Он нисколько не будет колебаться, если решит, что она не менее опасна для него, чем Джейн Огильви. Я дал подробные оказания Солу, Фреду, Орри, мисс Боннер и мисс Корбетт. Они обязаны брать под подозрение любого, кто попытается приблизиться к Алисе Портер. Если возможно, они должны схватить убийцу до того, как он нанесет удар, но, конечно, могут действовать только, если будут убеждены, что Портер действительно угрожает опасность.

— Да? — Я подумал, а потом заметил: — Это очень сложная задача. В присутствии Фреда или Орри среди белого дня кто–то подъезжает к дому и входит в него. На расстоянии примерно ярдов ста от дома спрятаться негде. Никто из них не может без риска быть обнаруженным оказаться достаточно близко к дому, чтобы увидеть, кто это — какой–нибудь ловкач–коммивояжер или приятель. Все, что наш наблюдатель может делать, это дождаться окончания встречи, надеясь, что потом Алиса Портер покажется, может быть, в окне, или же позвонить ей по телефону с целью убедиться, что она ответит и, следовательно, жива. Если потом выяснится, что приходил этот самый Икс, ее песенка спета, хотя я не отрицаю, конечно, что мы будем знать, кто он.

— Ты можешь предложить что–нибудь лучше? — ворчливо спросил Вулф.

— Нет, сэр. Но я и не жалуюсь. Что вы думаете о Кеннете Реннерте? Если Икс встревожен, следующим у него на очереди может оказаться Реннерт.

— Возможно, но я сомневаюсь в этом. Реннерт может даже и не знать, кто Икс. Возможно, что он всего лишь скопировал прием Икса. Да и кроме того, он написал не рассказ, а план пьесы, который мы не видели.

— Ну, пожалуйста. — Я взглянул на часы — 11.23. — Я полагаю, что Сол позвонит перед тем, как заступит в полночь, а Орри после того, как сменится.

— Да.

— В таком случае я подожду их звонков. Что еще есть для меня? Какие–нибудь поручения?

— Нет.

— В таком случае у меня есть предложение. Мне и самому оно не нравится, но тем не менее я должен высказать его. На другой стороне улицы, напротив дома, в котором проживает Реннерт, имеется портновская мастерская с хорошим чистым окном. За пятерку владелец мастерской позволит мне смотреть в это окно и даст еще стул в придачу. После наступления темноты я могу подойти поближе к дому Реннерта. Память на лица у меня почти не хуже, чем у Сола. После обнаружения трупа Реннерта и заключения, что он был убит, я буду знать, чьих рук это дело. Если убийца окажется человеком, которого я опознаю, ну, например, одним из членов Объединенной комиссии по вопросам плагиата, я смогу даже назвать его по фамилии. Приступить к наблюдению я могу хоть сейчас. Я терпеть не могу подобную работу, да и любой человек на моем месте сказал бы то же самое, но по этому делу я уже дважды видел мертвецов, и этого достаточно.

Вулф покачал годовой.

— Два возражения. Во–первых, тебе нужно поспать. Во–вторых, мистера Реннерта нет дома. Как я уже говорил, все это он мог проделать по собственной инициативе, не будучи даже связан с Иксом, но тем не менее я учел такую возможность. Дважды сегодня утром и дважды в полдень я звонил ему, но никто мне не ответил. В три часа к нему в дверь квартиры звонил Сол, но тоже не получил ответа и, зайдя к управляющему домом, спросил, когда тот видел Реннерта в последний раз. Оказалось, что накануне рано вечером Реннерт предупредил управляющего домом о своем намерении провести за городом уик–энд, совпадающий с Днем памяти павших на войне[46], и о том, что он вернется в понедельник. Реннерт ничего не сообщил, где именно за городом он будет.

— Мы не могли бы позвонить ему и предупредить об осторожности, если бы только знали, где он сейчас. Было бы приятно услышать его голос.

— Согласен, но нам неизвестно, где он.

— Утром я мог бы навести справки и, вероятно, нашел бы его адрес. У нас есть много фамилий тех, у кого он занимал деньги.

Однако Вулф запретил мне это. Он заявил, что ему нужно, чтобы я был дома, и что в любое время дня или ночи могут позвонить или Сол Пензер, или Фред Даркин, или Орри Кэтер, или Дол Боннер, или Сэлли Корбетт, и после такого звонка нужно будет сделать что–то немедленно. Кроме того, дважды звонил Филипп Харвей и раз Кора Баллард, спрашивая, не сможет ли Вулф присутствовать на заседании совета НАПИД в понедельник. Завтра они, вероятно, снова будут звонить, а он не желает разговаривать с ними. Закончив этот разговор, Вулф отправился спать. В 11.42 из кабины телефона–автомата в Кармеле позвонил Сол Пензер, чтобы сообщить, что он идет сменить Орри Кэтера. В 12.18 позвонил Орри, тоже из Кармела, сообщая, что около одиннадцати в доме Алисы Портер погас свет и она, очевидно, спокойненько отправилась почивать. Я последовал ее примеру.

В пятницу утром я надевал брюки, когда позвонил Фред Даркин и доложил, что он едет сменить Сола и что с ним находится Дол Боннер, направляющаяся на пост у перекрестка шоссе с грунтовой дорогой. Я был в кухне, газета «Таймс» стояла на подставке передо мною на столе, а я поливал вафлю горячим кленовым сиропом, когда позвонил Сол. Он сообщил, что сменился в восемь часов, причем Алиса Портер в это время уже копалась в огороде. Я находился в кабинете и опять перечитывал копии показаний, данных мною накануне двум помощникам прокурора, когда позвонила Кора Баллард. Она спросила, может ли Вулф присутствовать на заседании совета НАПИД, которое состоится в клубе «Клевер» в понедельник в 12.30. Если Вулфа больше устроит заседание после завтрака, его можно назначить на два часа или даже на два тридцать. Когда я сказал ей, что Вулф никогда не уезжает из дома по делам, она ответила, что ей известно это, но сейчас речь идет о чрезвычайном случае. Я заметил, что случай очевидно, не слишком уж чрезвычайный, если заседание назначается только через три дня. Она заявила, что ей приходится обычно назначать заседания за две–три недели вперед, так или иначе из писателей и драматургов никого не соберешь, что, кроме того, предстоит уик–энд, совпавший в этом году с Днем памяти погибших в войнах, и попросила меня соединить ее с Вулфом. Я сказал, что не могу сделать это, что ее разговор с Вулфом, даже если бы он и состоялся, все равно бесполезен, и что он, несомненно, может лишь предложить ей послать меня на заседание. Если членов совета устраивает это, я попрошу поставить меня в известность.

Я подкладывал копии показаний в папку, озаглавленную «Объединенная комиссия по вопросам плагиата», когда позвонил инспектор Кремер и сообщил, что он забежит к нам на несколько минут в четверть двенадцатого. Я ответил ему, что, наверное, мы примем его. Я слушал передачу последних новостей в десять часов, когда позвонил Лон Коэн и заявил, что пора бы мне начинать «колоться». По его словам, у него в редакции уже есть пять моих фотографий в морге. Редакция намерена поместить лучшую из них, на которой я, обнаруживший труп Джейн Огильви, выгляжу почти что человеком, однако предварительно мне придется снабдить редакцию кое–какими интересными деталями о том, почему в течение двух суток оказались мертвыми два человека, только что получившие по решениям суда вознаграждения по выигранным ими делам о плагиате их произведений. Каждый дурак прекрасно понимает, что о простом совпадении тут не может быть и речи. Так в чем же дело? Я ответил, что посоветуюсь с окружным прокурором и потом сам позвоню ему.

Я отрывал вчерашний листик с настольного календаря Вулфа, когда позвонил президент Национальной ассоциации писателей и драматургов по фамилии Джером Тэбб. Я читал одну из его книг. Вулф прочитал их четыре; все они стояли на полках и ни в одной не было страниц с загнутыми уголками. Все книги были отличны, и Тэбб, даже по мерке Вулфа, представлял собой весьма важную персону; он, несомненно, поговорил бы с ним, но у нас существовало правило никогда не звонить ему в оранжерею за исключением чрезвычайно важных случаев. Тэббу только что звонила Кора Баллард, и он хотел сказать Вулфу, как для него важно прийти на заседание совета в понедельник. Он намеревался уехать из города на уикэнд и просил меня сообщить Вулфу, что руководители и члены совета будут весьма признательны ему, если он найдет возможным встретиться с ними.

Вулф спустился из оранжереи в одиннадцать, и я доложил ему в хронологическом порядке о всех телефонных звонках, из которых последним звонком был звонок Тэбба. Выслушав, Вулф сел, уставился на меня, но ничего не сказал, так как оказался в весьма трудном положении. Ему очень хотелось бы поговорить с Джеромом Тэббом, и он прекрасно понимал, что мне было известно об этом, но не мог же он наброситься на меня за то, что я выполнял установленные им самим правила. Поэтому Вулф прибег к трудовой тактике. Сердито глядя на меня, он заявил: «Ты был слишком уж категоричен. Я еще могу решить поехать на заседание». Ребячество! Я уже готовился резко возразить ему, и у меня уже был на языке соответствующий ответ, как раздался звонок в дверь, и мне пришлось промолчать.

Пришел Кремер. Я открыл дверь, и он промаршировал мимо меня, не здороваясь, а ограничившись каким–то подобием кивка. Я прошел за ним. Вулф поздоровался с ним и пригласил сесть, однако Кремер остался стоять.

— У меня лишь минута, — заявил он. — Таким образом, ваша теория подтвердилась.

— Моя и ваша, — поправил его Вулф.

— Да, да. Жаль только, что мисс Огильви пришлось умереть, чтобы подтвердить это.

— Вы, может быть, все же присядете? Вы же знаете, что я предпочитаю разговаривать, когда мои глаза на одном уровне с глазами собеседника.

— Я не могу задерживаться у вас. Убийство Огильви произошло в Бронксе, но оно явно связано с убийством Джекобса, и, следовательно, им должен буду заниматься также я. Вы можете избавить меня от массы напрасных хлопот и большой потери времени. Нам придется допросить примерно человек пятьдесят, чтобы узнать, кому именно из них вы сообщили о своем намерении взять в работу Джейн Огильви, но, разумеется, проще спросить об этом прямо у вас. Вот я и спрашиваю.

— Мистер Гудвин уже несколько раз ответил на этот вопрос в окружной прокуратуре.

— Знаю, но я не верю ему. Вы, очевидно, тут снова сделали ошибку. По–моему, вы отобрали кое–кого из той группы, что знала ранее о вашем намерении прижать Джекобса (то, что вы отобрали кого–то, — несомненно, хотя я не знаю, чем вы руководствовались), и дали понять им, что намерены взяться за Джейн Огильви. Потом вы послали человека, а может быть, нескольких, вести наблюдение за ней. Вероятно, это были Пензер и Даркин, и они зевнули. Возможно, что они не знали об улочке за домиком. Может быть, они не знали и о том домике, который она называла своей «кельей». Тоже мне «келья»! Я хочу знать, кому именно вы говорили и почему. Если вы не скажете мне, я все равно узнаю об этом, хотя, конечно, это будет очень трудно. После того, как мы выясним фамилию и узнаем, что он убил ее, ибо от вас или от Гудвина ему стало известно, что вы намерены заняться Огильви, вам придется тяжко. У меня к вам только один вопрос: вы скажете мне?

— Сейчас я вам отвечу. — Вулф помахал пальцем. — Прежде всего хочу напомнить вам, что сегодня к семи часам вечера вы должны вернуть все полученные от меня материалы, то есть меньше чем через восемь часов. Вы не забыли?

— Нет. Вы получите их.

— Прекрасно. Я вовсе не возмущен вашим вопросом. К сожалению, я допустил грубую ошибку с Саймоном Джекобсом и не удивлен, что вы подозреваете меня в еще более тяжкой ошибке с Джейн Огильви. Если бы дело обстояло действительно так, я признал бы это, отказался от дальнейшего расследования и навсегда закрыл бы свое агентство. Однако тут я не ошибался по той простой причине, что о нашем намерении заняться Джейн Огильви никто не знал за исключением мистера Гудвина и меня.

— Следовательно, вы не желаете мне сказать!

— Мне нечего говорить вам. Мистер Гудвин…

— Убирайтесь к черту! — Кремер повернулся и вышел из кабинета.

Я прошел за ним в вестибюль, желая убедиться, что он действительно уйдет, а не только хлопнет дверью и останется у нас в доме. Как только я вернулся в кабинет, раздался звонок телефона. Звонил Мортимер Ошин, который желал узнать, уведомил ли Филипп Харвей Вулфа о том, что его договор с Комиссией аннулирован. Я ответил отрицательно и высказал предположение, что, вероятно, этот вопрос будет обсуждаться на заседании совета НАПИЛ в понедельник. Ошин сказал, что если договор все же будет аннулирован, то он намерен сам пригласить Вулфа. Я поблагодарил его.

Вулф, даже не затрудняя себя какими–либо замечаниями в адрес Кремера, велел мне взять блокнот и продиктовал письмо одному человеку в Чикаго с отказом приехать и выступить с речью на ежегодном банкете Ассоциации частных детективов Среднего Запада. Затем последовал очень длинный ответ на письмо женщины из штата Небраска, которая спрашивала, можно ли так откормить петуха, чтобы его печенка в паштете не отличалась от печенки откормленного гуся. Потом он диктовал еще другие письма. В принципе я согласен с ним, что решительно на все письма следует отвечать, однако он ведь может (и часто делает так) передать письмо мне и сказать: «Ответь так–то». Мы как раз занимались письмом в Атланту, в котором Вулф сообщал, что не может взяться за поиски девушки, месяц назад уехавшей в Нью–Йорк и ничего не пишущей, как Фриц объявил, что завтрак готов. Едва мы успели выйти из кабинета, как раздался телефонный звонок, и я был вынужден вернуться. Звонил Фред Даркин.

— Я звоню из Кармела, — доложил он. Как обычно, он говорил в трубку, слишком уж близко прижимая ее ко рту. Фред — хороший оперативник, но у него есть свои недостатки. — Объект наблюдения вышла из дома в 12.42, села в машину и уехала. До этого она была в брюках, но перед выездом переоделась в платье. Я должен был ждать в укрытии, пока она не отъедет, и лишь только потом выехал вслед за ней, но, конечно, упустил ее. Видимо, ее взяла под наблюдение Дол Боннер, так как на месте ее машины не оказалось. Здесь, в центре города, ни одной из их машин нет. Может быть, мне порасспросить тут кое–кого, чтобы узнать, в каком направлении они поехали?

— Не нужно. Возвращайтесь на свой пост, спрячьте машину и укройтесь сами. Возможно, к ней придет кто–нибудь и будет дожидаться ее.

— Но я могу прождать тут очень долго!

— Знаю, но скучно будет только в течение первых двух недель. Изучайте природу.

Я прошел в столовую к Вулфу, сел и рассказал ему последние новости. Он проворчал что–то и развернул салфетку.

Спустя час десять минут, когда мы снова были в кабинете, заканчивая разбор почты, раздался телефонный звонок. Я взял трубку и, услыхав мягкий деловой голос Дол Боннер, знаком дал понять Вулфу, чтобы он сделал то же самое.

— Слушаю, мисс Боннер, — сказал я. — Где вы?

— В кабине телефона–автомата в аптеке. В 12.49 машина объекта выехала на грунтовую дорогу на шоссе и повернула налево. Я последовала за ней. Объект направилась по шоссе на юг. В пути я дважды чуть не потеряла ее. С Вестсайдского шоссе объект свернула на Девятнадцатую улицу, поставила свою машину на стоянке у Кристофер–стрит и пешком прошла сюда пять кварталов. Я поставила свою машину у тротуара.

— Где это «сюда»?

— Аптека находится на углу Арбор–стрит и Бэйли–стрит. Объект вошла в вестибюль дома номер сорок два на Арбор–стрит, нажала кнопку звонка, подождала полминуты, открыла дверь и прошла в дом. Это было восемь минут назад. Из аптеки я не вижу вход в дом, но если вы хотите…

— Вы сказали дом номер сорок два?

— Да.

— Минуточку. — Я повернулся к Вулфу. — В доме номер сорок два по Арбор–стрит проживает Эми Винн.

— Правильно… Мисс Боннер, говорит Ниро Вулф. Вы можете видеть вход в дом из своей машины?

— Да.

— В таком случае возвращайтесь в свою машину. Если объект выйдет, следуйте за ней. Сейчас выезжает мистер Гудвин, чтобы присоединиться к вам, если он вас еще застанет там, где вы сейчас. Вас устраивает это?

Мы положили трубки.

— Чепуха! — заявил Вулф.

— Близко к этому, — согласился я. — И вместе с тем — возможно. Вы же сами сказали им в среду, что виновником может быть один из них. Если бы вопрос решался голосованием, я не стал бы голосовать за Эми Винн, однако забывать о ней не следует. Саймона Джекобса силачом назвать нельзя. Если они были вместе в машине, она вполне могла нанести ему удар ножом. Конечно Джейн Огильви никакой трудности для нее не составила бы. У нее есть еще более веские мотивы расправиться с Алисой Портер — не дать ей возможность разболтать об операции, предпринятой против Эллен Стюрдевант, а кроме того, урегулировать претензию Портер к ней. Другой возможности урегулировать вопрос с этой претензией вне суда у нее нет. Я не думал, что она выберет для этого свою собственную квартиру, как самое подходящее место, но вы сами же утверждали, что она очень напугана… правда, вы сказали «он», а не «она». Не исключено также, что она придумала какой–нибудь особенно хитроумный и ловкий план, как потом избавиться от трупа. Вы же не можете отрицать, что она или он люди весьма ловкие. Я могу навестить ее, например, под тем предлогом, что объезжаю членов комиссии с просьбой не расторгать договор с вами. Если будет уже поздно спасти Алису Портер, я хотя бы помешаю убийце как–то отделаться от ее трупа.

— Чушь!

— Кремер решит иначе, если после того, как Алиса Портер окажется номером три и ему придется заниматься еще одним убийством, выяснится, что по вашему распоряжению там в машине дежурила Дол Боннер, не сводившая глаз с двери. Ваша шуточка о том, что вы навсегда закроете свое агентство, может оказаться…

Раздался звонок телефона, и я снял трубку. Звонил Рубен Имхоф, попросивший к телефону Вулфа. Вулф ответил, что он слушает.

— Кое–что интересное — заявил Имхоф. — Я только что разговаривал по телефону с Эми Винн. Сегодня утром ей позвонила Алиса Портер и сказала, что хотела бы зайти к ней. Если бы мисс Винн сообщила мне заранее об этом, я, наверное, посоветовал ей не встречаться с мисс Портер, но она не сделала этого. Во всяком случае, мисс Портер сейчас у нее на квартире. Она согласна взять обратно свое исковое заявление, если ей будет уплачено двадцать тысяч долларов наличными. Мисс Винн спрашивает меня, следует ли ей принимать это предложение. Я посоветовал ей не делать этого. Мне кажется, что два убийства очень напугали мисс Портер. Она подозревает, что оба они совершены тем же самым человеком, заставившим ее выступить с обвинением Эллен Стюрдевант в плагиате. Мисс Портер, видимо, опасается, что если этого человека арестуют и он заговорит, ей тоже не выпутаться, и поэтому она сейчас хочет получить как можно скорее все, что можно, и скрыться. Что вы думаете на сей счет?

— Возможно, что вы и правы, но я говорю так под первым впечатлением услышанного от вас.

— Да, да, похоже, что дело обстоит действительно так. Однако, положив трубку, я начал сомневаться, правильный ли совет я дал мисс Винн. Мисс Портер, вероятно, согласится и на половину названной ею суммы, а возможно, и на меньшую. Если мисс Винн может получить документ о полном и безоговорочном отказе Портер от всех претензий к ней, скажем, тысяч за пять долларов, по–моему, ей следует согласиться. Если же она сейчас откажется от такого урегулирования, возможно, потом ей придется заплатить раз в десять или больше этого. С другой стороны, если вы или полиция схватите человека, которого вы ищете, ей не придется платить вообще. Вот поэтому я теперь и прошу вас посоветовать мне: не должен ли буду я позвонить мисс Винн и рекомендовать ей пойти на эту сделку тысяч за десять или меньше? Или же мне не следует делать это?

— Но вы не можете даже надеяться получить от меня какой–то ответ. Ни мисс Винн, ни вы не являетесь моими клиентами. Как член комиссии, вы можете спросить меня, надеюсь ли я найти этого мошенника и убийцу.

— Ну хорошо, я так и спрашиваю вас.

— И я отвечаю, что да. Рано или поздно, но он обречен.

— Меня устраивает это. В таком случае я не буду звонить ей.

Вулф положил трубку и, слегка кривя губы, взглянул на меня.

— Хорошо, хорошо, — заметил я. — Я же сказал только, что это возможно. Вы не думаете, что было бы неплохо, если бы я помог мисс Боннер проследить за мисс Портер при ее возвращении в Кармел?

— Нет, не думаю.

— У вас будут какие–нибудь особые указания для мисс Боннер?

— Нет. Она, очевидно, найдет мисс Корбетт на ее посту. Я ушел.

13

Сорока двумя часами позже, в девять часов утра в воскресенье, поблагодарив Фрица за завтрак, поставив на стол пустую чашку из–под кофе и направляясь в кабинет, я сказал себе вслух: «И это так я вынужден проводить уик–энд, совпавший с Днем памяти павших на войне!» Я был приглашен за город. Я был приглашен на морскую прогулку. Я был приглашен приятельницей сегодня во второй половине дня на стадион «Янки». А я вынужден был торчать здесь! Единственная причина, почему я не валялся в постели, а встал и был одет, состояла в том, что в восемь без двадцати меня разбудил телефон. Звонил Фред, сообщивший, что он едет сменить Сола. Через полчаса Сол доложил, что Алиса Портер долго спала в воскресенье, и это, видимо, должно было послужить наиболее сенсационной новостью, которую я узнал за длительное время.

В пятницу под негласным наблюдением Дол Боннер она приехала с Арбор–стрит прямо в Кармел, сделала тут кое–какие покупки на рынке и в аптеке и вернулась домой.

В кабинете я подошел к письменному столу и принялся рыться в воскресном выпуске газеты «Таймс» (в своем экземпляре, так как экземпляр Вулфа был у него в комнате) в поисках той ее части, которую я обычно просматриваю первой. Найдя, я хмуро пробежал ее, вырвал из газеты и швырнул на пол, воскликнув при этом: «Вот еще дьявольщина!» Вчера вечером, когда я смотрел по телевидению, как ковбой, сняв сапоги, шевелил пальцами, я подумал, что при такой жизни, кажется, интереснее сидеть в тюрьме. Если я подумал так всерьез, сейчас дело было только за мной. Ничего страшного мне не грозит, если даже меня арестуют за административное нарушение или даже мелкое преступление. Я набрал номер телефона квартиры Кеннета Реннерта и, не получив никакого ответа после тринадцати звонков, положил трубку. Из шкафа я вынул шесть коробок с различными ключами и минут двадцать подбирал те, что могли мне понадобиться. Из другого ящика этого шкафа я взял пару резиновых перчаток. Пройдя на кухню, я сообщил Фрицу, что пойду примерно на час погулять, и ушел. Идти нужно было минут двадцать.

Вообще–то говоря, я не намеревался попадаться. Мне казалось, что в чудесной большой комнате Реннерта, может быть, я найду нечто полезное. По прошлому опыту я знал, что Вулф одобрил бы мое решение, но, если бы я сказав ему заранее, он тоже был бы ответствен за него, и в таком случае нам пришлось бы делить ответственность за нарушение закона мною, поскольку оно было бы совершено по его предложению, а не по моей инициативе. Я не надеялся найти доказательство тому, что Реннерт — это Икс, но считал возможным раскопать нечто, свидетельствующее, что именно Икс убедил его обвинить Мортимера Ошина в плагиате или же он поступил так сам. И то и другое немногим бы помогло нам, но, возможно, что таким я добуду и еще кое–что.

Трижды с перерывами я нажимал звонок в квартиру Реннерта, но не получил какого–либо ответа и занялся дверью. Так же, как и с отпечатками пальцев, я не могу назвать себя специалистом по замкам, но за свою жизнь я многому научился. Разумеется, еще во время предыдущего визита стада я заметил, что замок двери на улицу и замок двери квартиры на лестничной площадке были одной и той же системы «Хансен». Куда бы вы ни пошли и где бы вы ни были, всегда следует замечать систему замков на тот случай, если когда–либо в будущем вам потребуется войти туда без чьей–либо помощи.

Замки системы «хансен» надежны, но у меня с собой был хороший набор ключей, никто меня не торопил, а если бы меня кто–то застал за этим занятием, я ответил бы, что, видимо, использую не тот ключ. Уже минуты через три, а возможно и скорее, я подобрал нужный ключ и вошел в дом. Лифта внизу не оказалось, я вызвал его и в кабине нажал кнопку с цифрой «4». На дверь в квартиру мне пришлось потратить больше времени, чем на дверь внизу, ибо я упрямо пытался открыть ее тем же самым ключом, но в конце концов все же добился своего. Осторожно приоткрыв дверь дюймов на шесть, я несколько минут стоял прислушиваясь, ибо в это время воскресного утра Реннерт мог не обратить внимания ни на телефонный, ни на дверной звонок. Ничего не слыша, за исключением некоторого шума от уличного движения, я открыл дверь пошире и вошел в чудесную большую комнату.

Реннерт лежал на спине на чудесной большой кушетке. Даже беглого взгляда издалека оказалось достаточным, чтобы убедиться, что он вовсе не спит. Лицо у него так распухло, что теперь никто не назвал бы его красивым. Из груди у него торчала рукоятка ножа. Реннерт был мертв дня три–четыре и, как минимум, не меньше двух.

Я оглянулся — никакого беспорядка или следов обыска. На столике у изголовья кушетки стояла наполовину полная бутылка виски и два бокала; лежали пачка сигарет и спички–книжка с открытой крышкой, тут же была пустая пепельница. Прекрасно понимая, что такой человек, как Реннерт, не будет спокойно лежать на кушетке и ждать, пока некто с ножом ударит его, если его чем–то предварительно не одурманили, что было вполне вероятным, я наклонился и понюхал бокалы, но, как и следовало ожидать, безрезультатно. Наиболее вероятный препарат, обычно применяемый в подобных случаях, не имеет ни вкуса, ни запаха, но даже если бы он обладал такими качествами, с помощью лишь обоняния да еще через три–четыре дня обнаружить его, конечно, невозможно.

Ручка ножа в груди Реннерта была сделана из коричневой пластмассы. У меня тут же возникла догадка, почему инструмент преступления на этот раз не был удален. Для проверки своей догадки я заглянул на чудесную маленькую кухоньку и уже во втором открытом мною ящике среди других предметов увидел два еще таких же ножа, точно с такими же рукоятками. Это подтвердило и мою первую догадку. Вы не сможете потихоньку прокрасться на кухню и стащить нож из ящика буфета, если глаза человека, к которому вы пришли в гости, открыты и он может использовать свои мускулы.

Сделав две такие хорошие догадки, я решил, что для воскресного утра этого вполне достаточно. Возможность провести часа два, занимаясь обыском здесь даже в резиновых перчатках, не показалась мне привлекательной. Обнаружение вас в доме, куда вы проникли незаконно, ничего приятного не обещает, а ситуация окажется куда более щекотливой, если хозяин этого дома будет найден тут же мертвым, да еще с ножом в груди. Я немедленно пришел к выводу, что вчера я не мог подумать всерьез, будто бы жизнь в тюрьме окажется более интересной. Кроме того, я ведь обещал Фрицу, что вернусь примерно через час.

Я вышел из квартиры, вытер носовым платком все, к чему я прикасался обнаженными пальцами — ручку двери квартиры, дверцу лифта и кнопку в лифте. Потом я снял резиновые перчатки и засунул их в карман. Все в порядке. Кнопку спуска в лифте я должен был вытереть платком внизу.

Однако мне не пришлось сделать этого. Как только лифт остановился внизу, естественно, что я прежде всего посмотрел через стекло дверцы кабины. В вестибюле никого не было, но дверь сюда уже начала открываться снаружи человечком без пиджака. Над ним возвышалась большая квадратная физиономия сержанта Пэрли Стеббинса. В такие минуты вы не думаете, потому что для этого нет времени, а просто нажимаете в лифте кнопку против цифры «2», что я и сделал. Превосходная штука все–таки электричество — лифт немедленно пришел в движение, а когда он остановился на втором этаже, я вышел из кабины. Как только дверца закрылась за мной, лифт тут же начал опускаться, что свидетельствовало о том, что кто–то в вестибюле нажал кнопку вызова. Прямо–таки чудеса!

Я оказался в маленьком холле. Теперь уже все зависело от того, как мне повезет. Вероятно, один шанс из миллиарда был за то, что Перли выйдет тоже на втором этаже, и если он так поступит, это будет означать, что все боги в небесах против меня и я попаду в исключительно неприятное положение. Однако лифт, поднимаясь, миновал второй этаж, и я бросился к лестнице. Один шанс из тысячи был за то, что человек без пиджака — дворник, наверное (я заочно извинился перед ним, так как мне, очевидно, следовало сказать — управляющий домом), остался в вестибюле, а не поднялся вместе с Стеббинсом, чтобы впустить его в квартиру Реннерта, но если так, тогда только несколько второстепенных божков были настроены против меня, и я еще мог справиться с ними. Я спустился: в вестибюле никого не оказалось. Однако мое положение все еще оставалось затруднительным. Пятьдесят против одного было за то, что у дома стояла полицейская машина с водителем, и десять против одного за то, что, если я выйду из дома на тротуар, он увидит меня. Решить это было просто. Я не стал выходить из дома, а нажал кнопку внутреннего телефона против фамилии Реннерта и снял трубку.

— Кто там? — почти сразу же спросили меня по телефону.

— Арчи Гудвин, мистер Реннерт. Вы, возможно, помните, что я был здесь дней десять назад. Вам тогда не понравилась предложенная мною сделка, но сейчас у меня есть новое предложение, которое может изменить ваше отношение к ней. Я полагаю, что вал следовало бы выслушать это предложение, ибо мне кажется, что вы найдете его заслуживающим внимания.

— Хорошо, зайдите.

Я подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Вытирать ее теперь уже не требовалось. Из лифта я вышел на четвертом этаже; на моем лице была дружеская улыбка для Реннерта, однако при виде сержанта Стеббинса я так удивился, что разинул рот и вытаращил глаза.

— Вы! — только и мог воскликнуть я.

— Слишком уж чертовски своевременно! — воскликнул Стеббинс слегка хриплым голосом и тут же резко повернулся к человеку без пиджака, стоявшему на пороге. — Взгляните хорошенько на этого типа. Вы видели, чтобы он где–нибудь слонялся тут.

— Нет, сержант, не видел. — Управляющий домом выглядел не совсем здоровым. — Никогда раньше я его не видел. Извините, но мне нужно в…

— Ни к чему там не прикасайтесь?

— В таком случае я должен буду… — Он бросился к лестнице и исчез.

— Как бы мне хотелось, чтобы я раньше «слонялся» тут, — заметил я. — Возможно, что я тогда видел бы убийцу, как он пришел или ушел, или то и другое. Сколько времени уже Реннерт мертв?

— Откуда вы знаете, что он мертв?

— Ну, знаете! Не только потому, что вы здесь, да еще в таком настроении, но еще и состояние вашего спутника, которого затошнило… Это произошло сегодня? Он был убит ударом ножа, так же как и остальные?

Стеббинс сделал шаг ко мне и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я хочу точно знать, почему вы появились здесь точно в это время, — еще более хрипло заявил он. — Вы пришли на квартиру Джекобса через пять минут после меня. Здесь вы оказались уже через три минуты после того, как приехал я. Вы появились тут вовсе не для того, чтобы увидеть Реннерта. Вначале вы позвонили, желая убедиться, дома ли он. Вы прекрасно знали что это не он спрашивал у вас, кто говорит. Вы знали, что это был я, так как хорошо различаете голоса. Вы также хорошо умеете лгать, и мне осточертело это. Ну–ка раскалывайтесь и скажите мне хоть немного правды.

— Но и вы бы тоже.

— Чего тоже?

— Вы тоже вначале позвонили бы ему. Разве после того, как вы позвоните кому–нибудь и не получите ответа, вы приходите к выводу, что этот человек мертв, и направляетесь к нему, чтобы убедиться в этом? Надеюсь, что нет. Почему вы появились тут точно в это время?

Стеббинс было даже стиснул зубы, но потом ответил:

— Хорошо, я скажу вам. В пятницу и вчера управляющему домом звонили люди, к которым Реннерт должен был приехать на уик–энд. Управляющий домом подумал, что Реннерт просто решил поехать куда–то еще, но все же, не желая заходить в квартиру, он позвонил в полицейское бюро по розыску пропавших без вести. В бюро было решили, что это еще одна ложная тревога, но сегодня утром кто–то из чиновников там вспомнил, что видел фамилию Реннерта в какой–то сводке, и позвонил нам. Ну, а теперь ваша очередь, и, клянусь всеми святыми, я хочу только правду, да поживее!

— Очень жаль, что я, видимо, всегда вас раздражаю, — задумчиво хмурясь, заметил я. — Но как бы раздражены вы ни были, мне кажется, что единственно правильное, что вы могли бы сделать, это арестовать меня и отвезти в полицию, хотя даже я не знаю за что. Я звонил от дверей в квартиру, но это не является даже административным правонарушением. Единственное, что я хочу сделать, так это помочь вам, поскольку я уже здесь. Если вы тут всего три минуты, у вас не было еще времени взять необходимые пробы для анализа и все такое. Возможно, он еще живой. Я буду рад…

— Вон отсюда! — заорал Стеббинс, сжав кулаки. Жилы на шее у него набухли. — Вон!

На лифте я не поехал. Стеббинс знал, что наиболее естественным для меня будет повидать управляющего домом, чтобы основательно расспросить его, и поэтому я спустился по лестнице. Управляющего я нашел в подвале — бледного и расстроенного. Он или чувствовал себя очень плохо, или был слишком испуган, или, может быть, думал, что убийца — это я. Я рекомендовал ему выпить горячего крепкого чая без сахара, нашел боковую дверь на улицу и направится домой. Шел я не спеша, так как не видел необходимости беспокоить Вулфа в оранжерее, ибо ничего срочного у меня не было. Реннерт был давно мертв, и еще полчаса ничего не меняли.

Положив резиновые перчатки и ключи обратно в ящики, я налил себе джина, разбавил тонизирующей водой и просматривал в «Таймсе» раздел о спорте, когда в кабинете появился Вулф. Мы обменялись приветствиями, он сел в кресло, которое считает единственно подходящим для него во всем мире, позвонил, чтобы ему принесли пиво, и заявил, что я могу идти погулять. Вулф почему–то считал, что моя прогулка будет полезна ему.

— Я уже гулял, — ответил я, — и нашел еще труп, на этот раз Кеннета Реннерта.

— У меня нет настроения выслушивать всякий вздор. Иди погуляй.

— А это не вздор, — возразил я, откладывая газету. — Я позвонил Реннерту по телефону, но никто мне не ответил. Случайно у меня были с собой ключи и резиновые перчатки; думая, что я могу найти что–нибудь интересное в его квартире, я поднялся туда. Реннерт уже три–четыре дня валяется у себя на кушетке с ножом в груди и пока все еще там. Нож — тоже. По всей вероятности, Реннерту предварительно дали выпить чего–то дурманящего…

Я замолчал, так как на Вулфа нашло что–то. Он стучал правым кулаком по столу и орал, причем на языке, на котором он, очевидно, в детстве разговаривал в Черногории с Марко Вукчичем, когда тот был еще жив. Так он орал тогда, когда узнал о том, что Марко убит, и в течение многих лет еще только в трех случаях Фриц, принесший пиво, остановился и укоризненно взглянул на меня. Однако Вулф перестал кричать так же внезапно, как начал, гневно посмотрел на Фрица, а затем холодно сказал:

— Унеси обратно. Мне не нужно это.

— Но вы же…

— Унеси обратно! Пока я не схвачу за горло эту тварь, я не буду пить пиво… и не буду есть мясо.

— Но это же невозможно! Я мариную сейчас специально откормленных голубей!

— Выбрось их.

— Минуточку, минуточку, — вмешался я. — Ну, а как с Фрицем, Теодором и мною? Ну, хорошо, Фриц. Мы потрясены. Я больше не буду есть вареные огурцы.

Фриц разинул рот, тут же закрыл его и вышел. Вулф же, положив кулаки на стол, распорядился:

— Докладывай.

Мне было бы вполне достаточно для доклада минут шесть, но, решив, что ему следует немного остыть, я растянул это минут на десять, а затем, выложив все факты, продолжал:

— Мне нужна полная оценка, без скидки, обеих моих догадок — нож был взят из буфета на кухне, а Реннерт перед убийством был одурманен и находился в бессознательном состоянии. Еще одно предположение, в котором я не совсем уверен, состоит в том, что он был мертв уже часов восемьдесят — восемьдесят пять. Его убили поздно вечером в среду. Икс направился прямо к нему после того, как убил Джейн Огильви. Если бы убийца отложил это до того, как станет известно об убийстве Джейн Огильви, Реннерт бы насторожился и не допустил бы, чтобы ему в вино подсыпали какую–то отраву. Он мог подозревать Икса в убийстве Саймона Джекобса, но мог и не подозревать этого, тем более что в газетах не было ничего, указывающего на какую–то связь между его убийством и обвинением в плагиате, выдвинутым им три года назад. Однако, если бы Реннерту стало известно еще и об убийстве Джейн Огильви, несомненно, у него появились бы подозрения… Нет, больше, он знал бы наверное. Следовательно, Икс не мог ждать и не стал. Он отправился к Реннерту обсудить их претензии к Мортимеру Ошину, не сомневаясь, что Реннерт предложит ему выпить что–нибудь. Кстати, в свое время я не пробыл у него и трех минут, как он предложил мне выпить с ним.

Я остановился, чтобы перевести дыхание. Вулф раскрыл кулаки, а затем принялся сжимать и разжимать их.

— Теперь три замечания, — продолжал я. — Во–первых, мы получили ответ на вопрос, были ли действия Реннерта самостоятельными или представляли собой продолжение операций Икса. Нам ответил на это сам Икс. Я признаю, что сейчас, после смерти Реннерта, нам это не поможет, но все же несколько прояснит обстановку. Во–вторых, после смерти Реннерта его претензии к Мортимеру Ошину отпадают, и Ошин может потребовать обратно свои десять тысяч, комиссия завтра может отказаться от ваших услуг, а наблюдение за Алисой Портер обходится в три сотни долларов в сутки. В–третьих, ваша клятва не пить пиво и не есть мясо. Давайте забудем о ней, так как в тот момент вы временно были не в себе. Положение и так тяжелое, но оно окажется просто невыносимым, если вы будете голодать и умирать от жажды. — Я встал. — Я сейчас принесу вам пиво.

— Нет! — Вулф снова сжал кулаки. — Я дал обещание. Сядь.

— Да поможет нам Бог! — воскликнул я, садясь.

14

Всю оставшуюся часть дня мы совещались, делая перерывы лишь для принятия пищи. Обстановка во время еды была гнетущей. Специально откормленные голуби, маринованные в сливках и панированные соленой мукой с перцем, мускатными орехами, гвоздикой, тмином, ягодами можжевельника, подававшиеся на сухариках с джемом из красной смородины и политые соусом из сливок на мадере, — одно из любимых блюд Вулфа. Обычно он съедает трех голубей, но мне известны случаи, когда он справлялся и с четырьмя. В тот день я хотел поесть на кухне, но — нет. Мне пришлось сидеть с ним в столовой и есть своих двух голубей, пока он с кислым видом тыкал вилкой в зеленый горошек, в салат и жевал сыр. Легкий ужин в воскресенье вечером был так же отвратителен. Обычно Вулф в это время ест или сыр, или паштет из анчоусов, или паштет из куриной печенки, или селедку в сметане, но, очевидно, его отказ от мяса распространялся также и на рыбу. Он поел сыра с крекерами и выпил четыре чашки кофе. Позднее в кабинете он разделался с блюдом орехов, а потом отправился на кухню за щеткой и совком, чтобы собрать скорлупу со стола и с ковра. Все это лишь усиливало агонию.

В его теперешнем состоянии он был даже готов попробовать заняться расследованием одной или более обычных версии, включая даже и такую, которая была уже использована полицейскими, если она обещала что–то. Мы обсуждали все их, и я составил следующий список:

1. Тщательно обыскать квартиру Реннерта и «келью» Джейн Огильви.

2. Попытаться узнать хотя бы что–нибудь от миссис Джекобс, мистера и миссис Огильви.

3. Узнать фамилии всех, кому было известно о нашем намерении заняться Джекобсом, разобраться с ними и повидать возможных преступников.

4. Попытаться проверить обстоятельства встречи Джекобса с Иксом вечером в понедельник 25 мая.

5. Попытаться найти кого–нибудь, кто видел какую–нибудь машину, стоявшую на улочке за домиком Джейн Огильви вечером в среду 27 мая.

6. Попытаться найти кого–нибудь, кто видел Икса или любого незнакомого человека, входившего в здание на Тридцать седьмой улице вечером в среду 27 мая.

7. Повидать несколько сотен друзей и знакомых Джекобса, Джейн Огильви и Реннерта и выяснить, были ли эти трое знакомы с одними и теми же определенными людьми или одним и тем же определенным человеком.

8. Попытаться узнать, как распорядились Джекобс и Джейн Огильви деньгами, выколоченными ими от Ричарда Экклза и от наследников покойной Марджори Липпин; если же они передали крупную сумму из этих средств Иксу, попытаться установить, как это было сделано. То же самое в отношении средств, полученных Алисой Портер от Эллен Стюрдевант.

9. Попытаться сделать Алисе Портер такое же предложение, какое мы намеревались сделать Джейн Огильви. Если не удастся, испугать ее или же попробовать получить согласие Эллен Стюрдевант и ее издательства «Макмюррей и компания» не возбуждать уголовное преследование против Алисы Портер и не требовать от нее возврата полученных денег, если она скажет, кто такой Икс.

10. Получить список членов НАПИД и поговорить с Корой Баллард о каждом.

11. Добыть экземпляров двести «Только любовь», «Все мое — твое» и «На земле, не на небесах» и разослать их книжным рецензентам и по издательствам с сопроводительным письмом, в котором будут содержаться доказательства того, что все они написаны одним и тем же человеком; спросить в этом письме, известно ли им что–либо еще из опубликованного этим же человеком или имеющегося в представленных им рукописях.

При обсуждении последнего пункта из списка перед Вулфом лежали рукописи двух первых произведений и экземпляр третьего. Все это было возвращено сегодня днем Кремером, как он и обещал.

Имелись еще и некоторые другие предложения, но я не счел нужным записывать их. По каждому из перечисленных пунктов я мог бы возражать и указывать на определенные трудности, но они были настолько очевидны, особенно по первым восьми, что я не стал делать это.

Самым трудным было определить мотив. При расследовании убийств в девяноста девяти случаях из ста очень скоро выясняется, что лишь несколько человек — часто двое–трое — имели мотив, и вы двигаетесь отсюда. На этот раз с самого начала мотив четко не вырисовывался, и затруднение состояло в определении того, у кого же он был. Он мог быть у каждого умеющего читать, писать и управлять машиной, ну, скажем, миллионов у пяти только в Нью–Йорке, причем никаких данных ни на кого не было, за исключением намека на Алису Портер, которая в полночь в воскресенье еще была жива, Пензер сменил Орри вовремя, доложил, что свет в доме погас в 10.52 и с тех пор там все спокойно. Вулф отправился спать, заявив, что утром мы решим, как заняться Алисой Портер.

В понедельник утром, когда я наливал себе третью чашку кофе, Фриц спросил меня, почему я так нервничаю. Я ответил, что ничего я не нервничаю. Он настаивал на своем и сказал, что в течение последних десяти минут я все время дергаюсь и пью уже третью чашку кофе. Я ответил, что в этом доме все стали больно уж наблюдательными. Фриц воскликнул: «Вот видишь? Ты очень даже нервничаешь!» — после чего я взял чашку и ушел в кабинет.

Да, я нервничал. В 7.39 позвонил Фред Даркин, доложивший, что едет сменить Сола и что Дол Боннер едет с ним; в 8.20 и уж, во всяком случае, не позднее 8.30 должен был звонить Сол, а он в 8.45 еще не сделал этого. Если бы речь шла о Фреде или об Орри, я еще мог бы подумать, что у них произошла какая–нибудь маленькая неприятность, вроде прокола покрышки, но у Сола этого никогда не произойдет. В девять часов я уже был уверен, что случилась какая–то крупная неприятность, в 9.15 не сомневался, что Алиса Портер мертва, а в 9.20 убедил себя, что Сол тоже мертв. Когда в 9.25 раздался звонок телефона, я схватил трубку и рявкнул в нее «Ну?». Конечно, так нельзя отвечать по телефону.

— Арчи?

— Да.

— Говорит Сол. У нас тут — цирк.

Я так обрадовался, что у Сола всего лишь цирк, что даже заулыбался телефону и сказал:

— Не может быть! И тебя укусил лев?

— Нет, но меня кусает заместитель шерифа, сопровождаемый полицейским. Фред не пришел сменить меня, и в 8.15 я отправился к месту, где в укрытии стояла моя машина. Там же оказался и Фред, отказывавшийся отвечать на вопросы, которые задавал ему заместитель шерифа графства Патнем. Рядом с ним стоял твой старый дружок сержант Пэрли Стеббинс.

— О! А!

— Да, да. Стеббинс сообщил заместителю шерифа, что я тоже работаю на Ниро Вулфа. Больше он ничего не сказал, зато заместитель шерифа не закрывал рта. Фред, очевидно, показал ему свои водительские права и замолчал. Я решил, что все это уж несколько чересчур, и сообщил кое–что еще, но без всякого результата. Заместитель шерифа задержал нас обоих по обвинению в нарушении границы владения с причинением ущерба, бродяжничестве, а потом добавил еще: и нарушение общественного порядка. По радио из своей машины он вызвал еще одного полицейского. Пока нас везли, на дороге образовалась пробка. Нас доставили в Кармел и держат здесь. Это я звоню своему адвокату. Наверное, заместитель шерифа намерен потолкаться около того дома, так же как и Стеббинс. По дороге сюда мы останавливались минуты на две на шоссе, где за машиной Дол Боннер стояла еще одна полицейская машина. Наверное, Долли тоже обвиняют в нарушении границы владения. Когда мы проезжали, она о чем–то разговаривала с полицейским. Если ее тоже доставили в Кармел, то я ее пока не видел здесь. Я сейчас говорю из кабинки телефона–автомата в здании, в котором находится канцелярия шерифа. Номер телефона в канцелярии шерифа: Кармел пять–три–четыре–шестьшесть.

Когда Сол докладывает о чем–то, никаких дополнительных вопросов задавать ему не требуется, но я все же спросил:

— Ты уже позавтракал?

— Еще нет. Вначале я хотел позвонить тебе, а сейчас позавтракаю.

— Ешь больше мяса. К празднованию Дня четвертого июля мы попытаемся освободить тебя. Кстати, перед уходом с поста ты видел Алису Портер?

— Да. Она подстригала траву.

Я сказал, что все понял, положил трубку, минуты две рассматривал ее, а затем по лестнице поднялся в оранжерею. Между мною и целью моего прихода находились тысяч десять орхидей, многие из них в полном цвету. Это могло ослепить каждого, даже такого человека, как я, видевшего все это довольно часто, но тем не менее я продолжал свой путь в то помещение оранжереи, где производится пересадка растений. Теодор стоял у раковины и мыл цветочные горшки, Вулф возился с торфом. Услыхав мои шаги, он повернулся ко мне, поджал губы и вздернул подбородок, так как понимал, что по какому–нибудь пустяку я не стал бы подниматься три пролета по лестнице и врываться к нему.

— Не волнуйтесь, — начал я. — Она еще жива или, во всяком случае, была живой два часа назад — подстригала траву на лужайке. Однако Сол и Фред в кутузке, а у Дол Боннер возник роман с местным фараоном.

Вулф поставил на верстак бутыль, которую держал в руке, повернулся ко мне и предложил.

— Продолжай.

Я продолжил рассказ и повторил, что сказал Сол мне и что я ответил ему. Вулф опустил подбородок, но губы у него оставались сжатыми. Как только я закончил, он заметил:

— Но ты все же рассматриваешь мое обещание не есть мяса как тему для издевательских шуток.

— Ничего подобного. Просто я был очень огорчен.

— Уж я–то знаю тебя… Заместитель шерифа, очевидно, болван. Ты уже позвонил Паркеру?

— Нет.

— Позвони ему немедленно. Скажи ему, чтобы он добился, если возможно, аннулирования предъявленных обвинений, а если это не удастся — освобождения Сола и Фреда под денежный залог. Кроме того, позвони или мистеру Харвею, или мисс Баллард, или мистеру Тэббу и сообщи, что я буду на заседании в половине третьего.

— Что, что? — удивился я.

— Может быть, мне повторить?

— Не нужно. Я поеду с вами?

— Конечно.

Проходя по оранжерее среди рядов орхидей и спускаясь по лестнице, я думал, что до окончания расследования этого дела мы поставим рекорд по нарушениям своих правил, если, конечно, когда–нибудь закончим его вообще. Из кабинета я позвонил адвокату Натаниэлю Паркеру, к услугам которого Вулф всегда прибегает в тех случаях, когда требуется вмешательство именно адвоката, и застал его в конторе. Положение ему не понравилось. По его словам, местные власти за городом терпеть не могут, когда у них шныряют частные детективы из Нью–Йорка, особенно если объектом их внимания является не какой–то хорошо известный преступник, а местный житель, да еще владелец какой–то собственности. И к нью–йоркским адвокатам никакой нежности они не питают. По его мнению, было бы целесообразнее поручить все сделать одному адвокату в Кармеле, которого он знал, а не появляться там самому; я одобрил его предложение. По меньшей мере еще девятьсот долларов будет выброшено на ветер.

Я было начал набирать номер телефона Филиппа Харвея, но вовремя вспомнил, что обещал не звонить ему раньше полудня, и поэтому вместо него позвонил Джерому Тэббу. Женский голос ответил мне, что мистер Тэбб работает и беспокоить его сейчас нельзя; может быть, ему передать потом что–нибудь? Женщина была, видимо, удивлена и даже, кажется, несколько рассержена, что в мире нашелся человек, не знавший этого. Я попросил ее сообщить Тэббу, что Ниро Вулф приедет на заседание совета, назначенное на два тридцать, однако, зная, что поручения не всегда передаются по назначению, тут же позвонил Коре Баллард в канцелярию НАПИД. Мисс Баллард была рада слышать, что мистер Вулф будет присутствовать на заседании. Я позвонил также домой Орри Кэтеру и Сэлли Корбетт в контору Дол Боннер, информировал их о цирке и сообщил, что впредь до новых указаний операция отменяется. Орри, нигде не служивший, спросил, можно ли ему заняться теперь чем–нибудь еще в другом частном агентстве. Я ответил отрицательно и велел ему быть в готовности. В конце концов сорок долларов (его ставка в день) были мелочью.

Придя на кухню, я сказал Фрицу, что завтрак должен быть подан точно в час, так как в два мы должны будем уехать по делу. У Фрица был вопрос ко мне. Он готовил для Вулфа особый омлет, изобретенный им самим, и ему хотелось знать, буду ли я тоже есть этот омлет или, может быть, ему следует поджарить ветчины для меня? Я спросил, что будет в его омлете. Он ответил: четыре яйца, соль, перец, столовая ложка эстрагонного масла, две столовые ложки сливок, две столовые ложки белого сухого вина, пол чайной ложки мелко накрошенного лука шалот, треть чашки целого миндаля и двадцать свежих грибов. Я подумал, что этого будет вполне достаточно для нас обоих, но Фриц ответил, боже мой, нет, конечно, и спросил, не приготовить ли мне такой же омлет. Я согласился. Фриц предупредил меня, что в последнюю минуту он, может быть, добавит еще джем из абрикосов. Я ответил, что готов пойти на такой риск.

15

В 2.35 мы с Вулфом, предварительно плотно заправившись омлетом, вышли из шаткого, старенького лифта на третьем этаже клуба «Клевер» на одной из Шестидесятых улиц недалеко от Пятой авеню. Мы оказались в высоком просторном старинном холле, выглядевшем вполне прилично. Никого в нем не было. Мы оглянулись, услыхали чьи–то голоса за закрытой дверью, распахнули ее и вошли.

Человек около сорока (за исключением шестерых мужчин) сидели за длинным прямоугольным столом, покрытым белой скатертью, на котором стояли кофейные чашки, стаканы для воды, пепельницы, лежали блокноты и карандаши. Мы стояли, Вулф со шляпой в одной руке и с тростью в другой. Трое или четверо присутствовавших говорили одновременно, причем никто не обращал внимания на нас. За столом справа сидели трое членов комиссии: Эми Винн, Филипп Харвей и Мортимер Ошин. С другой стороны стола сидела Кора Баллард, а рядом с ней президент НАПИД Джером Тэбб. Я узнал его по фотографии на суперобложке его книги, которую когда–то читал. Рядом с ним сидел его вице–президент, который, если верить недавно прочитанной мною статье, зарабатывал ежегодно около миллиона долларов на музыкальных комедиях, составляя для них либретто и сочиняя стишки. Я узнал еще кое–кого из присутствующих: четырех романистов, трех драматургов и чьего–то биографа, но затем к нам подошел Харвей. Разговор прекратился, и головы присутствовавших повернулись к нам.

— Ниро Вулф, — представил нас Харвей. — Арчи Гудвин.

Харвей взял у Вулфа шляпу и трость, а какой–то писатель или драматург пододвинул к столу два стула для нас. Если бы я был председателем, президентом или секретарем, стулья, конечно бы, уже стояли там; ведь, в конце концов, было заранее известно о нашем приходе.

— Вы пришли несколько раньше, мистер Вулф, — заявил Джером Тэбб, но, взглянув на свои часы, тут же добавил: — Я знаю, что время именно то, о котором мы договаривались, но мы еще не закончили обмен мнениями.

— Если бы вы поставили часового в вестибюле, он мог бы остановить нас, — недовольно возразил Вулф, раздраженный, как всегда, тем, что стул был узок и неудобен для него. — Если обмен мнениями не имеет отношения ко мне, вы можете закончить его после моего ухода. Если же это касается меня — продолжайте.

Знаменитая писательница захихикала, а двое писателей засмеялись.

— Давайте послушаем, что он скажет. Почему бы нет? — заявил знаменитый писатель.

— Господин президент. Как я уже говорил раньше, все это совершенно неправильно, — подняв руку, сказал неизвестный мне человек. — Мы почти никогда не разрешаем посторонним присутствовать на наших заседаниях, и я не вижу оснований делать какие–либо исключения из этого правила сейчас. Председатель Объединенной комиссии по вопросам плагиата сделал сообщение, доложил разработанные им рекомендации, и это должно стать основой нашей…

Он закончил эту фразу, но я не расслышал ее конец, так как одновременно заговорили человек пять–шесть.

Тэбб постучал ложкой по стакану, и все утихли.

— Вопрос о присутствии мистера Вулфа уже обсуждался, — властно заявил он. — Я доложил вам о том, что пригласил его, вопрос этот был поставлен на голосование и решен. Голосовать вновь мы не будем. Кроме того, я не представляю себе, как мы можем определить свою позицию на основании только доклада и рекомендаций председателя Объединенной комиссии. Одна из причин назначения этого внеочередного заседания как раз и состоит в том, что трое членов комиссии от НАПИД не согласны с ними. Они категорически возражают. Я хочу попросить мистера Вулфа изложить свое мнение, но вначале ему следует в общих чертах познакомиться с ходом нашего обсуждения. Прошу никого не прерывать. Мистер Харвей, начните вы, но коротко.

Председатель комиссии откашлялся, посмотрел вокруг, а затем сказал:

— Ну, что ж, я скажу вам, что чувствую на сей счет. Я не проявляю никакого энтузиазма по поводу использования услуг частного детектива, но подчинился мнению большинства. Сейчас вопрос вышел далеко за рамки тех задач комиссии, для реализации которых она была создана. Убиты уже трое. В прошлую среду Ниро Вулф заявил комиссии, что он разоблачит убийцу Саймона Джекобса вне зависимости от того, аннулируем ли мы свой договор с ним или нет. Я полагаю, что теперь он, очевидно, заявит о своем намерении разоблачить убийцу Джейн Огильви и Кеннета Реннерта. Конечно, все это хорошо, и я за разоблачение убийц, но это вовсе не дело нашей комиссии. Это не только не дело комиссии, но и незаконно, и может вовлечь нас в серьезные неприятности. Мы не руководим действиями Ниро Вулфа и ничего не знаем о них. Он заявил, что должен располагать полной свободой действий, что не скажет нам, что делает и что намерен делать. По–моему это опасно. Как я уже говорил, если совет НАПИД не предложит комиссии аннулировать договор с Ниро Вулфом, единственное, что я могу сделать, это выйти из состава комиссии. Иного выхода для себя я не вижу.

Сразу заговорили двое или трое, однако Тэбб вновь постучал по стакану.

— Вы сможете высказаться потом, мистер Ошин? Покороче.

Ошин затушил сигарету в пепельнице.

— Сейчас, после смерти Кеннета Реннерта, я нахожусь в ином положении. До сегодняшнего дня меня можно было бы обвинять в том, что я лично был заинтересован в продолжении расследования, что, впрочем, соответствовало действительности. Я и не отрицаю, что, внося десять тысяч долларов, я надеялся, что это избавит меня от необходимости платить Реннерту сумму в десять раз большую. Сейчас лично мне ничего не угрожает. Мои десять тысяч были взносом на расходы комиссии, а один из членов комиссии от владельцев издательств — Декстер — заявил, что он согласен заплатить, сколько потребуется, и мне кажется, что нам следует попросить Ниро Вулфа продолжать его расследование. Мы окажемся трусами, отказавшись продлить договор с Вулфом. Очень хорошо, если он хочет разоблачить убийцу, но, сделав это, Вулф одновременно разоблачит и того, кто организовал эту аферу с обвинениями в плагиате то есть сделает то, ради чего мы обратились к нему. Этот тип не убит, он по–прежнему жив и находится на свободе. Должны ли мы капитулировать только потому, что, как нам стало известно, этот человек не только аферист, но еще и убийца? Я не считаю тактичными угрозы о выходе из комиссии, но если комиссия примет решение аннулировать договор с Вулфом, мне придется выйти из нее, да пожалуй, и из НАПИД.

В комнате послышался гул, однако Тэбб снова постучал по стакану и сказал:

— Мисс Винн? Покороче, пожалуйста.

Нос мисс Эми Винн морщился, ее стиснутые руки покоились на кромке стола. Она явно находилась в затруднительном положении, поскольку отсутствовал Рубен Имхоф, который мог бы посоветовать ей, что нужно сказать.

— Вообще–то говоря, мне кажется, что я не должна занимать какую–то позицию по обсуждаемому вопросу, поскольку нахожусь в одинаковом…

— Мисс Винн, пожалуйста, погромче.

— Я нахожусь сейчас в таком же положении, — немного громче продолжала мисс Винн — в каком еще недавно находился мистер Ошин. Человек, обвинивший его в плагиате, мертв, однако Алиса Портер, предъявившая мне аналогичную претензию еще жива. Ниро Вулф утверждает, что со мной дело обстоит иначе, что рассказ на основе которого она возбудила иск ко мне, написан не тем человеком, который написал вещи, послужившие основанием для предъявления иска к остальным, а самой Алисой Портер, но что это существенного значения не имеет, поскольку тот неизвестный написал рассказ, на основе которого она выдвинула обвинение в плагиате против Эллен Стюрдевант, и, следовательно, если его арестуют, все это всплывет наружу, и она тоже будет разоблачена, и, как сказал мистер Ошин, я тоже окажусь в ином положении, чем другие. Таким образом получается что я по–прежнему лично весьма основательно заинтересована во всем этом и поэтому, как мне кажется, я не имею права занимать ту или иную позицию и могу выйти из комиссии, если вы сочтете это желательным.

— Ничего себе, хороша комиссия! — пробормотал кто–то. — Кажется, все члены намерены выйти из нее.

Харвей хотел сказать что–то, но Тэбб снова постучал по стакану.

— Мы еще не закончили. Я хочу выслушать мнение нашего юриста по поводу заявления мистера Харвея о том, что нам следует аннулировать договор с мистером Ниро Вулфом, поскольку он незаконен и действия Вулфа могут послужить причиной серьезных неприятностей для нас. Мистер Сакс?

Плотный, широкоплечий человек с острыми черными глазами, примерно моего возраста, облизал губы.

— С юридической точки зрения ситуация особой сложности не представляет, — заявил он. — Вы должны написать Вулфу письмо, в котором необходимо точно и определенно указать, что вы поручаете ему расследовать обоснованность предъявленных обвинений в плагиате и ничего больше. В этом случае, если он совершит нечто, дающее основание для предъявления ему обвинения в нарушении закона, например, в укрытии от полиции каких–то доказательств, или в создании помех для нормального отправления правосудия, или что–то там еще, вы не будете нести никакой юридической ответственности за его действия. Конечно, после этого могут появиться отрицательные комментарии в прессе, конечно, на вашем имени может появиться какое–то пятно, но никто не может привлечь вас к ответственности, если вы наняли человека, который нарушил закон, находясь у вас на службе, причем сделал это без ваших указаний, поскольку вы не давали согласия на это и вообще ничего не знали. Если вы найдете нужным послать такое письмо и поручите мне составить его проект, я буду рад сделать это.

Мы с Вулфом обменялись взглядами. Юрист говорил так же, как сказал бы Натаниэль Паркер.

— Теперь, очевидно, вопрос для нас ясен, — заявил Тэбб. — Я хочу спросить мнение мисс Баллард. Она пыталась несколько раз сказать что–то, но мы не дали ей закончить. Кора? Покороче.

У Коры Баллард был виноватый вид.

— Я не знаю, — заговорила она, постукивая карандашом по блокноту, — но мне кажется, дело в том, что я просто боюсь. Мне известно, что мистер Вулф очень умный человек, я немножко знаю о его методах работы, как, очевидно, знаете и вы все. Я не намерена, конечно, критиковать его, ибо он знает свое дело так же, как каждый из вас знает свое писательское дело, но я с отвращением думаю о том, что наша Ассоциация может оказаться вовлеченной в такую сенсацию, как процесс по делу об убийстве. Вот мистер Харвей не упомянул тут, что нью–йоркская полиция тоже занимается сейчас расследованием этого дела о трех убийствах, и, как мне кажется, вы можете быть уверены, что полицейские не прекратят дела, пока не арестуют убийцу. Коль скоро мы тоже разыскиваем этого же человека, я думаю, что нам не следует платить частному детективу за то, что делает полиция. — Кора Баллард виновато улыбнулась. — Надеюсь, мистер Ошин не обидится, если я не соглашусь с его утверждением о том, что в подобном случае мы окажемся трусами.

— И я тоже не согласен, — вмешался Филипп Харвей, — и не понимаю, как можно ожидать от нас…

Тэбб постучал по стакану, Харвей пытался продолжать, но на него зашикали сразу несколько человек.

— Я полагаю, что вы довольно подробно обсудили различные точки зрения, — сказал Тэбб. — Мистер Вулф, вы желаете сказать что–нибудь?

Вулф повернул голову вначале направо, потом налево. Сидевшие спиной повернулись к нам.

— Во–первых, — начал Вулф, — я должен отметить, что две ваши книги доставили мне удовольствие, из трех я получил информацию, а одна стимулировала процесс моего мышления. Две или три…

— Назовите их, — потребовала знаменитая писательница.

Послышался смех. Тэбб постучал по стакану.

— … после прочтения двух–трех ваших книг я не испытал ничего, кроме раздражения или скуки, но в целом я нахожусь в большом долгу перед вами. Именно поэтому я и приехал сюда. Увидев ваши фамилии на официальном бланке Ассоциации, я захотел помочь вам не уклоняться от ответственности. Вы все коллективно ответственны за насильственную смерть троих лиц.

Пятеро или шестеро присутствующих заговорили одновременно, и Тэбб даже не постучал по стакану. Вулф поднял руку.

— Прошу вас… Я лишь констатировал факт. Вы назначили комиссию и поставили перед ней конкретную задачу. Для выполнения этой задачи комиссия наняла меня. Комиссия вручила мне материалы — различные документы и прочее. После изучения их я пришел к определенному выводу, который следовало бы давно сделать, а именно: подстрекателем в первых трех случаях обвинения в плагиате был один и тот же человек. Изучая дополнительные материалы, полученные мною самим — книги, написанные истцами, — я сделал еще один вывод: ни один из истцов не был этим подстрекателем, что полностью изменило картину расследования, расширив его объем настолько, что я заявил вашей комиссии о невозможности для меня продолжать его. Именно один из членов вашей комиссии предложил попытаться убедить одного из истцов — Саймона Джекобса — стать нашим информатором. Нехотя, по настоянию комиссии, я согласился с этим предложением, одна из особенностей которого состояла в том, что о нем должны были узнать различные люди. За несколько часов о нем узнали сорок семь человек. Прямым последствием реализации этого предложения явилось убийство Саймона Джекобса еще до того, как мистер Гудвин успел переговорить с ним. Человек, которого мы ищем, опасаясь, что мы попытаемся договориться также с Джейн Огильви или с Кеннетом Реннертом, убил и их, что также явилось прямым результатом реализации этого предложения.

Вулф снова посмотрел вначале налево, а потом направо и продолжал:

— Я повторяю, что эти выводы следовало бы сделать давно и на этом основании провести компетентное расследование. Все те доказательства и данные, на основании которых я пришел к таким выводам, были известны больше года. Из–за этих выводов, сделанных мною в процессе выполнения поручения, данного мне комиссией при реализации плана, выдвинутого членом вашей комиссии и одобренного всей комиссией, было убито трое. Сейчас вы обсуждаете вопрос, не попытаться ли вам увильнуть от ответственности. Возможно, что это предусмотрительно, но, во всяким случае, не свидетельствует о вашем мужестве, и кое–кто может даже не считать это порядочным или честным. Я предоставляю вам решить это самим. Мистер Харвей, вы оспариваете какие–либо из названных мною фактов?

— Ваши факты довольно убедительны, — согласился Харвей, — но один факт вы опустили. Вы сами признали, что действовали не так, как следовало бы. Вы признали также, что, если бы не ваша халатность, Джекобс сейчас мог бы еще быть жив. Ответственны ли мы за вашу ошибку?

— Нет, — резко ответил Вулф. — Поскольку план был известен очень многим, я должен был принять соответствующие меры для охраны мистера Джекобса. Однако вы говорили совсем о другом. Допущенная мною халатность вовсе не снимает ответственности с вашей Ассоциации. Я не буду возражать, если вы пожелаете отказаться от моих услуг из–за моей некомпетентности, но в таком случае для выполнения взятого вами на себя обязательства вы должны будете поручить расследование кому–то еще. Мистер Тэбб, вы предложили мне высказаться, и я сделал это, — Вулф встал. — Если у вас все…

— Минуточку, — остановил его Тэбб. — У кого еще есть вопросы к мистеру Вулфу?

— У меня, — заявил один из присутствующих. — Вы слышали предложение мистера Сакса о том, что мы можем написать вам письмо с предложением провести расследование заявлении о плагиате и только. Вы примете такое письмо?

— Конечно. Если я разоблачу мерзавца, чтобы удовлетворить вас, я разоблачу и убийцу, а это удовлетворит меня.

— В таком случае я предлагаю проголосовать за предложение о том, чтобы обязать председателя комиссии поручить мистеру Саксу составить проект письма, подписать его и отправить мистеру Ниро Вулфу, уполномочивая его продолжать расследование.

Еще двое членов комиссии поддержали это предложение.

— Надеюсь, вы все понимаете, — заявил Харвей, — что я не смогу выполнить подобное поручение и дать такие указания мистеру Саксу. Если это предложение будет принято, вам придется выбрать нового председателя.

— Мортимер Ошин, — предложил кто–то.

— Этот вопрос мы решим после того, как проголосуем за предложение. Возможно, что его и решать не потребуется, — заметил Тэбб. — Прежде чем мы приступим к обсуждению предложения, я спрашиваю, если ли у кого–нибудь еще вопросы к мистеру Вулфу?

— Вот я хотела бы спросить, — поднялась одна из присутствующих женщин, — известно ли ему, кто же убийца?

— Если бы мне было известно это, я не пришел бы сюда, — сердито ответил Вулф, все еще стоя.

— Еще вопросы? — продолжал Тэбб. Видимо, ни у кого больше вопросов не было. — В таком случае приступим к обсуждению.

— Ну, во мне вы не нуждаетесь для этого, — заявил Вулф. — Я признателен за то, что вы пригласили меня присутствовать, и если мое замечание вначале создало у вас впечатление, что я принял его единственно для того, чтобы помочь вам не уклониться от ответственности, хочу уточнить это. Мне нужно также и заработать гонорар. Пошли, Арчи.

Вулф повернулся и направился к двери. Я взял его шляпу и трость со стула и забежал вперед, чтобы распахнуть дверь перед ним.

16

Мы вернулись домой в 3.35, как раз в часы второго ежедневного свидания Вулфа с его орхидеями. На столе у меня лежала записка Фрица, в которой сообщалось о трех телефонных звонках: от Лона Коэна, Декстера из «Тайтл хауз» и от одной моей приятельницы. Я позвонил Декстеру. Он поинтересовался, соответствует ли действительности слух о том, что совет НАПИД проводит специальное заседание для выработки указаний объединенной комиссии аннулировать договор с Ниро Вулфом. Полагая, что неразумно рассказывать даже сознательному издателю о том, что сделали или делают писатели и драматурги, я ответил, что нам известно о таком слухе, но мы не знаем ничего определенного, а это полностью соответствовало действительности, поскольку мы не присутствовали во время голосования предложения. Декстер сказал, что совет НАПИД не имеет права давать какие–то указания Объединенной комиссии, и если членам совета не известно это положение, они скоро узнают о нем. На Лона Коэна я не стал тратить время — он позвонит еще раз. Звонок приятельницы был моим личным делом, и я сделал все, что нужно.

Вскоре после пяти позвонил Сол Пензер — из будки телефона–автомата в аптеке в Кармеле.

— Мы освобождены и вольны как птицы, — доложил он. — Никаких обвинений нам не предъявлено. Адвокат, мисс Боннер и Фред пьют молочный коктейль у прилавка. Что теперь?

— Ничего предложить не могу. Вероятно, нет уже возможности продолжать наблюдение за ней?

— Думаю, что нет, ибо я не вижу, как его теперь можно вести. Я только что был там. На том месте, откуда мы вели наблюдение, стоит машина, по–моему, заместителя шерифа. Вероятно, он сам сейчас ведет наблюдение за домом. Около места, с которого наблюдали Боннер и Корбетт, тоже стоит машина, и в ней есть кто–то. Похоже, что Стеббинс информировал полицию графства Патнем. Единственно, что еще, пожалуй, можно было бы сделать, это проехать на другое шоссе, пешком добраться около мили до холма, находящегося ярдах в пятистах от дома, и попытаться наблюдать оттуда через бинокль. Конечно, после наступления темноты мы ничего не увидим.

Я ответил, что и до наступления темноты он тоже ничего не увидит, посоветовал ему поехать домой, поспать и быть в готовности. Фред должен поступить так же. Я попросил его передать Дол Боннер, что мы свяжемся с ней, когда возникнет необходимость. Я положил трубку, но минуты через две снова раздался телефонный звонок.

— Кабинет Ниро Вулфа. У телефона Арчи Гудвин.

— Говорит председатель Объединенной комиссии по вопросам плагиата. Вы, возможно, узнали меня по голосу.

— Как прошло голосование? Вероятно, голоса разделились почти поровну?

— Мы не раскрываем перед посторонним детали наших обсуждений. Голосование прошло совсем не так, как вы думаете. Письмо составлено, и завтра вы получите его. Я не спрашиваю, что Вулф предпримет дальше, поскольку он тоже не раскрывает деталей. Полагаю, ему будет интересно узнать, что у нас есть и мужество и честь… иногда.

— Конечно, ему будет интересно это, мистер Ошин. Примите мои поздравления.

— Харвей остался в составе комиссии, но отказался быть председателем. По–моему, он хочет присматривать за нами. Надеюсь, вы скажете мне, если вам потребуется моя помощь?

Я обещал ему это.

Вулф появился в кабинете в шесть часов, и я доложил ему о телефонных звонках Декстера, Сола и Ошина. Едва я закончил, как вошел Фриц с подносом, на котором стояли бутылка пива и стакан. Вулф так сердито взглянул на него, что Фриц замер на полпути.

— Это Арчи тебя научил, — холодно заявил Вулф.

— Нет, сэр, но я думал, что, возможно…

— Унеси обратно. Я взял на себя обязательство. Унеси обратно!

Фриц ушел, и Вулф перевел взгляд на меня.

— Алиса Портер еще жива?

— Не знаю. Сол видел ее сегодня в восемь часов утра, то есть десять часов назад.

— Я хочу видеть ее. Привези ее.

— Сейчас?

— Да.

Я внимательно посмотрел на Вулфа.

— Когда–нибудь вы прикажете доставить вам английскую королеву, — сказал я, — и мне придется приложить все усилия, чтобы сделать это. Однако сейчас мне хочется напомнить вам, что раза два–три в прошлом, когда вы давали мне такое распоряжение, и я доставлял вам кого–нибудь, вам не нравился метод, применявшийся мною при этом. Может быть, сейчас вы предложите мне что–нибудь?

— Да. Скажите ей, что я готов урегулировать с ней вне суда ее иск к Эми Винн.

— А что, если она захочет узнать, как вы намерены сделать это?

— Ты ничего не знаешь. Тебе только известно, что я готов на такое урегулирование и что завтра может быть уже поздно.

— Ну, а что, если она позвонит Эми Винн и узнает, что она не поручала вам этого?

— Вот потому–то ты и поедешь к ней вместо того, чтобы позвонить. Она, вероятно, не позвонит никому, но если она все же поступит так, ты скажешь, что я делаю предложение не от имени мисс Винн, а от имени комиссии, являющейся моим клиентом. Однако лучше будет, чтобы тебе не пришлось говорить так, если, конечно, не возникнет необходимость в этом.

— Хорошо, — согласился я, вставая. — Может быть, мне поможет то, что я буду иметь некоторое представление, о чем вы намерены разговаривать с ней?

— Нет. Эта мысль пришла мне в голову несколько минут назад, когда я спускался в лифте, хотя должна была бы возникнуть у меня уже давно. Я начинаю думать, что мой мозг тупеет, но ты тоже должен был бы подумать об этом. Целую неделю у нас под рукой была возможность оказать давление на эту женщину, и ни одному из нас не хватило ума увидеть это. Сейчас, после того как я сказал тебе, ты тоже увидишь, в чем дело.

Однако я ничего так и не увидел. Времени для этого у меня было вполне достаточно, и пока я шел в гараж к машине, и во время полуторачасовой поездки. Вы, вероятно, уже поняли, в чем дело, и если нет, то поймете минуты через три, поразмыслив, конечно. Разумеется, вы можете решить, что я кретин, но вам–то все подается на блюдечке. У меня же на уме эти две недели была масса всяких вещей, включая три убийства. Кретин там я или нет, но понял я, в чем дело, только на повороте с грунтовой дороги на шоссе. И тут, когда меня осенила эта мысль, я притормозил, свернул на обочину, остановился и несколько минут думал. Неудивительно, что Вулф обвинил себя в тупости. Ведь все было совершенно ясно. Я вернулся на шоссе и поехал дальше. Она была у нас в руках.

Но прежде всего мне еще нужно было встретиться с ней. Если Икс доберется до нее раньше меня и расправится с ней, я должен буду отказаться от своего заявления о вареных огурцах и, пока мы не разоблачим его, не буду есть ничего, кроме них. Я намеревался было проехать не спеша по шоссе и попытаться увидеть типа в машине около того места, с которого вели наблюдение Дол Боннер и Сэлли Корбетт, но сейчас я уже спешил. Пожалуй, даже слишком спешил, так как ухитрился поцарапать днище машины на одном полумильном отрезке узкой и петляющей грунтовой дороги. Конечно, так небрежно нельзя относиться к седану «герон». Замедлив ход, я свернул на еще более узкую дорожку и, подпрыгивая на колдобинах, направился к небольшому синему домику. Было десять минут девятого, и солнце начало опускаться за вершины невысоких холмов.

Я увидел ее даже еще до того, как остановил машину. Она стояла ярдах в двухстах от меня слева у каменной ограды. Рядом с ней виляла хвостом пестрая дворняжка, а с другой стороны ограды находился мужчина. Через лужайку доносился ее громкий голос. Выйдя из машины и направляясь к ним, я услыхал ее слова: «…и вы можете передать шерифу, что ни в какой защите я не нуждаюсь и не хочу ее! Убирайтесь отсюда и не смейте появляться тут! Никакая опасность мне не угрожает, а если она возникнет, я сама справлюсь с ней! Сегодня утром я сказала полицейскому, что не хочу…»

Человек перевел взгляд на меня, и она резко повернулась ко мне.

— Вы опять здесь? — возмутилась она.

Я остановился у ограды и обратился к человеку, с которым она разговаривала до этого.

— Вы слоняетесь тут без дела и нарушаете неприкосновенность владения с причинением вреда, — сурово заявил я, — и общественный порядок. За чрезмерное любопытство можно получить до трех лет тюрьмы. Пошел вон отсюда!

— Да и вы тоже, — заявила Алиса Портер. — Оба вы убирайтесь отсюда!

— Я чиновник полиции, — возразил человек, показывая значок, который он держал в руке. — Я заместитель шерифа графства Патнем.

Мы посмотрели друг на друга.

— Передайте сержанту Стеббинсу, — сказал я полицейскому, — что здесь был Арчи Гудвин, если его интересует это. — Я повернулся к Портер. — Во время нашей встречи десять дней назад вы сказали, что не скажете ни слова и, очевидно, не изменили своего решения. Однако вы одновременно заявили, что выслушаете меня, если я приеду с каким–то новым предложением. Так вот на этот раз оно у меня есть.

— Что это за предложение?

— Я могу сообщить о нем только лично вам. Сомневаюсь, чтобы оно было интересно для заместителя шерифа.

Когда Алиса Портер смотрела прямо на вас, ее глаза казались совсем близко друг к другу, а ее носика почти не было видно.

— Хорошо, я выслушаю вас. — Портер повернулась к полицейскому и повторила: — А вы убирайтесь и не смейте появляться тут.

Она повернулась и направилась к дому. Получилась настоящая процессия — вначале она, за ней ее собака, потом я, а замыкал наше шествие заместитель шерифа, который плелся позади, шагах в десяти за мной. Портер не оглядывалась, пока не дошла до двери дома и только тут увидела его. Он остановился у моей машины, открыл дверцу и принялся рассматривать водительские права.

— Все в порядке, — заметил я. — Пусть себе изучает мои права. Нужно же ему делать что–то.

Портер открыла дверь, вошла, за ней пес, а потом я.

Комната оказалась значительно большей, чем можно было представить, находясь снаружи, и была совсем неплохо обставлена.

— Садитесь, если хотите, — предложила хозяйка и тут же расположила свои фунтов сто шестьдесят на длинной плетеной скамье. Я пододвинул свой стул к ней. — Так какое у вас предложение?

— Да вообще–то говоря, — сказал я, усаживаясь, — мисс Портер, предложение есть не у меня, а у Ниро Вулфа. Если вы подъедете со мной к нему домой в Нью–Йорк, он сам вам изложит его, в нем идет речь о предложении урегулировать вопрос с вашим иском к Эми Винн.

— Это предложение исходит от нее?

— Я не знаю всех подробностей, но думаю, что да.

— В таком случае вы ошибаетесь.

— Я часто делаю это, но сейчас у меня именно такое впечатление. Возможно, что мистер Вулф хочет сделать это предложение от имени своего клиента, которым является Объединенная комиссия по вопросам плагиата Национальной ассоциации писателей и драматургов и Ассоциации книгоиздателей Америки. Но я все же думаю, что оно исходит от Эми Винн.

— Значит, вы думаете не очень хорошо и лучше прекратите гадать. Я не поеду в Нью–Йорк для встречи с Ниро Вулфом. Если у него действительно есть предложение, содержание которого вам неизвестно, позвоните ему по телефону и спросите. Вот телефон, пожалуйста.

Алиса Портер говорила решительно и серьезно. Я положил еще раньше ногу на ногу, но тут опять сел прямо. Предложенный Вулфом метод оказался неэффективным, и мне пришлось придумывать что–то свое.

— Послушайте, мисс Портер, я специально приехал к вам вместо того, чтобы позвонить, так как опасался, что ваш телефон прослушивается. Зачем заместитель шерифа целый день торчит за оградой? Почему еще один в машине прячется за кустами примерно в миле отсюда? Почему сегодня утром повидать вас приходил местный полицейский? Кто затеял всю эту канитель? Я могу сказать вам. Некто по фамилии Пэрли Стеббинс из нью–йоркской полиции, сержант из бригады, занимающейся расследованием убийств в районе Манхэттена. Сейчас он ведет дознание о трех убийствах, происшедших в течение последних двух недель, и о которых вы, наверное, слыхали. Вот тот тип снаружи утверждает, что он дежурит тут для защиты вас. Вздор! Он сторожит, чтобы вы не скрылись. За нами будет слежка, когда мы поедем в Нью–Йорк, а вы сами сможете убедиться в этом. Я не…

— Я не поеду в Нью–Йорк.

— И будете идиоткой, если не поедете. Я не знаю, какими материалами на вас в связи с этими убийствами располагает или считает, что располагает, Стеббинс, так как иначе он не приехал бы сюда и не натравил бы на вас полицию графства Патнем. Я сказал сущую правду, когда передал вам, что Ниро Вулф не сообщил мне, почему он хочет побыстрее встретиться с вами, и встретиться очень срочно, но если бы я оказался на вашем месте и не чувствовал себя виновным в чем–то, я не стал бы возражать и спорить.

— Никакого отношения к убийству кого–либо я не имею, — ответила Портер, но по ее глазам я увидел, что мои доводы подействовали.

— Да? Ну, что ж, вот вы так и скажите сержанту Стеббинсу. — Я встал. — Он будет рад услышать это. Извините, что я помешал вашему разговору с вашими защитниками. — Я повернулся и был уже на полпути к выходу, когда она сказала:

— Одну минуту.

Я остановился. Портер кусала губы, водила глазами по сторонам, но в конце концов все же остановила взгляд на мне.

— Ну, а если я поеду с вами, как я вернусь домой? Конечно, я могла бы поехать в своей машине, но не люблю управлять ею по ночам.

— Я привезу вас сюда.

— Я сейчас переоденусь, — сообщила она, вставая. — Пойдите и скажите этому проклятому заместителю шерифа, чтобы он убирался ко всем чертям.

Я вышел из дома, но поручение выполнять не стал. Представителя власти я увидел не сразу. Он стоял в отдалении у каменной ограды уже вдвоем с кем–то. Очевидно, наблюдение было круглосуточным, и это был, наверное, его сменщик. Желая показать, что у меня нет причин сердиться, я дружески помахал рукой, но ответа не получил. Развернув машину, я проверил, все ли инструменты на месте в багажнике и не потерялось ли чего–нибудь из отделения рядом с приборным щитком. Вскоре вышла Алиса Портер, закрыла дверь на ключ, погладила собаку и села в машину. Пес проводил нас до выезда на дорогу и вернулся.

По шоссе я ехал со скоростью не более тридцати миль, желая предоставить возможность любому интересующемуся человеку увидеть, что со мной была Портер, завести свою машину и направиться вслед за нами. Наблюдение я обнаружил в зеркальце на перекрестке шоссе с дорогой № 301, но ничего не сказал об этом Портер до тех пор, пока мы не выехали из Кармела и я не убедился окончательно, что это был действительно филер. Конечно, можно было бы позабавиться, отвязываясь от «хвоста», однако если он плелся бы за нами все время, это помогло бы создать у Портер соответствующее настроение для предстоящей беседы с Вулфом, и я решил не чинить препятствий нашему провожатому. Она крутилась на сиденье примерно раз в четыре минуты, чтобы оглянуться, и к тому времени, когда мы подъехали к гаражу на Десятой авеню, наверное, ее шея нуждалась в отдыхе. Я не знаю, успел ли филер поставить свою машину и проводить нас квартал до Тридцать пятой улицы и за угол до нашего дома.

Я оставил Портер в передней, показал, где у нас туалет, а сам не прямо, а через холл прошел в кабинет. Вулф сидел за своим столом, читая французский журнал. Он взглянул на меня и спросил:

— Привез?

Я кивнул.

— Я подумал, что мне следует вначале доложить вам кое–что. Ее реакция была немного странной.

— Странной?

Я доложил ему все подробности. Он подумал секунд десять и распорядился:

— Приведи ее.

Я распахнул дверь в переднюю и сказал:

— Пожалуйста, проходите сюда, мисс Портер.

Наша посетительница сняла свой жакет, и я не мог не обратить внимания, что она или не носит бюстгальтер вообще, или ей нужно приобрести новый, получше. Вулф стоял, и я, зная его отношение к женщинам, до сих пор никак не могу понять, почему он встает при появлении в комнате любой из них. Он подождал пока она сядет в красное кожаное кресло и повесит жакет на подлокотник, и только после этого сел сам.

— Мистер Гудвин сообщил мне, — вежливо начал он, посматривая на нее, — что вас и ваш дом хорошо охраняют.

Мисс Портер поставила локти на ручки кресла и наклонилась вперед.

— Я не нуждаюсь в какой–либо защите, — заявила она. — Он уговорил меня приехать сюда, пытаясь запугать тем, что я подозреваюсь в убийстве. Меня нелегко запугать, и я не испугана.

— Но все же вы приехали.

Портер кивнула.

— Да, я здесь, так как хотела убедиться, что это за игра. Он сказал мне о каком–то вашем предложении, но я не верю, что оно у вас есть.

— Вы ошибаетесь, мисс Портер, — ответил Вулф, откидываясь поудобнее на спинку кресла. — У меня действительно есть предложение. Я готов предложить вам смягчить возможность привлечения вас к уголовной ответственности за совершенное вами преступление. Естественно, что я взамен хочу получить от вас кое–что.

— Никто не намерен привлекать меня к ответственности, и никакого преступления я не совершала.

— Нет, совершили. — Вулф по–прежнему говорил любезно, не обвиняя, а лишь констатируя факты. — И серьезное. Однако прежде чем охарактеризовать преступление, которое я имею в виду и за которое вы не будете преследоваться, если примете мое предложение, я должен буду рассказать вам кое–что из обстоятельств предшествовавших ему. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, четыре года назад, вы вступила в преступный сговор с неизвестным мне человеком с целью путем вымогательства получить деньги от Эллен Стюрдевант предъявив ей заведомо ложное обвинение в плагиате.

— Это ложь!

— Если это так, следовательно, я клевещу на вас, и вы можете подать на меня в суд. Через год, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, это же лицо, назовем его Икс, вступил в такой же сговор с неким Саймоном Джекобсом для шантажирования Ричарда Экклза, а в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году он повторил свой трюк с женщиной по фамилии Джейн Огильви для вымогательства у Марджори Липпин. Все три сговора оказались успешными, так как в результате их были получены крупные суммы денег. В прошлом, тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, Икс попытался проделать то же самое с неким Кеннетом Реннертом для вымогательства у драматурга Мортимера Ошина. Ко времени смерти Реннерта пять дней назад иск не был еще урегулирован.

— Все это ложь. Во всяком случае, в той части, где речь идет обо мне.

— Я стараюсь быть как можно более кратким, — продолжал Вулф, не обращая внимания на нее, — и рассказываю только то, что нужно, чтобы понять суть моего предложения вам. О существовании Икса я узнал путем тщательного сравнения текстов трех рукописей, явившихся основой исков, предъявленных вами, Саймоном Джекобсоном и Джейн Огильви. Все они оказались написанными одним и тем же человеком. Это бесспорно и легко доказуемо. Свое заключение, в силу необходимости, я сообщил семи лицам, и они передали его дальше. Позднее был разработан план, смысл которого заключался в том, чтобы убедить Саймона Джекобса раскрыть личность Икса, и об этом стало известно еще человекам пятидесяти. Икс тоже узнал об этом и, прежде чем мы успели поговорить с Саймоном Джекобсом, убил его, а опасаясь, что мы можем попытаться уговорить сотрудничать с нами Джейн Огильви или Кеннета Реннерта, убил и их. Я не знаю, почему он не убил и вас также, он или она.

— Зачем ему это? Я не знаю никакого Икса. Рассказ «Только любовь» я написала сама.

— В таком случае вы и есть Икс, однако у меня есть основания полагать, что это не так. — Вулф покачал головой. — Это вы написали детскую книжку «Мотылек, который питался земляными орехами», опубликованную под вашей фамилией?

— Конечно я.

— Тогда тот рассказ был написан не вами, что легко доказать, — Вулф выпрямился и положил ладонь на стол. — Так вот. Я также изучил и роман «Постучи в мою дверь», текст которого стал основой вашего иска к Эми Винн. Это было написано вами?

— Разумеется!

— Я верю вам, ибо эта вещь была написана тем же самым человеком, который написал «Мотылек, который питался земляными орехами». Но если это так, тогда рассказ «Только, любовь» написан не вами. Я берусь доказать это самому опытному судье и самому пестрому составу присяжных заседателей. И если можно будет продемонстрировать, что ваш иск к Эллен Стюрдевант представляет собой не что иное, как вымогательство, ибо основан на вещи, которую вы не писали, кто поверит в обоснованность ваших претензий к Эми Винн? Я намерен рекомендовать мисс Винн безоговорочно отклонить ваши претензии.

— Пожалуйста. — Портер, видимо, сказала правду, когда в начале беседы заявила, что ее нелегко напугать.

— На вас все это пока не произвело впечатления? — Вулф все еще был любезен.

— Конечно, нет. Вы лжете и пытаетесь запугать меня, если только я правильно понимаю, чего вы добиваетесь. Вы полагаете, что, показав разницу стилей, которыми написаны моя книга «Мотылек, который питался земляными орехами» и рассказ «Только любовь», вы в состоянии доказать, что автором рассказа я не являюсь. Так, да?

— Да, правильно, причем я имею в виду все элементы стиля, словарь, синтаксис, деление на абзацы.

— Мне хотелось бы посмотреть, как вы будете доказывать это, — презрительно заявила Портер. — Хороший писатель может имитировать любой стиль, и это происходит часто. Взгляните хотя бы на пародии.

Вулф кивнул.

— Да, конечно. Мировой литературе известны многие мастера пародий, но вы упускаете из вида одно весьма важное обстоятельство. Как я уже сказал, все три рассказа, которые легли в основу трех исков, НАПИСАНЫ ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ЧЕЛОВЕКОМ. Или, если хотите, можно сказать и так, что сравнение этих текстов убедит любого квалифицированного эксперта, опытного издателя или редактора, что все они были написаны одним и тем же лицом. Вам нужно согласиться с этим, или вы будете вынуждены признать, что, работая над рассказом «Только любовь», вы выработали совершенно новый для вас литературный стиль или имитировали стиль кого–то еще, назовем его, скажем, Игрек, что, когда Саймон Джекобс работал над «Все мое — твое», он имитировал Игрека или вашу вещь, что, когда Джейн Огильви писала рассказ «На земле, не на небесах», она имитировала Игрека, или вашу неопубликованную вещь, или также еще не опубликованную рукопись Саймона Джекобса. Совершенно очевидно, что это абсурд. Если вы выступите с подобной фантазией на судебном заседании, присяжным даже не потребуется удаляться на совещание. Вы все еще продолжаете утверждать, что рассказ «Только любовь» написан вами?

— Да. — Однако ее тон и взгляд уже были иными.

— Все это у меня здесь. Арчи, принеси их сюда, включая произведения мисс Портер.

Я достал все из сейфа, передал ей и встал рядом.

— Можете не торопиться, — заметил Вулф, — В нашем распоряжении вся ночь.

Написанное Портер лежало сверху. Она лишь взглянула на первую страницу и положила на столик рядом с креслом. Следующей лежала рукопись Саймона Джекобса «Все мое — твое». Портер прочитала первую страницу и часть второй, а затем положила это на свою вещь. В «На земле, не на небесах» Джейн Огильви она прочла только первую страницу и даже не взглянула на вторую. После того как Портер отложила все это, я обошел вокруг нее, чтобы взять, однако Вулф велел мне оставить все не трогая, поскольку она, возможно, пожелает еще раз взглянуть на них.

— Вы теперь понимаете, что я вовсе не запугиваю вас.

— Я не сказала этого.

— Но это очевидно из вашего поверхностного ознакомления с врученными вам произведениями. Вам следует тщательно ознакомиться с ними или согласиться, что я прав.

— Но я вовсе не согласна с вами… Вы заявили, что у вас есть предложение. Что–то за предложение?

— Вначале угроза. — Теперь уже Вулф был более резок. — Двойная угроза. Я полагаю, что Эллен Стюрдевант располагает вескими основаниями для того, чтобы возбудить дело против вас по обвинению в клевете и потребовать возвращения денег, выплаченных ею вам. Я не юрист и не могу объяснить вам различные положения законов на сей счет. Однако я уверен, что Эми Винн может выиграть дело против вас по обвинению в клевете и потребовать привлечения вас к ответственности за попытку вымогательства, являющегося уголовным преступлением.

— Пусть только попробует. Она не посмеет.

— А я полагаю, что она может поступить так. Я так же читал ваши письма издательству «Виктори пресс» и Эми Винн, в которых вы требуете уплаты вам денег за плагиат. После того, как я объясню положение мистеру Имхофу, как я сделал это вам, я посоветую ему, или совместно с Эми Винн, или независимо от нее принять меры к возбуждению дела против вас по обвинению в попытке вымогательства. Я уверен, что он колебаться не будет. Он очень возмущен тем, что в его издательство подбросили рукопись.

Наконец–то на нее подействовало. Она открыла было рот, закрыла его, несколько раз судорожно вздохнула, покусала губы и лишь только после этого заявила:

— Но рукопись не была подброшена.

— Ну, знаете, мисс Портер, — заметил Вулф, качая головой. — Если вы еще сохранили остатки разума, вам следует понимать, что так у нас ничего не получится. Вы хотите ознакомиться с материалами еще раз?

— Нет.

— Арчи, в таком случае убери их.

Я собрал все материалы, положил их в сейф и закрыл.

— Вот это все, что я сказал об угрозах, — продолжал Вулф, как только я снова сел к своему столу. — Ну, а теперь предложения. Первое: я не буду рекомендовать Эллен Стюрдевант возбуждать дело против вас. Возможно, что она так поступит по своей инициативе, но я не намерен касаться этого. Второе: я уговорю мисс Винн и мистера Имхофа не возбуждать гражданского или уголовного дела против вас. Не сомневаюсь, что мне удастся сделать это. Вот два пункта моего предложения. Вы также должны будете сделать две вещи. Первое: вы письменно возьмете обратно свои иски к издательству «Виктори пресс» и к Эми Винн. Это вовсе не должно быть признанием вами своей вины, а лишь отказом от ошибочно предъявленного иска. Документ составит юрист. Второе: вы скажете мне, кто такой Икс. Это все, что я прошу, и вы можете не…

— Не знаю я никакого Икса.

— Вздор. Я не прошу у вас каких–либо доказательств или деталей, поскольку я добуду их сам. Вы ничего не должны писать мне о нем — лишь назовите фамилию и скажите, где найти его. У меня нет никаких оснований предполагать, что вам известно что–то о его сговорах с Саймоном Джекобсом, Джейн Огильви и Кеннетом Реннертом или о том, как он убил их; я готов считать, что вы совершенно ничего не знаете об этих событиях. Скажите мне только фамилию мужчины или женщины, написавшей «Только любовь».

— Я написала эту вещь.

— Чепуха. Не подойдет, мисс Портер.

— Но должно подойти. — Она держала руки на коленях, крепко сжав кулаки; на лбу у нее выступили капли пота. — Ваше предложение, касающееся «Виктори пресс» и Эми Винн, принимаю. Если я получу от издательства и от Эми Винн документ с обещанием не привлекать меня к ответственности, не судиться со мною и все такое, я напишу письмо с отказом от предъявления иска, потому что я поступила так по ошибке. Я по–прежнему считаю, что вы не сможете доказать правильность того, что вы сообщили мне, возможно, что вы и не пытаетесь запугать меня, но вы ничего не докажете лишь демонстрацией кое–чего аналогичного в стиле всех этих книг и рукописей. Ваше дело считать, что существует какой–то Икс, но я не могу назвать его фамилию всего лишь потому, что мне ничего не известно о нем.

Я не сводил глаз с Портер. Никогда бы я не предположил, что она такой искусный лжец. Это доказывает лишний раз, что каким бы опытным знатоком людей вы себя ни считали, никогда нельзя быть уверенным, что может сделать тот или иной человек. Я также подумал о том, что избранный нами метод давления на нее, который, как мы считали, окажется успешным, очевидно, не оправдал себя, и спросил себя, сможет ли Вулф и каким образом оказать более сильное давление на Портер. Очевидно, Вулф ломал себе голову над тем же вопросом, поскольку он молчал, и я взглянул на него. Взглянул и очень удивился! Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку и шевелил губами, которые он то втягивал, то надувал. Он поступает так только в тех случаях, когда находит или считает, что нашел щель, и пытается заглянуть в нее. Повторяю, что я был очень удивлен. В конце концов для него не составляло большого труда придумать, как оказать давление на Алису Портер; он должен был только показать ей, в каком положении она окажется, если он приведет в исполнение свои угрозы. Я снова бросил взгляд на Портер. Она достала платок из сумочки и сейчас вытирала себе лоб.

Вулф открыл глаза, выпрямился и слегка наклонил голову набок.

— Ну, что ж, хорошо, мисс Портер, — сказал он. — Конечно, вы не можете сказать мне то, чего не знаете. Предположим, что вы действительно не знаете. Придется мне еще раз пересмотреть все мои предположения и выводы. Я свяжусь с вами после того, как посоветуюсь с мисс Винн и мистером Имхофом. Они, несомненно, согласятся с предлагаемым мною проектом договоренности. Мистер Гудвин проводит вас домой. Арчи?

Следовательно, если Вулф и серьезно размышлял о чем–то, я так и не додумался, о чем именно. Во всех подобных случаях мне не полагается иронизировать над ним, особенно в присутствии посторонних. Поэтому я тут же встал, спросил, нет ли у него каких–либо поручений еще, но он ответил отрицательно. Алиса Портер намеревалась сказать что–то, но, очевидно, передумала. Когда я подавал ей ее жакет, она дважды не попала в рукава, и я должен признать, что частично в этом был виноват я, ибо думал совсем о другом. Я думал над тем, что она сказала Вулфу и чем именно выдала себя.

Я продолжал размышлять над тем же самым и три часа двадцать минут спустя в половине третьего ночи, поднимаясь на крыльцо нашего особняка и открывая дверь. На обратном пути домой, в одном месте на шоссе, я уже решил, что обнаружил эту щель в ее ответах, которую нашел и Вулф. Алиса Портер и Икс были одним и тем же лицом. Работая над рассказом «Только любовь», она написала эту вещь в стиле, совершенно отличном от того, которым была написана ее книга. Однако тут же я не мог не учесть трех серьезных возражений против этого. Во–первых, если она оказалась такой ловкой, чтобы изобрести стиль для этой вещи, почему же тогда она написала в том же стиле две вещи еще, а не придумала нового стиля для каждой из них? Во–вторых, почему она написала в своем собственном стиле «Счастье стучится в дверь», вещь, ставшую основой иска к Эми Винн? В–третьих, что именно она сказала Вулфу, после чего он заподозрил ее в идентичности с Иксом и занялся трюком с губами? Нет, нет, я не нашел правильного ответа и все еще ломал голову в его поисках, когда вернулся домой.

На письменном столе у меня лежала записка:

«АГ!

В восемь часов утра ко мне в комнату придет Сол, Фред, Орри, мисс Боннер и мисс Корбетт. Я взял тысячу долларов из сейфа на их расходы. Ты не будешь нужен и, конечно, можешь спать подольше».

У Вулфа были одни правила, у меня — другие. Ложась спать, я категорически запрещаю себе думать о чем–нибудь. Обычно со мной это происходит как само собой разумеющееся, но тут я должен был напомнить себе о дисциплине. Мне потребовалось не менее трех минут, чтобы уснуть.

17

Ложась спать в три часа ночи и вставая в десять, я недосыпал целый час из обычных для себя восьми часов. Однако после примененного Вулфом трюка с губами, его отказа от продолжения беседы с Алисой Портер, назначения встречи сразу с пятью подручными еще до завтрака походило на то, что дело шло к концу, а коль так, то мне следовало пойти на серьезное личное неудобство, и я все же решил встать в десять утра. Я также сократил свое время на одевание и завтрак и именно поэтому оказался в кабинете в 11.15, то есть всего лишь через четверть часа после прихода Вулфа из оранжереи. Он сидел за письменным столом и разбирал почту. Я тоже сел и принялся наблюдать, как он вскрывает конверты. Руками он двигает быстро и аккуратно, и я думаю, что Вулф мог бы хорошо справляться с какой–либо физической работой при условии, конечно, что ее можно было бы выполнять сидя. Я спросил, требуется ли ему помощь, но он ответил отрицательно. Тогда я поинтересовался, есть ли у него какие–либо указания для меня.

— Возможно, — ответил Вулф, перестал вскрывать конверты и взглянул на меня. — После того, как мы обсудим одно дело.

— Прекрасно! Я, пожалуй, уже совсем проснулся и готов обсуждать его, если оно не слишком сложное. Однако прежде всего я должен доложить вам содержание наших разговоров с Алисой Портер при возвращении в Кармел. В одном месте она сказала: «Я никогда не управляю машиной в ночное время; в темноте приходится напрягать зрение, и у меня начинается головная боль». Вот все. Больше она не проронила ни слова. Я ничего не пытался выяснить у нее, ибо вы так внезапно прекратили беседу с ней, что я даже не знал, с чего бы мне следовало начать. Далее, будет не вредно, если я получу хотя бы некоторое представление, чем будут заниматься Сол, Фред, Орри, Дол Боннер и Сэлли Корбетт. Они могут позвонить, и я должен буду знать, о чем вообще будет идти разговор.

— Они будут докладывать непосредственно мне.

— Да? Опять старая история. Коль скоро я не буду знать чего–то, вам это повредить не может.

— Не зная чего–то, ты не будешь тратить времени и энергии на догадки. — Вулф отложил в сторону нож с ручкой из рога для вскрытия конвертов.

Этот нож швырнул в него некий Буа в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году в подвале древнего пограничного форта в Албании. Пистолет системы «Морли», из которого я стрелял в Буа, лежал в ящике моего стола.

— Да и, кроме того, тебя здесь не будет, — продолжал Вулф. — Рассуждая о том, почему Алиса Портер до сих пор жива, я сделал одно предположение. Почему Икс столь поспешно убрал троих и не сделал даже попытки устранить ее? На каком основании она так уверена, что ей ничто не угрожает? Ведь она живет одна в уединенном доме, ее собака ласкается к незнакомым, а Портер никакого страха не испытывает, хотя Икс может караулить ее у дверей или прятаться за ближайшими кустами. Почему она так ведет себя?

Я небрежно махнул рукой.

— Причин может быть сколько угодно, но наиболее вероятной может быть самая простая, причем проделывается это так часто, что ей самой и придумывать ничего не нужно. Ну, например, она написала подробный отчет о том, как она и Икс заставили Эллен Стюрдевант выплатить деньги, и, вероятно, указала, что все это предложил Икс. Потом она вложила это сообщение в конверт вместе с какими–то доказательствами причастности Икса, вроде нескольких его писем на ее имя, опечатала конверт сургучом, написала на нем: «Вскрыть только в случае моей смерти» — и расписалась. Пакет она вручила человеку, который, как она уверена, будет точно выполнять все ее указания на сей счет, сообщила об этом Иксу, а потом, вероятно, послала ему или передала копию того, что написала. Таким образом, Икс оказался в весьма трудном положении. Этот трюк проделывается сейчас все время. Он спас жизнь не только тысячам шантажистов, но и многим так называемым порядочным гражданам, вроде Алисы Портер. — Я снова взмахнул рукой. — Мне такой метод кажется самым лучшим, но, разумеется, есть и другие.

— И такого достаточно, — ворчливо согласился Вулф. — Я сделал такое же предположение. По–моему, оно очень вероятно. Где же может храниться этот пакет?

— В любом из пятидесяти штатов США. Я сомневаюсь, чтобы она послала его куда–нибудь за границу. Вы хотите, чтобы я нашел его?

— Да.

— И вы, конечно, хотите, чтобы я сделал это немедленно? — спросил я, вставая.

— Не паясничай. Если такой пакет имеется, а я серьезно подозреваю, что это так, мне нужно знать, где же он. Было бы хорошо получить его или хотя бы узнать, где он находится. С чего ты начнешь?

— Мне нужно подумать. В ее банке или у ее адвоката, если он есть у нее, или у ее священника, если она посещает церковь, возможно, у какого–нибудь родственника или близкого друга…

— Это слишком уж неопределенно, и на поиски таким методом потребуется много времени. Но, может быть, тебе удастся получить намек или даже больше чем намек от секретаря Ассоциации Коры Баллард. Алиса Портер вступила в Ассоциацию в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, за неуплату членских взносов была исключена в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, но снова вступила в тысяча девятьсот пятьдесят шестом. У меня сложилось впечатление, что мисс Баллард исключительно хорошо информирована о членах своей Ассоциации и, наверное, поможет нам, если сможет. Повидай ее.

— Хорошо, но думаю, что особого энтузиазма она не проявит. Ведь именно она рекомендовала Ассоциации отказаться от ваших услуг. Но, как мне кажется, она…

От двери послышался звонок. Я вышел в холл, взглянул через стекло (через него можно увидеть что–то только изнутри дома) и повернулся к Вулфу со словами:

— Кремер.

— Но у меня нет ничего для него, — с гримасой ответил Вулф.

Я спросил, не сказать ли мне об этом Кремеру и не пригласить ли его прийти завтра; Вулф было согласился, но потом проворчал:

— Черт возьми, но он же будет тогда добиваться встречи со мной в течение всего дня, а тебя тут не окажется. Пусти его.

Я открыл дверь и тут же испытал прямо–таки потрясение или даже несколько потрясений.

— С добрым утром! — отчетливо поздоровался со мной Кремер, переступая порог и давая этим самым понять, что он признает во мне человеческое существо. Затем, бросив шляпу на стул, он вместо того, чтобы промаршировать в кабинет, подождал, пока я закрою дверь. Потом он не только вежливо поздоровался с Вулфом, но даже справился о его здоровье. Очевидно, это был день всемирного братства. Я с трудом удержался, чтобы не шлепнуть его по спине или не толкнуть в бок. В довершение ко всему, усаживаясь в кресло, обитое красной кожей, он заметил: «Надеюсь, вы не возьмете с меня платы за использование кресла?» Вулф вежливо ответил, что он всегда рад предоставить гостю возможность присесть и дать отдохнуть его ногам.

— Ну, а как относительно стакана пива? — спросил Кремер.

Создавалось щекотливое, положение. Если Вулф, трижды нажав кнопку звонка (два коротких и длинный), подаст сигнал принести пиво, у Фрица может сложиться ошибочное впечатление, после чего последует определенное объяснение. Вулф взглянул на меня, я встал, вышел на кухню, взял там бутылку пива и стакан, объяснил Фрицу, что это для гостя, и вернулся…

— … но мне даже в голову никогда не приходило, — говорил Кремер, когда я вошел в кабинет, — что может настать такой день, когда вы откажетесь от пива. Что же может произойти дальше? — Он налил себе пива. — Спасибо, Гудвин… А вы знаете, я ведь пришел к вам извиниться. На прошлой неделе, по–моему, в пятницу, я обвинил вас в том, что вы, пытаясь использовать Джейн Огильви в качестве приманки, допустили грубую ошибку. Возможно, я был не прав. Если вы или Гудвин и говорили кому–нибудь, что намерены осуществить подобное мероприятие, Гудвин не сознается в этом. Кстати говоря, Кеннет Реннерт был убит в ту же ночь, и вы, конечно, не могли предпринять подобную попытку с ними обоими одновременно. Вот поэтому я и прошу вас извинить меня. — Кремер поднял стакан и сделал глоток.

— Пожалуйста, — ответил Вулф. — Вы должны были бы извиниться передо мною во многих других случаях, но никогда не делали этого. Пусть ваше извинение распространится на все эти случаи.

— Черт возьми, но до чего же вы неотзывчивы! — Кремер поставил стакан на столик. — Я пришел к вам с извинением, хотя мог бы прийти с требованием не вмешиваться в расследование убийства. Вы послали Гудвина в графство Патнем с тем, чтобы заставить одну женщину приехать к вам, женщину, за которой полиция ведет наблюдение.

— Возможно, что это и является подлинной причиной.

— Причиной чего?

— Причиной вашего прихода сюда. Никто никого не заставлял.

— Да? Как бы не так! Сегодня утром она явилась в канцелярию шерифа в Кармеле и потребовала, чтобы он отозвал своих людей от ее дома. По ее словам, Гудвин сообщил ей, что сержант Стеббинс информировал власти графства Патнем об имеющихся в отношении нее подозрениях в совершении убийства; он предложил ей поехать к вам и сделать это как можно скорее. Что это, не принуждение? — Кремер взглянул на меня. — Вы говорили с ней так?

— Конечно. Разве вы уже не подозреваете ее?

— Подозреваем. — Он повернулся к Вулфу. — Гудвин признает, что я прав. Я называю такие действия созданием помех при расследовании убийства, и так же квалифицирует это любой судья. Подобные вещи стали повторяться слишком уж часто. Я — человек справедливый. Я извинился перед вами за нечто такое, что не в состоянии доказать. Но это, клянусь всеми святыми, я докажу.

Вулф положил ладони на подлокотники кресла.

— Мистер Кремер! Мне, разумеется, совершенно ясно, чего вы добиваетесь. У вас нет ни намерения, ни желания формально предъявить мне обвинение в создании помех для расследования убийства, поскольку это хлопотно и бесполезно. Вы лишь хотите узнать, располагаю ли я какой–либо полезной информацией по делу, расследование которого поставило вас в тупик, и, если она у меня есть, — содержание ее. Я готов удовлетворить полностью ваше желание. Как вам известно, мастер Гудвин обладает изумительной памятью. Арчи, сообщи мистеру Кремеру полностью, абсолютно ничего не пропуская, всю нашу беседу с мисс Портер вчера.

Я на секунду зажмурился, чтобы сосредоточиться. Передать все полностью, не перепутать названия, даты, и как Вулф довел все до главного, — было делом немного сложным. Очевидно, что по той же самой причине он хотел, чтобы Кремер услыхал все, а я должен был рассказать это так, чтобы он не прерывал меня, вставляя что–то или добавляя. Начал я довольно медленно, потом разговорился и запнулся только раз, сказав «вымогательство» вместо «попытка вымогательства», однако сам тут же поправился. Перед самым концом, понимая, что справился с задачей, я откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу, подчеркивая этим, что для меня воспроизвести все так ничего не стоит. Заканчивая рассказ я зевнул.

— Извините меня, — заметил я, — но я немного недоспал. Я ничего не пропустил?

— Нет, — ответил Вулф. — Удовлетворительно. — Он посмотрел на Кремера. — Ну вот, вам теперь известно все, каждое слово. Как вы сами видите, никаких попыток помешать расследованию убийства не было, и даже слово «убийство» было упомянуто лишь между прочим. Я охотно предоставляю вам всю информацию, полученную мною от нее.

— Да? — Никакой признательности в голосе Кремера не прозвучало. — Все это я могу изложить в нескольких словах. Вы абсолютно ничего мне не сообщили. Я не верю вам, и вы не можете рассчитывать, что поверю. Почему же тогда вы отпустили ее? По вашим словам, вы загнали ее в угол, из которого она ни за что не могла бы выкарабкаться, однако вы прекратили беседу с ней и отправили ее домой. Почему?

Вулф поднял руку.

— Да потому, что в тот момент от нее было больше нечего ждать. Она опознала Икса для меня или, точнее говоря, сделала весьма основательный намек, который мне нужно было подтвердить. Я сделал это. Теперь, когда мне известен он или она, остальное труда не составит.

Кремер достал сигару из кармана, сунул ее в рот и закусил. Заявление Вулфа не произвело на меня такого впечатления, как на него. Еще вчера, когда я увидел, как Вулф, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза и принялся жевать губами, мне уже было понятно, что следует ожидать сенсацию, хотя я и не думал даже, что это будет сделано столь эффектно. Я опять зевнул, чтобы не выдать Кремеру того факта, что для меня это такая же новость, как и для него.

Кремер вынул сигару.

— Вы это серьезно, да? Вам известно, кто убил Саймона Джекобса, Джейн Огильви и Кеннета Реннерта?

Вулф покачал головой.

— Я не сказал этого. Мне известно, кто писал эти вещи и организовал предъявление исков по делам о плагиате. Вы расследуете несколько убийств, я же расследую несколько фактов мошенничества. Правда, оба Икса являются одним и тем же человеком, но мне нужно лишь разоблачить мошенника, разоблачить убийцу — ваше дело.

— И вы знаете, кто он?

— Да.

— И вам это стало известно из того, что вам вчера рассказала Алиса Портер, а Гудвин все рассказал сегодня мне?

— Да, и мне удалось подтвердить сделанный ею намек.

Кремер сжал в руке сигару, которую, наверное, уже и жевать было невозможно, не говоря уже о том, чтобы курить.

— Ну, хорошо. Вы к подобной лжи никогда не прибегаете. Что же это за намек?

— Вы его тоже слыхали. — Вулф сложил руки на животе. — Всего, что вам сообщили здесь, вполне достаточно. Я предложил мистеру Гудвину полностью повторить вам всю беседу и сообщил вам, что в ней содержалось точное указание, позволяющее установить личность Икса только потому, что считал себя вашим должником, а я не люблю быть в долгу. Я понимаю, чего вам стоило извиниться передо мною. Для этого нужна была большая сила воли, и я очень ценю это, несмотря на то, что вы поступили так в отчаянии, так как при расследовании зашли в тупик и, принеся извинения, тут же немедленно заговорили со мной в столь обычной для вас манере. Теперь мы с вами квиты. Вам теперь известно абсолютно все, что известно мне, и теперь интересно, кто из нас окажется первым, — вы в аресте убийцы или я в разоблачении мошенника.

Кремер сунул было сигару опять в рот, обнаружил, правда, слишком поздно, что она превратилась в какой–то бесформенный комок, выхватил ее изо рта и швырнул в мою корзинку для мусора, промахнувшись фута на два.

Еще некоторое время назад, когда я часа два ломал голову, пытаясь сообразить, что придумает Вулф, чтобы снова оказать давление на Алису Портер, я сказал вам, что вы, наверное, уже все поняли и отнесли меня к числу болванов. Теперь же вы, наверное, зачислили сюда не только меня, но и Кремера, поскольку вы, несомненно, догадались, о чем именно проговорилась Алиса Портер, и вам теперь известно, кто Икс. Но вы–то читаете, а мы с Кремером только слушали. Если вы не видите большой разницы в этом, испробуйте такое положение на себе. Однако даже если вам и известна теперь личность Икса, я все равно продолжу рассказ, так как вам интересно будет знать, как же Вулф разоблачил его… или ее.

Минут через десять, уходя, Кремер был до того взбешен, что даже уже не мог больше проявлять любопытства. Я проводил его в вестибюль, чтобы убедиться, как он уйдет, а не останется у нас в доме, предварительно хлопнув дверью. Едва я вошел в кабинет, как раздался телефонный звонок, и я снял трубку. Звонил Сол Пензер. Он спросил Вулфа.

— Ты еще можешь застать мисс Баллард до того, как она уйдет на завтрак, — сказал он, беря телефонную трубку.

Я, может быть, не всегда очень хорошо понимаю намеки, но этот понял и ушел.

18

Один из лучших способов произвести на женщину, как старую, так и молодую, хорошее впечатление, это пригласить ее на завтрак в ресторан «Рустермана», который принадлежал Марко Вукчичу до самой его смерти, Вулф все еще душеприказчик собственности, оставшейся после Вукчича, и поэтому, как только Феликс увидел нас с Корой Баллард, когда мы пробирались по залу, он сейчас же провел нас к постоянно зарезервированному для меня столику, у стены слева.

— Вы ведете себя так, словно заранее стараетесь произвести на меня впечатление, — заметила Кора Баллард, когда мы сели и взяли салфетки.

Я полностью согласен с правилом Вулфа не обсуждать деловые вопросы за едой, но на этот раз мне пришлось нарушить его, поскольку Кора должна была вернуться к себе к половине третьего для встречи с кем–то. Поэтому сразу же, как только мы сделали по глотку коктейля, я сказал, что ей, вероятно, известно многое о всех членах НАПИД. «Нет, — ответила она, — не о всех». Многие живут в различных районах страны, а из тех, что проживают в Нью–Йорке, не все принимают активное участие в деятельности НАПИД. Ну, а как хорошо она знает Алису Портер? Довольно хорошо: она аккуратно посещала заседания членов своей секции, а в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, когда издательская фирма «Бест и Грин» приняла к опубликованию ее книгу «Мотылек, который питался земляными орехами», Портер несколько раз приходила в НАПИД для консультаций по договору.

Некоторое время мы занимались поданным нам блюдом.

Я вскоре сказал ей, что пытаюсь выяснить местонахождение документа, который, как у нас есть основания предполагать, Алиса Портер оставила на хранение кому–то. Оставляют ли члены НАПИД какие–либо важные документы на хранение в канцелярии Ассоциации? Нет, не оставляют, так как Ассоциация не располагает необходимыми возможностями для этого. Где или кому, по ее мнению, Алиса Портер могла оставить нечто весьма важное, ну, например, пакет, подлежащий вскрытию только в случае ее смерти?

— Понимаю! — воскликнула Кора Баллард, не успев донести вилку до рта. — Это, может быть, довольно умно, если… А что в этом пакете?

— Не знаю. Я не знаю даже, существует ли он. Большую часть своего времени детективы тратят на поиски вещей, вообще не существующих. По мнению мистера Вулфа, возможно, что она оставила такой пакет вам на хранение.

— Нет, она нам ничего не оставляла. Если бы мы оказывали подобные услуги членам нашей Ассоциации, нам пришлось бы завести специальное хранилище. Однако возможно, что я могу подсказать вам кое–что. Дайте–ка мне подумать… Алиса Портер…

Кора Баллард немного поела и потом перечислила шесть возможностей:

1 Личный сейф Алисы Портер в банке, если он есть у нее.

2. Мистер Арнольд Грин из издательства «Бест и Грин», которое опубликовало ее книжку. Он принадлежал к числу издателей, всегда готовых сделать одолжение автору, даже такому, книга которого оказывалась неудачной.

3. Ее родители, проживавшие, как казалось мисс Баллард, кажется, в штате Орегон.

4. Ее литературный агент, если он все еще есть у нее. После опубликования, книги Портер ее агентом некоторое время был Лил Бэскомб, но возможно, что позднее он отказался от нее.

5. Владелица пансиона «Колландер хауз» на Восемьдесят второй Западной улице для девушек и женщин с очень ограниченными средствами для жизни, в котором Алиса Портер прожила несколько лет. Фамилия этой женщины, кажется, Гэрвин. Одна из девушек, работающих в канцелярии НАПИД, и сейчас еще живет у нее. Миссис Гэрвин относится к числу таких женщин, которым любой доверит все, что угодно.

6. Юрист, который вел ее дело об иске к Эллен Стюрдевант.

Кора Баллард не помнила его фамилии, но я видел ее в кипе бумаг, в которой рылся у нас дома.

В течение всех прошлых лет я много раз гонялся за чем–то недостижимым, но сейчас это, пожалуй, было самое абсурдное занятие в моей жизни — приставать с расспросами ко многим незнакомым лицам о чем–то, чего, может быть, вообще не существовало, а если и существовало, то они могли ничего не знать об этом, ну, а если кто–либо из них и слыхал, почему он должен бы был рассказывать мне об этом? Всего я потратил часов пять на разговоры. Вначале я направился к литературному агенту Лилу Бэскомбу, поскольку его контора находилась совсем недалеко от ресторана. Он ушел обедать, но должен был вернуться с минуты на минуту. Я прождал минут пятьдесят, а когда Бэскомб вернулся в 3.33, он с трудом ворочал языком. Ему пришлось некоторое время вспоминать, кто такая Алиса Портер. Ах, да, это та самая… Вскоре после опубликования книги Портер некоторое время была его клиенткой, но он отказался от нее, как только она возбудила дело о плагиате. По его тону я понял, что любой, кто выдвигает обвинения в плагиате, является своего рода паразитом.

В конторе юриста я прождал всего минут тридцать, что уже было достижением. Он заявил, что будет рад помочь мне. Когда юрист заявляет о своей готовности помочь с радостью, он имеет в виду, что с радостью поможет вам освободиться от той информации, которой вы располагаете в то же самое время тщательно уклоняясь от обременения вас информацией, которой у вас еще нет. Этот тип не хотел даже признавать, что ему известна некая Алиса Портер, до тех пор, пока я не сказал ему, что читал три подписанных им письма, в которых он называет ее своей клиенткой. В конце концов мне удалось узнать от него, что он уже в течение некоторого времени не видел ее и не переписывался с ней. В течение двух лет? Трех? Он уклонялся от определенного ответа, но сказал, что в течение длительного периода времени. Что же касается информации, от которой он хотел мне помочь освободиться, могу лишь сказать, что и после моего ухода он знал столько же, сколько и до этого.

В контору издательства «Бест и Грин» я попал только после пяти, рискуя не застать Грина. Секретарша прекратила красить губы и заявила, что мистер Грин занят на совещании. Я уже начал спрашивать ее, сколько, по ее мнению, продлится совещание, как из соседней комнаты вышел человек и направился к выходу.

— Мистер Грин, тут к вам, — объявила секретарша.

Я сейчас же назвал свою фамилию и хотел заговорить с ним, но он буркнул: «Спешу на поезд», — и скрылся. Вот видите, как я «застал» его.

Таким образом, я использовал уже половину возможностей, перечисленных Корой Баллард. В Нью–Йорке имеется около тысячи банков, сдающих сейфы частным лицам, но я не обладал ключами к ним, да и, кроме того, служебный день уже закончился. Можно было бы сесть в самолет и отправиться в Орегон в поисках родителей Алисы Портер, но мне это показалось несколько опрометчивым. Найти такси в такое время дня в Манхэттене было, по существу, делом безнадежным, но мне это все же удалось, и я велел водителю отвезти меня на Восемьдесят вторую Западную улицу.

Я ожидал, что пансион «Колландер хауз» будет хуже. Перед девушкой в маленькой аккуратной конторке на столике стояла вазочка с маргаритками; в большой комнате рядом с вестибюлем, в которой она попросила меня подождать миссис Гэрвин, я увидел еще две вазы с маргаритками, удобные кресла, а пол был застлан ковром. На этот раз я ждал минут тридцать, а когда миссис Гэрвин, в конце концов, все же появилась, один лишь взгляд ее проницательных серых глаз подтвердил утверждение Коры Баллард, что этой женщине любой может доверить что угодно. Конечно, она помнила Алису Портер, которая жила у нее с августа тысяча девятьсот пятьдесят первого года до мая тысяча девятьсот пятьдесят шестого. Эти даты она хорошо помнила потому, что еще на прошлой неделе выясняла их по требованию детектива из городской полиции, а только сегодня утром сделала это еще раз по просьбе одной женщины, приходившей справляться о мисс Алисе Портер. Миссис Гэрвин не видела Алису Портер уже года три и ничего не хранила для нее. Но, может быть, у нее где–нибудь завалялась такая маленькая вещица, как пакетик? Она опять ответила отрицательно, что, вообще говоря, абсолютно ничего не значило. Миссис Гэрвин была занятой особой, и ей легче было ответить отрицательно, чем объяснять мне, что я не имею вообще никакого права спрашивать ее о чем–либо, а потом еще выслушивать мои объяснения, почему я задаю ей подобные вопросы. Ложь не является ложью при ответе на вопрос, который спрашивающий не должен задавать.

В общей сложности, чертовски плохо и неудачно проведенное время, поскольку я не добыл ни единой крупинки. Ближайшее будущее казалось мне таким же унылым, как и ближайшее прошлое, — еще один обед для Вулфа без мяса, еще один день без пива. Шеф сидит за письменным столом, уставившись в пространство, и страдает в унынии. Когда я выходил из такси перед нашим домом, у меня мелькнула мысль отправиться в забегаловку Барта за углом, поесть там котлет с капустным салатом и часок поболтать о делах на белом свете, но тут же решив, что нельзя лишать Вулфа общества, я поднялся на крыльцо, открыл дверь своим ключом и замер на пороге от изумления. Вулф выходил из кухни, неся большой поднос со стаканами. Он проследовал в кабинет. Я закрыл дверь и прошел вслед за ним, а затем остановился и огляделся. Одно из кресел, обитых желтой кожей, стояло около моего стола. Еще шесть кресел, по три в ряду, стояли перед столом Вулфа, а пять — около большого глобуса. Столик у дальней стены был покрыт желтой скатертью с коллекцией различных напитков на нем. Сейчас Вулф переставлял стаканы с подноса на столик.

— Могу я помочь? — спросил я.

— Не нужно. Все уже сделано.

— Очевидно, предстоит солидная вечеринка?

— Да, в девять часов.

— И все гости уже приглашены?

— Да.

— А я приглашен?

— Я все время спрашивал себя: где ты?

— Работал, но пакета не нашел. Разве Фриц заболел?

— Нет. Он жарит бифштексы.

— Что?! Для вечеринки?

— Нет. Мне предстоит работа, и я предпочитаю заниматься ею не на пустой желудок.

— А мне вы дадите кусок бифштекса?

— Да. Там готовится два.

— В таком случае я поднимусь к себе причесаться.

Я ушел.

19

Вулф, сидевший за письменным столом, оставил кофейную чашку и посмотрел на экс–председателя Объединенной комиссии по вопросам плагиата.

— Применяемый мною метод, мистер Харвей, — сухо сказал он, — нравится мне больше. После того как я закончу, можете задавать мне вопросы, если вы сочтете, что я не ответил на них. — Он взглянул направо и налево. — Конечно, я мог бы назвать виновную и сообщить вам о наличии у меня достаточных доказательств, чтобы осудить ее, но хотя тем самым я выполнял бы свою задачу, это не удовлетворит ваше любопытство.

Мортимер Ошин занимал кресло, обитое красной кожей. Члены комиссии и секретарь располагались в шести желтых креслах веред столом Вулфа. В переднем ряду, ближе всех ко мне, сидела Эми Винн, а дальше Филипп Харвей и Кора Баллард. Во втором ряду расположились Рубен Имхоф, Томас Декстер и Джеральд Кнапп — все издатели. Места вокруг большого глобуса заняли Дол Боннер, Сэлли Корбетт, Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кэтер. Отдельно от всех у моего стола сидела Алиса Портер, спокойно попивавшая ситро. Я пил кофе, а другие — по выбору: джин с тонизирующей водой, виски с содовой водой, виски с водой, водку с имбирным пивом, просто виски, а Ошин — коньяк. Он, очевидно, знал толк в коньяке. Сделав глоток, Ошин попросил у меня бутылку, долго изучал ярлык, сделал еще глоток, а потом воскликнул: «Бог мой! Сколько еще у вас такого же?» Я, конечно, понял намек, налил ему еще, и он по меньшей мере минут пять не курил.

— Я должен объяснить вам, — продолжал Вулф, снова посмотрев направо и налево, — внезапную вспышку негодования мисс Портер. Она имела основания для этого, ибо пришла сюда потому, что я солгал ей. Я сообщил мисс Портер по телефону, что намереваюсь вручить ей документ, подписанный мистером Имхофом и мисс Винн в обмен на документ за ее подписью. Слово — намереваюсь не совсем соответствует случаю. Я не сомневаюсь, что после окончания нашей беседы мисс Портер не будет опасаться возбуждения дела против нее мистером Имхофом или мисс Винн, но, разговаривая с ней сегодня по телефону, я не намеревался передавать ей такой документ. Справедливости ради я признаю обоснованным негодование мисс Портер, когда, приехав ко мне, она обнаружила тут толпу. Она не покинула нас только потому, что я сообщил ей о своем намерении продемонстрировать перед вами ее виновность в совершении преступного акта и посоветовал ей послушать меня — она осталась.

— Но вы только что признались, что вы лжец! — крикнула Алиса Портер.

— Прежде всего по существу, — игнорируя ее и обращаясь к членам комиссии, продолжал Вулф. — А также о выводах, сделанных мною, после чего последуют и необходимые детали. Восемь дней назад мистер Гудвин подробно доложил вам о его кратких разговорах с Саймоном Джекобсом, Кеннетом Реннертом, Джейн Огильви и Алисой Портер. Не знаю, обратил ли кто–либо из вас внимание на то, что его разговор с мисс Портер был весьма примечательным, точнее говоря, примечательным было то, что сказала она. Он сообщил ей, что одна нью–йоркская газета рассматривает вопрос о приобретении права на опубликование в ряде номеров ее книги. И что же она ответила? Она ответила, что ПОДУМАЕТ. Все вы знаете писателей лучше меня, но и я немного разбираюсь в людях. Никаких вопросов она не задавала и вообще больше ничего не сказала. Мисс Портер вовсе не является знаменитым и преуспевающим автором; ее единственная опубликованная книга оказалась слабой, а ее рассказов по количеству и качеству вряд ли достаточно для поддержания ею своей репутации в качестве профессиональной писательницы. И тем не менее она не поинтересовалась у мистера Гудвина даже названием газеты. Она вообще ничего у него не спрашивала. Я подумал, что это весьма примечательно, а вы?

— Я тоже так подумала, — заявила Кора Баллард. — Однако я понимала, что она находится в сложном положении, так как напугана.

— Чем? Если она сомневалась в добропорядочности мистера Гудвина, если она не верила, что у него есть такое предложение от газеты, почему же она не расспросила его? Почему она даже не попыталась выяснить название газеты? Полагаю, что у меня были довольно серьезные основания прийти к выводу: она не сомневалась в мистере Гудвине и не подозревала его, а ЗНАЛА, что он лжет. Ей было известно, что ваша комиссия поручила мне расследовать всю эту историю и что теперь Гудвин обманным путем пытался получить у нее копию ее рукописи, послужившей основанием для предъявления ею претензии к мисс Винн. В тот момент…

— Каким образом она могла ЗНАТЬ? Кто сообщил ей? — потребовал Харвей.

— Конечно, это важно, — кивнул Вулф. — В то время такой мой вывод большого значения не имел. Однако уже на следующий день, когда стало известно об убийстве Саймона Джекобса, он приобрел несколько большее значение, стал еще более значителен после убийства Джейн Огильви и оказался исключительно важным, когда был убит и Кеннет Реннерт, а Алиса Портер все еще оставалась живой. Она оказалась в центре нашего внимания, однако я продолжал сомневаться, что нашел, кого искал, ибо не верил, что мисс Портер изобрела определенный стиль в рассказе «Только любовь» для иска к Эллен Стюрдевант, имитировала его в «Все мое — твое» в качестве основы претензии Саймона Джекобса к Ричарду Экклзу, еще раз повторила тот же стиль в «На земле, не на небесах» для иска Джейн Огильви к Марджори Липпин, но уже «Счастье стучится в дверь» для иска к Эми Винн написала в своем собственном стиле. Однако вчера вечером…

— Минуточку, — прервал его Мортимер Ошин. — Ну, а что, если она отдавала себе отчет в том, как все это будет выглядеть? — В бокале у него все еще было немного коньяку, и он все еще не курил.

— Вот именно, мистер Ошин. Вчера мистер Гудвин привез Алису Портер сюда и после часовой беседы с ней я сам задал такой вопрос себе. Что, если она оказалась достаточно проницательной, чтобы заранее, договорившись с Саймоном Джекобсом о его роли в сговоре против Ричарда Экклза, выработать такой план дальнейших действий, который из–за своей фантастичности отведет от нее даже малейшие подозрения? После часового разговора с мисс Портер я подумал, что такое потрясающее коварство в ней нельзя исключить и, во всяком случае, возможность этого следует иметь в виду. После ухода мисс Портер я потратил еще час на телефонные разговоры с пятью весьма компетентными детективами, иногда помогающими мне. Сегодня утром в восемь часов они все собрались у меня, и я дал им соответствующие задания. Все они сейчас здесь, и я хочу представить их вам. Вы можете повернуть головы?

Все повернулись.

— Впереди слева — мисс Теодолинда Боннер, а за ней мисс Салли Корбетт. Позади слева мистер Сол Пензер, рядом мистер Фред Даркин, а справа мистер Орри Кэтер. Я должен сказать, что перед уходом для выполнения моих поручений каждый из них взял фотографию Алисы Портер, полученную мистером Пензером в редакции одной газеты. Я попрошу каждого из них доложить вам результаты… Мистер Кэтер?

Орри встал, подошел к столу Вулфа и повернулся к членам комиссии.

— Мне было поручено узнать, — начал он, — поддерживала ли она какую–либо связь с Саймоном Джекобсом. Конечно, проще всего было бы расспросить его вдову. Я явился к ней домой, но никого не застал. Я попытался поговорить с соседями и…

— Покороче, Орри. Только самую суть.

— Слушаю, сэр. В конце концов мне удалось найти ее в доме приятельницы в Нью–Джерси. Она не хотела разговаривать, и мне пришлось провести с ней некоторое время. Я показал ей фотографию, и она опознала ее. Она видела объект дважды, три года назад. В обоих случаях у них дома, куда объект являлся для встречи с ее мужем и в каждом случае оставался там часа два с лишним. Вдове неизвестно, о чем они разговаривали. Саймон Джекобс тогда сказал жене, что речь шла о рассказах для какого–то журнала. Я пытался уточнить время визитов, однако вдова могла лишь сказать, что это произошло весной тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, причем второй визит состоялся недели через три после первого. Джекобс не сообщил жене фамилии объекта.

— Уверенно ли она опознала фотографию? — спросил Вулф.

— Да, вполне. Она сразу опознала ее и сказала, что…

— Вы — лжец! — крикнула Портер. — Я никогда не приходила к Саймону Джекобсу и вообще никогда не встречалась с ним!

— У вас будет возможность высказаться, мисс Портер, — заметил Вулф, — и вы сможете говорить сколько хотите… Орри, этого достаточно. Мисс Корбетт?

Сэлли Корбетт — одна из тех двух женщин, которые года два назад заставили меня почувствовать, что мое отношение к женщинам–детективам, возможно, не совсем справедливо. Второй такой женщиной является Дол Боннер. Внешне они совершенно различные, но обе таковы, что заставляют посматривать на них, а вдобавок ко всему они еще и хорошие оперативницы. Сэлли встала на место Орри у стола Вулфа, взглянула на него и, получив кивок, повернулась к аудитории.

— Я имела такое же поручение, как и мистер Кэтер, — сообщила она, — но вместо Саймона Джекобса должна была заняться Джейн Огильви. Ее мать, мисс Огильви, я смогла повидать сегодня только во второй половине дня, показала ей фотографию и спросила, видела ли она когда–либо это лицо. После тщательного ознакомления с фотографией она ответила, что, пожалуй, да, видела. По ее словам, как–то однажды, года два назад, объект пришел к ее дочери, и они отправились в «келью». Если вы читали газеты, вам, должно быть, известен этот домик, который Джейн называла своей «кельей». Примерно через полчаса они вернулись в дом (потому что в «келье» не работала электрическая печка), прошли в комнату Джейн и пробыли там часа три или даже больше. Миссис Огильви не известна фамилия объекта, и она никогда больше ее не видела. По некоторым другим данным она полагает, что объект приходил к ее дочери в феврале тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Ее опознание фотографий не было категоричным, но она заявила, что сможет сказать определенно, если ей лично покажут эту особу, а не ее фотографию.

Я искоса взглянул на Алису Портер. Полузакрыв глаза, наклонившись вперед, закусив губы, она напряженно сидела на краешке кресла. Не обращая внимания на то, что на нее были устремлены девять пар глаз, включая мои, она смотрела только на Вулфа. Она не отвела глаз от него и после того, как Сэлли села, а ее место у стола Вулфа занял и заговорил Фред Даркин.

— Мое поручение касалось Кеннета Реннерта, и трудность его состояла в том, что у него не было ни вдовы, ни матери или кого–либо еще. Я разговаривал примерно с двадцатью лицами другими жильцами из этого же дома, с управляющим домом, с друзьями и знакомыми, но никто из них не опознал фотографии. Двое или трое из них посоветовали мне навести справки в ресторане на Пятьдесят второй улице, где Реннерт часто завтракал, а иногда и обедал, и только тут мне удалось что–то узнать. Один из официантов, обслуживающих столик, за которым обычно сидел Реннерт, сказал, что, как ему кажется, объект однажды завтракала здесь с Реннертом и раз обедала. Официант был очень сдержан, так как, конечно, знал об убийстве Реннерта. Возможно, что он разговорился бы, если бы я сунул ему двадцатку, но это было полностью исключено. По его мнению, это было зимой или весной прошлого года. Он сказал, что мог бы ответить более определенно, если бы увидел объект в жизни, а не на фотографии. Реннерт ему нравился. Я сказал ему, что наша беседа поможет найти убийцу, и только поэтому он вообще разговаривал со мной. Мне кажется, что если бы мне удалось убедить его в том, что он действительно может быть нам полезен, и если бы он увидел объект снова…

— Довольно, Фред, — остановил его Вулф. — О «если» мы будем говорить потом. Мистер Пензер? Я должен предварительно объяснить комиссии, что задание мистера Пензера носило иной характер. Для его выполнения требовалось незаконно проникнуть в частную квартиру. Да, Сол?

— Вчера вечером, — начал Сол, стоя лицом к Алисе Портер, — в соответствии с полученными мною инструкциями, в десять часов двадцать минут я приехал к дому Алисы Портер около Кармела. Подобранным заранее ключом я открыл дверь, вошел в дом и произвел обыск в нем. На полке в одном из шкафов я нашел двадцать пять страниц машинописного текста, скрепленных вместе. На первой странице заголовок: «СЧАСТЬЕ СТУЧИТСЯ В ДВЕРЬ». Алиса Портер. Это был оригинал, а не копия. Я передал все мистеру Вулфу.

Сол взглянул на Вулфа, который заявил:

— Эта вещь сейчас у меня в ящике стола. Я прочитал ее. Сюжет, персонажи и действие идентичны с содержанием рукописи рассказа «Счастье стучится в дверь» Алисы Портер, найденной в папке в конторе издательства «Виктори пресс», но написанной в обычном для Алисы Портер стиле, которым написана ее опубликованная детская книжка «Мотылек, который питался земляными орехами», в то время как рукопись, обнаруженная мистером Пензером, написана тем изобретенным ею стилем, которым написаны произведения, послужившие основанием для предъявления трех упоминавшихся выше исков. Давайте назовем их «А» и «Б». Естественно предположить, что, работая над произведениями, явившимися основанием для предъявления ею иска к Эми Винн, Портер использовала и стиль «А» и стиль «Б», однако по какой–то причине решила использовать то, что было написано ею в стиле «Б». Ну, а что еще вы нашли, Сол?

— В доме я ничего больше не обнаружил, — продолжал Сол, не сводя глаз с Алисы Портер. — Ее машина стояла у дома, так как она сама уехала в Нью–Йорк с мистером Гудвином в его машине. Я произвел обыск в ее машине и под передним сиденьем нашел кухонный нож в семь дюймов длиной и шириной лезвия в дюйм, с черной ручкой, завернутый в газету. Я передал его мистеру Вулфу, и если он исследовал…

Сол подпрыгнул. Алиса Портер соскочила с кресла и с протянутыми руками, на которых, словно когти, были скрючены пальцы, бросилась на Эми Винн. Однако я оказался начеку и схватил ее за правую руку чуточку раньше, чем Сол успел сделать это с ее левой рукой, хотя ей удалось все же царапнуть мисс Винн по лицу. Филипп Харвей, сидевший справа от Винн, тоже попытался вмешаться; а Рубен Имхоф вскочил и наклонился над Винн, чтобы защитить ее. Алиса Портер хотела было вырваться из наших рук, но мы прижали ее к столу Вулфа, и она перестала сопротивляться.

— Грязная ты тварь! — гневно смотря на Эми Винн, крикнула она. — Лгунья, обманщица! Мерзкая…

— Поверните ее ко мне! — резко бросил Вулф и после того, как мы сделали это, спросил у нее:

— Вы что, сошли с ума?

Портер молчала, тяжело дыша.

— Почему вы бросаетесь на мисс Винн? — продолжал Вулф. — Не она вас загнала в угол, а я.

— Никуда вы меня не загнали. Скажите им, чтобы отпустили меня.

— Вы будете вести себя как полагается?

— Да.

Мы выпустили Портер, но встали между нею и Эми Винн. Портер вернулась к своему креслу, села и взглянула на Вулфа.

— Если вы заодно с ней, вы еще пожалеете об этом, — заявила она. — Вы имеете дело с лгуньей и убийцей, которая теперь хочет обвинить меня во всем этом, но ей это не удастся. У вас тоже ничего не получится. Все утверждения о моих встречах с этими лицами — ложь. Я никогда с ними не встречалась. И если какая–то рукопись была найдена в моем доме, а нож в моей машине, это она подбросила их мне… Или вы сами.

— Вы что, утверждаете, что Эми Винн убила Саймона Джекобса, Джейн Огильви и Кеннета Реннерта?

— Да, утверждаю. Как бы мне хотелось, чтобы я никогда даже не была знакома с ней! Она — лгунья, мошенница, двуличная тварь, убийца, и я все это могу доказать.

— Как?

— Не беспокойтесь, могу. У меня есть пишущая машинка, на которой она печатала «Только любовь», а потом уговорила меня использовать это для предъявления иска к Эллен Стюрдевант. Больше я ничего не скажу вам. Если вы заодно с ней, вы еще пожалеете об этом. — Портер встала и пыталась оттолкнуть меня. — Прочь с дороги! — Однако мы с Солом остались на своих местах.

— Я вовсе не на ее стороне, мисс Портер, — еще более резко ответил Вулф. — Наоборот, я — с вами, но только до известной степени. Я намерен задать вам один вопрос и не вижу причин, почему бы вам не ответить на него. Написали ли вы подробное сообщение о вашей связи с мисс Винн и в запечатанном конверте вручили кому–нибудь с указанием вскрыть только после, вашей смерти?

Портер так удивилась, что даже снова опустилась в кресло.

— Как вы узнали, об этом?

— Я не узнал, я лишь только сделал предположение, поскольку это было наилучшим и наиболее естественным объяснением того, почему вы остаетесь живой и не беспокоитесь. Где он? Вы вполне можете сообщить мне об этом, так как его содержание уже больше не секрет. Суть содержания вы уже рассказали нам. Где он?

— У женщины по фамилии Гэрвин. У миссис Рут Гэрвин.

— Прекрасно, — Вулф откинулся на спинку кресла и вздохнул. — Все было бы проще для нас обоих, если бы вы были откровенны со мной вчера вечером. Вы избавили бы меня от необходимости разыгрывать тут эту комедию для того, чтобы вынудить вас заговорить. Мисс Винн не подбрасывала вам ни рукопись, ни нож, а мистер Пензер не рылся в вашем доме. Вчера он потратил целый день на то, чтобы сочинить и перепечатать якобы обнаруженную им рукопись, поскольку я не исключал возможности, что вы потребуете показать ее вам.

— В таком случае все это ложь? В таком случае вы тоже причастны к этому!

Вулф покачал головой.

— Нет, если под «этим» вы имеете в виду сговор с мисс Винн с целью возложить на вас вину за преступления, совершенные ею. Да, если вы подразумеваете трюк, выполненный для того, чтобы заставить вас сказать правду. Ни мистер Кэтер, ни мисс Корбетт, ни мистер Даркин не лгали; они лишь создали у вас впечатление, что предъявляли различным лицам ВАШУ фотографию, хотя в действительности они предъявляли фотографию мисс Винн. Да, кстати, теперь мы можем послушать мисс Боннер. Можете не вставать, мисс Боннер, пожалуйста, покороче.

Дол Боннер откашлялась.

— Я показала фотографию Эми Винн хозяйке пансиона «Колландер хауз» на Восемьдесят второй улице миссис Рут Гэрвин. Она сообщила, что Эми Винн проживала у нее в течение трех месяцев зимой тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, причем в то же время там жила Алиса Портер. Этого достаточно?

— Пока да. — Вулф обвел взглядом всех членов комиссии. — По–моему, этого достаточно. Я установил связь между мисс Винн и каждым из ее четырех сообщников. Если хотите, я могу собрать необходимые доказательства для того, чтобы осудить мисс Винн за ее мошенничество, но это будет ненужная трата ваших денег и моего времени. Ведь мисс Винн будут судить не за вымогательство, а за убийства, что уже не ваше дело, поскольку этим займутся полиция и окружной прокурор. Что же касается…

— А я не верю этому! — прервал его Рубен Имхоф. — Честное слово. НЕ МОГУ поверить! Эми, скажите же что–нибудь. Не сидите вы молча! Скажите что–нибудь!

Теперь уже я снова сидел на своем месте и, протянув руку, мог бы коснуться Эми Винн. Она не шелохнулась с той минуты, когда Вулф спросил Алису Портер о пакете, и, крепко прижимая руки к груди, сидела, откинувшись далеко назад. На ее правой щеке от глаза чуть ли не до самого подбородка краснели две царапины, сделанные ногтями Портер. По всей вероятности, она не слышала даже слов Имхофа, так как не обратила никакого внимания на него. Она не сводила глаз с Вулфа. Губы у нее двигались, но она молчала. Мортимер Ошин схватил свой пустой бокал, подбежал к столику с вином, налил себе тройную порцию коньяка, сделал глоток и вернулся на свое место.

— Вы знали об этом уже в первый же день, — едва слышным голосом заговорила Эми Винн, обращаясь к Вулфу. — В первый же наш визит к вам. Да?

— Нет, мадам, у меня даже и подозрения не было. Я же не хиромант.

— Когда же вы узнали? — словно в трансе продолжала Винн.

— Вчера вечером Алиса Портер непреднамеренно дала мне намек. Я доказал ей, что ее положение безнадежно, и сообщил что посоветую вам привлечь ее к ответственности, но ее это не обеспокоило, и она ответила, что вы не посмеете. Однако как только я добавил, что дам такой же совет мистеру Имхофу она встревожилась. Это навело меня на серьезные размышления. Подумав, а отправил ее домой и занялся тем, что мне следовало бы сделать давно, если бы у меня были хотя бы малейшие основания подозревать вас. Я прочитал роман «Постучи в мою дверь», или, во всяком случае, достаточно из него, и пришел к выводу, что именно вы написали все те три вещи, которые легли в основу трех предъявленных претензий. Для меня это стало совершенно очевидным из особенностей вашего литературного стиля.

— Нет, — медленно качая головой, возразила она, — вы знали раньше. Вы знали это во время нашего третьего визита к вам, так как заявили тогда, что, возможно, Иксом является один из нас.

— Тогда это были лишь слова. В то время все могло быть.

— Но я убеждена, что вы знали, — продолжала настаивать она. — Я не сомневалась, что вы прочитали мою книгу. Именно этого я и опасалась после нашего второго визита к вам, когда вы сообщили, что сравнивали произведения, о которых идет речь. Я поняла, как глупо я поступила, не написав их различными стилями, но, понимаете я даже не думала, что у меня есть какой–то свой литературный стиль. Мне казалось, что им обладают только известные писатели. Я поступила глупо, и это было большой моей ошибкой, не так ли?

Все присутствующие, не отрываясь, смотрели на нее, и неудивительно. По ее тону и выражению ее лица можно было подумать, что Вулф читает лекцию о технике творчества писателей, и ей очень хочется все запомнить.

— Я сомневаюсь, что это, пожалуй, несколько неосмотрительно. В конце концов никто до меня ведь не сравнивал эти вещи, и даже я не стал бы сравнивать их с вашим романом без намека мисс Портер. Нет, мисс Винн, я не хочу даже сказать, что вы допустили какую–либо ошибку.

— Нет, допустила, — возмущенно возразила она. — Вы сейчас так говорите лишь из вежливости. Я ошибалась всю свою жизнь, но самую большую ошибку сделала, когда решила стать писательницей. Правда, тогда я была еще молода. Не возражаете выслушать меня? Мне хочется рассказать.

— Пожалуйста, но вас слушают четырнадцать человек.

— Но я хочу рассказать вам. Я хотела сделать это еще после нашего первого визита, когда подумала, что вы знаете. Если бы я только поговорила с вами тогда, мне не пришлось бы… сделать то, что я сделала. Я не ожидала услышать от вас, что я не сделала каких–либо ошибок. Мне не следовало говорить о вас Алисе. Уже в начале беседы сегодня вы сказали, что сосредоточили внимание на ней, когда она выдала свою осведомленность о расследовании, ведущемся вами по поручению нашей комиссии после того, как мистер Гудвин сообщил ей о предложении одной газеты. Однако я допустила по отношению к ней ошибку похуже, когда она обвинила меня в плагиате ее вещи, на основании которой был якобы написан мой роман. Конечно, я понимала, что меня постигло справедливое и вполне заслуженное наказание, но ведь прошло столько лет после опубликования моей книги и трех переизданий, полностью распроданных, тем более что некоторое время она даже числилась в списке бестселлеров! Неудивительно, что после получения моим издателем письма от Алисы я просто потеряла голову, что, конечно, было моей кошмарной ошибкой. Мне следовало бы сказать ей, что я не заплачу ей ни цента и пусть только она попробует заставить меня сделать это! Но я перепугалась и уступила ей. Разве это не ошибка!

— Ну, если и ошибка, то не грубая, — возразил Вулф. — К тому же вы оказались в ее власти, особенно после того, как была обнаружена ее рукопись в архиве фирмы, издавшей ваш роман.

— Но эту рукопись подбросила туда я, что тоже было ошибкой. Я не хотела делать этого, но она пригрозила мне, что в противном случае расскажет все о претензии к Эллен Стюрдевант, что несомненно разоблачит и остальное. Она сказала мне…

— Боже мой? — простонал Рубен Имхоф и схватил ее за руку. — Эми, взгляните на меня! Черт возьми, взгляните же на меня! Вы положили рукопись в ту папку?

— Вы делаете мне больно.

— Посмотрите на меня! Вы сделали это.

— Я разговариваю с мистером Вулфом.

— Невероятно! — еще раз со стоном воскликнул он. — Совершенно невероятно!

— Так что вы хотели сказать, мисс Винн? — спросил Вулф.

— Она сообщила мне содержание своего письма, оставленного у одного человека с указанием вскрыть только после ее смерти. Вот почему я не понимаю, как вы можете говорить, что я не сделала каких–либо ошибок. Я даже не подумала, насколько опасно отдавать ей ту пишущую машинку, на которой я напечатала для использования его «Только любовь». Мы решили с ней, что машинка должна быть у нее, поскольку якобы она написала эту вещь, но я не учла, что в свое время купила ее и это обстоятельство легко может быть выяснено. Правда, я купила уже подержанную, но ведь на каждой пишущей машинке есть номер где–то. Вы не можете говорить, что я не сделала никаких ошибок. Вы должны сказать, что я ничего не сделала правильно. Правда?

— Нет, все ваши действия были исключительно тщательно продуманы.

— Что?! Что именно было тщательно продумано мною? Скажите мне.

— На это требуется много времени, мисс Винн, но вы тщательно продумали тысячу деталей. Разработка и реализация мошенничеств были проведены безукоризненно, с учетом всех тонкостей и возможных ошибок. Вы удачно выбрали сообщников. Ваше поведение в обстановке, существовавшей в течение двух последних недель, было превосходным. Я обладаю некоторым опытом общения с различными людьми, как мужчинами, так и женщинами, переживающими тяжелое для них время, но носящими ту или иную маску, и я никогда еще не видел лучшей игры, чем ваша. Я имею в виду и первый ваш визит ко мне вместе с членами комиссии две недели назад, когда я довольно подробно расспрашивал вас; и второе посещение, когда мистер Ошин выступил с предложением о Саймоне Джекобсе и попросил вас внести вашу долю в десять тысяч долларов; и позднее, в тот же день, беседу в конторе мистера Имхофа, когда мистеру Гудвину было сообщено об обнаружении рукописи, тайком подброшенной вами в дела фирмы; и третий ваш визит ко мне вместе с членами комиссии, когда обсуждался вопрос об отказе от моих услуг; и заседание совета Ассоциации вчера, на котором было продолжено обсуждение этого же вопроса. Во всех этих случаях вы играли свою роль прямо–таки бесподобно. Однако особенную находчивость и ум вы проявили в пятницу, то есть четыре дня назад, когда мисс Портер приехала к вам на квартиру в Нью–Йорк. Тогда она уже выступила с куда более серьезной угрозой для вас, чем только разоблачение мошенничества, — она пригрозила, что разоблачит вас и как убийцу. Верно?

— Да. Только поэтому она и явилась ко мне. Но в чем же я проявила особенную находчивость?

— Мистер Имхоф нашел правильное слово для этого, мисс Винн, — «невероятно», — качая головой, ответил Вулф. — Возможно, что вы сделали это, как сказали бы психологи, подсознательно. Мисс Портер сообщила, посетив вас в пятницу, что за ней была слежка?

— Нет, но я боялась, что она пришла под наблюдением.

— Еще лучше. Блестяще! И вы позвонили мистеру Имхофу, сообщили ему, что к вам явилась мисс Портер с предложением урегулировать вне суда вопрос с ее иском к вам, и попросили у него совета, как быть. Ну разве это не блестяще?

— Вовсе нет. Так мне подсказал здравый смысл.

— Ну, знаете, я даже не в состоянии понять вас, — опять покачивая головой, сказал Вулф. — В дополнение к вашим другим преступлениям вы, хотя и в очень срочном порядке, но так умело и изобретательно совершили еще и три убийства, что даже весьма опытные детективы нью–йоркской полиции оказались в полнейшем тупике. У меня есть предложение. Я советую вам попросить окружного прокурора договориться о передаче вашего мозга потом компетентным ученым. Я сам предложу это мистеру Кремеру. Вы выполните мой совет?

Кора Баллард не то вздохнула, не то простонала, и это было первым звуком, изданным кем–то, кроме Имхофа, после того, как Дол Боннер закончила свое сообщение. Однако никто не обратил внимания на это, так как все взгляды были прикованы к Эми Винн.

— Вы так говорите лишь из вежливости, — повторила опять Винн. — Если бы я думала как следует, всего этого не произошло. Нелепо заявлять, что я не совершила никаких ошибок.

— Вы сделали одну существенную ошибку, — сказал Вулф. — Вам не следовало бы допускать, чтобы комиссия поручила расследование мне. Не знаю, как бы вы ухитрились сделать это, однако не сомневаюсь, что, если бы мысль о нежелательности поручать мне расследование пришла бы вам в голову, вы как–нибудь осуществили бы ее. Я вовсе не хвастаюсь, а лишь констатирую, что вряд ли кто–либо еще мог разгадать ваши комбинации и разоблачить вас. Вы хотели поговорить. Есть еще что–нибудь?

— Вы ни разу не пожали мне руку, — сморщив нос, заявила Винн.

— Я редко жму руку кому–либо. Не просите меня.

— Я даже и не жду, что сейчас вы сделаете это. — Винн встала. — Нет, мне больше сказать нечего. — Она направилась было к выходу. — Мне нужно закончить кое–что до того, как… Мне нужно сделать кое–что до того, как… Мне нужно сделать кое–что.

Нет, но она действительно была НЕВЕРОЯТНА. Я сидел, словно приклеенный к креслу. Я вовсе не утверждаю, что, если бы сейчас мы были втроем — Вулф, она и я, — Винн ушла бы, однако сейчас я даже не пошевелился. Она неторопливо прошла мимо Харвея, Коры Баллард и Мортимера Ошина, но лишь в нескольких шагах от двери обнаружив, что выход ей преградили Сол, Фред и Орри, повернулась и взглянула на Вулфа… Лишь только взглянула, не говоря ни слова и морща нос.

— Вызови мистера Кремера, Арчи, — распорядился Вулф.

Я снял трубку телефона. Кора Баллард снова простонала, но сейчас уже громче, чем раньше.

Примечания

1

Ужасного ребенка (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Requiescat in pace – покойся в мире (лат.).

3

Библия. Книга «Плач Иеремии». III: 59.

4

Паштет из гусиной печени (фр .).

5

Камбала с соусом из вероники (фр .).

6

Телячий эскалоп по–милански (фр .).

7

Шоколадный ликер (фр .).

8

По чашечке кофе (фр .).

9

Мой дорогой (фр .).

10

Отлично (фр .)

11

Китc Джон (1795–1821) – английский поэт–романтик.

12

Наивность (фр. ).

13

Кейп Алберт (1620–1691) – голландский художник.

14

Бартолоцци Франческо (1727–1815) – итальянский гравер, работавший в Англии.

15

В сухарях (фр. ).

16

Легкомыслие (фр. ).

17

См. роман А. Кристи «Смерть лорда Эджвера».

18

Что ж (фр .).

19

Вполне возможно (фр. ).

20

Мой друг (фр. ).

21

Великолепно! (фр.)

22

Господи (фр. ).

23

Святая Елена (ок. 250–330) – мать римского императора Константина I, принявшая христианство.

24

Только этого не хватало! (фр.)

25

Бестактность (фр. ).

26

Глупость (фр.).

27

Простите (фр.).

28

Разумеется (фр. ).

29

Прекрасная Розамунд – прозвище Розамунд Клиффорд (ум. 1176), возлюбленной английского короля Генриха II.

30

Вот это да! (фр.)

31

Самое роскошное (фр. ).

32

Керамические изделия, изготовленные на фабриках, основанных в 1770 г. Джозайей Споудом (1754–1827) в Стоуке, в графстве Стаффордшир.

33

Стиль инкрустированной мебели, названный по имени французского мастера Андре–Шарля Буля (1642–1732).

34

Внушительная особа! (фр.)

35

Ну? (фр.)

36

Честное слово (фр. ).

37

Это шутка для отвода глаз (фр.).

38

Старина (фр. ).

39

Щедрую плату (фр. ).

40

Имеются в виду призывы ограничить пользование транспортом с целью экономии топлива и электроэнергии.

41

Легкий завтрак (фр .)

42

Так вот (фр .)

43

Между нами (фр .).

44

Xарли–стрит – улица в Лондоне, где находятся приемные врачей.

45

Бродмур – психиатрическая лечебница для душевнобольных преступников.

46

Отмечается 30 мая (примеч. пер.)

Content

Мастера детектива. Выпуск 3

П. Буало, Т. Нарсежак Инженер слишком любил цифры

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Жорж Сименон Неизвестные в доме

Часть первая

Часть вторая

Агата Кристи После похорон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Джон Болл Душной ночью в Каролине

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Рекс Стаут Сочиняйте сами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания