Форсайт Фредерик

Фрэнсис Дик

Грин Грэм

Мастера детектива. Выпуск 6

Грэм Грин

Наемный убийца

Глава I

1

В убийстве как таковом Рейвен не видел ничего особенного. Работа как работа. Нужно быть осторожным, нужно шевелить мозгами. Ненависть тут ни при чем. Министра он видел только раз: его показали Рейвену, когда тот проходил по новому жилому району мимо зажженных рождественских елок — старый, неряшливый с виду человек, у которого не было друзей и который, как говорили, любил человечество.

Холодный ветер, гулявший по широкой улице, резко бил в лицо: хороший предлог для того, чтобы, подняв воротник пальто, прикрыть им рот. Заячья губа была серьезной помехой в его профессии. В детстве ему ее плохо зашили, остался безобразный шрам. С такой визиткой поневоле станешь безжалостным. Рейвен с самого начала взял себе за правило не оставлять улик.

В руке он держал «дипломат» и внешне ничем не отличался от любого другого молодого человека, возвращающегося с работы домой. Мимо прошел трамвай с зажженными по причине ранних сумерек огнями. Рейвен им не воспользовался. Экономный молодой человек, подумали бы вы, бережет деньги для семьи. А может быть, идет на свидание с девушкой. Но девушки у Рейвена никогда не было — по причине все той же заячьей губы. Еще мальчишкой он понял, как она отвратительна.

Войдя в один из высоких серых домов, он поднялся по лестнице — злобный, угрюмый, тощий субъект, в длинном темном пальто похожий на монаха.

У дверей одной из квартир на верхнем этаже он поставил «дипломат» и надел перчатки; вытащив из кармана кусачки, перекусил телефонный провод, тянувшийся от стены к шахте лифта, и позвонил.

Он надеялся застать министра одного. Маленькая квартира на верхнем этаже и была домом этого социалиста, жившего скудной, неприютной холостяцкой жизнью. Рейвену сказали, что секретарша обычно уходит в половине седьмого — министр очень внимателен к подчиненным. Но министр пришел получасом позже, а Рейвен — минутой раньше. Дверь открыла женщина — пожилая, в пенсне, с золотыми зубами. На голове шляпка, через руку перекинуто пальто. Видимо, уже собралась уходить и была недовольна тем, что ее задерживают. Не дав ему и слова вымолвить, она бросила по-немецки:

— Министр занят.

Ему не хотелось ее трогать, и вовсе не потому, что он был против лишнего убийства, а потому, что его хозяева, вероятно, предпочли бы, чтобы он оставался в рамках инструкции. Он молча протянул рекомендательное письмо. Пока она не слышит его иностранного акцента и не видит его заячьей губы, ей ничто не грозит. Холодно взяв письмо, она поднесла его к глазам. Близорукая, подумал он, это хорошо.

— Подождите, — сказала она и направилась вдоль по коридору. Он услышал ее недовольный гувернантский голос, затем опять приближающиеся шаги. — Министр примет вас. Следуйте за мной, пожалуйста. — Он не понимал немецкой речи, но по виду секретарши обо всем догадался.

Его глаза, как маленькие потайные фотокамеры, мгновенно запечатлели комнату: письменный стол, кресло, карта на стене, дверь в спальню, широкое окно, из которого открывался вид на нарядную и холодную рождественскую улицу. От маленькой газовой плитки шло тепло. Министр, видно, зажег ее, чтобы подогреть что-то в кастрюле. Будильник на письменном столе показывал семь. Послышался мужской голос:

— Эмма, положите в кастрюлю еще одно яйцо.

Министр вышел из спальни. Видимо, он пытался привести себя в порядок, но забыл стряхнуть с брюк пепел от сигареты. Он был старый, маленького роста и какой-то потертый. Из ящика письменного стола секретарша вытащила яйцо.

— И соль, не забудьте соль, — напомнил министр. — Чтобы не лопалась скорлупа, — медленно добавил он по-английски. — Садитесь, мой друг. Чувствуйте себя как дома. Эмма, вы можете идти.

Рейвен сел, не отводя взгляда от письменного стола. «Дам ей три минуты по этому будильнику, чтобы ушла подальше», — подумал он. Он перевел взгляд на грудь министра: «А выстрелю я прямо сюда». Он опустил воротник пальто и со злостью заметил, что старик вздрогнул при виде его заячьей губы.

— Столько лет от него не было ни строчки. Но я никогда не забывал о нем, никогда. Хотите, покажу вам его фотографию? Она у меня в той комнате. И вспомнил же старого друга! Хоть он теперь богат и, можно сказать, всесилен... спросите его, когда вернетесь, помнит ли он, как...

Неистово зазвенел звонок.

«Телефон?! — подумал Рейвен. — Я же перерезал провод». Он почувствовал раздражение. «А-а, это будильник...» Министр нажал кнопку.

— Одно яйцо готово, — сказал он и склонился над кастрюлей.

Рейвен открыл «дипломат», к его крышке был прикреплен автоматический пистолет с глушителем.

— Простите, звонок, видимо, испугал вас. Понимаете, я привык, чтобы яйцо варилось ровно четыре минуты.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась. Рейвен сделал нетерпеливое движение, кровь прилила к его злосчастной губе. «Опять эта секретарша! — подумал он. — Ну и шалман! Не дадут человеку спокойно сделать дело». Он даже позабыл о своей губе, он был просто вне себя от ярости, он был несчастен. Она вошла, строгая и подобострастная, блеснуло золото зубов.

— Я уже выходила, когда услышала телефонный звонок. — При виде его уродства она изменилась в лице и отвела взгляд, пытаясь скрыть отвращение. Тем самым она подписала себе смертный приговор. Он выхватил пистолет и дважды выстрелил министру в спину.

Министр повалился на плитку, кастрюля опрокинулась, и яйца разбились. Перешагнув через стол, Рейвен для верности выстрелил еще и в голову жертвы — вогнал пулю прямо в основание черепа, расколов его, как фарфоровую игрушку. Потом повернулся к секретарше — она стонала, она слова не могла вымолвить, по отвисшей губе стекала слюна. Она словно просила пощадить ее. Он снова спустил курок. Она качнулась, точно теленок брыкнул ее в бок. Но на этот раз он не рассчитал. Старомодное платье секретарши, его складки, скрывавшие очертания тела, обманули его. К тому же она оказалась крепкой — такой крепкой, что он глазам своим не поверил: не успел он выстрелить второй раз, как она уже захлопнула за собой дверь. Только запереть не смогла — ключ находился с внутренней стороны. Старуха действительно была на удивление сильной — дверь лишь слегка подалась, когда Рейвен навалился на нее. Послышался истошный вопль.

Мешкать было нельзя. Рейвен, отступив, выстрелил в дверь. Он услышал, как разбилось упавшее на пол пенсне. Старуха вскрикнула еще раз и замолкла. Послышались звуки, похожие на рыданье. Это через раны исходил ее дух. Рейвен немного успокоился и вернулся к министру.

Одну улику ему велено было оставить, а другую — забрать. Рекомендательное письмо лежало на столе. Он сунул его в карман, а в скрюченные пальцы министра вложил клочок бумаги. Рейвен не был любопытен, он лишь взглянул на письмо, но подпись на нем ничего для него не значила — в этом смысле на него можно было положиться. Он обвел взглядом маленькую пустую комнату — не проглядел ли чего. «Дипломат» и пистолет следовало оставить на месте. Все было очень просто.

Он открыл дверь спальни. И вновь глаза его сфотографировали интерьер: односпальная кровать, деревянный стул, запыленный комод, фотография какого-то молодого еврея с небольшим шрамом на подбородке — как будто от удара дубинкой, две коричневые деревянные щетки для волос с инициалами Дж. К. и повсюду пепел от сигарет — дом старого, неряшливого человека, дом военного министра.

За дверью низкий голос шепотом, но отчетливо звал на помощь. Рейвен снова схватил пистолет. Кто бы подумал, что старуха окажется такой живучей! Как и в прошлый раз, когда зазвенел будильник, этот стон вывел его из себя: будто некий дух вмешивается в людские дела. Чтобы открыть дверь кабинета, ему пришлось ее толкать — мешало тело. Она, похоже, была уже мертва. Но чтобы не оставалось сомнений, Рейвен дважды, почти касаясь дулом глаз, выстрелил.

Пора было уходить. Пистолет он взял с собой.

2

Они сидели рядышком и дрожали от холода. Маленькая, яркая внутри и закопченная снаружи коробка несла их в сгущавшихся над улицами сумерках, автобус катился в Хэммерсмит. Витрины магазинов сверкали, как лед.

— Смотри, — сказала она, — снег пошел.

Автобус уже въехал на мост; несколько крупных снежинок проплыли мимо окна, падая, точно бумажные хлопья, в темную Темзу.

— Пока мы вместе, я счастлив, — сказал он.

— Мы же встретимся завтра... Джимми. — Она всегда запиналась, прежде чем произнести его имя. Глупое, в сущности, имя для человека такого богатырского сложения.

— Ночи — вот что не дает мне покоя.

Она засмеялась.

— Это пройдет. — Но тут же посерьезнела. — Я тоже счастлива. — Когда речь заходила о счастье, она тут же становилась серьезной, а когда чувствовала себя несчастной, начинала смеяться. Она не могла относиться несерьезно к тому, что было ей дорого, а ощущение счастья заставляло ее мрачнеть при мысли о том, что может его разрушить.

— Не дай бог война, — сказала она.

— Войны не будет.

— Тогда все тоже началось с убийства.

— Так то ведь был эрцгерцог. А здесь всего-навсего какой-то старый политик.

— Осторожнее, — предупредила она. — Разобьешь пластинку... Джимми.

— Черт с ней, подумаешь!

Она замурлыкала мелодию, ради которой и купила эту пластинку: «Ты говоришь мне, что это сад...», а большие снежинки все падали и падали за окном и таяли на мостовой. «Вот белый цветок, он раскрыл лепестки...»

— Какая глупая песня, — сказал он.

— А по-моему, очень милая песенка... Джимми, — возразила она. — Нет, не могу я так тебя называть. Ты не Джимми. Слишком уж ты здоров. Сержант-детектив Мейтер. Это из-за таких, как ты, ходят разные шуточки насчет полицейских ботинок.

— А если «дорогой»?

— Дорогой, дорогой... — Она будто попробовала слово на язык, покатав его между ярко накрашенными губами цвета калины. — Нет, — решила она. — Так я буду звать тебя только лет через десять после свадьбы.

— Тогда «милый»?

— Милый, милый... Нет, не нравится. Звучит так, как будто я тебя знаю давным-давно.

Дорога пошла в гору, мимо дешевых рыбных закусочных. В окне промелькнула пылающая жаровня, до них донесся запах жареных каштанов. Они почти приехали, оставалось пересечь еще две улицы и повернуть налево у церкви, которую уже было видно: ее шпиль торчал поверх крыш, как сосулька. И чем ближе подъезжали они к ее дому, тем несчастней она казалась самой себе и тем легче ей было говорить. Она старалась выбросить из головы мелкие мысли о потрескавшихся обоях и утомительных пролетах лестницы, по которой ей предстояло подниматься, о холодном ужине с миссис Бруэр и предстоящем завтра разговоре с агентом, о том, что работать придется опять где-нибудь в провинции, далеко от Джимми.

— Ты любишь меня не так сильно, как я тебя, — мрачно сказал Мейтер. — Ведь почти день пройдет, прежде чем я увижу тебя снова.

— Даже больше, если я найду работу.

— Тебе все равно, тебе решительно все равно.

— Взгляни, взгляни на афишу!

Но он не успел разглядеть ее сквозь запотевшее стекло, она уже уплыла. «Европа объявляет мобилизацию» — эти слова тяжелым камнем легли ей на сердце.

— Что там такое?

— Да опять это убийство.

— Ты все о том же. Уже целая неделя прошла. Нас оно совершенно не касается.

— Правда?

— Случись это здесь, мы бы его уже поймали.

— Интересно, почему он это сделал?

— Политика. Патриотизм.

— Ну, вот мы и приехали. Нам лучше сойти тут. Ну, что с тобой? Ты же сказал, что счастлив.

— Это было пять минут назад.

— А-а, — понимающе протянула она, испытывая и облегчение, и вместе с тем какую-то смутную тревогу, — чувства теперь у всех так непостоянны.

Они поцеловались под фонарем. Ей пришлось стать на цыпочки, чтобы дотянуться до него. Даже когда он казался мрачным и малость бестолковым, от него все равно исходило спокойствие — как от большой собаки. Только кто же выгоняет собаку в холодную темную ночь?

— Энн, — сказал он, — мы поженимся, да? После рождества...

— У нас же нет ни гроша, — сказала она. — Ни гроша... Джимми.

— Я пойду на повышение.

— Ты опоздаешь на дежурство.

— Черт возьми, тебе все равно.

— Ты прав, дорогой, — отшутилась она и пошла по улице к дому номер пятьдесят четыре, молясь в душе, чтобы у нее поскорее появились деньги, чтобы на этот раз все сбылось. Она уже успела разувериться в себе. Мимо прошел какой-то человек в темном пальто. Он весь съежился и посинел от холода. У него была заячья губа. Несчастный, подумала она, но уже успела забыть о нем, пока открывала дверь, поднималась на самый верхний этаж (ковровая дорожка кончалась на втором), ставила новую пластинку, впитывая глупые, бессмысленные слова, медленную сонную мелодию:

Ты говоришь мне, что это сад,

А я говорю — это рай.

Голубой незабудки приветливый взгляд —

Глаз твоих радостный май.

Человек с заячьей губой пошел в обратном направлении. Быстрая ходьба не согрела его. Подобно Каю из «Снежной королевы», он всегда носил в себе кусочек льда. Снежинки все падали и превращались на мостовой в слякоть; слова песни слетали вниз из освещенной комнаты на четвертом этаже:

Вот белый подснежник. Его привезли

Из царства вечного льда.

Вот белый цветок. Он раскрыл лепестки

И стал прохладой твоей руки.

Человек даже не сбавил шага. Он продолжал быстро идти по улице, он не чувствовал боли от кусочка льда, который нес в своей груди.

3

В «Корнер-хаусе» Рейвен сел за пустой столик у мраморной колонны и с отвращением пробежал глазами длинный список сладких холодных напитков, parfait[1] и пломбиров с сиропом, coupes[2] и прочих сластей с орехами и фруктами. Посетитель за соседним столом запивал горликсом[3] черный хлеб с маслом. Под взглядом Рейвена он съежился и закрылся газетой. Огромное слово «УЛЬТИМАТУМ» занимало всю верхнюю часть газетного листа.

Мистер Чамли уже шел к нему, пробираясь между столиками.

Это был толстый субъект с изумрудным перстнем на руке. Его широкое квадратное лицо обвисшими жирными складками выпирало из воротника. Он был похож на агента по продаже недвижимости или преуспевающего торговца женскими поясами. Он сел за столик Рейвена и коротко поздоровался:

— Добрый вечер.

— Я уж начал думать, что вы не придете, мистер Чол-мон-де-ли, — произнося по складам его фамилию, сказал Рейвен.

— Чамли, дорогой мой, Чамли, — поправил его тот.

— Неважно, как произносится, наверняка ведь это не ваша фамилия.

— Во всяком случае, выбрал я ее сам, — заметил мистер Чамли. Его изумруд сверкнул в свете огромных люстр, когда он перелистывал меню. — Возьмите parfait.

— Как можно есть холодное в такую погоду! Если жарко — достаточно выйти на улицу. Но не будем терять времени, мистер Чол-мон-де-ли. Вы принесли деньги? Я на мели.

— Здесь готовят очень хороший коктейль «Мечта старой девы», — задумчиво произнес мистер Чамли. — Не говоря уже об «Альпийском сиянии». Или о «Славе Никербокера».

— У меня во рту с самого Кале и крошки не было.

— Дайте мне письмо, — сказал мистер Чамли. — Спасибо. — И бросил подошедшей официантке: — Принесите мне «Альпийское сияние» и еще стаканчик тминной.

— Деньги, — сказал Рейвен.

— Вот, в бумажнике.

— Тут одни пятерки.

— Вы, надеюсь, не думали, что вам выдадут две сотни мелочью. Меня не спрашивали, — сказал мистер Чамли. — Я всего-навсего агент. — Его глаза смягчились, остановившись на малиновом коктейле, стоявшем на соседнем столе, и он с грустью признался Рейвену: — Я сладкоежка.

— Разве вас не интересуют подробности? — спросил Рейвен. — Старуха...

— Ради бога, ради бога, — запротестовал мистер Чамли, — я не желаю ничего слушать. Я всего-навсего агент. Я ни за что не отвечаю. Мои клиенты...

Рейвен с угрюмым презрением скривил свою заячью губу.

— Неплохое имечко для них.

— Когда же официантка принесет мне parfait? — пожаловался мистер Чамли. — Мои клиенты действительно прекрасные люди. Эти акты насилия... они рассматривают их как войну.

— А я и старуха... — заговорил Рейвен.

— Находитесь на передовой. — Чамли мягко засмеялся собственной шутке. Его крупное белое лицо напоминало экран театра теней, на котором можно показывать разные фигурки — зайчика или чертика. При виде массы мороженого, которое ему несли в высокой вазочке, его маленькие глазки засветились удовольствием.

— Вы сделали свое дело очень хорошо, очень чисто, — сказал он. — Вами вполне довольны. Теперь вы сможете хорошо отдохнуть.

Мороженое капало у него изо рта. Толстый, вульгарный, фальшивый, он, однако, производил впечатление человека, наделенного большой властью: воплощение процветания, один из тех, кому принадлежит все; у Рейвена же не было ничего, кроме содержимого бумажника, одежды, что на нем, заячьей губы да автоматического пистолета, который ему велено было оставить в той квартире.

— Я пошел, — сказал он.

— Будьте здоровы, дорогой мой, будьте здоровы, — ответствовал мистер Чамли, потягивая водку.

Рейвен встал и вышел. Мрачный и худой, созданный для того, чтобы разрушать, он чувствовал себя неуютно среди столиков и ярких фруктовых напитков. Миновав площадь Пикадилли, он пошел по Шефтсбери-авеню. Витрины магазинов были забиты мишурой и темно-красными рождественскими ягодами. Они сводили его с ума, эти сантименты. Его руки в карманах сжались в кулаки. Прислонившись к витрине магазина готового платья и усмехаясь, он молча смотрел сквозь стекло. Молодая еврейка с аккуратной точеной фигуркой склонилась над манекеном. Его взгляд с презрением и похотью пробежал по ее ногам и бедрам. Этакое богатое тело выставлено на продажу в рождественской витрине, подумал он.

Какая-то глухая жестокость погнала его внутрь магазина. Он распустил свою заячью губу перед девушкой, когда она подошла к нему, с таким же удовольствием, с каким направил бы пулемет на выставку картин.

— То платье, что в витрине, — сказал он. — Сколько оно стоит?

— Пять гиней, — ответила она, даже не подумав добавить «сэр». Губа выдавала его: она свидетельствовала о бедности родителей, которым хороший хирург был не по карману.

— Красивое, правда? — спросил он.

— Им все любуются, — манерно прошепелявила она.

— Мягкое. Тонкое. Вам бы хотелось иметь такое, а? Подошло бы оно хорошенькой богатой девушке?

— Это модельное, — безо всякого интереса лгала она. Будучи женщиной, она знала, что к чему, знала, какой убогой и вульгарной была на самом деле эта лавчонка.

— Шик платьице, а?

— Несомненно, — сказала она, увидев в окне какого-то итальяшку в ярком костюме. — Платье — шик.

— Ладно, — сказал он, — вот вам за него пять фунтов. — Он вытащил ассигнацию из бумажника мистера Чамли.

— Завернуть?

— Нет, — ответил он. — За ним придут. — Он улыбнулся ей своей рваной губой. — Вы знаете, какая это шикарная женщина! Это ведь лучшее, что у вас есть? — И когда она, кивнув головой, взяла деньги, он сказал: — Тогда оно подойдет Элис.

Излив на нее свое презрение, он вышел на авеню, перешел на Фрит-стрит и свернул за угол к немецкому кафе, где снимал комнату. Там его поджидал сюрприз: небольшая елка в кадке, увешанная разноцветными стекляшками, и ясли. Он спросил старика, владельца кафе:

— И вы в это верите? В эту чепуху?

— Неужели снова будет война? — ответил старик вопросом. — То, что пишут, просто ужасно.

— Вашего заведения это никак не коснется. Я помню, как нам давали сливовый пудинг на рождество. Декрет Цезаря Августа. Видите, и я кое-что знаю. Я тоже грамотный. Раз в год нам об этом читали.

— Я уже видел одну войну.

— Ненавижу сантименты.

— Да, — старик продолжал свое, — она нужна большому бизнесу.

Рейвен взял в руки игрушечного младенца, который лежал в яслях. Младенец был сделан из дешевого размалеванного гипса.

— Его прямо так и кладут, да? Видите, я знаю эту басню. Я грамотный.

Он поднялся в свою комнату. Ее не убирали: грязная вода в тазу, кувшин пустой. Он вспомнил, как толстяк, сверкая изумрудом, внушал ему: «Чамли, дорогой мой, Чамли. Произносится так: Чамли». Перегнувшись через перила, он рявкнул в бешенстве:

— Элис!

Она вышла из соседней комнаты, кособокая грязнуля, лица почти не видно под космами обесцвеченных волос.

— Чего орешь? — сказала она.

— Развели тут свинарник, — проворчал он. — Я не потерплю такого обращения. Иди убери в комнате. — Он закатил ей оплеуху, она в страхе отшатнулась, не смея ничего сказать, кроме:

— Ты что это себе позволяешь?

— Пошевеливайся, ты, шлюха горбатая. — И когда она нагнулась над его кроватью, убирая постель, он начал глумиться над ней: — Я купил тебе рождественское платье, Элис. Вот чек. Иди забери его. Очень красивое платье. И как раз по тебе.

— Оставь свои дурацкие шутки! — сказала она.

— Эти шутки стоили мне пятерки! Поторопись, Элис, а то закроют магазин.

Но последнее слово осталось за ней.

— Уж я-то ничуть не хуже, чем ты, с твоей расквашенной губой, — крикнула она снизу.

Ее, конечно, слышали все в доме: старик в кафе, его жена в гостиной, посетители у стойки. Он представил себе, как они ухмыляются: «Полноте, Элис, из вас выйдет симпатичная парочка — два таких урода!» На самом деле ему даже не было больно: он впитывал этот яд с детства, каплю за каплей, так что теперь едва ли замечал его горечь.

Он подошел к окну, открыл его и поскреб по подоконнику. По водосточному желобу к нему приблизилась кошечка и стала тереться о его руку.

— Ну здравствуй, сукина дочь, — ласково сказал он. — Здравствуй, помоешница.

Он вытащил из кармана пальто бумажный стаканчик сливок за два пенса и вылил его содержимое в мыльницу. Кошка перестала ласкаться и, жалобно мяукая, устремилась к еде. Рейвен взял ее за шкирку и поставил на комод вместе со сливками. Кошка вырвалась у него из рук, она была не больше крысы, которую он когда-то дрессировал дома, но мягче на ощупь. Рейвен почесал ей за ухом, а она, мотнув головой, с занятным видом продолжала насыщаться. Быстро-быстро работая язычком, она лакала белые густые сливки.

«Пора обедать», — сказал он себе. С такими деньгами можно пойти куда угодно. Заказать, скажем, шикарный обед у Симсона — туда обычно ходят бизнесмены, — съесть ромштекс с овощным гарниром.

Проходя мимо телефонной будки в темном углу под лестницей, он услышал свое имя.

— ...всегда держит здесь комнату, — говорил старик. — Он куда-то уезжал.

— Ты, — сказал чей-то незнакомый голос, — как там тебя? — Элис, покажи-ка мне его обиталище. Не спускайте глаз с двери, Сондерс.

Опустившись на колени, Рейвен вполз в телефонную будку. Дверь он оставил чуть приоткрытой — он не любил сидеть взаперти. Выглянуть он не мог, но не нужно было и видеть говорившего, чтобы сразу определить: это полицейский в штатском и, судя по выговору, из Скотленд-Ярда. Он был так близко, что пол дрожал от его шагов. Вскоре он спустился вниз.

— Там никого нет. Он забрал шляпу и пальто и, наверное, вышел.

— Вполне возможно, — согласился старик. — Ходит он бесшумно.

Незнакомец начал задавать вопросы.

— Как он выглядит?

Оба — старик и девушка — в один голос ответили:

— Заячья губа.

— Это очень важно, — сказал детектив. — Не трогайте его комнату. Я пришлю человека снять отпечатки пальцев. Что он собой представляет?

Рейвен слышал все до единого слова. Почему это его разыскивают? Ведь он не оставил никаких следов. Это он знал наверняка. Он не из тех, кто может вообразить черт знает что. Картина места преступления отпечаталась у него в мозгу так же ясно и отчетливо, как на фотоснимке, — только фотографий у него не было. Нет у них никаких улик. Он не выполнил приказа, прихватив с собой пистолет-автомат, зато теперь, когда оружие под мышкой, чувствуешь себя безопаснее. И потом, если бы они напали на след, его бы задержали уже в Дувре. Со сдержанной злостью он слушал эти голоса. Его мучил голод. Он ничего не ел почти сутки, но теперь, имея две сотни фунтов в кармане, может купить что угодно — все, что только заблагорассудится.

— ...Вполне возможно, — соглашался старик. — Сегодня вечером он глумился над рождественскими яслями моей бедной жены.

— Чертов задира, — поддержала девушка. — Ни капельки не пожалею, когда вы его засадите.

«Они меня ненавидят», — с изумлением сказал он себе.

— Противный-препротивный, — продолжала Элис. — От этой его заячьей губы у меня прямо мурашки по всему телу...

— Да уж, клиент не из приятных.

— Я бы его не держал, — оправдывался старик, — да он платит. Таких разве выгонишь. В наше-то время.

— Есть у него друзья?

— Не смешите меня, — сказала Элис. — У него — друзья! Что бы он с ними делал?

Стоя на коленях в маленькой темной будке, глядя снизу на стекло, с пистолетом в руке, он тихонько засмеялся: «Это они обо мне говорят, обо мне».

— Ох ты и зла на него! Что он тебе, интересно, сделал? Он же вроде хотел подарить тебе платье.

— Уж такие у него идиотские шутки.

— И все же ты хотела его забрать.

— А вот и нет. Неужели вы думаете, я бы приняла от него подарок? Я хотела сдать его обратно и показать ему деньги. Вот была бы потеха!

И опять с чувством горького изумления он подумал: «Они меня ненавидят. Пусть только сунутся, всех перестреляю».

— Как бы я хотела врезать ему по этой его губе! Вот была бы потеха! Я говорю, вот бы потеха-то была!

— Я поставлю человека на той стороне улицы, — закончил незнакомец. — Моргните ему, когда ваш клиент явится.

Дверь кафе закрылась.

— Эх, жены нет на месте, — сокрушался старик. — Она бы и десяти шиллингов не пожалела за такое зрелище.

— Я ей позвоню, — сказала Элис. — Болтает, наверное, у Мэсонов. Пусть и миссис Мэсон пригласит. Пусть все теперь потешатся. Не далее как неделю назад миссис Мэсон говорила, что не желает больше видеть его мерзкой рожи в своей лавке.

— Да-да, Элис, будь умницей, позвони ей.

Рейвен протянул руку вверх и выкрутил лампочку из патрона, потом встал и прижался к стенке будки. Элис открыла дверь и оказалась рядом с ним. Не успела она крикнуть, как он закрыл ей ладонью рот и предупредил:

— Не опускай монету, а то буду стрелять. Только пикнешь, тут же прикончу. Делай, что я тебе скажу. — Он шептал ей в ухо. Они были так близко, как будто лежали в одной постели. Ее кривое плечо уперлось ему в грудь. — Сними трубку. Сделай вид, что говоришь со старухой. Давай. Мне тебя застрелить — раз плюнуть. Говори: «Алло, фрау Грёнер».

— Алло, фрау Грёнер.

— Рассказывай все.

— Рейвена разыскивают.

— Почему?

— Из-за пятифунтовой ассигнации. Его уже поджидали в магазине.

— То есть?

— У них записан ее номер. Она краденая.

Его обманули. Мозг работал с механической точностью, как арифмометр. Только загрузи его цифрами — и ответ готов. Им овладела глубокая слепая ярость. Будь мистер Чамли сейчас с ним в будке, он бы застрелил его, застрелил безо всякой жалости.

— Откуда?

— Тебе лучше знать.

— Не груби. Откуда?

Он даже не знал, на кого работает мистер Чамли. Одно только ясно: ему не доверяют. Подстроили все так, чтобы от него можно было избавиться. Мальчишка-газетчик прошел по улице, крича: «Ультиматум! Ультиматум!» Слова пронеслись в его мозгу, нисколько его не затронув: к нему это как будто не имеет ни малейшего отношения. Он повторил:

— Так откуда?

— Не знаю. Не помню.

Приставив пистолет ей к спине, он попытался уговорить ее:

— Вспомни, неужто не можешь? Это важно. Я ничего не крал.

— Ну еще бы! — зло сказала она в молчавшую трубку.

— Ну пожалуйста. Мне только и надо от тебя, чтобы ты вспомнила.

— Честное слово, не могу.

— Я ведь подарил тебе платье, правда?

— Нет, неправда. Ты просто пытался сбыть эти деньги, только и всего. Ты не знал, что номера ассигнаций разосланы по всем магазинам города. Они даже в нашем кафе есть.

— Если бы я действительно их украл, зачем бы я тогда стал спрашивать, откуда эти деньги?

— Вот будет потеха, если тебя засадят за то, чего ты не делал.

— Элис, — раздался голос старика, — она идет?

— Я дам тебе десять фунтов.

— Краденых-то денег? Нет уж, спасибо, Ваша Щедрость.

— Элис, — снова позвал старик. Было слышно, как он идет по коридору.

— Будь справедлива все-таки, — мрачно буркнул он, ткнув ее пистолетом под ребра.

— Он мне говорит о справедливости, — сказала она. — Гоняет, как в тюрьме. Бьет почем зря. Пепел по всему полу. Молоко в мыльнице. Хватит с меня этой грязи. Справедливости захотел, как же!

Прижатая к нему в тесной темной будке, она вдруг стала для него желанной. Он так этому удивился, что на время позабыл о старике, пока тот не открыл дверь.

— Ни слова, или я всажу в тебя пулю, — выразительно прошептал он из темноты. Он велел Элис выйти из будки. — Поймите, — сказал он, — меня им не взять. В тюрьму я не пойду. Мне ничего не стоит всадить пулю в любого из вас. Плевать я хотел на виселицу. Моего отца повесили... а ему хоть бы что. Марш оба в мою комнату. Кто-то должен за это ответить.

Загнав их к себе, он запер дверь изнутри. Внизу в кафе настойчиво звонил какой-то посетитель. Он повернулся к ним:

— Прикончить бы вас обоих. О моей губе тут трепались. Вы что, по-человечески никак не можете?

Рейвен подошел к окну. Спуститься вниз здесь было очень просто, потому он и выбрал эту комнату. На глаза ему попался котенок, он разгуливал, как крошечный тигр, по краю комода, боясь спрыгнуть. Он взял его и бросил на постель, тот попытался его укусить. Выбравшись на плоскую оцинкованную крышу, Рейвен взглянул на небо. Облака заволокли луну, и земля, холодный, безжизненный шар, двигалась вместе с ними в бесконечную тьму.

4

Энн Краудер ходила взад и вперед по комнате в своем тяжелом твидовом пальто. Ей не хотелось тратить шиллинг на газовый счетчик, потому что до утра все равно на столько не нагорит, а деньги пропадут зря. Она говорила самой себе: «Как мне повезло, что я получила это место. До чего хорошо — завтра я снова пойду работать». Но слова звучали как-то неубедительно. Было уже восемь часов. Еще четыре часа до полуночи они проведут вместе. Придется обмануть его и сказать, что она поедет десяти-, а не пятичасовым поездом, иначе он рано отправит ее спать. Он такой. Никакой романтики. Она с нежностью улыбнулась и подышала на озябшие пальцы.

Внизу раздался звонок. Она подумала, что дверной, и подбежала к зеркалу в шифоньере. Свет от тусклой лампочки был слишком слаб, чтобы определить, как будет выглядеть ее косметика в сиянии огней танцевального зала «Астория». Она опять начала подкрашиваться: если он решит, что она выглядит усталой или слишком бледной, — уведет домой без разговоров.

В двери показалась голова квартирной хозяйки.

— Ваш кавалер. Просит к телефону.

— К телефону?

— Да, — отвечала хозяйка, бочком протискиваясь в комнату и, видимо, рассчитывая поболтать. — Судя по голосу, он чем-то расстроен. Я бы сказала, торопится. Чуть не оглушил меня, когда я поздоровалась с ним.

— А-а, — воскликнула Энн, — он всегда такой. Не обращайте внимания.

— Он, мне кажется, хочет отложить встречу, — продолжала хозяйка. — Всегда одно и то же. Девушки, которые много разъезжают, вряд ли могут рассчитывать на хорошее отношение. Вы сказали «Дик Уиттингтон»?

— Нет-нет. «Аладдин».

Она бросилась вниз по лестнице. Плевать, если кто увидит, что она так спешит.

— Это ты, милый? — спросила она. С их телефоном всегда что-нибудь да не так. Его голос был таким хриплым, что она едва его узнала.

— Ты так долго, — сказал он. — Я из автомата. Он уже съел все деньги. Слушай, Энн, я сегодня не смогу прийти. Прости меня: работа. Ловим человека, ограбившего сейф. Я тебе рассказывал. Меня не будет всю ночь. Мы обнаружили одну ассигнацию. — Его голос возбужденно бился в трубке.

— Что ж, ладно, милый. Я знаю, ты хотел... — но она уже не могла сдержаться: — Джимми, я теперь не скоро тебя увижу. Только через несколько недель.

— Да, знаю, тяжело. Я думал... Слушай, не езди ты этим ранним поездом. Зачем? А девятичасового нет. Я смотрел расписание.

— Знаю. Я только сказала...

— Тебе лучше поехать сегодня ночью. Тогда ты сможешь отдохнуть перед репетицией. Поезд отходит в полночь с Юстона.

— Но я еще не уложила вещи...

На это он не обратил внимания. Его любимым занятием было намечать дела и принимать решения.

— Если я буду в районе вокзала, я постараюсь...

— Твои две минуты кончаются.

— Ах, черт, у меня ни одного медяка. Милая, я люблю тебя.

Она хотела сказать ему то же самое, но его имя стало неодолимым препятствием, помехой языку. Она все еще никак не могла свободно выговорить его.

— Джи... — Связь прервалась, и она с горечью подумала: «Ну почему он выходит на улицу без меди?» Потом: «Разве это справедливо, когда детектива вот так отключают?» И пошла наверх в свою комнату. Она не плакала. У нее было такое чувство, будто кто-то умер, а она осталась одна и боится — боится новых лиц и новой работы, грубых провинциальных шуток, боится дерзких, нахальных парней, боится самой себя, боится, что не сможет вспомнить, как хорошо быть любимой.

— Я так и думала, — сказала хозяйка. — Идемте вниз, выпьем чайку и поболтаем. Когда болтаешь, то как-то лучше себя чувствуешь, верно? Ей-богу, лучше. Один врач даже сказал мне, что болтовня прочищает легкие. В этом что-то есть, правда? Сколько мы всякой пыли глотаем, а хороший разговор, оказывается, удаляет всю эту дрянь. Я бы и не подумала пока укладываться. У вас еще уйма времени. Мой старик и сейчас был бы жив, если бы побольше разговаривал. Это уж точно. У него в горле завелась какая-то зараза, она-то и доконала его в расцвете лет. Будь он поразговорчивей, эта гадость из него обязательно бы вышла. Лучше болтать, чем плеваться.

5

Судебный хроникер никак не мог добиться, чтобы его выслушали. Он все пытался втолковать своему шефу:

— У меня есть материал об ограблении сейфа.

Шеф, однако, крепко перебрал. Они все тут перебрали.

— Отправляйтесь домой, — сказал он, — и почитайте «Упадок и разрушение...»[4].

Судебный хроникер был серьезным молодым человеком, не пил и не курил, он был просто потрясен, когда увидел, как кто-то блюет в телефонной кабине.

— Одну купюру нашли, — заорал он во всю глотку.

— Напишите об этом, старина, обязательно напишите, — сказал шеф, — а потом можете сходить с этим в...

— Мужчина сбежал... задержал девушку... это же здорово, — продолжал серьезный молодой человек. У него был оксфордский выговор, потому его и посадили вести уголовную хронику — шутка главного редактора отдела новостей.

— Идите домой и почитайте Гиббона.

Серьезный молодой человек схватил кого-то за рукав:

— Да что такое? С ума вы все посходили? Мы что, не будем готовить номер?

— Через сорок восемь часов война, — рявкнул на него кто-то.

— Но у меня же интереснейший материал. Он запер девушку и старика, вылез через окно...

— Идите домой. Для такого материала места нет.

— Даже годовой отчет «Кенсингтон Киттен клуба» зарезали.

— «По магазинам» тоже не будет.

— А пожар в Лаймхаусе пойдет под рубрикой «Краткие новости».

— Идите домой и почитайте Гиббона.

— Он скрылся, хотя полицейский следил за входной дверью. Опергруппа уже работает. Он вооружен. Полицейским выдают оружие. Каков материал, а?

— Вооружен! — отозвался главный репортер. — Поди домой, поостынь. Через день-два нас тут всех вооружат. Опубликованы неопровержимые доказательства. Ясно как день, его застрелил какой-нибудь серб. Италия поддерживает ультиматум. У них есть еще двое суток, чтобы взять его обратно. Если хотите купить акции фирм, выпускающих оружие, поторопитесь — вы сколотите себе состояние.

— Через неделю вы будете в армии, — подбросил кто-то.

— Ну уж нет! — воскликнул молодой человек. — Со мной это не пройдет! Я пацифист.

Человек, блевавший в телефонной кабине, тоже обрел дар речи:

— Я пошел домой. Раз уж лопнул Английский банк, мне в газете делать нечего.

Чей-то тонкий писклявый голосок произнес:

— А мой материал пойдет.

— Говорю же вам, нет места.

— Моему найдется. «Противогазы для населения. Учебная воздушная тревога в городах численностью более пятидесяти тысяч жителей». — Он хихикнул.

— Смешно то, что... что...

Но никто так и не услышал, что же именно, — мальчишка-рассыльный открыл дверь и швырнул в помещение пробный оттиск внутренней полосы: сырые буквы на сыром сером листе. Бросились в глаза заголовки: «Югославия просит отсрочки», «Адриатический флот готов к бою», «В Париже мятежники врываются в итальянское посольство». И вдруг воцарилась мертвая тишина: в темноте, прямо над их головами, пролетел, держа курс на юг, самолет — алая точка на хвосте, почти белые в лунном свете крылья. Люди проводили его взглядом сквозь большой стеклянный потолок, и всем сразу расхотелось пить.

— Я устал, — сказал шеф. — Пойду спать.

— Я все-таки прослежу, как будут развиваться события? — спросил судебный хроникер.

— Если вам так уж хочется. Но главные события сейчас вон где.

Все смотрели не отрываясь через стеклянный потолок на луну и пустое небо.

6

По станционным часам до полуночи оставалось три минуты. Кондуктор сказал:

— Ваш вагон вон там, впереди.

— Меня провожают, — сказала Энн Краудер. — Можно мне войти здесь, а потом, когда поезд тронется, пройти по вагонам?

— Двери уже закрыты.

В отчаянии она посмотрела мимо него. В буфете выключали свет. Поездов с этой платформы уже не будет.

— Вам придется поторопиться, мисс.

На глаза ей попалась вечерняя газета на тумбе, и, когда она бежала к головным вагонам, то и дело оглядываясь, мозг ее сверлила мысль, что войну могут объявить, прежде чем они с Мейтером снова встретятся. Он уйдет на войну. «Он всегда поступает как все», — с раздражением подумала она, хотя и полюбила его как раз за ординарность. Она не смогла полюбить его, если бы он был странным или старался оригинальничать. Слишком уж близко приходилось ей сталкиваться с дутыми гениями, с посредственными разъездными актрисками, мнившими себя звездами первой величины. Ей хотелось, чтобы ее муж был самым обыкновенным, чтобы она всегда могла угадать, что он сейчас скажет.

Мимо нее проплыли освещенные вагонными окнами лица провожающих. Поезд был набит битком, — так набит, что в вагонах первого класса оказалось немало смущенных людей, чувствовавших себя неуютно в глубоких мягких креслах и опасавшихся, видно, что кондуктор попросит их отсюда. Она отказалась от попытки найти местечко в вагоне третьего класса, открыла первую попавшуюся дверь, бросила номер «Вумэн энд бьюти» на единственное свободное место и пробралась, задевая чужие ноги и чемоданы, к окну в коридоре. Паровоз набирал пары, дымок тянулся вдоль платформы, и вход на перрон был уже едва виден.

Ее потянули за рукав. Оглянувшись, она увидела какого-то толстяка.

— Простите, — сказал он. — Вы уже кончили смотреть в окно? Я хочу купить шоколаду.

— Еще минуточку, пожалуйста. Меня провожают, — сказала она.

— Никто вас не провожает. Вы не имеете права монополизировать окно. Мне нужно купить шоколаду. — Он оттолкнул ее, и она заметила, как на пальце у него сверкнул изумруд. Она стала на цыпочки, пытаясь заглянуть в окно поверх его плеча, но слишком уж он был массивен.

— Мальчик, мальчик, — кричал толстяк, размахивая рукой с изумрудным перстнем. — Какой у тебя шоколад? Нет, только не «Мотоспорт», только не мексиканский. Чего-нибудь послаще.

И тут сквозь образовавшийся просвет она увидела Мейтера. Он уже был на перроне и шел вдоль состава, разыскивая ее, заглядывая во все вагоны третьего класса и пробегая мимо вагонов первого.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она, — дайте же мне подойти к окну. Вон идет мой друг.

— Минуточку, минуточку. У тебя есть «Нестле»? Дай мне плитку за шиллинг.

— Пожалуйста, позвольте мне...

— А ничего меньше десятишиллинговой бумажки у вас нет? — спросил мальчик.

Мимо ее вагона, вагона первого класса, пробежал Мейтер. Она забарабанила по стеклу, но свистки и грохот автокаров, с которых в поезд сгружали последний багаж, помешали ему услышать ее. Двери захлопнулись, раздался сигнал к отправлению, поезд тронулся.

— Позвольте, пожалуйста...

— Должен же я получить сдачу, — не уступал толстяк. Мальчишка-разносчик бежал рядом с вагоном, отсчитывая шиллинги в протянутую пухлую ладонь. Когда она пробилась к окну и высунулась наружу, они уже миновали платформу. Она увидела его одинокую фигуру на краю перрона, но вот Мейтер ее видеть уже не мог.

— Нельзя так высовываться. Это опасно, — предостерегла ее какая-то пожилая женщина.

Пробираясь к своему месту, она наступала людям на ноги, вызывая всеобщее возмущение. Каждый, видимо, думал: «Что она забыла в этом вагоне? Какой смысл платить за первый класс, если...» Но она не заплакала. Ее удерживали от слез разные банальные истины, которые сами собой лезли в голову. Нечто вроде того, что бесполезно после драки махать кулаками и что то же самое будет и через пятьдесят лет. Тем не менее по бирке, болтавшейся на чемодане толстяка, она с глубоким отвращением отметила про себя, что едет он туда же, куда и она, — в Ноттвич. Он сидел напротив нее, уплетая сладкий молочный шоколад, на коленях у него лежали «Пассинг шоу», «Ивнинг ньюс» и «Файнэншл таймс».

Глава II

1

Прикрыв носовым платком губу, Рейвен пересек Сохо-сквер, Оксфорд-стрит и пошел по Шарлотт-стрит. С платком, конечно, было опасно, но все же не так, как с открытой заячьей губой. Он взял налево, а потом свернул направо в узенькую улочку. Большегрудые женщины в передниках перекрикивались друг с другом, кучка детей внимательно исследовала канаву. Он остановился у двери с медной дощечкой «Доктор Йогель, 3-й этаж», «Норт Америкэн Дентэл Компани, 2-й этаж», поднялся и позвонил. Снизу пахло овощами, на стене какой-то местный «художник» изобразил карандашом обнаженную натуру.

Дверь открыла женщина в халате медсестры, женщина с обыкновенным морщинистым лицом и растрепанными седыми волосами. Ее давно не стиранный халат был весь в жирных пятнах и, похоже, выпачкан кровью и йодом. От нее шел резкий запах лекарств и дезинфицирующих средств. Увидев, что Рейвен прикрывает рот платком, она сказала:

— Дантист этажом ниже.

— Я хочу видеть доктора Йогеля.

Она пристально и подозрительно посмотрела на него, окинув взглядом его темное пальто.

— Он занят.

— Я могу подождать.

Позади нее, в темном коридоре, свисала с потолка голая лампочка.

— Он обычно не принимает так поздно.

— Я заплачу за беспокойство, — сказал Рейвен.

Она посмотрела на него оценивающе с таким же недоверием, с каким осматривают посетителей швейцары сомнительного ночного клуба, и сказала:

— Войдите.

Он прошел за ней в приемную: такая же голая лампочка, стул, круглый дубовый стол, небрежно покрашенный темной краской. Она оставила его одного, и он услышал ее голос в соседней комнате. Она все говорила и говорила. Рейвен взял единственный журнал — «Домоводство» — полуторагодичной давности и начал, сам того не замечая, читать: «Голые стены теперь входят в моду, можно повесить картину, чтобы подчеркнуть цвет».

Сестра открыла дверь и сделала знак рукой:

— Вас примут.

Доктор Йогель мыл руки в раковине умывальника, стоявшего за его длинным желтым столом с вращающимся стулом. Кроме табурета, застекленного шкафчика и длинной кушетки, никакой другой мебели в кабинете не было. Иссиня-черные волосы доктора, похоже, крашеные и к тому же довольно редкие, облепили его череп тонкими прядями. Он обернулся, и Рейвен увидел тяжелое мясистое добродушное лицо с крупным чувственным ртом.

— Чем могу служить? — спросил он.

Чувствовалось, что он больше привык иметь дело с женщинами, нежели с мужчинами. Медсестра в суровом молчании стояла позади него, ожидая.

Рейвен опустил носовой платок.

— Можете вы что-нибудь по-быстрому сделать с моей губой?

Доктор Йогель подошел к нему и потрогал губу пухлым указательным пальцем.

— Я не хирург.

— Я заплачу, — сказал Рейвен.

— Это работа для хирурга. Не по моей части работа.

— Я знаю, — сказал Рейвен и заметил, как сестра и врач быстро переглянулись. Доктор Йогель осмотрел губу со всех сторон, ногти были не слишком чистые. Не спуская глаз с Рейвена, он сказал:

— Если бы вы пришли завтра в десять... — От него попахивало бренди.

— Нет, — сказал Рейвен. — Я хочу, чтобы вы сделали это сейчас.

— Десять фунтов, — быстро сказал доктор Йогель.

— Ну что ж.

— Наличными.

— Они у меня с собой.

Доктор Йогель сел за стол.

— Итак, ваша фамилия.

— Вам незачем ее знать.

— Тогда любую, — мягко сказал доктор Йогель.

— Ну, Чолмондели.

— Чол-мон...

— Нет. Пишите Чамли.

Доктор Йогель заполнил листок и протянул его сестре, а сам подошел к шкафчику и вытащил лоток с инструментами.

— У вас плохое освещение, — заметил Рейвен.

— Ничего, я привык, — ответил доктор Йогель. — У меня хорошее зрение. — Но когда он поднял скальпель к свету, Рейвен заметил, что рука его немного дрожит. — Ложитесь на кушетку, старина, — мягко добавил он.

Рейвен лег.

— Я знал одну девушку, — сказал он, — которая была у вас. Ее фамилия Пейдж. Она говорила, вы ей здорово все сделали.

— Ей не следовало об этом говорить, — заметил доктор.

— О, — сказал Рейвен, — меня вам нечего опасаться. Я своих не выдаю.

Доктор Йогель вытащил из шкафчика какой-то ящик, похожий на патефон, и поставил его рядом с кушеткой. Затем он извлек оттуда длинную трубку и маску и сказал с приятной улыбкой:

— Местный наркоз мы не делаем, старина.

— Стоп, — сказал Рейвен, — никакого газа.

— Но без него же будет больно, старина, — сказал доктор, подходя к нему с маской, — будет чертовски больно.

Рейвен сел и оттолкнул маску.

— Нет, это не годится, — сказал он. — Меня еще никогда не усыпляли. Я никогда еще не терял сознания. Я хотел бы видеть, что происходит.

Доктор Йогель мягко засмеялся и игриво потянул Рейвена за губу.

— Теперь надо привыкать, старина. Через день-два мы все его нюхнем.

— О чем это вы?

— Да ведь похоже на то, что будет война. — Доктор Йогель говорил быстро, а сам все разматывал трубку, поворачивая дрожащими руками винтики. — Не могут же сербы просто так, за здорово живешь, застрелить военного министра. Да еще чтобы все им сошло с рук! Италия уже готова выступить. И французы на грани того. А там, глядишь, через недельку и мы вступим в войну.

— И все из-за того, что старика... — заговорил Рейвен, но тут же оборвал себя: — Я не читаю газет.

— Знай я об этом раньше, — продолжал доктор Йогель, прилаживая свой аппарат, — можно было бы сделать состояние на военных акциях. Они сейчас подскочили до небес, старина. Ну, ложитесь. Все произойдет очень быстро. — Он снова поднес маску к лицу Рейвена. — Надо только глубже дышать, старина.

— Я же сказал вам, никакого газа. Можете вы это понять? Режьте меня как хотите, но газа не надо.

— Ну и глупо, старина, — сказал доктор Йогель. — Будет больно.

Он вернулся к шкафчику и снова взял скальпель, но рука его теперь дрожала еще больше. Он явно чего-то боялся. И тут Рейвен услышал из-за двери едва уловимый щелчок, какой бывает, когда снимают телефонную трубку. Он вскочил с кушетки. В кабинете было очень холодно, но доктора Йогеля прошиб пот: он стоял у шкафчика, держа в руках инструмент, и не мог вымолвить ни слова.

— Спокойно. Тихо, — предупредил его Рейвен и рывком распахнул дверь: в маленькой, слабо освещенной прихожей сидела сестра с телефонной трубкой, поднесенной к уху. Рейвен стал боком, чтобы можно было следить за ними обоими. — Положите трубку, — приказал он. Она повиновалась, буравя его своими подлыми, наглыми глазенками. — Двойную игру ведете... — сказал он в ярости. — Всех бы вас перестрелял!

— Старина, — успокаивал его доктор Йогель, — старина, вы нас не так поняли.

Но сестра не произнесла ни звука. Она, видимо, немало повидала, работая вместе с доктором Йогелем. Бесконечные незаконные операции, люди, умирающие под ножом, сделали ее жестокой и черствой.

— Отойдите от телефона, — приказал Рейвен. Он отобрал у доктора Йогеля скальпель и принялся перерезать телефонный провод. Его охватило какое-то незнакомое ему дотоле чувство, чувство несправедливости, что ли, и оно словно застыло у него внутри. Вот уже второй раз сегодня его предают люди его круга, люди, стоящие вне закона. Он всегда был одинок, но так одинок, как сегодня, он не был никогда. Провод поддался. Он не скажет больше ни слова, а то, чего доброго, не выдержит и начнет стрелять. А стрелять сейчас нельзя. В мрачном расположении духа, мучаясь сознанием своего одиночества, он спустился вниз, закрывая платком лицо. Из небольшого радиомагазина на углу донеслось: «Мы получили следующее сообщение...» Тот же самый голос звучал из открытых окон небольших бедных домишек, когда Рейвен шел по улице, мягкий невыразительный голос, доносившийся из каждого дома:

«Нью-Скотленд-Ярд. Разыскивается Джеймс Рейвен. Возраст около 28 лет. Особая примета — заячья губа. Рост чуть выше среднего. В последний раз его видели в темном пальто и черной фетровой шляпе. Любая информация, которая поможет арестовать...»

Рейвен пошел прочь от этого голоса в направлении Оксфорд-стрит и смешался с толпой.

Слишком много свалилось на него такого, чего он не мог понять: например, этой войны, о которой все болтают, или того, почему с ним вели двойную игру. Найти бы Чамли, хотя дело, видно, не в Чамли, тот действовал по чьему-то наущению, но, попадись он ему сейчас, он бы из него выжал все... За Рейвеном охотились. Растерянный и одинокий, он испытывал чувство страшной несправедливости и одновременно какой-то странной гордости. Он шагал по Чэринг-Кросс-роуд, мимо магазинов музыкальных инструментов и резиновых изделий, и его прямо-таки распирало от этого нового чувства: значит, все-таки нужен какой-то один человек, чтобы начать войну, и этим человеком был он, Рейвен.

Он и представления не имел, где живет Чамли; единственная зацепка — адрес, по которому Чамли получал письма. И если понаблюдать за магазинчиком, куда они поступали на имя этого субъекта, есть возможность, хоть и небольшая, увидеть Чамли. Очень слабый шанс, но вероятность встречи возрастала хотя бы потому, что Рейвену удалось бежать. Сообщение уже передается по радио, оно появится в вечерних газетах, Чамли, наверное, захочет на время смыться и, вероятно, напоследок зайдет за письмами. Но как знать, пишет ли ему кто-нибудь еще по этому адресу или он дал его только Рейвену? Рейвен и на тысячную долю не поверил бы, что может застать там Чамли, не будь тот таким болваном. Чтобы убедиться в этом, необязательно каждый день есть с ним мороженое.

Магазинчик находился в переулке напротив театра. Это было крошечное помещение, где, кроме изданий вроде «Веселого кино» и «Озорных рассказов», ничего не продавалось. Были там почтовые открытки из Парижа, вложенные в конверты, американские и французские журналы и книжки, повествующие о святых подвижниках, за которые прыщеватый юнец или его сестра, смотря кто из них торговал, брали по 20 шиллингов, а если покупатель возвращал книгу, то получал 15 шиллингов обратно.

Наблюдать за этим заведением было не так просто. На углу женщина в полицейской форме следила за проститутками, а напротив была только голая стена театра с дверью на галерку. На фоне этой стены человек заметен, как муха на обоях, но если, размышлял он, ожидая, когда загорится зеленый свет, если пьеса пользуется успехом, он может затеряться в толпе, которая соберется к началу спектакля.

Пьеса действительно имела успех. Хотя дверь на галерку должна была открыться только через час, возле нее уже стояла длинная очередь. Истратив почти всю свою мелочь, Рейвен взял напрокат складной стул и сел. Магазин был как раз через дорогу. Торгует не юнец, а его сестра. Вон она сидит у самого входа в своем старом зеленом платье из сукна, содранного не иначе как с бильярдного стола в соседней пивной. Ее квадратное лицо, наверно, никогда и не было молодым, а косоглазия не скрывали даже тяжелые очки в металлической оправе. Ей можно было дать от двадцати до сорока: грязная и развратная, окруженная фотографиями прекрасных тел и красивых пустых лиц, запечатленных пройдохами фотографами, она казалась пародией на женщину.

Прикрыв рот платком, Рейвен, один из шестидесяти, стоявших в очереди на галерку, наблюдал за магазином. Вот возле него задержался молодой человек, он бегло просмотрел «Plaisirs de Paris»[5] и поспешил дальше. Потом в лавочку вошел и вышел из нее со свертком в коричневой бумаге какой-то старик. Один из стоящих в очереди пересек дорогу и купил пачку сигарет.

Рядом с Рейвеном сидела пожилая женщина в пенсне. Она бросила через плечо:

— Вот почему я так люблю Голсуорси. Он был джентльменом. У него все на своем месте. Вы понимаете, о чем я говорю?

— И каждый раз, похоже, начинается на Балканах.

— Мне нравится «Верность»[6].

— Он был таким человечным.

Между Рейвеном и магазином, подняв вверх, словно напоказ, листик бумаги, остановился какой-то человек. Он сунул его в рот и поднял другой. По противоположной стороне улицы продефилировала проститутка. Она перекинулась несколькими словами с продавщицей. Мужчина сунул в рот второй кусок бумаги.

— Говорят, флот...

— Он заставляет думать. Вот что важно.

Рейвен подумал: «Если он не явится до того, как очередь начнет двигаться, мне придется уйти».

— Что пишут в газетах?

— Ничего нового.

Человек вынул изо рта обе бумажки, надорвал, сложил, снова надорвал. Потом он подбросил их, и на холодном ветру затрепетал бумажный Крест Святого Георгия.

— Он не раз делал большие пожертвования «Обществу противников вивисекции». Мне говорила миссис Милбэнк. Она как-то показала мне один из чеков с его подписью.

— Он действительно был очень гуманным.

— Он действительно великий писатель.

Какая-то парочка, на вид счастливая, зааплодировала человеку с бумажным флагом, а он снял кепку и пошел вдоль очереди собирать медяки. В конце улицы остановилось такси. Из него вышел мужчина. Это был Чамли. Он вошел в магазин, продавщица встала и пошла за ним. Рейвен сосчитал свои деньги: два шиллинга и шесть пенсов да еще сто девяносто пять фунтов ворованными ассигнациями, на которые ничего нельзя купить. Он еще глубже зарылся лицом в носовой платок и поспешно встал, как человек, которому вдруг стало плохо. Иллюзионист подошел к нему, протянув свою кепку, и Рейвен с завистью увидел на ее дне шестипенсовик, больше десятка однопенсовых и одну трехпенсовую монету. Он отдал бы сто фунтов за содержимое этой кепки! Грубо оттолкнув фокусника, он отошел в сторону.

На другом конце улицы была стоянка такси. Рейвен встал там и стоял, согнувшись, как больной, у стены, пока не увидел, что Чамли вышел и сел в такси.

— Следуйте за тем такси, — сказал Рейвен, открыв дверцу ближайшей машины, и с чувством облегчения опустился на заднее сиденье.

Они ехали по Чэринг-Кросс-роуд, Тоттенхэм-Корт-роуд, Юстон-роуд, где уже убрали на ночь велосипеды, а торговцы подержанными автомобилями с другой стороны Грейт-Портленд-стрит, не расстававшиеся со своими школьными галстуками, усталые и ироничные, сидели и выпивали по маленькой. Рейвен не привык к тому, чтобы его преследовали. Так-то оно лучше: преследовать самому.

И счетчик его не подвел. У него еще оставался шиллинг, когда мистер Чамли вышел из машины возле памятника жертвам войны[7] и направился к большому закопченному входу железнодорожного вокзала Юстон. Рейвен опрометчиво сунул этот шиллинг шоферу — опрометчиво потому, что еще столько ждать, а ему даже сандвич не на что купить, разве что за эти 195 фунтов. Мистер Чамли и два носильщика, следовавшие за ним, направились к камере хранения и оставили там три чемодана, портативную пишущую машинку, сумку с клюшками для гольфа, маленький «дипломат» и шляпную картонку. Рейвен слышал, как он спросил, с какой платформы отходит ночной поезд.

Рейвен уселся в большом зале рядом с моделью «Ракеты» Стивенсона[8]. Ему надо было подумать. Есть только один ночной поезд. Если Чамли едет с докладом, значит, его хозяева находятся где-то на дымном промышленном севере, поскольку первая остановка в Ноттвиче. И опять его бесполезное богатство стало ему помехой: номера ассигнаций разосланы всюду, и уж наверняка они есть у кассиров. Казалось, след Чамли оборвался у входа на третью платформу.

Но Рейвен продолжал сидеть под «Ракетой». Рядом стояли какие-то узлы и пол был усыпан крошками — люди вокруг него жевали сандвичи, — и в голове его медленно созревал план дальнейших действий. У него остается одна возможность, поскольку кондукторам этих номеров, вероятно, не роздали. Это была лазейка, о которой власти могли забыть. Тут, конечно, могло случиться и так, что ассигнация выдаст его присутствие в этом идущем на север поезде. Ему придется взять полный билет, и таким образом они нападут на его след. Полиция кинется его преследовать, надеясь снять его с поезда на конечной станции, зато у него будет полдня, а за это время он сам настигнет и свою жертву. Рейвен так и не научился понимать других. Они, казалось ему, живут совсем не так, как он, и, хотя он ненавидел мистера Чамли — ненавидел так сильно, что убил бы не задумываясь, ему и в голову не приходило, что Чамли сам может чего-то хотеть или бояться. В этой игре он был гончей, а мистер Чамли — всего лишь механическим зайцем; но ведь и его — гончего пса — в свою очередь преследовали.

Он был голоден, но не мог рисковать, разменивая бумажку: у него не было даже медяка, чтобы сходить в уборную. Немного погодя он поднялся и прошелся по станции, чтобы хоть немного согреться среди этой стылой грязи и леденящей суеты. В половине двенадцатого из-за автомата, который продавал шоколад, он увидел, что мистер Чамли несет свой багаж. Держась на почтительном расстоянии, он последовал за ним до входа на перрон, а тот, выйдя на платформу, двинулся вдоль освещенных вагонов. Начиналась рождественская давка. Она отличалась от обычной особым возбуждением: люди ехали домой. Рейвен стоял в тени стенда с расписанием поездов и слушал, как они смеются и переговариваются, видел оживленные улыбающиеся лица в свете огромных ламп: украшенные колонны вокзала походили на громадные конфеты-хлопушки. Чемоданы разбухли от подарков, у одной девушки в петлице пальто торчала веточка падуба, высоко под крышей, ярко освещенная, висела ветка омелы. Пошевелившись, Рейвен ощутил под мышкой тяжесть пистолета.

Без двух двенадцать Рейвен кинулся к поезду. Дым паровоза стлался по платформе, двери уже закрывались.

— Я не успею купить билет, — сказал он кондуктору. — Заплачу в вагоне.

Он попробовал пройти в один из первых вагонов. Они все были набиты битком и уже закрыты. «Дорогу!» — крикнул у него за спиной носильщик, и он побежал. И успел как раз вовремя. Не найдя себе места, он стал в коридоре и, прижавшись лицом к стеклу, смотрел, как Лондон удаляется от него: освещенная будка стрелочника, в окне которой видна была плитка с кастрюлей для какао, зеленый светофор, длинная четкая линия неосвещенных домов на фоне холодного звездного неба; он смотрел в окно, чтобы люди не замечали его заячью губу, и ему ничего другого не оставалось, кроме как сделать вид, что он провожает взглядом что-то бесконечно дорогое.

2

Мейтер шел обратно по платформе. Ему было жаль, что он не встретился с Энн. Но ведь через несколько недель он снова увидит ее. Не то чтобы он любил ее меньше, чем она его, нет, он был тверже, лучше владел собой. Он выполняет задание, и, если справится с ним, его повысят в звании, и тогда они смогут пожениться. Он решил пока что больше не думать о ней, и это ему удалось.

Сондерс ждал его по другую сторону барьера.

— Поехали, — бросил Мейтер.

— Куда теперь?

— К Чарли.

Они уселись на заднее сиденье машины и двинулись по грязным улочкам, которые начинались сразу за вокзалом. Какая-то проститутка показала им язык.

— А как насчет Д-д-д-джо? — спросил Сондерс.

— Не думаю, но давай попробуем.

Машина остановилась неподалеку от закусочной, где торговали жареной рыбой. Полисмен, сидевший рядом с шофером, вылез и ждал приказаний.

— К черному ходу, Фрост, — сказал Мейтер. Выждав минуты две, он постучал в дверь закусочной. Внутри зажегся свет, и сквозь стекло Мейтер увидел длинный прилавок, кучу старых газет и остывшую решетку жаровни. Дверь приоткрылась. Ногою распахнув дверь, он огляделся по сторонам и сказал: — Добрый вечер, Чарли.

— Мистер Мейтер? — сказал Чарли. Он был жирный, как восточный евнух, и ходил походкой уличной женщины, игриво покачивая бедрами.

— Надо поговорить, — сказал Мейтер.

— О, я польщен, — заулыбался Чарли. — Пожалуйте сюда. Я только что улегся.

— Держу пари, что так оно и есть, — в тон ему отозвался Мейтер. — У вас, наверное, уже все в сборе?

— Ну что вы, мистер Мейтер. Какой же вы шутник. Два-три мальчика из Оксфорда, только и всего.

— Послушайте. Я ищу парня с заячьей губой. Ему около двадцати восьми.

— Здесь такого нет.

— Темное пальто, черная шляпа.

— Не видел я его, мистер Мейтер.

— Я бы хотел осмотреть подвал.

— Пожалуйста, мистер Мейтер. Там только два-три мальчика из Оксфорда. Вы не будете возражать, если я спущусь первым? Чтобы представить вас, мистер Мейтер. — Он начал спускаться по каменным ступенькам. — Так безопаснее.

— Я и сам могу за себя постоять, — сказал Мейтер. — Сондерс, останьтесь здесь.

Чарли открыл дверь.

— Ребятки, не пугайтесь. Мистер Мейтер, мой друг.

Они встали рядом на другом конце комнаты, эти оксфордские мальчики, и с неприязненным видом уставились на него. Поломанные носы, расплюснутые уши и синяки на физиономиях говорили о том, что мальчики вели бурную жизнь.

— Добрый вечер, — приветствовал Мейтер честнýю компанию.

Спиртное и карты уже успели убрать со столов. Он спустился по маленькой лесенке и оказался в комнате с каменным полом.

— Ну-ну, ребятки, не надо бояться, — сказал Чарли.

— Почему бы вам не принять в свой клуб двух-трех мальчиков из Кэмбриджа? — сказал Мейтер.

— Ах, какой вы шутник, мистер Мейтер.

Он пересек комнату, они не спускали с него глаз; говорить с ним они не желали. Им не надо было любезничать, как Чарли, и они не скрывали своих чувств. Они следили за каждым его шагом.

— А что у вас в том шкафу? — спросил Мейтер.

И он направился к шкафу. Они не сводили с него глаз.

— Простите их на этот раз, мистер Мейтер, — сказал Чарли. — Они не имели в виду ничего дурного. Это один из лучших клубов...

Мейтер потянул дверцу шкафа. Оттуда вывалились четыре женщины. Они были как игрушки, сделанные по одной модели, с яркими ломкими волосами. Мейтер засмеялся:

— Забавно. Вот уж чего я не ожидал увидеть ни в одном из ваших клубов, Чарли. Спокойной ночи, джентльмены.

Девушки поднялись и теперь отряхивались. Никто из парней не произнес ни слова.

— Честное слово, мистер Мейтер, — покраснев, тараторил Чарли, когда они поднимались по лестнице. — Мне очень неудобно, что вы застали такое в моем клубе. Не знаю даже, что вы можете подумать. Но ребята ни о чем дурном не помышляли. Только... знаете, как это бывает. Не хотят оставлять своих сестер одних...

— Что там такое? — спросил сверху Сондерс.

— ...ну, я им и сказал, что они могут приводить их сюда, и милые девушки сидят...

— Что там такое? — спросил Сондерс. — Д-д-д-девушки?

— Не забудьте, Чарли, — сказал Мейтер. — Парень с заячьей губой. Лучше дайте мне знать, если он здесь объявится. Вы же не хотите, чтобы ваш клуб закрыли?

— А мне заплатят?

— Заплатят, заплатят, можете не беспокоиться.

Они снова сели в машину.

— Заберем Фроста, потом к Джо, — сказал Мейтер, вытащил записную книжку и вычеркнул еще одно имя. — А потом еще шесть мест.

— Мы не к-к-кончим до трех, — сказал Сондерс.

— Так уж положено. В городе его уже нет. Но рано или поздно ему придется разменять еще одну бумажку.

— Отпечатки пальцев нашли?

— Уйму. Тех, что были на мыльнице, хватит на целый альбом. Похоже, он чистюля. И все же шансов у него нет. Это всего лишь вопрос времени.

Огни Тоттенхэм-Корт-роуд освещали их лица. Витрины больших магазинов еще сияли огнями.

— Неплохой спальный гарнитурчик, а? — заметил Мейтер.

— Слишком много шума, — сказал Сондерс. — Из-за нескольких-то бумажек. Когда вот-вот начнется в-в-в...

— Будь там у ребят наша сноровка, войны можно было бы избежать. Мы бы уже давно поймали убийцу. И тогда весь мир узнал бы, сербы это или... Эх, — тихо сказал он, дав волю воображению, когда мимо проплыл Хилз — неяркое зарево с отблеском стали, — как бы я хотел взяться за такое дело! Убийца, за которым следит весь мир.

— А мы тут из-за б-бумажек... — с досадой сказал Сондерс.

— Нет, тут вы не правы, — возразил Мейтер. — Установленный порядок — вот что главное. Сегодня кража. Завтра — что-нибудь покрупнее. Порядок — это главное. Я так на это смотрю, — заявил Мейтер. Вопреки привычке он позволил себе пофилософствовать. Они объехали площадь Сент-Гайл и повернули на Севн-Дайэлс, останавливаясь возле каждой дыры, которой мог воспользоваться вор. — Для меня не имеет значения, будет война или нет. Когда она кончится, меня все равно потянет на эту работу. Порядок — вот что мне нравится. Мне всегда хочется быть на той стороне, которая вносит в эту жизнь порядок. У них, конечно, тоже есть свои гении, но в основном это просто жалкие мошенники. Жестокость, высокомерие и эгоизм — большего от них не жди.

Перечисленные пороки были в изобилии представлены в заведении Джо. Клиенты, сидевшие за пустыми столами, наблюдали, как Мейтер производит обыск. Запасные тузы были спрятаны в рукавах, виски с содовой убрано с глаз долой, в их взглядах читались особые жестокость и эгоизм. Высокомерие же, вероятно, затаилось в каком-нибудь углу, где, склонившись над листком бумаги, вело само с собой, поскольку не было достойного партнера, бесконечную игру в крестики и нолики.

Мейтер вычеркнул еще одно имя, и они поехали на юго-запад, в сторону Кенсингтона. По всему Лондону сотни полицейских на сотнях машин делали то же самое, что и он: он был частью организации. Ему никогда не хотелось быть лидером, но и отдаться во власть какого-нибудь богом данного фанатика-лидера он тоже не хотел бы, ему нравилось ощущать себя одним из многих тысяч более или менее равных, добивающихся одной, вполне определенной цели. Не ради равенства возможностей, не ради создания правительства из народа, или из самых богатых, или из самых лучших, а просто ради того, чтобы покончить с преступностью, порождающей неуверенность. Ему нравилась уверенность, ему хотелось знать наверняка, что в один прекрасный день он непременно женится на Энн Краудер.

Из динамика в машине донеслось: «Полицейским машинам проследовать обратно в район Кингс-Кросс и продолжать поиски. Около семи вечера Рейвен подъехал на машине к Юстонскому вокзалу. Он мог не уехать поездом».

Мейтер наклонился к шоферу:

— Развернитесь и давайте обратно к Юстону.

Они были у Вокс-холла. Другая полицейская машина прошла мимо них через туннель. Мейтер поднял руку. Они двинулись друг за другом через мост. Залитые светом часы на здании «Шелл-Мекс» показывали половину второго. Горел свет и на Вестминстерской башне с часами: парламент заседал всю ночь — оппозиция вела заранее обреченную на провал борьбу против мобилизации.

Было шесть утра, когда они повернули обратно к набережной. Сондерс спал. «Прекрасно», — без заикания сказал он во сне. Ему снилось, что у него самостоятельный доход, он со своей девушкой пьет шампанское и все просто замечательно. Мейтер делал пометки в своей записной книжке.

— Наверняка ведь сел на поезд, — бросил он Сондерсу. — Спорим, что...

Но увидев, что Сондерс спит, он накинул ему на колени плед и снова задумался. Они въехали в ворота Нью-Скотленд-Ярда.

Окно главного инспектора светилось, и Мейтер поднялся к нему.

— Что нового? — спросил Кьюсак.

— Ничего. Он, вероятно, сел в поезд, сэр.

— У нас есть кое-какие сведения. Рейвен за кем-то следовал до Юстона. Мы пытаемся разыскать шофера первой машины. И еще он заходил к некоему доктору Йогелю, хотел, чтобы ему подправили губу. Опять предлагал эти самые бумажки. Все еще носится со своим пистолетом. Мы о нем уже кое-что знаем. Ребенком попал в ремесленную школу для беспризорников. Парень с головой, и с тех пор ни разу не попадался. Не могу понять, почему он сорвался. Неглупый вроде парень... И всюду оставляет следы. За ним будто борозда тянется.

— У него много денег, кроме этих бумажек?

— Не думаю. Есть какая-нибудь идея, Мейтер?

Небо над городом начинала красить заря. Кьюсак выключил настольную лампу, и в комнате стало темновато.

— Пойду, пожалуй, посплю.

— Я полагаю, — сказал Мейтер, — номера этих бумажек есть во всех железнодорожных кассах?

— Во всех без исключения.

— Мне кажется, — сказал Мейтер, — если у тебя нет никаких других денег, кроме фальшивых, и ты хочешь сесть в экспресс...

— Откуда нам знать, что это экспресс?

— Даже не знаю, почему я так сказал, сэр. Хотя, вероятно... если бы это был пассажирский, который останавливается за Лондоном у каждого столба, наверняка бы уже кто-нибудь сообщил нам.

— Возможно, вы и правы.

— Если бы, скажем, я хотел сесть в экспресс, я бы подождал до последней минуты и заплатил в поезде. Не думаю, чтобы у кондукторов были номера.

— Думаю, здесь вы правы. Устали, Мейтер?

— Нет.

— Ну, а я устал. Не останетесь ли обзвонить Юстон, Кингс-Кросс и Сент-Панкрас — словом, все вокзалы? Составьте список всех отошедших после семи вечера экспрессов. Попросите позвонить по прямому на все станции и узнать, не было ли человека, который сел без билета и уплатил в поезде. Скоро мы узнаем, где он сошел. Доброй ночи, Мейтер.

— Доброго вам утра, сэр.

Он предпочитал быть точным.

3

А в Ноттвиче в тот день не было видно зари. Над городом, как ночное беззвездное небо, лежал туман, но на улицах над самой землей воздух был чист. Ничего не стоило вообразить, что это ночь. Первый трамвай выполз из парка и двинулся к рынку. На дверях Королевского театра ветер трепал старую афишу.

По окраинным улочкам Ноттвича, тем, что были ближе к шахтам, брел старик с шестом и стучал в окна. В витрине магазина канцелярских товаров на Хай-стрит красовались молитвенники и Библии. Среди них, как увядший венок красных маков у памятника погибшим, виднелась открытка — сохранившаяся, наверно, со Дня перемирия: «Взгляните и поклянитесь павшими на войне, что никогда не забудете». В слабом свете наступившего дня вспыхнул зеленый глаз светофора, и освещенные вагоны трамвая медленно проехали мимо кладбища, мимо туковой фабрики и пересекли широкую, чистую, одетую в бетон реку. Из католического собора донесся звон колокола. Потом раздался свисток.

Переполненный поезд въехал в новое утро. На лицах пассажиров осела копоть, все спали не раздеваясь. Мистер Чамли съел слишком много сладкого, во рту появился неприятный привкус, ему хотелось почистить зубы. Он высунул голову в коридор, и Рейвен тут же отвернулся к окну и принялся разглядывать подъездные пути и груженные углем платформы. От туковой фабрики несло тухлой рыбой. Мистер Чамли метнулся в другую сторону вагона, чтобы узнать, к какой платформе прибывает их поезд.

— Простите, — извинился он, наступив Энн на ногу. Она улыбнулась про себя и тоже толкнула его ногой. Мистер Чамли свирепо воззрился на нее.

— Простите, — сказала она и стала краситься, чтобы привести себя в человеческий вид, а заодно смириться с мыслью о тесных уборных Королевского театра, керосинках, предстоящих скандалах и интригах.

— Пропустите вы меня или нет? — прошипел мистер Чамли. — Я здесь выхожу.

По отражению в окне Рейвен видел, как мистер Чамли вышел из поезда, но преследовать его не решился. Ему показалось, будто какой-то голос, донесшийся через сотни туманных миль, через бескрайние поля, где сейчас шла охота, вдруг сказал ему: «Всех, кто едет без билета...» В руках он держал полоску белой бумаги, которую ему дал кондуктор. Он открыл дверь и смотрел, как поток пассажиров течет мимо него к выходу. Ему нужно выиграть время, а бумажка в руке очень скоро поможет им опознать его. Ему нужно время, а в его распоряжении — теперь он это понял — не больше двенадцати часов. Полиция обойдет все гостиницы, все дома, где сдаются комнаты. Остановиться ему негде.

И тут, у торгового автомата на второй платформе, в голову ему пришла мысль, которая наконец столкнула его с жизнью других людей и разбила скорлупу его одиночества.

Большинство пассажиров уже ушло, но у дверей буфета какая-то девушка ждала носильщика. Он подошел к ней.

— Помочь вам поднести вещи?

— О да, если это вам не трудно, — сказала она.

Он стоял, слегка наклонив голову, чтобы она не увидела его губы.

— Как насчет сандвича? — спросил он. — Дорога была утомительная.

— А что, уже открыто? Рано ведь еще, — спросила она.

Он тронул дверь.

— Да вроде открыто.

— Это что, приглашение? — спросила она. — Вы угощаете?

Он посмотрел на нее с легким удивлением: улыбка, аккуратное личико, широко поставленные глаза. Он больше привык к рассеянным, механическим нежностям проституток, чем к такому вот естественному дружелюбию, к такому вот бесшабашному озорству.

— О да, плачу я, — отозвался он, внес ее вещи внутрь и постучал по стойке.

— Вы что возьмете? — спросил он, стоя к ней спиной при бледном свете лампы: он пока не хотел ее пугать.

— Здесь богатый выбор, — заметила она. — Сдоба, булочки, наверное с прошлого года, сандвичи с ветчиной. Я бы хотела один с ветчиной и чашку кофе. Или это вас разорит? Тогда кофе не надо.

Он подождал, пока буфетчица уйдет, а его спутница набьет рот (чтобы не могла закричать, если вздумает), и повернулся к ней лицом. Его смутило, что она не только не проявила никаких признаков отвращения, но даже улыбнулась, насколько позволял набитый рот.

— Мне нужен ваш билет, — сказал он. — Меня разыскивает полиция. Я пойду на все, чтобы получить ваш билет.

Она проглотила хлеб и закашлялась.

— Ради бога, — попросила она, — стукните меня по спине.

Он готов был выполнить ее просьбу — так она его удивила. Он не привык к нормальной жизни, и это его раздражало.

— У меня пистолет, — сказал он и добавил неловко: — Взамен я дам вам вот это. — Он положил бумажку на стойку, и она, все еще кашляя, с интересом прочла:

— Первый класс. Проезд до... Так ведь я же могу потребовать с них разницу. Мне это даже выгодно, но при чем здесь пистолет?

— Билет, — потребовал он.

— Вот.

— Итак, — продолжал он, — вы выйдете из вокзала вместе со мной. Я не хочу зависеть от случая.

— А почему бы вам сначала не съесть свой сандвич?

— Перестаньте, — сказал он. — Мне сейчас не до шуток.

— Люблю настоящих мужчин. Меня зовут Энн. А вас?

Послышался свисток поезда, вагоны двинулись, длинная полоса огней ушла в туман, вдоль платформы тянулся шлейф пара. На какое-то мгновение Рейвен потерял Энн из виду — это она подняла чашку и выплеснула ему в лицо горячий кофе. От боли он откинулся назад, закрыв руками глаза, взвыл, совсем как зверь, так ему было больно. Вот что чувствовал, наверно, и военный министр, и его секретарша, и отец, когда петля захлестнула его шею. Прижавшись спиной к двери, он искал правой рукой пистолет; люди вынуждали его творить черт знает что: он терял голову, но он сдержал себя и усилием воли превозмог боль от ожога, боль, толкавшую его на убийство.

— Ты у меня на мушке, — сказал он. — Бери чемоданы и эту бумажку. Выходи первой.

Она повиновалась. Шла она нетвердой походкой — мешали тяжелые чемоданы.

— Передумали? — спросил кондуктор. — По этому билету вы могли бы ехать до Эдинбурга. Или хотите сделать остановку?

— Да, — ответила она, — да. Именно так. — Он вытащил карандаш и стал что-то писать на этой ее бумажке. Энн пришла в голову одна мысль: надо, чтобы он запомнил ее и этот билет. Возможно, ее будут допрашивать. — Нет, — тряхнула она головой. — Пожалуй, дальше я не поеду. Останусь здесь. — И она прошла мимо него, надеясь, что теперь-то он ее все-таки запомнит.

Улочке, бежавшей между двумя рядами маленьких запыленных домов, казалось, не будет конца. Прогромыхав, скрылся за углом фургон молочника.

— Ну, теперь-то я свободна? — спросила она.

— Ты что, за дурака меня держишь? — со злостью сказал он. — Топай дальше.

— Могли бы и взять один чемодан. — Она оставила его на дороге и пошла. Рейвену пришлось взять его. Чемодан был тяжелый. Рейвен нес его в левой руке, правой сжимал пистолет.

— Эта дорога не в Ноттвич, — сказала она. — Нам надо было свернуть направо на том углу.

— Я знаю, куда иду.

— Хотела бы и я знать.

Маленьким домишкам, потонувшим в тумане, казалось, не будет конца. Какая рань! Открылась дверь, и женщина забрала оставленный молочником бидон с молоком. Через окно Энн увидела мужчину. Он брился. Ей захотелось позвать его, но он словно был в другом мире: она представила себе его тупой взгляд, представила, как он будет долго-долго соображать, пока до него дойдет, что тут что-то не так! Они все шли и шли — впереди она, Рейвен на шаг позади. Как узнать, он и в самом деле готов стрелять или только пугает? Если он может выстрелить, значит, что-то натворил.

— Вы убийца? — спросила она.

Это ее простодушие, этот шепот, в котором сквозил страх, Рейвен воспринял как что-то знакомое, близкое — ведь сам он привык к страху. Страх жил в нем двадцать лет. Это с нормальной жизнью он не мог сладить.

— Да нет, — не задумываясь ответил он. — Разыскивают меня по другому делу.

— Тогда вы побоитесь стрелять. — Она бросила ему вызов, но у него уже готов был нужный ответ — ответ, который не мог не убедить, потому что был правдой.

— Я не собираюсь сидеть в тюрьме. Пусть лучше повесят. Как повесили моего отца.

— Куда мы идем? — снова спросила она, пытаясь сообразить, как же все-таки выбраться из этого положения.

Он промолчал.

— Вы знаете эти места?

Но он уже не хотел больше говорить.

И вдруг вот он — выход: напротив магазинчика канцелярских товаров, рядом со стендом, на котором были расклеены утренние газеты, разглядывая витрину, заполненную дешевой писчей бумагой, ручками и чернильницами, стоял полицейский. Она почувствовала, как Рейвен приблизился к ней: все произошло слишком быстро, она просто не успела решиться. Они миновали полицейского и пошли посередине улицы. Теперь кричать уже поздно — до полицейского ярдов двадцать, все равно не спастись.

— Наверняка вы убийца, — повторила она тихим голосом.

Его вдруг словно прорвало, когда она повторила это слово.

— Вот тебе и справедливость. И всегда ведь так. Хорошо о тебе никто не подумает. Мне пришили кражу, а я даже не знаю, где их украли — эти деньги.

Из кабачка вышел человек и принялся протирать ступеньки мокрой тряпкой. Запахло жареным беконом. Чемоданы оттягивали им руки. Рейвен не мог сменить руку из боязни отпустить пистолет.

— Если уж кто родился уродом, — сказал он, — пиши пропало. Все начинается в школе, даже еще раньше.

— А что у вас с лицом? — злорадно спросила она.

Ей казалось, пока он говорит, еще остается надежда. Трудно, наверное, убить человека, с которым ты только что разговаривал.

— Губа, конечно.

— А что с ней?

Он удивился:

— Ты хочешь сказать, ты не заметила...

— Ах да, — понимающе сказала Энн. — Заячья губа... Я видела кое-что и похуже.

Наконец грязные домишки остались позади. Она прочитала на табличке название: «Улица Шекспира». Стены из ярко-красного кирпича с фахверком, крыши с коньками в стиле Тюдоров, двери с витражными стеклами, и названия у этих домов были соответствующие — что-нибудь вроде «Приют отдохновенья». Эти дома несли в себе даже нечто худшее, нежели убожество бедности, — это было убожество духа.

Они находились уже на самой окраине Ноттвича, где жилье строили дельцы-спекулянты: потом они продавали его в рассрочку. Энн пришло в голову, что он привел ее сюда, чтобы убить на этих истерзанных полях, тянувшихся за районом новостроек, где трава была втоптана в глину, а там, где когда-то шумела рощица, теперь торчали пни. Спотыкаясь под тяжестью чемоданов, они миновали дом с открытой дверью, куда в любое время дня мог войти покупатель и осмотреть все — от маленькой квадратной гостиной до такой же маленькой квадратной спальни и ванной и уборной на лестничной площадке. Большой плакат гласил: «Войдите и осмотрите этот дом. Он называется «Обитель уюта». Десять фунтов наличными — и он ваш».

— Вы что, собираетесь купить дом? — отчаянно пошутила она.

— У меня в кармане сто девяносто фунтов, а я не могу купить на них и коробки спичек. Говорю тебе, со мной вели двойную игру. Не крал я этих денег. Мне дал их один ублюдок.

— Вот это щедрость!

Рейвен в нерешительности остановился у «Тихой завади». Дом был только что построен — окна даже не успели помыть.

— Мне дали их за одну работенку, — пояснил он. — Я сделал ее хорошо. Он должен был заплатить мне как положено, зовут этого ублюдка Чел-мон-дели. Я его преследую.

Он подтолкнул ее к калитке «Тихой завади», они прошли по дорожке (она еще была не доделана) и завернули за угол к черному ходу. Туман здесь внезапно обрывался: казалось, они стоят на границе дня и ночи. Рассеиваясь, туман уходил длинными космами в серое зимнее небо. Рейвен навалился плечом на дверь этого крохотного, будто кукольного домика, гнилое дерево хрустнуло, и замок отскочил. Они оказались на кухне, где с потолка свисали провода, а из стены торчали трубы для газовой плиты.

— Отойди к той стенке, чтобы я мог тебя видеть. — Не выпуская пистолета, он опустился на пол. — Я устал. Всю ночь простоять в этом проклятом поезде... Я уже ничего не соображаю. Не знаю, что с тобой и делать.

— Я нашла здесь работу, — сказала Энн. — Если я ее потеряю, то останусь без гроша в кармане. Даю вам честное слово, что никому ничего не скажу, только отпустите. Только вы ведь мне не поверите, — безнадежно добавила она.

— Честное слово! Мне его уже не раз давали, — мрачно размышлял Рейвен. Он сидел в пыльном углу возле раковины. — Пока ты здесь, я на некоторое время в безопасности. — Он закрыл лицо руками и поморщился: ожог давал себя знать. Энн пошевельнулась. — Не двигайся. Буду стрелять.

— Сесть-то я могу? — сказала она. — Я тоже устала. Мне придется быть на ногах всю вторую половину дня. — И тут она вдруг представила себе, как ее еще теплое тело запихивают в шкаф. — Я оденусь китаянкой и буду петь в театре.

Но он не слушал ее, он напряженно размышлял, как ему самому выбраться из этого кошмара. Она попробовала подбодрить себя песенкой, которая почему-то пришла ей на ум, и замурлыкала ее. Песенка напоминала ей о Мейтере, о долгой дороге домой и о том, как он сказал ей «до завтра».

Ты говоришь мне, что это сад,

А я говорю — это рай.

— Я слышал эту мелодию, — сказал он, но не мог вспомнить где: вспомнилась лишь темная ночь, холодный ветер, чувство голода и скрип граммофонной иглы. Ему казалось, будто что-то острое и холодное с невыносимой болью вонзается в его сердце. Сидя в углу, под раковиной, с пистолетом в руке, он заплакал. Он плакал беззвучно, и слезы, которые он не в силах был остановить, застилали ему глаза. Слезы, казалось, были отдельными от него живыми существами, обладавшими собственной волей. Энн, ничего не замечая, продолжала мурлыкать песенку:

Вот белый цветок, он раскрыл лепестки

И стал прохладой твоей руки.

И вдруг, заметив, что он плачет, оборвала песню.

— Что случилось?

— Ни шагу от стенки — пристрелю.

— Я вас расстроила?

— Тебя это не касается.

— Я тоже человек, — сказала Энн. — Вы пока не сделали мне ничего плохого.

— Ничего не случилось. Просто я устал. — Он оглядел голые пыльные доски кухни. — Надоело болтаться по гостиницам. Я бы взялся доделать эту кухню. Когда-то я учился на электрика. Я образованный. «Тихая завадь», — вспомнил он. — Звучит недурно, особенно когда ты так устал. Только вот написано неправильно: вместо о — а.

— Отпустите меня, — попросила Энн. — Можете мне поверить. Я ничего не скажу. Я даже не знаю, кто вы такой.

— Да уж куда там — поверить! — грустно усмехнулся он. — Как только попадешь в город, сразу увидишь в газетах мою фамилию и мои приметы: сколько мне лет, в какой я одежде. Не крал я этих денег, но я могу сообщить в газеты приметы человека, которого я разыскиваю: фамилия — Чол-мон-дели, профессия — шулер, жирный с виду, носит изумрудный перстень...

— Постойте, постойте, мне кажется, я ехала с ним сюда. Вот уж не подумала бы, что он способен...

— Он всего-навсего агент, — сказал Рейвен, — но если бы я его нашел, я бы уж вытряс из него, кто его хозяева...

— Почему бы вам не сдаться властям? Сообщить полиции, что на самом деле произошло...

— Великолепная мысль! Сообщить полиции, что друзья Чамли укокошили этого старого чеха. Умно, ничего не скажешь!

— Старого чеха?! — воскликнула она. Туман над районом новостроек поднялся, обнажив истерзанные поля, и в кухоньке стало немного светлее. — Это вы о том, про что сейчас все газеты пишут?

— Вот именно, — с мрачной гордостью ответил он.

— И вы знаете человека, который убил его?

— Как самого себя.

— И Чамли в этом замешан? Тогда, выходит, все ничего не поняли?

— Точно. Ничего они там не понимают, в этих ваших газетах. И никогда не поверят тому, чему надо поверить.

— А вы с Чамли все знаете. Тогда, если бы вы нашли Чамли, войны бы не было.

— Да плевать мне, будет она или нет. Я только хочу узнать, кто это ведет со мной двойную игру. И расквитаться с этим ублюдком, — глядя на нее, пояснил он.

Он заметил про себя совершенно спокойно, что она молода и красива. Как женщина она сейчас для него не существовала. Он чувствовал себя как пойманный волк, который смотрит из клетки на выросшую в тепле и уюте домашнюю собачку.

— От войны людям хуже не будет, — сказал он. — Она покажет им, что к чему, покажет, кто чего стоит. Что-что, а это я знаю. Я ведь все время на войне. — Он похлопал по пистолету. — Меня вот что волнует: что мне с тобой сделать, чтобы ты хотя бы день сидела тихо.

— Неужели вы хотите меня убить? — прошептала она.

— Если мне ничего больше не останется, — сказал он. — Дай мне немного подумать.

— Но я была бы на вашей стороне, — умоляла она, лихорадочно выискивая глазами, не найдется ли чего такого, что можно было бы швырнуть в него, чтобы спастись.

— На мою сторону никто не станет, — сказал он. — В этом я убедился. Даже тот коновал... Понимаешь, я урод. Я и не пытаюсь корчить из себя красавца. Но я образованный. Я во всем разобрался. — Он быстро добавил: — Я только напрасно трачу время. Пора.

— Что вы хотите делать? — спросила она, медленно подымаясь на ноги.

— А-а, — разочарованно протянул он, — опять испугалась. Мне нравилось, когда ты не боялась. — Направив пистолет ей в грудь, он посмотрел на нее в упор и сказал: — Не надо бояться. Эта губа...

— Да что мне ваша губа, — в отчаянии сказала она. — И никакой вы не урод. Будь у вас девушка, вы бы и думать об этом забыли.

Он покачал головой.

— Ты говоришь так потому, что боишься. Ко мне так не подъедешь. Тебе очень не повезло, что я наткнулся именно на тебя. Не бойся смерти. Все мы умрем. Если будет война, тебе все равно не выжить. Все произойдет неожиданно и очень быстро, и даже не больно будет, — сказал он, вспомнив раздробленный череп старика. Вот она смерть: убить человека — все равно что разбить яйцо.

— Вы хотите застрелить меня? — прошептала она.

— Да нет же, нет, — сказал он, пытаясь успокоить ее. — Повернись спиной к стене и иди к той двери. Тут есть, наверно, комната, где я мог бы запереть тебя часа на два.

Он смотрел ей в спину, ему хотелось сделать все чисто, чтобы ей не было больно.

— А с вами можно договориться, — сказала она. — Мы могли бы стать друзьями, если бы встретились при других обстоятельствах. Скажем, у служебного входа в театр. Кстати, вы когда-нибудь водили девушек в театр?

— Я?! — удивился он. — Нет. Да и кто со мной пойдет?

— Вы вовсе не так некрасивы, — сказала она. — По мне, так уж лучше быть с заячьей губой, чем со сплющенными ушами, как у тех парней, что воображают себя силачами. Когда они в шортах, девушки от них без ума, но до чего же у них глупый вид во фраках.

«Застрелишь ее здесь, еще кто-нибудь увидит в окно, лучше наверху, в ванной», — пронеслось у Рейвена в голове.

— Иди, иди, — сказал он. — Шагай.

— Отпустите меня, пожалуйста, во второй половине дня, — взмолилась она. — Если я не явлюсь в театр, я потеряю работу.

Они оказались в небольшом холле, еще пахнувшем краской.

— Я дам вам билет на наш спектакль, — сказала она.

— Иди, иди, — сказал он. — Поднимайся по лестнице.

— Стоит посмотреть. Альфред Блик в роли вдовы Туонки.

На лестничной площадке было всего три двери, одна из них с матовым стеклом.

— Открой вот эту дверь, — приказал он, — и зайди туда.

Он решил, что выстрелит ей в спину, как только она переступит порог. Тогда ему останется только потянуть за ручку, и ее не будет видно. Ему вспомнился тихий голос секретарши, бормотавшей что-то в агонии за дверью. Воспоминания никогда его не тревожили. Он был равнодушен к смерти. Глупо бояться ее в этом пустом холодном мире.

— Ты счастлива? — хрипло спросил он. — Я хочу сказать — ты любишь свою работу?

— Только не эту, что нашла сейчас, — ответила она. — Но не вечно же я буду работать. Или, вы полагаете, никто на мне не женится? Я все же надеюсь.

— Входи, — прошептал он. — Выгляни в окно.

Его палец был уже на спусковом крючке. Она послушно пошла вперед. Он поднял пистолет. Рука не дрожала. Она ничего не почувствует, уверял он себя. Если и нужно чего-то бояться в этом мире, то только не смерти. Она взяла сумочку, которую до этого держала под мышкой. Сумочка была причудливой, замысловатой формы, сбоку кусочек крученого стекла и хромированные инициалы Э. К. Она, видимо, собиралась подкрасить губы.

Внизу хлопнула дверь и кто-то сказал:

— Простите, что я притащил вас сюда так рано, но мне придется допоздна задержаться в конторе...

— Ничего, ничего, мистер Грейвс. Какой милый домик, не правда ли?

Энн повернулась, и он опустил пистолет. Она беззвучно прошептала:

— Входите, скорей.

Он повиновался, он ничего не понимал, он все еще готов был выстрелить в нее, если она закричит.

— Уберите, — сказала она, увидев пистолет. — С ним только беды наживешь.

— Твои чемоданы на кухне.

— Знаю. Они вошли через парадную.

— Газ и электричество подведены, — сказал второй голос. — Десять фунтов наличными, подпишите вот эту бумагу, и можете завозить мебель.

Первый голос, который почему-то вызывал у Энн ассоциации с пенсне и высоким стоячим воротничком, произнес:

— Мне же надо все как следует обдумать.

— Идемте посмотрим наверху, мистер Грейвс.

Было слышно, как двое внизу прошли через холл и стали подниматься по лестнице. Агент тараторил без умолку.

— Я выстрелю, если ты... — начал было Рейвен.

— Тише, — прервала его Энн. — Молчите. Эти деньги при вас? Дайте мне две бумажки...

Увидев, что он колеблется, она прошептала:

— Придется рискнуть.

Агент и мистер Грейвс были уже в одной из спален.

— Вы только посмотрите, мистер Грейвс, — разливался соловьем агент, — стены обиты вощеным ситцем...

— А звукоизоляция хорошая?

— Мы используем особую технологию. Притворите-ка дверь. — Дверь закрылась, и до Энн с Рейвеном донеслось приглушенное, однако вполне различимое: — И вы уже ничего не услышите в коридоре. Эти дома строились в расчете на людей семейных.

— А теперь, — сказал мистер Грейвс, — я хотел бы осмотреть ванную.

— Не двигайтесь, — пригрозил Рейвен.

— Да уберите вы его наконец и будьте самим собой.

Сказав это, Энн закрыла за собой дверь ванной и направилась к спальной. Та открылась, и агент, с предупредительностью человека, известного во всех барах Ноттвича, спросил:

— Да-да, чем могу быть полезен?

— Я проходила мимо, — громко сказала Энн, — и увидела, что дверь открыта. Я хотела пойти к вам, но решила, что вряд ли застану вас так рано.

— Для такой прекрасной юной леди, как вы, я всегда на месте, — сказал агент.

— Я хочу купить этот дом.

— Но послушайте, — возмутился мистер Грейвс, человек неопределенного возраста в черном костюме (бледное лицо и возмущенный вид его наводили на мысль о бессонных ночах и многодетной семье, ютящейся в переполненной квартире). — Вы не имеете права. Я осматриваю этот лом.

— Да, но муж велел мне купить его.

— Я пришел первым.

— Вы уже внесли деньги?

— Мне же надо сперва его осмотреть, не так ли?

— Вот, — сказала Энн, показывая две пятифунтовые ассигнации. — Теперь все, что мне остается сделать...

— Это подписать вот здесь, — закончил за нее агент.

— Погодите, — сказал мистер Грейвс. — Мне нравится этот дом. — Он подошел к окну. — Мне нравится вид из окна. — Его бледное лицо было обращено к израненным полям, тянувшимся под редеющим туманом к горизонту, где высились кучи шлака. — Совсем как в деревне, — мечтательно проговорил он. — Жене и детям будет хорошо.

— Простите, — перебила его Энн. — Вы понимаете, что я готова уплатить и подписать?

— А документы? — спросил агент.

— Я принесу их после полудня.

— Позвольте мне показать вам другой дом, мистер Грейвс. — Агент легонько икнул и извинился: — Я не привык заниматься делами до завтрака.

— Нет, — ответил мистер Грейвс, — раз не этот, вообще никакого не надо.

Бледный и обиженный, стоя в лучшей спальне «Тихой завади», он бросил вызов судьбе, а судьба, как он знал из долгого и горького опыта, всегда принимала вызов.

— Ничего не поделаешь, — сказал агент. — Этот дом вам уже не купить. Кто первым приходит, того первого и обслуживаем.

— До свиданья, — бросил мистер Грейвс, унося вместе с собой вниз по лестнице свою жалкую, узкогрудую гордыню. По крайней мере, он мог с полным основанием утверждать, что, если уж ему не досталось то, что он хотел, он не станет довольствоваться никаким заменителем.

— Идемте прямо в контору, — сказала Энн, взяла агента под руку и повернулась спиной к ванной, где остался стоять мрачный и загнанный человек с пистолетом в руке.

Они спустились вниз и вышли на улицу. Холодный пасмурный день показался ей теплым: она снова была в безопасности.

4

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

Выстроившись в длинный ряд и шаркая ногами, девушки, с вымученной, деланной живостью подавшись вперед, одновременно сводили колени и хором повторяли:

— «Чин-чин».

Они репетировали уже в течение пяти часов.

— Так не пойдет. Нет огонька. Начните сначала, пожалуйста.

— «Что сказал Аладдин...»

— Скольких уже выгнали? — шепотом спросила Энн соседку. — «Чин-чин».

— Да уже с полдесятка.

— Слава богу, что я пришла в последнюю минуту. И это на полмесяца? Нет уж, спасибо.

— Неужели вы не в состоянии вложить в исполнение хоть немного души? — умолял режиссер. — Где ваше самолюбие? Это ведь не рождественское представление для детей.

— «Что сказал Аладдин...»

— У вас такой измученный вид, — сказала Энн.

— Здесь все происходит очень быстро.

— Еще раз, девушки, и переходим к сцене с мисс Мейдью.

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

— Вы все поймете, когда пробудете здесь с недельку.

Мисс Мейдью, повернувшись боком и положив ноги на соседнее кресло, сидела в переднем ряду. На ней был костюм из твида. Вид у нее был недовольный. Ее настоящая фамилия была Бинс, и лорд Фордхейвен приходился ей родным отцом.

— Я же говорила, что не стану выступать. — Эти слова она произнесла голосом светской дамы.

— Что это там за мужчина в заднем ряду партера? — прошептала Энн.

На таком расстоянии она не различала черты его лица.

— Не знаю. Впервые вижу. Вероятно, один из тех, кто вложил деньги в предприятие, а теперь хочет наглядеться. — Она принялась передразнивать воображаемого компаньона: — «Не представите ли вы меня девушкам, мистер Кольер? Я хотел бы поблагодарить их за то, что они так стараются ради успеха нашего представления. Не хотите ли пообедать со мной, мисс?»

— Перестань болтать, Руби, и давай поживей, — заметил мистер Кольер.

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

— Ладно, на сегодня хватит.

— Простите, мистер Кольер, — сказала Руби, — можно задать вам один вопрос?

— Мисс Мейдью, мистер Блик, ваш выход. Да, так что вы там хотели узнать?

— Что же все-таки сказал Аладдин?

— Мне нужна дисциплина, — ответил мистер Кольер, — и я ее добьюсь.

Этот человечек с пронзительным взглядом, соломенными волосами и скошенным подбородком то и дело бросал взгляд через плечо, словно боялся, что кто-то набросится на него сзади. Режиссер он был не бог весть какой. Скорее всего, он получил эту должность по большому блату. Кто-то кому-то остался должен, кто-то где-то имел племянника. Впрочем, этим племянником был вовсе не мистер Кольер: пришлось бы слишком долго разбираться в цепочке причин и следствий, прежде чем мы добрались бы до него. Эта цепочка, наверно, включала в себя и мисс Мейдью и тянулась так далеко, что за ней было совершенно невозможно уследить. При этом создавалось ложное впечатление, будто мистер Кольер занимает это место совершенно заслуженно. Мисс Мейдью не приписывала его успех своим усилиям. Сама она время от времени выступала в дешевых женских газетках со статейками на тему: «Упорный труд — единственный залог сценического успеха».

Она закурила новую сигарету и спросила:

— Это вы мне?

А Альфреду Блику, который явился на репетицию во фраке с красным вязаным шарфом на плечах, она сказала:

— По-моему, вы нацепили эту штуку специально для того, чтобы вас не пригласили на званый ужин в королевском парке.

— Девочки, не расходиться, — бросил мистер Кольер и раздраженно взглянул через плечо на толстого джентльмена, вышедшего на свет из темных задних рядов партера, этот джентльмен тоже был одним из бесчисленных винтиков машины, которая загнала мистера Кольера в Ноттвич, на это открытое место перед сценой, где он вечно дрожал за свой авторитет.

— Не представите ли вы меня девушкам, мистер Кольер? — спросил толстяк. — Если вы уже закругляетесь — я бы не хотел прерывать репетицию.

— Что за вопрос, — откликнулся мистер Кольер. — Девушки, это мистер Дейвнант, один из наших главных покровителей.

— Не Дейвнант, а Дейвис, — поправил толстяк. — Я выкупил долю Дейвнанта. — Он взмахнул рукой, и Энн заметила, как на мизинце у него сверкнул изумрудный перстень. — Когда окончится представление, я хотел бы всех вас пригласить на обед. Дабы, так сказать, по достоинству оценить тот труд, который вы вложили в успех нашего общего дела. Итак, с кого начнем? — спросил он с явно напускной веселостью.

Он походил на человека, которому явно не о чем говорить, но каким-то образом нужно заполнить паузу.

— Мисс Мейдью, — нерешительно сказал он, обратившись к исполнительнице главной роли, точно желая продемонстрировать всем чистоту своих намерений.

— Простите, — отвечала мисс Мейдью, — я обедаю с Бликом.

Энн подошла к ним. Она не собиралась задевать Дейвиса, и все же его присутствие здесь поразило ее. Она верила в Судьбу и в Бога, в Добро и Зло, в Христа в яслях, во всю эту рождественскую чепуху. Она верила в неведомые силы, которые сталкивают людей самым неожиданным образом и заставляют их делать то, чего у них и в мыслях не было, но она — так уж она решила — не станет ни на чью сторону. Она не будет ни за Бога, ни за Дьявола; ей удалось уйти от Рейвена, и его дела ее уже не касаются. Она не выдаст его. Она не стала на сторону тех, кто поддерживает порядок, но и ему она помогать не станет. Твердо решив сохранять нейтралитет, она вышла из театральной уборной, после чего покинула здание и вышла на Хай-стрит.

Но то, что Энн увидела, заставило ее остановиться. Улица была полна народу. Люди теснились на ее южной стороне вдоль театрального фасада до самого рынка. Всеобщее внимание было приковано к электрическому табло над большим мануфактурным магазином Уоллеса. Люди читали выпуск последних известий. Она не видела ничего подобного со времени последних выборов, только сейчас не слышалось веселых выкриков. Люди читали о передислокации войск, о мерах предосторожности в случае газовой атаки. Энн была слишком молода, чтобы помнить, как началась последняя война, но она читала о толпах у королевского дворца, о взрыве патриотизма, об очередях добровольцев на призывных пунктах. Вот так, вероятно, и начинаются все войны. Она боялась войны только из-за себя и из-за Мейтера. Война представлялась ей их — ее и Мейтера — личной трагедией, которая разыграется на фоне общего ликования и трепещущих флагов. Но то, что она увидела, оказалось совсем не похожим на ее былые представления: эта молчаливая толпа отнюдь не ликовала, она была охвачена страхом. Бледные лица были повернуты к небу с какой-то мольбой: они не призывали Бога, они просто хотели, чтобы на табло появились какие-то совсем другие слова. Они возвращались с работы, а табло, молчаливо кричащее о международном кризисе, в котором они ничего не понимали, задержало их по дороге.

Энн подумала: «Не может быть, чтобы этот толстый болван... чтобы парень с заячьей губой знал...» «Что ж, — сказала она себе, — я верю в судьбу и, наверное, не смогу так вот просто уйти и бросить этих людей. От этого зависит вся моя жизнь. Как жаль, что Джимми нет рядом». Но Джимми, вспомнила она с горечью, на другой стороне, он среди тех, кто ищет Рейвена. А сперва надо дать Рейвену закончить погоню. И она вернулась в театр.

Мистер Дейвнант, он же Дейвис, он же Чамли — или как его там еще — что-то рассказывал. Мисс Мейдью и Альфред Блик ушли. Большинство девушек отправились переодеваться. Мистер Кольер слушал и растерянно озирался по сторонам, он пытался вспомнить, кто же такой этот Дейвис; мистер Дейвнант ходил в шелковых носках, и он знал Коллитропа — племянника того человека, которому задолжал Драйд. С мистером Дейвнантом мистер Кольер чувствовал себя в полной безопасности, Дейвиса же он совсем не знал. Это представление не будет тянуться вечно, и связываться с ненужными людьми было не менее опасно, чем терять связи с нужными. Возможно, Дейвис как раз тот человек, с которым поссорился Коэн, а может, дядя этого человека. Эхо нашумевшей ссоры еще отдавалось за кулисами солидных провинциальных театров. Скоро оно достигнет маленьких, третьеразрядных театриков. Будет буча. Кто-то нагреет на этом руки; кто-то покатится вниз, ну кроме, разумеется, тех, кому уже катиться некуда. Мистер Кольер был растерян, старался не говорить ни «да», ни «нет». Он истерически хихикал и смешно пыжился.

— Мне кажется, кто-то тут произнес слово «обед», — сказала Энн. — Я хочу есть.

— Кто первым пришел, того первого и обслуживаем, — бодро заявил мистер Дейвис—Чамли. — Передайте девушкам, мы еще увидимся. И куда же мы пойдем, мисс?..

— Энн.

— Прекрасно, — сказал мистер Дейвис—Чамли. — А меня зовут Вилли.

— Уверена, что вы хорошо знаете город, — сказала Энн. — Я здесь впервые.

Она подошла поближе к рампе, чтобы он получше ее разглядел. Интересно, узнает он ее или нет... но мистер Чамли никогда не смотрел на лица. Он всегда смотрел мимо них. Ему не надо было придавать своей большой квадратной физиономии выражение силы, если он хотел произвести на кого-либо соответствующее впечатление. Сила заключалась уже в самом ее существовании, и этому нельзя было не удивляться; вот так же люди удивляются при виде необыкновенно большого мастифа — это сколько же ему, такому здоровенному, каждый день всего нужно!

Мистер Дейвис подмигнул мистеру Кольеру, который безуспешно пытался казаться суровым.

— О да! Этот город я знаю, — сказал он. — Образно говоря, я его создал. Выбор здесь невелик, — добавил он. — Или «Гранд», или «Метрополь». «Метрополь» интимнее.

— Тогда идемте в «Метрополь».

— К тому же там лучшее в Ноттвиче сливочное мороженое.

Толпа на улице уже рассеялась. Людей на ней было не больше, чем обычно в эту пору: они разглядывали витрины магазинов, шли домой или в кино «Империал». «Интересно, где же сейчас Рейвен? — подумала Энн. — Как мне его найти?»

— Такси брать не стоит, — сказал мистер Дейвис. — «Метрополь» сразу за углом. Вам там понравится. Он интимнее, — повторил он, — чем «Гранд».

На самом деле ресторан отнюдь не отличался тем, что называется интимностью. Здание сразу же бросалось в глаза. Сложенное из красного и желтого камня, с часами на остроконечной башне, огромное, как железнодорожный вокзал, оно целиком занимало одну из сторон рыночной площади.

— Чем не «Отель де Виль»? — заметил мистер Дейвис.

Было видно, что он гордится Ноттвичем.

Между окнами в стиле ренессанса застыли скульптуры в стиле псевдоготики, здесь были представлены все исторические знаменитости Ноттвича — от Робин Гуда до мэра города тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года.

— Чтобы взглянуть на это, люди приезжают издалека, — пояснил мистер Дейвис.

— А «Гранд»? Как выглядит «Гранд»?

— Ах, «Гранд», — сказал мистер Дейвис. — «Гранд» — ужасная безвкусица.

Он подтолкнул ее к вращающейся двери, и Энн отметила про себя, что швейцар его узнал. «Мистера Дейвиса нетрудно разыскать в Ноттвиче, — подумала она, — а вот как найти Рейвена?»

Мест в ресторане хватило бы для пассажиров океанского лайнера. Разрисованные серо-зелеными и золотыми полосами колонны поддерживали голубой резной потолок, на котором в надлежащем порядке были разбросаны созвездия.

— Одна из достопримечательностей Ноттвича, — заметил мистер Дейвис. — Я всегда заказываю столик под Венерой.

Он деланно хихикнул и уселся, а Энн заметила, что над ними вовсе не Венера, а Юпитер.

— Вам бы надо сидеть под Большой Медведицей, — пошутила она.

— Ха-ха, недурно сказано, — засмеялся мистер Дейвис. — Непременно запомню. — Он склонился над картой вин. — Женщинам, как известно, нравится сладкое вино. — И признался: — Да я и сам сладкоежка.

Он погрузился в изучение меню и уже ничего вокруг себя не замечал; казалось, его интересует только меню, начиная с омара, которого он заказал. Так вот, значит, какие у него вкусы — огромный, душный дворец, где занимаются поглощением пищи, а интимность для него — отдельный стол среди двухсот точно таких же.

Энн полагала, что он привел ее сюда, чтобы пофлиртовать с ней. Ей представлялось, что с мистером Дейвисом будет легко договориться, хотя авантюра эта ее несколько пугала. Пять лет работы в провинциальных театрах ничему ее не научили. Она так и не поняла, где тот предел, до которого можно разжигать чужую страсть. Ее демарши были всегда неожиданны и рискованны. Разделываясь с омаром, она размышляла о Мейтере, о своей любви к нему и о том, как хорошо ничего не бояться.

Она осторожно коснулась своим коленом колена мистера Дейвиса. Тот был всецело занят клешней омара и не обратил на нее никакого внимания. С таким же успехом он мог бы сидеть за столом один. Ей стало не по себе — никогда ею так не пренебрегали! Ей это показалось неестественным. Она снова коснулась его коленом и спросила:

— О чем вы задумались, Вилли?

Он поднял на нее глаза, похожие на линзы мощного микроскопа.

— Что такое? — спросил он. — Омар недурен, а? — Он смотрел мимо нее в зал просторного, почти пустого ресторана, столы которого были украшены падубом и омелой. — Официант, — позвал он, — дайте мне вечернюю газету, — и снова принялся за омара.

Когда принесли газету, он прежде всего просмотрел финансовую хронику. И похоже, остался доволен; у него был вид мальчика, сосущего леденец.

— Простите, Вилли, мне нужно на минутку отлучиться, — сказала Энн, вытащила из сумочки три медяка и пошла в женскую уборную. Там она осмотрела себя в зеркале, висевшем над раковиной. Вроде бы все как надо.

— Как по-вашему, у меня что-нибудь не так? — спросила она старушку-уборщицу.

— Возможно, ему не нравится, что у вас так сильно накрашены губы, — осклабилась женщина.

— Да нет, он как раз из тех, кому это нравится. Муженек резвится. Отдыхает от жены. Кто он такой? — спросила она. — Называет себя Дейвисом и хвастается, что сделал этот город.

— Извините, дорогая, у вас спустилась петля на чулке,

— Во всяком случае, он тут ни при чем. Так кто же он?

— Ни разу о нем не слышала, милочка. Спросите у швейцара.

— А что, и спрошу.

Она направилась к входной двери.

— В ресторане так душно, — заговорила она. — Хочется подышать свежим воздухом.

У швейцара «Метрополя» выдалась свободная минутка. Никто не входил и не выходил.

— На дворе холодновато, — сказал он.

На тротуаре стоял одноногий инвалид и продавал спички. Мимо громыхали трамваи, словно маленькие домики, полные света, табачного дыма и дружеских разговоров. Часы пробили половину девятого, и с улицы за площадью донеслись громкие голоса детей, выкрикивавших слова рождественского гимна.

— Ну, пора возвращаться к мистеру Дейвису, — сказала Энн. — А кто он такой, этот мистер Дейвис?

— У него всего навалом, — ответил швейцар.

— Он говорит, что сделал этот город.

— Врет, — сказал швейцар. — «Мидленд стил» — вот кто сделал этот город. Видели вы их главное управление — дом на улице Тэннериз? Да, они сделали этот город, они же его и угробят. Когда-то у них трудилось пятьдесят тысяч человек, а сейчас нет и десяти. Я сам одно время был у них швейцаром. Но они сократили даже швейцаров.

— Круто.

— Ему пришлось еще хуже. — Швейцар кивнул через дверь на одноногого продавца спичек. — Проработал у них двадцать лет, а когда потерял ногу, суд решил, что он сам во всем виноват, и ему не дали ни гроша. Как видите, они и на нем сэкономили. Не спорю, небрежность с его стороны была, он уснул. Но попробуйте-ка постоять восемь часов у станка, который каждую секунду штампует очередную деталь. Тут любой уснет.

— Да, так мистер Дейвис...

— О нем я ничего не знаю. Возможно, он имеет какое-то отношение к обувной фабрике. А может, один из директоров «Уоллеса». Эти ребята купаются в деньгах.

В дверь вошла женщина с китайским мопсом на руках. На ней была тяжелая меховая шуба. Она спросила:

— Мистер Альфред Пайкер сюда не заглядывал?

— Нет, мэм.

— Ну и ну! Вот так, бывало, и его дядя. Исчезнет — и ищи потом. Подержите-ка собачку, — сказала она и, выйдя, как шарик, покатилась по площади.

— Это жена мэра, — пояснил швейцар.

Энн вернулась в зал, но там теперь все было как-то по-другому. Вина в бутылке почти не осталось, а газета валялась на полу, у ног мистера Дейвиса. Две порции мороженого стояли на столе, но к своему мистер Дейвис даже не притронулся. И не из вежливости — что-то, похоже, вывело его из себя.

— Где ты была? — прорычал он.

Она попыталась разглядеть, что он читал, — на этот раз уже не финансовую хронику, — но смогла прочесть только заголовки, набранные крупным шрифтом, например «Мотоциклиста обвиняют в убийстве». В другом заголовке она прочла буквы «NISI», дальше упоминалась какая-то леди. У леди было такое сложное имя, что прочесть его вверх ногами не было никакой возможности.

— Не знаю, что стало с этим заведением, — проворчал мистер Дейвис. — Положили в мороженое не то соль, не то еще какую-то дрянь. — Он повернул разъяренное лицо к проходившему мимо официанту: — И это у вас называется «Слава Никербокера»?

— Я принесу вам другое, сэр.

— Не стоит трудиться. Счет.

— Мне, вероятно, пора уходить, — сказала Энн.

Мистер Дейвис, оторвавшись от счета, взглянул на нее с выражением, весьма похожим на испуг.

— Нет-нет, — сказал он. — Я совсем не это имел в виду. Не станешь же ты бросать меня одного.

— Ну и что мы будем делать? Пойдем в кино?

— Я думал, — сказал мистер Дейвис, — мы могли бы пойти ко мне, послушать музыку и выпить стаканчик-другой чего-нибудь эдакого... Немного потанцевать, а?

Он не смотрел на нее, да и вряд ли даже думал о том, что говорит. По крайней мере, ничего страшного он не сделает. С подобными типами она встречалась: от такого можно отделаться одним-двумя поцелуями, а когда он напьется, можно рассказать какую-нибудь сентиментальную историю, и он станет считать тебя своей сестрой. Но это в последний раз; скоро она будет женой Мейтера, и ей не надо будет ничего бояться. Впрочем, сначала надо узнать, где живет этот мистер Дейвис.

Когда они вышли на площадь, на них налетели шестеро сорванцов; они пели рождественскую песенку, не имея при этом ни малейшего представления о том, что такое мелодия. На них были шерстяные перчатки и кашне. С криком: «Паж мой, следуй за мной» — они преградили путь мистеру Дейвису.

— Такси, сэр, — предложил швейцар.

— Нет. — И пояснил Энн: — Если взять такси на стоянке до Тэннериз, сэкономим три пенса.

Но мальчишки стояли на пути, протянув кепки.

— Прочь с дороги! — прикрикнул на них мистер Дейвис.

Дети почувствовали, что он не в духе, а потому, чуть поотстав, следовали за ним по краю тротуара и пели: «Смело за ними войди». Какие-то праздношатающиеся субъекты глазели на них. Кто-то хлопнул в ладоши. Мистер Дейвис резко обернулся, схватил ближайшего мальчишку за волосы и таскал его до тех пор, пока жертва не начала испускать жалобные крики, а в руках у мистера Дейвиса не оказался клок волос.

— Это тебе урок, — сказал он и, опускаясь немного погодя на сиденье такси на Тэннериз, добавил удовлетворенно: — Со мной шутки плохи.

Мокрая нижняя губа его приоткрытого рта неприятно блестела, он наслаждался своей победой, как только что наслаждался омаром; он уже не казался Энн таким безобидным, как раньше. Она напомнила себе, что он всего-навсего агент. Рейвен сказал, что Чамли знает, кто убийца, но что сам он не убивал.

— Что это за здание? — спросила Энн, увидев большой темный дом с застекленным фасадом, резко выделяющийся среди скромных зданий викторианской эпохи, где когда-то помещались кожевенные мастерские.

— «Мидленд стил», — ответил мистер Дейвис.

— Вы там работаете?

Впервые мистер Дейвис ответил взглядом на ее взгляд.

— Почему ты так решила?

— Не знаю, — сказала Энн, с беспокойством отметив про себя, что мистер Дейвис прост, только когда не гладишь его против шерсти.

— Как ты думаешь, я могу тебе понравиться? — спросил мистер Дейвис, дотрагиваясь до ее колена.

— Вполне возможно.

Такси, оставив позади Тэннериз и миновав сеть трамвайных линий, выехало на Привокзальную площадь.

— Вы живете за городом?

— На самой окраине.

— Городским властям стоило бы поставить здесь побольше фонарей.

— Ты неглупая девочка, — заметил мистер Дейвис. — Готов спорить, ты соображаешь, что к чему.

— А вы полагали, что я только что вылупилась из яйца? — сказала Энн.

Они проехали под большим стальным мостом, по которому железнодорожная колея бежала к Йорку. На всем протяжении длинного крутого спуска к станции было всего два фонаря. За деревянным забором на запасных путях виднелись железнодорожные платформы, груженные углем и уже готовые к отправке. Старенькое такси и автобус поджидали пассажиров у небольшого грязного входа в вокзал. Вокзал был построен в 1860 году и для такого города был маловат.

— Далеко же вам ездить на работу, — сказала Энн.

— Мы почти приехали.

Такси повернуло налево. Энн успела прочитать название улицы: «Хайбер-авеню» — длинный ряд невзрачных домов; в окнах вывешены объявления: «Сдается квартира». Машина остановилась в самом конце дороги.

— Неужели вы здесь живете?

Мистер Дейвис расплачивался с шофером.

— Дом шестьдесят один, — сказал он.

Энн заметила, что в окне этого дома объявления не было, за стеклом виднелись тяжелые кружевные занавески. Мистер Дейвис мягко и заискивающе улыбнулся:

— Там у меня очень мило, дорогая.

Он сунул ключ в замок и властно подтолкнул ее в маленькую полутемную прихожую, где стояла вешалка для шляп. Повесив шляпу, он на цыпочках подошел к лестнице. Пахло газом и вареными овощами. Голубой огонек газового рожка высвечивал горшок с покрытым пылью цветком.

— Я включу приемник, — сказал мистер Дейвис, — и мы послушаем музыку.

Дверь в коридоре открылась, раздался женский голос:

— Кто там?

— Всего лишь мистер Чамли,

— Не забудьте уплатить, прежде чем подниметесь наверх.

— Второй этаж, — сказал мистер Дейвис Энн, — комната прямо. Я сейчас.

Он подождал на лестнице, пока она пройдет, и сунул руку в карман. Зазвенели монеты.

В комнате и вправду был радиоприемник, он стоял на мраморном умывальнике, но уж танцевать, конечно, здесь было невозможно: небольшое пространство почти целиком занимала огромная двуспальная кровать. Комната имела совершенно нежилой вид: зеркало шкафа покрылось пылью, а кувшин рядом с громкоговорителем был пуст. Энн выглянула из окна и увидела маленький темный дворик. Ее рука, протянутая к оконному переплету, дрогнула: похоже, она переиграла. Мистер Дейвис открыл дверь.

Она не на шутку испугалась и перешла в наступление.

— Итак, вы называете себя мистером Чамли? — сразу же спросила она.

Он заморгал, осторожно закрывая за собой дверь.

— Ну и что в этом такого?

— И вы сказали, что повезете меня домой. Это же не ваш дом.

Мистер Дейвис сел на кровать и снял туфли.

— Не надо шуметь, милая. Хозяйка этого не любит.

Он открыл дверцу умывальника и, вытащив картонную коробку, двинулся к ней. Из коробки на кровать и на пол сыпалась сахарная пудра.

— Попробуй. Это турецкие сласти.

— Это не ваш дом, — настаивала она.

Мистер Дейвис, уже почти поднеся руку ко рту, сказал:

— Конечно нет. Неужели ты думаешь, я бы повез тебя домой? Ты же не дурочка, в самом деле. Зачем мне портить репутацию? Лучше послушаем музыку. — Он повертел ручки, приемник завыл и заурчал. — Помехи, — сказал мистер Дейвис, продолжая крутить ручки, пока откуда-то издалека не донеслась танцевальная музыка, вялый ритм которой почти совершенно заглушали треск и шипение. «Свет ночной, свет любви» — доносилось из приемника. — Это наша ноттвичская программа, — сказал мистер Дейвис. — Лучшего оркестра нет во всем Мидленде. Это из «Гранда». Давай потанцуем. — Он обхватил ее за талию и стал таскать туда-сюда по комнате.

— Полы я встречала и получше, — сказала Энн, — но такую теснотищу — никогда. — Чтобы приободрить себя, она решила смотреть на все с некоторой долей юмора.

— Недурно сказано, — отметил мистер Дейвис, — запомним.

И вдруг, стряхнув остатки сахарной пудры, приставшей к губам, он впился в ее шею страстным поцелуем. Она оттолкнула его и засмеялась. Ей нельзя было терять голову.

— Теперь я знаю, что такое качка, — сказала она.

— Недурно, — механически повторил мистер Дейвис, снова привлекая ее к себе.

Тогда она принялась не переставая болтать все, что только приходило ей в голову.

— Интересно, как пройдет эта химическая тревога? А той старухе попали прямо в глаз. Какой ужас!

Тут он посмотрел на нее долгим взглядом, хотя она не имела в виду ничего особенного.

— С чего это ты вдруг вспомнила? — спросил он.

— А я читала, — сказала Энн. — Убийца, наверное, такого натворил в квартире!

— Перестань. Пожалуйста, перестань, — взмолился он и, опершись о спину кровати, чтобы не упасть, чуть слышно произнес: — Я не выношу таких ужасов. Меня может стошнить.

— А мне нравятся боевики, — заявила Энн. — Вот я тут на днях читала один...

— Я очень впечатлительный, — сказал мистер Дейвис.

— Я помню, однажды, когда я порезала палец...

— Не надо. Прошу тебя, не надо.

Ободренная успехом, она забыла об осторожности.

— Я тоже впечатлительная. Мне показалось, что кто-то следит за домом.

— То есть как это следит? — спросил мистер Дейвис.

Он вконец перепугался. Она зашла слишком далеко.

— Какой-то человек в черном следил за входной дверью. У него заячья губа.

Мистер Дейвис подошел к двери и запер ее. Убавил в приемнике звук.

— Тут на полсотни метров нет ни одной лампы. Ты не могла видеть, какая у него губа.

— Я просто подумала.

— Интересно, что он тебе наболтал, — сказал мистер Дейвис. Он сел на кровать и посмотрел на свои руки. — Тебе хотелось знать, где я живу, работаю ли я... — Он прервал речь и с ужасом посмотрел на нее. Но по выражению его лица она поняла, что боится он уже не ее, а чего-то другого.

— Тебе не поверят, — сказал он.

— Кто не поверит?

— Полиция. Слишком уж неправдоподобно. — К ее удивлению, он засопел, принялся зачем-то поглаживать свои большие волосатые руки. — Должен быть какой-то выход. Я не хочу сделать тебе больно. Я не выношу насилия. Меня может стошнить.

— Мне ничего не известно, — сказала Энн. — Откройте, пожалуйста, дверь.

— Тише, — зло прошипел мистер Чамли. — Ты сама этого добивалась.

— Мне ничего не известно, — повторила она.

— Я всего-навсего агент, — сказал мистер Дейвис, — ни за что не отвечаю. У нас всегда было правило — не рисковать, — пояснил он. Он сидел на кровати в носках: в его глубоко посаженных эгоистичных глазах стояли слезы. — Не моя вина, что этому парню удалось скрыться. Я сделал все, что мог, я всегда делал все, что мог. Но теперь он меня не простит.

— Я закричу, если вы не откроете дверь.

— Кричи сколько влезет. Только разозлишь эту старую каргу.

— Что вы собираетесь делать?

— На карту поставлено больше чем полмиллиона, — сказал мистер Дейвис. — На этот раз мне нельзя ошибаться.

Он встал с кровати и, вытянув вперед руки, пошел на нее. Энн закричала и задергала ручку двери, но никто не отозвался. Тогда она забежала за кровать. Он молча наблюдал, как она мечется: деться ей в этой крошечной комнате было некуда. Он стоял и бормотал себе под нос: «Ужас. Какой ужас». Казалось, ему вот-вот станет дурно, но страх перед кем-то другим не давал ему остановиться.

— Я согласна на все, — умоляла Энн.

Он покачал головой:

— Он ни за что меня не простит. — Бросившись на кровать, он схватил ее за руку и заплетающимся языком сказал: — Не сопротивляйся. Если не будешь сопротивляться, тебе не будет больно.

Одной рукой он тащил ее к себе через постель, а другой искал подушку. И даже тогда она подумала: «Это не меня, это кого-то другого убивают. Не меня». Потребность жить была в ней настолько велика, что она так и не смогла признаться себе, что это, может быть, конец всему, конец ее «я», способного любить и наслаждаться. И даже когда подушка закрыла ей рот, эта страстная жажда жить не позволила ей понять весь ужас ее положения. Вцепившись в его сильные, мягкие, липкие от сахарной пудры руки, она все еще продолжала сопротивляться.

5

Порывистый восточный ветер пригнал тучи, и над городом хлестал дождь. Ночь была холодная, и капли дождя, на лету превращаясь в маленькие льдинки, стучали по асфальту тротуаров и оставляли царапинки на свежей краске деревянных скамеек. Рейвен шел по набережной реки Уивил. В тяжелом блестящем плаще, похожий на мокрого моржа, мимо прошагал констебль. Он то и дело посвечивал фонариком в темноту.

— Добрый вечер, — бросил он Рейвену и даже не взглянул на него. Несмотря на непогоду, он охотился за влюбленными парами, жертвами жалкой, бездомной провинциальной любви под декабрьским градом.

Застегнувшись на все пуговицы, Рейвен все шел и шел, надеясь найти хоть какое-нибудь укрытие от дождя. Он пытался заставить себя думать о Чамли, о том, как разыскать его в Ноттвиче. Но мысли, помимо его воли, постоянно возвращались к девушке, с которой судьба столкнула его сегодня утром. Он с жалостью вспомнил кошку, которую оставил в кафе в Сохо.

А эта девушка так деликатно не замечала его уродства. «Меня зовут Энн», «И никакой вы не урод». Она так и не узнала, что он собирался ее убить; она даже не подозревала об этом, как та кошка, которую ему однажды пришлось утопить; и он с удивлением вспомнил, что она не выдала его, хоть он и сказал, что его разыскивает полиция. Возможно даже, она поверила ему.

Эти мысли были холодны, как град, который бил ему сейчас в лицо, но они были привычны. В жизни он знал только горечь. Он был порождением ненависти, это она сделала его таким: худым, мрачным, всеми гонимым уродом, готовым на убийство. Мать родила его, когда отец сидел в тюрьме, а шесть лет спустя, когда отца повесили (уже по другому делу), она перерезала себе горло кухонным ножом; после этого он попал в приют для беспризорных. Никогда и ни к кому он не испытывал нежности — таким его сделала жизнь. Оттого, наверно, у него появилась своя собственная, какая-то необычная гордость; он не хотел бы стать другим.

Он вдруг с тревогой подумал, что теперь, как никогда раньше, ему нельзя расслабляться — иначе его поймают. А такие мысли расслабляют человека, мешают ему, когда нужно, ответить ударом на удар.

В одном из больших домов на берегу реки кто-то оставил дверь гаража приоткрытой. Машину в этот гараж, очевидно, не ставили — Рейвен увидел там детскую коляску, качели и несколько перепачканных кукол и кубиков. Там он и укрылся. Он весь промерз, но тот кусочек льда, который он носил в себе всю жизнь, оттаивал, и эта льдинка, острая, как нож, оттаивая, причиняла ему невыносимую боль. Он толчком раскрыл дверь пошире, ему не хотелось, — если вдруг кто-нибудь пройдет вдоль берега, — чтобы подумали, что он прячется: ведь кого угодно можно понять, если он в такую непогоду забрался в чужой гараж — одному-единственному человеку это непозволительно — человеку с заячьей губой, которого ищет полиция.

Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, между ними вплотную помещались гаражи. С обеих сторон Рейвена окружали стены из красного кирпича. Он слышал, как в обоих соседних домах играет радио. Хозяин одного из приемников нетерпеливо крутил ручку, перестраиваясь с волны на волну; можно было услышать то обрывок чьей-то речи на берлинской волне, то кусочек оперы, которую передавали из Стокгольма. В другом доме по первой программе какой-то пожилой человек читал стихи. Стоя в холодном гараже рядом с детской коляской, Рейвен слушал, неподвижно глядя на завесу черного града:

Тень дрожит передо мной,

Ты ль? Нет, сходство лишь с тобой.

О, лишь на единый миг

Дай, Христос, увидеть лик

Тех, что так любили мы,

Внять их голосу из тьмы,

Где и что теперь они?

Он впился ногтями в ладони, вспоминая повешенного отца, мать, покончившую с собой на кухне в подвале, а потом бесконечную череду людей, которые всю жизнь втаптывали его в грязь. А радио голосом пожилого интеллигентного человека продолжало читать стихи:

Голос улиц, площадей,

Лица праздные людей

Ненавистны стали мне...

Он подумал: «Дай ей время, и она тоже побежит в полицию. В конце концов, с этими юбками всегда так».

Вся душа моя в тебе.

Он пытался снова — так же крепко и надежно, как прежде, — заморозить в груди свой осколок льда.

— Мы передавали отрывки из поэмы лорда Теннисона[9] «Мод». Читал мистер Брюс Уинтон. На этом мы заканчиваем наши передачи. Спокойной ночи.

Глава III

1

Поезд, которым ехал Мейтер, прибыл в тот же день в одиннадцать, и они с Сондерсом по пустым почти улицам поехали прямо в полицейское управление. Спать в Ноттвиче укладывались рано: кинотеатры закрывались в половине одиннадцатого, а четверть часа спустя на автобусах и трамваях все разъезжались из центра. У рынка ошивалась единственная в Ноттвиче проститутка, совершенно синяя от холода, два-три бизнесмена докуривали в зале «Метрополя» последнюю сигару. Машину то и дело заносило по обледенелой дороге. Как раз перед управлением полиции Мейтер заметил афишу «Аладдина» на здании Королевского театра и сказал Сондерсу:

— В этом спектакле играет моя девушка.

Он чувствовал себя гордым и счастливым.

Встретить Мейтера в управление пришел сам начальник полиции. Поскольку было известно, что Рейвен вооружен и готов на все, операция принимала серьезный характер. Начальник полиции, не в меру толстый субъект, был очень возбужден. В бытность свою торговцем он изрядно разбогател, во время войны его назначили председателем местного военного трибунала. Он слыл грозой пацифистов и гордился этим. В какой-то степени это компенсировало ему тяготы семейной жизни, ибо жена его презирала. Потому-то он и явился сейчас в управление: будет чем похвастать дома.

— Разумеется, сэр, — сказал Мейтер, — мы не знаем наверняка, здесь ли он. Но в поезде он был всю ночь — это установлено точно. Установлено также, что билет его сдала какая-то женщина.

— Значит, у него здесь сообщница, а? — спросил начальник полиции.

— Возможно. Если бы мы нашли женщину — Рейвен был бы у нас в руках.

Начальник полиции, прикрыв рот, икнул. Перед выходом из дома он пил бутылочное пиво, а оно всегда давало о себе знать.

— Как только мы получили сообщение из Ярда, — сказал суперинтендент[10], — мы сразу же разослали номера банкнот по всем магазинам, гостиницам и меблированным комнатам.

— Надеюсь, сэр, на той карте, — спросил Мейтер, — отмечены ваши посты?

Они подошли к стене, и офицер карандашом показал основные пункты города: железнодорожную станцию, реку, полицейское управление.

— А Королевский театр, — спросил Мейтер, — будет где-то вот здесь?

— Совершенно верно.

— Что привело его в Ноттвич? — спросил начальник полиции.

— Хотел бы я знать, сэр. А на этих улицах около вокзала — там что, гостиницы?

— Несколько пансионатов. Но хуже всего то, — сказал суперинтендент, в рассеянности поворачиваясь спиной к начальнику, — что во многих из этих домов берут случайных жильцов.

— Лучше объехать их все.

— Некоторые хозяева плевать хотели на полицию. Знаете, дома свиданий... Туда забегают минут на десять, даже двери не запирают.

— Чепуха, — заявил начальник полиции, — ничего подобного в Ноттвиче нет.

— Если не возражаете, сэр, на таких участках не мешало бы усилить патрули. Пошлите туда своих лучших людей. Я полагаю, его приметы, помещенные в вечерних газетах, у вас есть? Похоже, он очень опытный взломщик сейфов.

— Сегодня вечером мы вряд ли чего добьемся, — сказал суперинтендент. — Мне жаль беднягу, если он не нашел где укрыться.

— Нет ли у вас здесь бутылки виски? — спросил начальник полиции. — Нам всем не мешало бы пропустить по маленькой. Я выпил слишком много пива, и теперь у меня отрыжка. Я бы пил виски, да жене запах не нравится. — Он откинулся на спинку стула, скрестив свои толстые ноги, и поглядывал на заместителя с какой-то детской радостью, точно хотел сказать: «Как это здорово, когда опять пьешь со своими ребятами». Из всех присутствующих только его заместитель знал, какой скотиной он становится с теми, кто от него зависит.

— Мне самую малость. — Склонившись над стаканом, он сказал: — Ловко вы сцапали этого ублюдка Бэнса, — и объяснил Мейтеру: — Мошенник. Несколько месяцев не давал нам покоя.

— А на вид такой честный малый. Как-то даже не верится, что он жулик. А впрочем, что он такого сделал? Только мешал наживаться Макферсону...

— А, бросьте, — сказал начальник полиции. — У Макферсона все законно: и контора своя, и телефон. Ему приходится оплачивать издержки. Выпьем, ребята. Выпьем за женщин, — Он опорожнил свой стакан. — Еще на два пальчика, супер. — Он глубоко вздохнул. — А что, если подбросить уголька в камин? Давайте устроимся поудобнее. Сегодня нам уже все равно ничего не сделать.

Мейтер чувствовал себя неловко. Сегодня и впрямь было уже поздно что-либо затевать, но он не мог выносить бездействия. Не такой уж он большой, этот Ноттвич. Вряд ли понадобится много времени, чтобы найти Рейвена, но он, Мейтер, здесь новичок. Он не знал ни здешних притонов, ни клубов, ни дансингов.

— Мы полагаем, — сказал Мейтер, — что он приехал сюда, кого-то преследуя. Было бы не лишним, сэр, еще раз побеседовать утром с перронным контролером. Посмотрим, кто из местных, если он помнит, сошел с поезда. Возможно, нам повезет.

— Вы слышали этот анекдот об архиепископе Йоркском? — спросил начальник полиции и тут же бросил Мейтеру: — Да-да. Непременно. Но не надо спешить. Чувствуйте себя как дома, дружище, и выпейте виски. Вы в Мидленде. В неторопливом Мидленде, не так ли, супер? Мы не суетимся, но дело свое делаем.

Конечно, он прав. Торопиться, право же, некуда, да и вряд ли можно что-нибудь сделать в такой поздний час, но, стоя у карты, Мейтер словно слышал голос: «Скорей. Скорей. Скорей. Не то будет поздно...» Он провел пальцем по основным улицам, ему хотелось знать их не хуже, чем он знал центр Лондона. Почтамт, рынок, «Метрополь», Хай-стрит... а это что? Тэннериз.

— А что в этом большом квартале, который примыкает к улице Тэннериз, сэр? — спросил он.

— «Мидленд стил», — сказал суперинтендент и, повернувшись к начальнику полиции, терпеливо ответил: — Нет, сэр, не слышал. Неплохой анекдот, сэр?

— Мне его рассказал мэр, — продолжал начальник полиции. —— Славный он все же малый, этот старина Пайкер. Больше сорока ему ни за что не дашь. Знаете, что он сказал на заседании комиссии по проведению учебной химической тревоги? «Вот удобный случай забраться в чужую постель». В том смысле, когда все в противогазах, не поймешь, кто женщина, кто мужчина. Понимаете?

— Мистер Пайкер очень остроумный человек, сэр.

— Да, супер, но тут я его перещеголял. В тот день я был в ударе. Знаете, что сказал я?

— Нет, сэр.

— Я сказал: «Кому-кому, а вам чужой постели не найти, Пайкер». Улавливаете? Он ведь у нас первый кобель, старина Пайкер.

— Как вы собираетесь провести учебную тревогу, сэр? — спросил Мейтер, тыча пальцем в здание ратуши.

— Мы решили, что люди вряд ли станут покупать противогазы по двадцать пять шиллингов за штуку, но послезавтра у нас будет тревога. С аэродрома в Хэнлоу привезут дымовые шашки, и всех, кто окажется на улице без маски, отвезут на «скорой» в городскую больницу. Так что всем, у кого есть срочные дела и кто не хочет сидеть дома, придется купить маску. «Мидленд стил» всех своих людей масками обеспечивает, так что там работа будет идти как обычно.

— Похоже на шантаж, — заметил суперинтендент. — Сиди дома или покупай маску. Представляю, во что обошлись противогазы транспортным компаниям.

— И когда это начнется, сэр?

— Этого мы не сообщаем. Сигнал подадут сирены. Представляете, бойскауты на велосипедах и в масках... Но мы-то, понятно, знаем, что к полудню все кончится.

Мейтер снова взглянул на карту.

— А эти угольные склады около станции? — спросил он. — Они у вас под наблюдением?

— Да, мы следим за ними, — ответил суперинтендент. — Я распорядился насчет этого сразу же после звонка из Ярда.

— Недурно, ребятки, недурно, — сказал начальник полиции, допивая остатки своего виски. — Пойду домой. Завтра у нас нелегкий денек. Супер, вам, вероятно, захочется видеть меня утречком на совещании?

— О нет, сэр, не думаю, что мы побеспокоим вас так рано.

— Во всяком случае, если вам все-таки понадобится мой совет, я всегда на проводе. Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, сэр, спокойной ночи.

— Старик прав в одном. — Суперинтендент убрал виски в шкаф. — Сегодня мы уже ничего не можем сделать.

— Не буду вас задерживать, сэр, — сказал Мейтер. — Не подумайте, пожалуйста, что я всегда так тороплюсь. Сондерс может подтвердить, что сейчас я просто валюсь с ног, но в этом деле что-то есть... Я просто не могу ждать до утра. Странное дело, сэр, я смотрел на эту карту и думал, где бы я сам спрятался. А что это за пунктирная линия вот здесь на востоке?

— Это новый жилой район.

— Дома еще не достроены?

— Я уже послал туда патруль — двух своих людей.

— У вас все неплохо организовано, сэр. Вы бы и без нас управились.

— Не судите о нас по нему.

— Никак не пойму одного. Он явно кого-то преследует. Он ведь толковый парень. У нас никогда на него ничего не было, а тут вдруг за одни сутки наделал столько глупостей. Шеф говорит, за ним будто борозда тянется, и между прочим, так оно и есть. Мне кажется, ему не терпится до кого-то добраться.

Суперинтендент взглянул на часы.

— Я пойду, сэр, — сказал Мейтер. — До завтра. Спокойной ночи, Сондерс. Пойду прогуляюсь, прежде чем отправиться в отель. Хочу поближе познакомиться с городом.

Он вышел на Хай-стрит. Дождь перестал, вода в канавах начала замерзать. Он поскользнулся и ухватился за фонарный столб. После одиннадцати улицы Ноттвича освещались слабо. Впереди, ярдах в пятидесяти по направлению к рынку, он увидел портик Королевского театра. Там не горел ни один фонарь. Он вдруг поймал себя на том, что мурлычет: «А я говорю — это рай», — и подумал: «Хорошо, когда любишь по-настоящему и всерьез, а не просто влюблен и бродишь где попало». Он любил порядок и хотел, чтобы и в личной его жизни тоже как можно скорее установился порядок; он нуждался в любви, непременно скрепленной печатями, подписями и брачным свидетельством, за которое уплачена пошлина. Его переполняла какая-то неясная нежность, которую он мог бы выразить, только женившись на ней. Он не был ее любовником, скорее он походил на женатого человека, который прожил с женой долгие годы, полные счастья и доверия, и благодарен за это судьбе.

В первый раз за все время, что он ее знал, он решил совершить безрассудный поступок: пойти и взглянуть на ее дом. Адрес она как-то дала ему по телефону. Кстати, дорога туда лежала через Олл-Сентс-роуд. На это место он и так собирался взглянуть — это было нужно для работы, и, таким образом, он совместил приятное с полезным.

И вот сейчас, внимательно глядя по сторонам, он многое узнал, так что, выходит, он не теряет времени даром. Он узнал, к примеру, названия и адреса местных «Ноттвич джорнэл» и «Ноттвич гардиан» — двух соперничавших газет, расположенных напротив друг друга на Чэттон-стрит, — одна из них рядом с огромным претенциозным зданием кинотеатра. Уже по одному оформлению газет он мог сказать, кто их читает: «Джорнэл» — для простых, а «Гардиан» — для здешнего «высшего общества». Он узнал также, где находятся закусочные и пивные, куда ходят шахтеры; он нашел парк — поникшие деревья, ограды, посыпанные гравием дорожки для детских колясок. Все это могло пригодиться, все это оживляло карту Ноттвича, так что теперь он мог представить ее в конкретных деталях, как, скажем, он представлял себе Лондон.

Олл-Сентс-роуд представляла собой два ряда псевдоготических домов с крышами из мелкой черепицы, которые выстроились в две ровные линии, как рота на параде. Он остановился напротив дома № 14 и подумал, спит она или нет. Утром ее ждет сюрприз: с Юстонского вокзала он отправил ей открытку, где сообщал, что остановился в «Короне». На первом этаже горел свет: хозяйка еще не спала. Он пожалел, что не дал знать о себе раньше — открытка идет слишком долго. Он знал, как неуютно первое время на новом месте, как неуютно, проснувшись утром, видеть чужие лица. Ему казалось, что жизнь несправедлива к ней.

На ледяном ветру было холодно, но он все стоял и стоял на противоположной стороне улицы. Интересно, хоть теплое у нее одеяло? А денег ей хватит, чтобы заплатить за отопление? Ободренный светом в окне, он чуть было не нажал кнопку звонка, чтобы узнать у хозяйки, хорошо ли Энн тут устроилась. Однако, не желая попасть в глупое положение, он отправился в «Корону». Он даже не скажет ей, что приходил посмотреть на дом, где она живет.

2

Разбудил его стук в дверь. Не было еще и семи.

— Вас просят к телефону, — сказал женский голос.

Он слышал, как женщина, которая звала его к телефону, спускается по лестнице, задевая ручкой швабры о перила. День обещал быть хорошим.

Мейтер подошел к аппарату, который был в пустом салоне за баром.

— Мейтер, — сказал он. — Кто говорит? — и услышал голос сержанта полиции.

— Есть новости для вас. Ночевал он в католическом соборе Святого Марка. Говорят, до этого его видели у реки.

Пока он одевался и шел в управление, туда уже поступили новые сведения. Какой-то агент по продаже недвижимости прочитал в местной газете об украденных деньгах и принес в управление две ассигнации, полученные им от какой-то девушки, которая сказала, что хочет купить дом. Ему показалось странным, что она так и не пришла подписать и оформить бумаги.

— Вероятно, та самая, что сдала билет, — сказал суперинтендент.

— Они работают вместе.

— А что он делал в соборе? — спросил Мейтер.

— Одна женщина видела, как он выходил оттуда рано утром. Потом, уже когда пришла домой и прочитала газету, она сообщила об этом постовому. Придется распорядиться, чтобы церкви заперли.

— Нет, закрывать их не надо, лучше держать под наблюдением, — сказал Мейтер. Он погрел руки над печкой. — Разрешите мне поговорить с этим агентом.

Из прихожей быстро вошел мужчина, одетый в брюки для гольфа.

— Моя фамилия Грин, — представился он.

— Не могли бы вы рассказать, мистер Грин, как выглядела эта девушка.

— Приятная крошка, — сказал мистер Грин.

— Невысокая? Метр шестьдесят или ниже?

— Да нет, никак не ниже.

— Вы же сказали «крошка»?

— Ах, вон что, — понял мистер Грин. — Просто модное словечко. Так говорят о девушках, с которыми легко поладить.

— Блондинка? Брюнетка?

— Не могу сказать. На волосы не смотрю. Ноги хорошие.

— В ее поведении было что-нибудь странное?

— Да нет, не сказал бы. Бойкая на язык. Шутки понимает.

— Может быть, вы заметили, какого цвета у нее глаза?

— Это я действительно заметил. Я всегда смотрю девушкам в глаза. Им это нравится. «Пейте только за меня», — помните? Немного поэзии. Такой у меня стиль.

— Так какого же цвета у нее глаза?

— Зеленые с золотым отливом.

— Что было на ней? Вы заметили?

— Ну еще бы, — сказал мистер Грин и развел в воздухе руками. — Что-то такое темное и мягкое. Вы понимаете, о чем я говорю.

— А шляпка? Соломенная?

— Нет, не соломенная.

— Фетровая?

— Возможно, и фетровая. Тоже темная. Это я заметил.

— Узнали бы вы ее, увидев еще раз?

— Что за вопрос! — ответил мистер Грин. — Лиц я не забываю.

— Ну что ж, — сказал Мейтер. — Можете идти. Возможно, вы нам понадобитесь, чтобы опознать девушку. Ассигнации мы забираем.

— Но послушайте, — воскликнул мистер Грин. — Это же не фальшивки. Они принадлежат компании.

— Можете считать, что дом еще не продан.

— Здесь у меня перронный контролер, — сказал суперинтендент. — Разумеется, не помнит ничего такого, что могло бы оказаться полезным. В этих дурацких романах всегда читаешь, что люди что-нибудь да помнят, а в жизни все не так — дай бог, если кто-нибудь вспомнит, что на ней было что-то темное или что-то светлое.

— Вы послали кого-нибудь осмотреть дом? Это показания агента? Странно. Она, вероятно, пошла туда прямо с вокзала. А зачем? И зачем притворяться, что покупаешь дом, и платить ворованными ассигнациями?

— Похоже, она любой ценой хотела добиться, чтобы дом не купил другой человек, как будто у нее там было что-то спрятано.

— Хорошо бы вашему человеку тщательно осмотреть дом, сэр. Только вряд ли там много найдешь. Будь что искать, она бы уже давно вернулась подписать бумаги.

— А вдруг она испугалась, — сказал суперинтендент, — что он обнаружит, что деньги эти — ворованные?

— Знаете, — сказал Мейтер, — меня не очень-то интересовало это дело. Оно казалось мне довольно мелким. Ловить какого-то воришку, когда весь мир вот-вот перегрызется из-за того, что эти болваны на континенте никак не найдут убийцу... Но сейчас оно завладело мной. Что-то в нем есть необычное. Я говорил вам, что мой шеф сказал о Рейвене? Что за ним, мол, словно борозда тянется. И тем не менее, он пока что как-то умудряется уходить от нас. Можно мне ознакомиться с заявлением перронного контролера?

— В нем ничего нет.

— Позвольте с вами не согласиться, сэр, — сказал Мейтер, пока суперинтендент доставал заявление из кипы бумаг на столе, — книжки правы. Обыкновенно люди хоть что-то да помнят. Если бы они вообще ничего не помнили, было бы очень странно. Только призраки ничего после себя не оставляют. Агент, например, запомнил цвет ее глаз.

— И, вероятно, ошибся, — сказал суперинтендент. — Пожалуйста, он помнит только, что она несла два чемодана. Это, конечно, что-то, но не так уж много.

— И все же это наводит на кое-какие догадки, вы не согласны? — Мейтеру не хотелось рисоваться перед провинциальной полицией — ему нужна была ее помощь. — Она приехала надолго (женщина может многое положить в один чемодан), или же, если она несла и его чемодан, значит, он заставил ее это сделать. Такие считают, что с женщинами нужно обращаться грубо, и всю тяжелую работу взваливают на их плечи. Это вполне в характере Рейвена. Что же касается девушки...

— В рассказах о гангстерах, — сказал суперинтендент, — таких называют марухами.

— Что ж, маруха так маруха. Вероятно, она из тех женщин, которым нравится, когда с ними обходятся грубо. Жадная цепкая бабенка — вот так я ее себе представляю. Будь в ней побольше смелости, она взяла бы один чемодан, а другой отдала бы ему.

— Я думаю, этот Рейвен настоящий урод.

— Возможно, — сказал Мейтер. — Возможно, ей нравятся уроды. Возможно, они приводят ее в трепет.

Суперинтендент хмыкнул.

— Много же, однако, вы извлекли из этих двух чемоданов. А прочтете записку контролера, так, наверное, сразу выдадите ее фотографию. Ловкачи. Только он ничего не помнит, даже во что она была одета.

Мейтер стал читать. Читал он медленно. Он не сказал ни слова, однако тень какого-то ужасного смятения, промелькнувшая на его лице, насторожила суперинтендента.

— Что случилось? — спросил тот в тревоге. — Неужели там что-то есть?

— Вы сказали, что я выдам вам ее фотографию, — сказал Мейтер. Он вытащил из-под своих наручных часов кусочек газеты. — Вон она, сэр. Разошлите ее немедленно по всем отделениям и опубликуйте в газетах.

— Но в записке же ничего нет, — удивился суперинтендент.

— Каждый хоть что-то да помнит. Это совсем не то, что могли бы заметить вы. У меня, кажется, есть личная информация об этом преступлении, но до сих пор я этого не знал.

— Он же ничего не помнит, — по-прежнему не верил суперинтендент, — кроме этих чемоданов.

— Спасибо и на том, — сказал Мейтер. — А это может значить... Понимаете, он тут говорит, что запомнил ее потому — он называет это словом «помнить», — что она — единственная женщина, которая сошла в Ноттвиче. А эта девушка, — он указал на фотографию, — насколько мне известно, ехала именно этим поездом. У нее ангажемент в местном театре.

Суперинтендент, все еще не понимая, насколько глубоко потрясен Мейтер, спросил напрямик:

— И она такая, как вы сказали? Ей нравятся уроды?

— По-моему, ей нравятся нормальные люди, — ответил Мейтер, глядя в окно на людей, направлявшихся ранним холодным утром на работу.

— И что она, жадная и цепкая?

— Да нет же, черт возьми!

— Но будь в ней побольше смелости... — передразнил его суперинтендент. Он полагал, что Мейтер расстроен из-за того, что его догадки оказались ошибочными.

— На этот счет никаких подозрений, — сказал Мейтер и отвернулся от окна. Он забыл, что разговаривает с человеком выше себя по званию; он забыл, что с этими провинциалами надо быть тактичным. — Черт возьми, неужели вы не понимаете? Он не нес чемодан потому, что ему надо было держать ее под прицелом. Он заставил ее идти в тот жилой район. Я должен туда съездить. Он хотел убить ее.

— Нет-нет, — сказал суперинтендент. — Вы забываете: она отдала деньги Грину и вышла из дома вместе с ним. Он провожал ее.

— Но я готов поклясться, — воскликнул Мейтер, — что она ни в чем не замешана. Это невероятно. Это бессмысленно. Мы же обручены.

— Да, тяжело, — согласился суперинтендент. Он помолчал, взял обгоревшую спичку, почистил ноготь и оттолкнул фотографию. — Возьмите ее. Мы подойдем к делу с другой стороны.

— Нет, — сказал Мейтер. — Это дело поручено мне. Распорядитесь, чтобы этот снимок напечатали. Фотография, правда, плохая, неясная. — Он даже не взглянул на нее. — Она не дает о ней должного представления. Но я телеграфирую домой и попрошу прислать что-нибудь получше. У меня дома целый набор ее фотокарточек. Ее лицо в разных ракурсах. Для газеты лучше не найти.

— Простите меня, Мейтер, — сказал суперинтендент. — Но не лучше ли будет, если я переговорю с Ярдом? Попрошу прислать кого-нибудь другого?

— Никого лучше вам в данном случае не найти, — ответил Мейтер. — Я знаю ее. Если ее вообще можно найти, то я ее найду. Сейчас я поеду в тот дом. Понимаете, ваш человек может чего-нибудь не заметить. А я ее знаю.

— Этому должно быть какое-нибудь объяснение, — сказал суперинтендент.

— Разве вы не понимаете, — сказал Мейтер, — что если и есть какое объяснение, так оно... значит... ну, что она в опасности, она, возможно, даже...

— Мы бы нашли ее тело.

— Пока мы не можем найти даже живого человека, — сказал Мейтер. — Попросите, пожалуйста, Сондерса поехать следом за мной, хорошо? Какой там адрес?

Он старательно все записал. Он всегда записывал факты, доверяясь мозгу только в тех случаях, когда дело касалось теорий и догадок.

Ехать до нового жилого района пришлось долго. У него было время поразмыслить над разными возможностями. Она могла проспать, и ее завезли в Йорк. Она могла и не сесть на тот поезд и тогда... В этом жутком домишке не оказалось ничего такого, что противоречило бы его предположениям. В комнате, которой когда-нибудь было суждено стать прихожей, он обнаружил человека в штатском. Безвкусный камин, на стене — рамка без картины из дешевого дерева — все это одним видом своим напоминало о необжитой, громоздкой мебели, темных шторах и старом фарфоре.

— Абсолютно ничего тут нет, — сказал детектив. — Ничегошеньки. Видно, конечно, что кто-то здесь побывал. Пыль кое-где стерта. Но слой пыли совсем тонкий — следов ног на нем не останется. Здесь ловить нечего.

— Всегда что-нибудь да найдется, — сказал Мейтер. — Где вы обнаружили следы? Во всех комнатах?

— Нет, не во всех. Но из этого ничего не следует. В этой комнате, например, следов не было, но тут не так уж много пыли. Видимо, строители постарались. Трудно сказать, был здесь кто или нет.

— Как она вошла?

— Замок на задней двери сломан.

— Могла девушка сломать его?

— Его бы даже кошка могла сломать. Если бы захотела.

— Грин говорит, что сам он вошел через парадную дверь. Показал клиенту вот эту комнату, а потом сразу же повел его наверх в ту спальню, что получше. Девушка вышла к ним навстречу, как раз когда он собирался показать все остальное. Потом они все вместе спустились и вышли из дома, только девушка предварительно зашла еще на кухню и забрала свои чемоданы. Он оставил парадную дверь открытой и решил, что девушка вошла следом за ним. На кухне она была. И в ванной тоже.

— Где это?

— Вверх по лестнице и налево.

Двое мужчин — оба громадные — почти заполнили собой тесную ванную.

— Похоже, она услышала, что кто-то идет, и спряталась здесь, — сказал детектив.

— Что привело ее наверх? Если она была на кухне, то вполне могла выскользнуть с черного хода.

Мейтер стоял в крошечной комнатке между ванной и унитазом и думал: «Она была здесь вчера». Просто невероятно! Это не вязалось с его представлением о ней. Уже шесть месяцев, как они обручены. Она не могла бы так ловко притворяться — он вспомнил, как они ехали в автобусе из Кью[11] в тот вечер, мурлыча песенку — о чем бишь? — что-то о подснежнике; в тот вечер они просидели в кино два сеанса подряд, потому что он уже растратил свою недельную зарплату и не мог угостить ее обедом. Она не жаловалась, когда жесткие механические голоса начали все сначала: «Какой умник а?», «Бэби, ты шикарна», «Может, присядешь?», «Спасибо» — их это не задевало. Она была прямой, она была верной — в этом он мог поклясться; но альтернатива представлялась такой страшной, что он даже не осмеливался о ней думать. От Рейвена можно ждать чего угодно.

Он услышал собственные слова, резкие, убедительные:

— Рейвен был здесь. Он загнал ее сюда под дулом пистолета. Он собирался запереть, а может, и застрелить. Но, услышав голоса, дал ей две ассигнации и велел спровадить пришельцев. Если бы она попыталась его выдать, он бы застрелил ее. Черт возьми, неужели неясно?

Но детектив только повторил почти то же самое, что сказал до него суперинтендент:

— Она вышла отсюда одна, то есть с Грином. Ничто не мешало ей обратиться в полицию.

— Возможно, он следовал за ней на расстоянии.

— Мне кажется, — упорствовал детектив, — вы хватаетесь за самые невероятные предположения.

По его виду Мейтер понял, как озадачен тот позицией, которую занял он, сотрудник Ярда: эти лондонцы всегда изобретут непонятно что.

Сам он больше верил в мидлендский здравый смысл. Недоверие задевало профессиональную гордость Мейтера, он даже ощутил холодок неприязни к Энн за то, что из-за своей привязанности к ней утратил объективность.

— У нас нет никаких доказательств, что она не пыталась сообщить в полицию, — сказал Мейтер и подумал: «А какой же я хочу ее видеть: мертвой и невинной или живой и виновной?»

Он начал методически обследовать комнату. Он даже совал в краны палец на случай, если... Ему пришла в голову дикая мысль, что, если это действительно Энн стояла здесь, она попыталась бы оставить записку. Он нетерпеливо выпрямился.

— Здесь ничего нет. — Он вспомнил, что надо еще проверить, не опоздала ли она на поезд. — Где тут телефон? — спросил он.

— В конторе агента, прямо по дороге.

Мейтер позвонил в театр. Там никого не было, кроме вахтерши, но она, как оказалось, знала, что на репетиции присутствовали все. Режиссер, мистер Кольер, всегда вывешивал фамилии отсутствующих с внутренней стороны служебного входа. Он любит дисциплину, этот мистер Кольер. Да, она помнит, была еще одна новенькая. Она случайно видела, как в обед, после репетиции, та выходила с каким-то мужчиной. Сама она как раз тогда вернулась в театр, чтобы немного прибрать, она еще подумала: «Новенькая». Что это за мужчина, она не знает. Вероятно, один из спонсоров театра.

— Минуточку, минуточку, — сказал Мейтер. Он никак не мог сообразить, что делать дальше.

Сейчас она была для него только той девушкой, которая расплатилась ворованными деньгами; ему надо было забыть, что это Энн, которой так хотелось, чтобы они поженились до рождества, которой было противно, что на такой работе, как у нее, люди не очень разборчивы в отношениях, которая в тот вечер, когда они ехали в автобусе из Кью, обещала ему, что будет держаться подальше от богатых меценатов и поклонников сцены.

— А мистер Кольер? — спросил он. — Где я могу его найти?

— Он будет в театре вечером. В восемь репетиция.

— Я хотел бы видеть его немедленно.

— Это невозможно. Он уехал в Йорк с мистером Бликом.

— Где же мне найти кого-нибудь из девушек, которые присутствовали на репетиции?

— Не знаю. Адресной книги у меня нет. Они живут по всему городу.

— Должен же быть кто-то, кто приходил вчера...

— Разумеется, вы могли бы встретиться с мисс Мейдью.

— Где?

— Я не знаю, где она живет. Но вам стоит только посмотреть на объявления о благотворительном базаре, и вы ее отыщете.

— Благотворительный базар? Что вы хотите этим сказать?

— Она открывает благотворительную распродажу в соборе Святого Луки в два часа дня.

Из окна в конторе агента Мейтер увидел, как по замерзшей грязи между «уютными домиками» шлепает Сондерс. Он повесил трубку и окликнул его.

— Есть новости?

— Да, — ответил Сондерс.

Суперинтендент все ему рассказал, и Сондерс расстроился. Он любил Мейтера. Он был обязан Мейтеру всем: Мейтер помогал ему продвигаться по службе. Мейтер убедил начальство, что Сондерс, который был от природы заикой, может работать не хуже тех ребят, которые без запинки читали стишки на полицейских концертах. Но кроме того, он любил его за его идеализм, за чистую веру в свое дело.

— Ну?! Давайте выкладывайте.

— Ваша д-девушка... Она пропала. — Он выпалил эту новость с разгона, на одном дыхании. — Ее хозяйка позвонила в управление и сказала, что ее не было всю ночь и что она до сих пор не вернулась.

— Сбежала, — выдохнул Мейтер.

— Н-не верьте этому, — сказал Сондерс. — Вы же в-в-в-велели ей поехать этим поездом. Сама она никуда до ут-т-т-тра не собиралась.

— Действительно, — согласился Мейтер. — Я и забыл. Встреча с ним — это просто случайность. Да, тяжелый выбор, Сондерс. Может, ее уже нет в живых.

— Он не пойдет на убийство. Мы же разыскиваем его только из-за кражи. Что вы собираетесь делать дальше?

— Поедем в управление. А в два часа, — он жалко улыбнулся, — на благотворительную распродажу.

3

Викарий волновался. Он и слушать Мейтера не захотел, у него своих забот хватало.

Тем, что благотворительную распродажу откроет сама мисс Мейдью, викарий был обязан своему помощнику — умному, очень толковому священнику, который раньше служил в Лондоне, в Ист-Энде. Тот считал, что эта дива послужит приманкой, но, как объяснил Мейтеру сам викарий, когда они разговаривали в пахнущем смолистой сосной приделе храма Святого Луки, благотворительный базар уже сам по себе неплохая приманка. Уже образовалась очередь ярдов на пятьдесят: женщины с корзинками ждали, когда откроют двери, — они пришли не для того, чтобы посмотреть на мисс Мейдью, они пришли, чтобы купить подешевле то, что им нужно. Благотворительные распродажи в храме Святого Луки были известны на весь Ноттвич.

Настырная сухощавая женщина с брошью просунула голову в дверь.

— Генри, — сказала она, — члены комитета опять роются на прилавках. Ты не мог бы принять какие-нибудь меры? Пока откроется распродажа, там ничего не останется.

— Где Мэндер? Это его дело, — сказал викарий.

— Мистер Мэндер, само собой, поехал за мисс Мейдью.

Настырная женщина громко высморкалась и, крича: «Констанция! Констанция!» — исчезла в зале.

— Ничего не поделаешь, — сказал викарий. — Каждый год одно и то же. Эти женщины добровольно жертвуют своим временем. Без них «Общество алтаря» пришло бы в упадок. Они считают, что вправе первыми выбрать из того, что сюда присылается. И конечно же, вся беда в том, что и цены они устанавливают сами.

— Генри! — Нахальная особа снова появилась в дверях. — Ты просто обязан вмешаться. Миссис Пенни оценила ту хорошенькую шляпку, что прислала леди Кандифер, в полтора шиллинга и сама же ее и купила.

— Дорогая, ну что я могу сказать? Они же никогда больше не станут добровольно заниматься этим делом. Не забывай, что они пожертвовали своим временем и трудом... — Но он уже обращался к закрытой двери. — Меня одно беспокоит, — признался он Мейтеру. — А вдруг эта молодая леди будет ждать оваций?! Ей не понять, что всем тут глубоко безразлично, кто именно откроет распродажу. В Лондоне все совсем по-другому.

— Она запаздывает, — заметил Мейтер.

— Того и гляди, возьмут дверь штурмом, — сказал викарий, бросив в окно беспокойный взгляд, — очередь росла на глазах. — Я, знаете ли, пошел на маленькую хитрость. В конце концов, она наша гостья. Она тоже жертвует своим временем и трудом. — Время и труд были подношениями, которые викарий ценил больше всего. Ими жертвовали более охотнее, чем медяками. — Вы никаких мальчишек на дворе не видели? — продолжал он.

— Только женщин, — сказал Мейтер.

— О боже, боже. Я же просил Ланса. Это командир бойскаутов. Видите ли, я подумал, что, если бы два-три бойскаута, разумеется одетые в цивильное, попросили у нее автограф, это понравилось бы мисс Мейдью, показало бы, что ли, как мы ценим... ее время и труд. — Он помолчал и добавил: — А впрочем, на нашу приходскую команду бойскаутов надежды мало.

В дверь просунул голову седовласый мужчина с саквояжем в руке.

— Миссис 'Аррис сказала, что-то опять с туалетом?

— А, мистер Бэкон, — сказал священник, — очень мило с вашей стороны. Пройдите в зал. Миссис Харрис где-то там. Опять, наверно, засор.

Мейтер взглянул на часы и сказал:

— Я должен поговорить с мисс Мейдью сразу же, как только она появится.

В комнату ворвался молодой человек.

— Простите, мистер Харрис, — обратился он к викарию, — а мисс Мейдью не будет выступать?

— Боюсь, что нет. Я уверен, что не будет, — сказал викарий. — Только бы удержать женщин, пока я не прочту молитву. Где мой молитвенник? Кто видел мой молитвенник?

— Дело в том, что «Джорнэл» поручил мне осветить это событие, ну, а если ее не будет, я могу уйти...

Мейтеру хотелось сказать: «Послушайте, чего стоит ваша благотворительность, если моя любимая в опасности. А может быть даже, ее нет в живых». Но он продолжал стоять, тяжелый, неподвижный, терпеливый. Усилием воли он подавлял тревогу и страх. Он убеждал себя: нельзя поддаваться эмоциям, надо спокойно идти вперед, надо накапливать факты; даже если она погибла, утешься тем, что ты сделал все, что мог. Ты сделаешь все как надо, ведь ты служишь в лучшей полиции в мире. Да только что толку в этом утешении, подумал он с горечью, наблюдая, как викарий разыскивает свой молитвенник.

Вернулся мистер Бэкон, бросил:

— Работает, — и удалился, позвякивая инструментами.

Кто-то громогласно возгласил:

— Повыше, мисс Мейдью, повыше, — и вошел помощник викария.

На нем были замшевые туфли, лицо лоснилось, волосы были прилизаны, под мышкой, как клюшку для крикета, он держал зонтик. Всем своим видом он напоминал игрока, который выбыл из состязания в самом начале игры и шумно, как и подобает настоящему спортсмену, принимает свое поражение.

— А вот это наш староста, мисс Мейдью. Я сейчас рассказывал мисс Мейдью о нашем театральном кружке, — сказал он викарию.

— Могу я поговорить с вами по личному делу, мисс Мейдью? — спросил Мейтер.

Но викарий уже увлек ее:

— Одну минуточку, сначала наша маленькая церемония. Констанция! Констанция!

И тут же в приделе не осталось никого, кроме Мейтера и журналиста, который сидел на столе, грызя ногти и болтая ногами. Из соседнего помещения донесся странный шум, похожий на топот копыт, неожиданно он прекратился, и в тишине было слышно, как викарий поспешно заканчивает молитву, а затем ясным и высоким голосом мисс Мейдью сказала: «Объявляю эту благотворительную распродажу...» — и снова поднялся топот. Говорила она совсем не то, что было нужно, но никто ничего не заметил. Когда стало ясно, что она не будет произносить речь, все облегченно вздохнули. Мейтер направился к двери. С полдюжины ребят выстроились перед мисс Мейдью с альбомами для автографов. Приходская команда, оказывается, не подкачала. Какая-то суровая с виду женщина с проницательным взглядом и в шляпке-ток сказала Мейтеру:

— Пройдите сюда. Здесь товары для мужчин. — И Мейтер увидел кучу подержанных перочисток, щеточек для чистки трубок, расшитых вручную кисетов. Кто-то прислал даже старые мундштуки. Он быстро соврал:

— Я не курю.

Но проницательная дама не отставала:

— Вы же пришли сюда истратить деньги, а заодно исполнить свой долг, не так ли? Вот и купили бы что-нибудь нужное. В других рядах вы ничего не найдете.

Стараясь следить из толпы за передвижением мисс Мейдью, окруженной толпой бойскаутов, он успел увидеть несколько выставленных на продажу жалких ваз с обитыми краями и груды пожелтевших детских салфеток.

— У меня есть несколько пар подтяжек. Вы могли бы приобрести одну.

И тут у Мейтера (он и сам не ожидал) вырвалось:

— Возможно, она уже мертва.

— Кто мертв? — спросила женщина и подняла с прилавка пару розовато-лиловых помочей.

— Простите, — извинился Мейтер, — я забылся.

Он был зол на себя за то, что потерял самообладание, и подумал: «Послали бы лучше кого-нибудь другого. Похоже, я не выдержу».

— Простите, — бросил он женщине, увидев, что последний бойскаут закрывает свой альбом.

Он повел мисс Мейдью в придел. Журналист уже ушел.

— Я пытаюсь разыскать одну девушку из вашей труппы. Ее зовут Энн Краудер.

— Не знаю такой, — сказала мисс Мейдью.

— Она только вчера приехала.

— Они все на одно лицо, — сказала мисс Мейдью, как китаянки. Я никак не могу запомнить их по именам.

— Она блондинка. С зелеными глазами. У нее хороший голос.

— Только не в этой труппе, — сказала мисс Meйдью, — только не в этой. Слышать их не могу. Прямо уши вянут.

— А вы не помните, не выходил ли кто из девушек вчера из театра после репетиции с каким-нибудь мужчиной?

— А зачем мне помнить?

— Он ведь и вас приглашал.

— Толстый дурак, — сказала мисс Мейдью.

— Кто он такой?

— Не знаю. Кольер, кажется, называл его Дейвнант. Или Дейвис? Прежде мне его не приходилось видеть. Наверное, это тот самый человек, с которым поссорился Коэн. Хотя кто-то что-то такое говорил о Коллитропе.

— Это очень важно, мисс Мейдью. Девушка исчезла.

— В таких труппах всегда что-нибудь да случится. Зашли бы вы хоть раз в их уборные да послушали — у них только и разговору что о мужчинах. Как они еще думают после этого играть? Такое убожество!

— Значит, вы ничем не можете мне помочь? А как вы думаете, где бы я мог найти этого Дейвнанта?

— Кольер наверняка знает. Он вернется вечером. А может, и нет. Не думаю, чтобы он познакомился с ним у Адама. Ага, теперь припоминаю. Кольер назвал его Дейвисом, а он сказал, нет, он Дейвнант. Он выкупил долю Дейвиса.

Мейтер ушел огорченный. Какой-то инстинкт, всегда влекший его в толпу, потому что в толпе незнакомых людей дельные мысли посещали его гораздо чаще, чем в пустых комнатах или на безлюдных улицах, погнал его через зал. Глядя на этих увлеченно торгующихся женщин, никак нельзя было сказать, что Англия находится на грани войны.

— А я говорю, мисс 'Опкинсон, если вы обращаетесь ко мне, говорю я...

— На Доре это будет выглядеть очень мило.

Ветхая старуха, склонившаяся над кипой панталон из искусственного шелка, сказала:

— Он лежал пять часов подряд, задрав ноги кверху.

А какая-то девушка, хихикая, хрипло шептала:

— Ужас. Залез рукой прямо под юбку.

Эти люди, казалось, и не думали о войне. Они суетились сейчас в душном зале между прилавками, и волновали их собственные горести, романы и болезни. Какая-то женщина с помятым лицом дотронулась до руки Мейтера. Ей было, вероятно, около шестидесяти лет, и Мейтеру сразу бросилась в глаза ее странная манера при разговоре отдергивать голову, словно ожидая удара, но тут же снова с мрачным и злобным видом вскидывать ее. Идя вдоль рядов, он, даже не отдавая себе в этом отчета, наблюдал за ней. А тут она сама вцепилась в него. Он почувствовал, как воняют рыбой ее пальцы.

— Достань мне вон тот кусок, милый, — просипела она. — У тебя руки длинные. Нет, не тот. Розовый, — и полезла в сумку за деньгами... Это была сумка Энн.

4

Брат Мейтера покончил жизнь самоубийством. Он куда больше, чем Мейтер, нуждался в том, чтобы быть частью какой-нибудь организации, ему также нужен был порядок и дисциплина, но, в отличие от Мейтера, он своей организации не нашел. Когда дела у него пошли плохо, он покончил с собой, и Мейтера вызвали в морг опознать тело. Он все еще надеялся, что это кто-то другой, пока не увидел бледное, потерянное лицо утопленника. Весь тот день он провел в поисках брата, обегал весь город, но первым чувством, возникшим у него при виде мертвого тела, было не горе. Он тогда подумал: «Мне некуда спешить, можно и посидеть». Выйдя из морга, он зашел в кафе и заказал целый чайник чаю. Выпил, как ни в чем не бывало, две чашки и только тут вдруг почувствовал, какое горе на него свалилось.

То же самое произошло и сейчас. Он подумал: «Если бы я не торопился, я бы не свалял дурака перед той женщиной, что продавала подтяжки. Ее наверняка убили. И зачем я только торопился?»

— Спасибо, милый, — сказала старуха и убрала кусок розовой ткани.

Насчет сумки у него не было никаких сомнений. Он сам подарил ее Энн. Дорогая сумка, такую вряд ли найдешь в Ноттвиче, а тут еще видно, что из-под маленькой бляшки крученого стекла содраны инициалы. Все кончено. Навсегда. Ему больше некуда спешить. Боль, гораздо сильнее той, что он чувствовал тогда в кафе (человек за соседним столом ел жареную камбалу, и теперь, он сам не знал почему, боль утраты ассоциировалась в его мозгу с запахом рыбы), вонзилась ему в сердце. Но сначала он почувствовал какое-то холодное, спокойное наслаждение при мысли о том, что преступники у него в руках. И он, вероятно, отправит их на виселицу. Старуха выбрала маленький лифчик и с неприятной ухмылкой пробовала на ощупь эластичную ткань: лифчик предназначался для молодой красивой девушки, которой стоит заботиться о своей груди.

— И чего только они теперь не нацепят, — буркнула она.

Он мог арестовать ее сразу же, но он уже решил, что не будет этого делать: тут замешан кто-то поважнее старухи, и он поймает их всех, и чем дольше продлится погоня, тем лучше; ему не придется думать о том, что его ждет, пока со всем этим не будет покончено. Мейтер испытывал радость от того, что Рейвен вооружен. Он тоже взял с собой оружие, и теперь ему, вероятно, представится возможность им воспользоваться.

Он поднял глаза и по другую сторону прилавка увидел мрачную злую фигуру, которую искал. Взгляд Рейвена тоже был устремлен на сумку Энн. Короткая поросль усов не могла скрыть заячьей губы.

Глава IV

1

Рейвен все утро был на ногах. У него еще оставалось немного мелочи, но потратить ее на еду он не мог, потому что боялся обратить на себя внимание. У почты он купил газеты и увидел в ней свои приметы — жирным шрифтом и в рамке. Его разозлило, что ему отвели место где-то на последней странице — на первой была статья о положении в Европе. Болтаясь по городу в поисках Чамли, он устал как собака. На мгновение он задержался у окна парикмахерской и посмотрел на свое отражение: он не брился с тех самых пор, как удрал из пансиона, где жил. Усы могли бы скрыть шрам, да только волосы у него растут неравномерно: на подбородке — густые, на губе — редкие, а по обеим сторонам безобразного шрама волосы вообще не росли. Своей физиономией, заросшей колючей щетиной, он тоже мог обратить на себя внимание, но войти в парикмахерскую и побриться он не решался. На пути ему попался автомат с шоколадом, но туда можно было бросать только шестипенсовики и шиллинги, у него же были одни полукроны, флорины и полупенсовики. Если бы не эта горькая ненависть, он бы давно уже сдался полиции: больше пяти лет все равно не дадут, но теперь, когда он ощущал себя усталым и загнанным, смерть старого министра страшно тяготила его. Ему трудно было представить, что разыскивают его только по обвинению в краже.

Рейвен боялся ходить переулками и задерживаться в тупиках: если бы мимо прошел полицейский, он оказался бы единственным человеком, на которого тот мог обратить внимание. Полицейский стал бы к нему присматриваться; поэтому он все время ходил по самым людным улицам, постоянно рискуя быть опознанным. День стоял холодный и пасмурный, хорошо еще, что дождь перестал. Магазины были завалены рождественскими подарками. Никому не нужная старая рухлядь, целый год провалявшаяся на складе, теперь была выставлена в витринах: брошки в форме лисьей головы, подставки для книг в виде Сенотафа[12], шерстяные стеганые чехольчики для вареных яиц, бесчисленные игры с фишками и костями и нелепые патентованные варианты игры в дротики или багатель. Старые домашние игры «Кошкин дом» и «Золотая рыбка». В лавке при католическом соборе ему суждено было вновь увидеть то, что так разозлило его тогда в немецком кафе в Сохо: гипсовые мадонна с младенцем, волхвы и пастухи. Они были расставлены в пещере из коричневой бумаги среди молитвенников и крохотных ларчиков с мощами святой Терезы. «Святое семейство». Он прижался лицом к стеклу, проклиная все и вся за то, что эта сказка по-прежнему жива. «Потому что для них не было места на постоялом дворе...» Он вспомнил, как они, обитатели приюта, сидели рядами на скамейках и ждали рождественского обеда, а высокий педантичный голос все читал им о Цезаре Августе и о том, как все разошлись по своим городам платить подати. На рождество никого не били: все наказания приберегали на второй его день, «день подарков». Любовь, милосердие, терпение, покорность: он был грамотный, он все знал об этих добродетелях и видел, чего они стоят. Все извратили: даже вон та сказка в окне, ведь это история, это было на самом деле, но они все переврали, чтобы история могла им служить. Они объявили его богом потому, что им так было удобно: чтобы не отвечать за то зло, которое они ему причинили. Он ведь смирился, разве не так? В самом деле, он ведь мог позвать легион ангелов с неба, если не хотел погибнуть на кресте. «Честное слово, мог», — подумал Рейвен, с горечью ощущая в себе отсутствие веры и понимая, что спастись Христу было не легче, чем его родному отцу, принявшему чашу сию в Уондсворте[13], когда его возвели на эшафот. Он продолжал стоять, прижавшись лицом к стеклу, в надежде, что кто-нибудь опровергнет это доказательство, и с какой-то смесью злобы и нежности глядя на запеленутого младенца. «Недоносок», — подумал он. Он был грамотный и знал, что ожидает ребенка, — трусливые евреи и двурушники-иуды, и среди них только один человек, который обнажит меч в его защиту, когда воины придут за ним в сад.

Рейвен стоял и смотрел, а мимо, даже не взглянув на него, прошел полицейский. Интересно, что они про него знают? Выдала ли его Энн? Наверняка уже все растрепала. Об этом и в газете должны были написать, потому он и купил ее. Но о ней там не было ни слова. Это потрясло его. Он чуть не убил ее, а она не пошла его закладывать. Значит, поверила тому, что он ей рассказал. Он перенесся мысленно в гараж возле Уивила; тогда было темно, лил дождь, и он стоял там с ужасным чувством безысходности, потому что упустил что-то ценное, совершил непоправимую ошибку, и он уже не мог успокоить себя привычной фразой: «Дай ей время... с юбками всегда так». Ему захотелось найти ее, но он подумал: «На это мало надежды. Я не могу найти даже Чамли». И, со злостью обращаясь к крошечному комочку гипса в гипсовой колыбельке, проговорил:

— Будь ты богом, ты бы знал, что я не принесу ей вреда, ты бы дал мне шанс, ты бы сделал так, что, обернувшись, я увидел бы ее на тротуаре, — и, в тщетной надежде, он обернулся, но конечно же никого там не было.

Отходя от окна, он увидел в канаве шестипенсовик. Он поднял его и двинулся назад, туда, откуда пришел, к автомату с шоколадом, для которого у него не нашлось подходящей монеты. Рядом с кондитерским магазином была церковь, и женщины, выстроившись в очередь на тротуаре, ждали открытия какого-то базара. Назначенное время уже прошло, и они шумно выражали свое нетерпение. Для опытного карманника местечко — клад, подумал он. В такой толчее и не заметишь, как к тебе лезут в сумку. Он думал не о себе: сам он — уж это точно — никогда бы до такого не опустился. Просто, проходя вдоль очереди, он не мог не обратить на это внимания. Одна сумка выделялась из всех остальных. Ее держала в руках какая-то мерзкая старуха — сумка была новая, дорогая, вычурная, он такую уже где-то видел. И вдруг вспомнил где: маленькая ванная; он стоял, вскинув пистолет, а она из этой самой сумки достала несессер.

Дверь открылась, и толпа повалила внутрь. На какой-то миг он остался на тротуаре, один, рядом с кондитерским автоматом и объявлением о благотворительной распродаже: «Плата за вход 6 пенсов». «Это не ее сумка, — сказал он себе, — таких сумок, наверное, сотни». И тем не менее он пошел следом за владелицей сумки, которая уже скрылась за дверью из смолистых сосновых досок.

— «И не введи нас во искушение», — читал викарий в другом конце зала, стоя на помосте, возвышавшемся над старыми шляпками, вазами с обитыми краями и кипами женского нижнего белья.

Когда молитва окончилась, толпа оттеснила Рейвена к тому ряду, где продавались безделушки: маленькие, в рамках, акварели с видами Озерного края, явно любительские, аляповатые портсигары, купленные во время отпуска в Италии, медные пепельницы и несколько никому не нужных романов. Но вот, сорвав с места, толпа понесла его и бросила к прилавку, пользовавшемуся наибольшим успехом. Тут уж он ничего не мог поделать. Отыскать кого-нибудь в этой толпе было почти невозможно, но, к счастью, его придавили к столу, на другой стороне которого оказалась и старуха. Он наклонился, чтобы рассмотреть сумку получше. Он вспомнил, как девушка сказала: «Меня зовут Энн», и там, где еще недавно красовалась хромированная буква инициала, проступало отпечатавшееся на коже «Э». Он оторвал взгляд от сумки, не замечая, что у стола стоит еще один мужчина, взгляд которого прикован к злобному старушечьему лицу.

Это открытие потрясло его не меньше, чем двурушничество мистера Чамли. Он не чувствовал вины, когда убил старика министра — тот был одним из великих мира сего, одним из тех, кто, как сказано в Писании (уж он-то знает, как там сказано, он грамотный), «занимает лучшие места в синагогах». Иногда его тревожили воспоминания об этом дне, он вспоминал приглушенный голос секретарши за дверью, но он всегда мог найти себе оправдание в том, что убил ее, защищаясь. Когда же такие, как он, люди его круга наживаются на своих же, этого он перенести не мог. Он протиснулся вдоль прилавка, пока не оказался рядом с нею, и, наклонившись, прошептал:

— Откуда у тебя эта сумка?

Но толпа женщин, хищно роющихся на прилавках, тут же разделила их, старуха даже не успела заметить, кому принадлежал голос. Возможно, одной из прихожанок, которой захотелось купить такую же, тем не менее вопрос испугал ее. Он видел, как она, работая локтями, пробирается к двери, и ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы выбраться вслед за нею.

Оказавшись на улице, он увидел, как ее длинная старомодная юбка, волочась по земле, скрывается за углом. Он шел быстро. В спешке он не заметил, что за ним, в свою очередь, идет некто, чья одежда не вызвала бы в нем сомнения: мягкая шляпа и пальто, которые носят полицейские в штатском. Очень скоро он начал узнавать дорогу, по которой они шли: он уже проходил здесь с той девушкой. Он как бы снова переживал былое. Сейчас будет газетный киоск, там как раз стоял полицейский, а он тогда хотел убить ее, завести куда-нибудь за дома и уложить быстро и безболезненно выстрелом в спину. Злобная, сморщенная старая образина, которую он видел через прилавок, казалось, говорила ему: «Не беспокойся, мы сами обо всем позаботились».

Старуха удирала невероятно быстро. В одной руке она держала сумку, другой придерживала нелепо длинный подол. Настоящий Рип Ван Винкль, только в юбке — как раз такие носили лет пятьдесят назад. «Они ее убили», — подумал Рейвен. Но кто «они»? В полиции она не была, она поверила тому, что он ей рассказал: единственным человеком, заинтересованным в том, чтобы она куда-нибудь исчезла, был Чамли. Впервые с тех пор, как умерла мать, он испытал страх за другого человека: он-то слишком хорошо знал, что Чамли ни перед чем не остановится.

За вокзалом старуха свернула налево, на Хайбер-авеню, где выстроилась шеренга мрачных жилых домов. Грубые серые гардины полностью скрывали внутренность маленьких комнат, лишь кое-где между гардинами виднелись пальмовые ветви, тянувшиеся к стеклу своими сочными зелеными листьями. Здесь не было ярких гераней, жадно поглощавших воздух за закрытыми окнами: алые цветы гераней были приметой рабочих кварталов, а здесь жили люди побогаче. На Хайбер-авеню все разводили азиатские ландыши, как и подобает мелким собственникам, эдаким маленьким «чамли». Перед домом № 61 старуха остановилась и стала искать ключ. Это дало Рейвену возможность ее догнать. Он поставил ногу так, чтобы старуха не могла закрыть дверь, и сказал:

— Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Убирайся, — буркнула старуха. — Я с такими, как ты, дела не имею.

Он надавил на дверь и открыл ее.

— Лучше будет, если ты выслушаешь меня, — сказал он. — Для тебя же лучше.

Старуха неуверенно подалась назад, отступив в беспорядочно заставленную вещами маленькую темную прихожую. Он с ненавистью отметил все, что в ней было: чучело фазана под стеклянным колпаком, изъеденная молью голова оленя, купленная на каком-нибудь аукционе в деревне в качестве вешалки для шляп, черная металлическая подставка для зонтов, разукрашенная золотыми звездами, стеклянный розовый абажурчик над газовой горелкой.

— Откуда у тебя эта сумка? — спросил он. — Имей в виду, мне ничего не стоит свернуть тебе шею.

— Эки! — крикнула старуха. — Эки!

— Чем вы тут занимаетесь, а?

Он открыл наугад одну из дверей и увидел длинную дешевую кушетку (сквозь дыры в покрывале был виден матрас), большое золоченое зеркало, картину с изображением девушки, стоявшей по колено в морской воде; весь дом пропах неприятной смесью духов и газа.

— Эки! — снова позвала старуха. — Эки?

— Так вон оно что! Ах ты, старая сводня, — сказал он, возвращаясь в прихожую.

Но теперь у нее была поддержка, ибо в этот момент появился Эки. Он вынырнул откуда-то из задних комнат, совершенно беззвучно — на нем были ботинки на резиновом ходу. Высокий, лысый, он смотрел на Рейвена с видом одновременно хитрым и благочестивым.

— Что вам угодно, дорогой мой?

Он принадлежал к совершенно иному классу; произношение его свидетельствовало о том, что он окончил хорошую школу и колледж, где изучали богословие. Правда, нос ему сломали явно не в колледже.

— Еще обзывается! — почувствовав себя в безопасности под защитой Эки, набросилась старуха на Рейвена.

— Я тороплюсь, — сказал Рейвен. — Ответь мне, где ты взяла эту сумку, и я ничего вам не сделаю.

— Если вы имеете в виду ридикюль моей жены, — сказал лысый, — так его ей подарила одна жиличка — верно, Тайни?

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Где она сейчас?

— Она провела здесь одну ночь.

— Почему она отдала ей свою сумку?

— Мы живем только раз, — сказал Эки, — и следовательно... Вам известна эта цитата?

— Она была одна?

— Разумеется, она была не одна, — сказала старуха.

Эки кашлянул, прикрыл ей рот рукой и слегка отстранил ее, заслоняя своей грудью.

— С ней был ее нареченный, — пояснил он и приблизился к Рейвену. — Где-то я видел это лицо. Тайни, милая, принеси-ка номер «Джорнэла».

— Не к чему, — сказал Рейвен. — Это я и есть. Вы мне мозги не крутите этой сумкой. Если девушка и была здесь, так прошлой ночью. И сейчас я обыщу ваш бордель.

— Тайни, — сказал муж, — выйди через черный ход и позови полицию.

Рука Рейвена лежала на пистолете, но он не двигался, оружия не доставал, но и со старухи глаз не спускал. Она тем временем довольно нерешительно проковыляла на кухню.

— Тайни, милая, побыстрей.

— Да если бы она и осмелилась, — сказал Рейвен, — я бы пристрелил вас на месте. Обоих. Только никуда она не пойдет. Полиции вы боитесь больше, чем я. Она теперь, поди, забилась в угол на кухне.

— О нет, уверяю вас, она пошла в полицию, — сказал Эки. — Я слышал, как хлопнула дверь. Можете сами проверить.

И когда Рейвен проходил мимо, он поднял руку и замахнулся кастетом.

Но Рейвен этого ожидал. Увернувшись от удара, он отскочил в сторону и встал на пороге кухни с пистолетом в руке.

— Ни с места, — предупредил Рейвен. — Пистолет с глушителем. Только один шаг — и пристрелю как собаку.

Старуха оказалась там, где он и ожидал ее найти: забилась в угол между дверью и шкафом для посуды.

— Эх, Эки, — причитала она. — Не мог уж стукнуть его как следует.

Эки начал материться. Поток отборной брани извергался из его уст, как вода из трубы, но интонация и прононс оставались прежними: хорошая школа и теологический колледж давали себя знать. В речи его попадалось немало латинских слов, которых Рейвен не понимал.

— Ну, так где девушка? — нетерпеливо спросил он.

Но Эки уже ничего не слышал; казалось, им овладел какой-то нервный припадок: глаза у него закатились под лоб, быть может, он даже молился. Рейвену показалось, что некоторые из этих латинских слов попадались в молитвах, например, saccus stercoris[14], fauces[15].

— Где девушка? — повторил Рейвен.

— Не трогай его, — сказала старуха. — Он тебя не слышит. Эки, — застонала она из своего угла, — все в порядке, милый, ты дома. Вот что они с ним сделали, — со злостью кинула она Рейвену.

И вдруг брань прекратилась. Рейвен двинулся и загородил вход в кухню. Рука с кастетом ухватилась за лацкан его пальто.

— В конце концов, милорд епископ, — мягко сказал Эки, — вы тоже, я уверен, в свое время где-нибудь в стогу... — и захихикал.

— Скажи ему, пусть выйдет, — сказал Рейвен. — Я хочу обыскать дом.

Он не спускал с них глаз. Этот грязный дрянной домишко, где свили себе гнездо безумие и порок, вызывал у него ярость. Старуха злобно глядела на него из своего угла.

— Боже мой, да если вы ее убили... — сказал Рейвен. — Ты знаешь, что чувствует человек, когда получает пулю в живот? Ты будешь лежать вон там, а из тебя будет течь кровь. — Ему показалось, что застрелить ее — это все равно что задавить паука. — Прочь с дороги! — заорал он вдруг на ее мужа.

— Даже святой Павел... — начал Эки, устремив на него свой мутный взгляд, и загородил ему проход. Рейвен ударил его в лицо и быстро отскочил назад, чтобы не попасть под занесенную руку. Он вскинул пистолет, и старуха заорала:

— Не надо! Я его сама уведу. — Она взяла мужа под руку. — Не смей трогать Эки. Ему и без тебя досталось. — Она едва доставала ему до плеча. Вся она была какая-то сальная, серая, пыльная, жалкая в своей нежности к нему. — Эки, дорогой, пошли в гостиную. — Она потерлась сморщенным злым лицом о его рукав. — Эки, пришло письмо от епископа.

Его зрачки снова опустились, как у куклы. Он почти пришел в себя.

— Я, наверное, немного погорячился. — Он посмотрел на Рейвена, едва узнавая его. — Этот парень все еще здесь, Тайни?

— Эки, милый, пойдем в гостиную. Мне надо с тобой поговорить.

Он позволил ей затащить себя в прихожую, а Рейвен последовал за ними и вышел на лестницу. Поднимаясь, он слышал, как они разговаривали: опять, вероятно, что-то затевали. Может быть, как только он скроется из виду, они выскочат из дому и побегут в полицию. А может, не побегут. Правда, если девушки здесь действительно не было или они уже избавились от нее, им бояться нечего. На лестничной площадке второго этажа стояло высокое треснувшее зеркало. Когда он поднялся, он увидел в нем свое лицо: небритый подбородок, заячья губа и уродливый шрам. Сердце колотилось у него в груди. Если бы ему пришлось сейчас, защищаясь, быстро стрелять, его рука и глаз подвели бы его. Он с отчаяньем подумал: «Это конец. Я теряю контроль над собой. И все из-за какой-то юбки». Он открыл первую попавшуюся дверь и вошел в комнату, которая, несомненно, была спальней, и увидел широкую двуспальную кровать с цветастым стеганым одеялом, фанерованную ореховую мебель, маленькую расшитую сумочку для расчесок, стакан с раствором лизола, в который, несомненно, клали вставную челюсть. Он открыл большую дверцу шкафа, и в нос ему ударил пыльный запах лежалой одежды и нафталина. Он подошел к закрытому окну и выглянул на Хайбер-авеню; и, пока он смотрел, было слышно, как Эки и Тайни шепчутся в гостиной, что-то замышляя. Его глаз на мгновение отметил большого, довольно неуклюжего на вид мужчину в мягкой шляпе, разговаривавшего с женщиной у дома напротив. Подошел еще один, и они скрылись из виду. Рейвен сразу же понял: полиция. Возможно, конечно, они его и не видели, возможно, они наводят справки просто так, для порядка. Он быстро вернулся на площадку: Эки и Тайни притихли. Он подумал было, что они вышли из дому, но, прислушавшись, услышал тихое свистящее дыхание женщины где-то внизу лестницы.

Была на площадке и еще одна дверь. Он нажал на ручку. Дверь оказалась запертой. Рейвен больше не собирался терять время. Он выстрелил сквозь замок и высадил дверь. Но там никого не оказалось. Комната была пуста. Почти всю ее занимала двуспальная кровать. Потухший камин был закрыт закопченной медной решеткой. Он выглянул из окна, но увидел только серый предвечерний свет уходящего дня, мощенный камнем дворик, мусорные урны и высокую, покрытую сажей стену, надежно отгораживающую двор от соседнего. На умывальнике стоял радиоприемник, а шкаф был пуст. Было совершенно ясно, для чего именно использовалась эта комната.

И все же какое-то тревожное чувство заставило его остаться. В воздухе этой комнаты словно застыл чей-то предсмертный ужас. Он не мог сразу покинуть ее, к тому же закрытая дверь о чем-то да говорила. С чего бы это вздумалось им закрывать пустую комнату, если в ней не было ничего, что стоило бы скрывать. Он перевернул подушку на постели и задумался. Пистолет свободно лежал в его руке, а мозг снова лихорадочно заработал. Ах, если бы узнать! Он чувствовал болезненную слабость человека, всегда зависящего от своего оружия. «Я ведь грамотный, верно?» Эта фраза, пришедшая ему в голову, сейчас звучала как насмешка: любой полицейский увидел бы в этой комнате в сто раз больше, чем он. Рейвен опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего. Порядок в комнате казался неестественным — словно ее, чтобы скрыть следы преступления, убрали. Похоже, даже и половики все вытрясли.

«А может, я просто вообразил черт знает что?» — спросил он себя. Может быть, Энн действительно отдала старухе свою сумку? Но ведь они солгали ему, что она у них останавливалась, и к тому же содрали с сумки буквы. И заперли эту дверь. Но запирают же люди двери... от воров, только в таком случае они бы наверняка оставили ключ снаружи. Эге, да все объясняется довольно просто — он только теперь понял это. Кто же оставляет на сумке инициалы другого человека? И при таком количестве жильцов, естественно, забудешь, когда... Все можно было объяснить, только он не мог отделаться от впечатления, что здесь что-то произошло, что-то старались замести, и с чувством величайшего отчаяния подумал, что он — единственный человек, который не может обратиться в полицию за помощью. Из-за того, что он вне закона, она тоже должна быть вне закона. «Дай, Христос, увидеть лик». Дождь, рябивший поверхность реки Уивил, гипсовый младенец, предвечерний свет, проникающий с выложенного камнем двора, его собственное уродливое лицо, отраженное в зеркале, доносящееся снизу дыхание Тайни с присвистом... «О, лишь на единый миг...»

Он вернулся на площадку, но что-то неудержимо тянуло его назад, как будто он покидал место, которое ему очень дорого. Это чувство оставалось с ним и когда он поднялся на третий этаж и осмотрел все комнаты по очереди. Ни в одной из них не было ничего необычного — только кровати, шкафы, тяжелый запах духов, туалетные принадлежности да в одном шкафу валялась сломанная трость. Эти комнаты были грязней, неопрятней и использовались, видимо, чаще той, которую он только что оставил. Он стоял посреди пустых комнат и прислушивался. Теперь не было слышно ни звука. Тайни с Эки внизу под ним совершенно затихли, ожидая, когда он спустится. Он еще раз подумал, что, наверное, свалял дурака, рискнув всем. Но если бы им нечего было скрывать, почему они не попытались позвать полицию? Он оставил их одних, им нечего было бояться, пока он наверху, но что-то, однако, держало их в доме, точно так же как что-то тянуло его к той комнате на втором этаже.

Это чувство повело его обратно. Ему даже стало радостно, когда, закрыв за собой дверь, он снова оказался в маленьком стесненном пространстве между большой кроватью и стеной. Сердце у него перестало ныть. Он снова был в состоянии думать. Он начал методически, дюйм за дюймом, осматривать комнату, даже сдвинул радиоприемник на умывальнике. Послышался скрип лестницы, и, приложившись ухом к двери, он слушал, как кто-то — вероятно, Эки — медленно, с неуклюжей осторожностью поднимается со ступеньки на ступеньку, пересекает лестничную площадку, останавливается, наверное, под дверью и тоже слушает. Невозможно было поверить, что этим старикам нечего бояться. Рейвен шел вдоль стен, протискиваясь между ними и кроватью, ощупывая пальцами блестящую цветастую бумагу: он уже слышал о том, что углубления в стенах иногда заклеивают обоями. Дойдя до камина, он отодвинул медную решетку.

Внутри камина каким-то образом держалось тело женщины, ноги ее опирались на решетку, а голова была скрыта в дымоходе. Первое, о чем он подумал, это о мести: «Если это та девушка, если она мертва, я пристрелю их обоих, и пристрелю так, что они будут долго мучиться и подохнут медленной смертью». Он опустился на колени, чтобы высвободить тело.

Руки и ноги ее были связаны веревкой, изо рта торчал кляп — старая хлопчатобумажная куртка, глаза закрыты. Прежде всего он вытащил кляп. Он не мог определить, жива она или мертва, и прикрикнул на нее:

— Да очнись ты, дура, очнись. — Он склонился над ней и сказал умоляюще: — Очнись.

Он боялся оставить ее, а в кувшине не было воды, и он не мог ничего поделать. Перерезав веревки, он уселся на полу рядом с ней, не спуская глаз с двери. Одна его рука сжимала пистолет, другая лежала у нее на груди. Почувствовав ее дыхание у себя под рукой, он словно ожил.

Она не соображала, где она и что с ней:

— Солнце! Глаза режет.

Никакого солнца в комнате не было. И скоро станет совсем темно. «Долго же они ее там продержали», — подумал он, прикрыв ей глаза ладонью, чтобы защитить их от тусклого предвечернего зимнего света.

— Сейчас я усну, — проговорила она усталым голосом. — Здесь так легко дышать.

— Нет-нет, — сказал Рейвен. — Нам надо выбираться отсюда. — Но он не был готов к тому, что она так вот просто согласится.

— Ну что ж. А куда?

— Ты не помнишь, кто я? — спросил он. — Мне некуда идти. Но тебя надо оставить где-нибудь в безопасном месте.

— Мне удалось кое-что узнать, — сказала она. Он подумал, что она говорит ему о смерти, в руках которой она побывала. Но, когда к ней полностью вернулся голос, она объяснила: — Я видела человека, о котором ты говорил! Чамли.

— Так ты меня узнала?! — воскликнул Рейвен.

Но она оставила его слова без ответа. Похоже, находясь там, в темноте, она все время повторяла то, что должна сказать, когда ее найдут, чтобы не терять времени.

— Я назвала наугад какую-то компанию, где он работает. Это напугало его. Он наверняка оттуда. Я забыла название. Мне надо вспомнить.

— Не волнуйся, — сказал Рейвен. — Ты молодчина. Еще вспомнишь... А ты смелая! Там ведь спятить можно... Господи Иисусе!

— Я все помнила, — сказала она. — Я слышала, как ты меня ищешь, а потом ты ушел, и я все забыла.

— Как ты думаешь, ты смогла бы сейчас идти?

— Конечно. Нам надо спешить.

— Куда?

— У меня был план. Я его вспомню. У меня было много времени, и я все обдумала.

— Ты что же, совсем не боялась?

— Я знала, что меня наверняка найдут. Я торопилась. У нас мало времени. Я все думала о войне.

— Ты смелая, — с восхищением повторил он.

Она принялась разминать затекшие руки и ноги. Двигалась она размеренно и методично, как автомат.

— Я много думала об этой войне. Я где-то читала — забыла где, — что на грудных детей нельзя надевать противогазы, потому что им не хватает воздуха. — Опершись рукой о его плечо, она встала на колени. — Там тоже было мало воздуха. Я поняла, что они должны чувствовать — эти дети. Я подумала, что мы должны предотвратить все это. Глупо, да? Только мы двое можем это сделать, больше никто. Ноги колет, будто я их отсидела. Значит, отек сходит. — Она попыталась встать, но это ей не удалось.

Рейвен наблюдал за ней.

— О чем ты еще думала?

— Я думала о тебе, — сказала она — Я жалела, что так вот ушла и бросила тебя.

— Я думал, ты пойдешь в полицию.

— Этого я бы ни за что не сделала. — На этот раз, опираясь на его плечо, она смогла подняться. — Я на твоей стороне.

— Нам надо выбираться отсюда, — торопил ее Рейвен. — Ты сможешь идти?

— Да.

— Тогда отпусти меня. За дверью кто-то есть.

Он стал у двери с пистолетом в руке и прислушался. У тех двоих было достаточно времени, гораздо больше, чем у него, чтобы подумать, что делать. Он рывком распахнул дверь. На лестничной площадке было почти темно. И никого не видно. «Старый козел затаился под стенкой и хочет оглушить меня кочергой. Надо бегом», — решил Рейвен и тут же споткнулся о веревку, натянутую у двери. Он упал на колени и выронил на пол пистолет. Он не успел вскочить, как Эки ударил его в правое плечо. Это ошеломило его, он не успел двинуться с места, только успел подумать: «Теперь по башке врежет. А я совсем обалдел — не подумал про веревку!» — и тут он услышал голос Энн:

— Брось кочергу!

Он с трудом встал на ноги. Девушка успела схватить выроненный пистолет и навести его на Эки.

— Молодчина! — с удивлением сказал он.

Снизу донесся голос старухи:

— Эки, где ты там?

— Дай мне пистолет, — сказал Рейвен. — Спускайся по лестнице, эта старая карга тебе ничего не сделает. — Он пятился за ней, держа Эки под прицелом, но старики уже выдохлись. — Пусть бы только шевельнулся, всадил бы в него пулю, — сказал он с сожалением.

— Лично я бы об этом не пожалела, — сказала Энн. — Я бы и сама это сделала.

— Ты молодчина, — повторил он. Он едва не забыл о детективах, которых видел на улице, но, уже взявшись за ручку двери, вспомнил: — Возможно, мне придется смываться, если на улице полиция. — Он почти не раздумывал, стоит ли ей довериться: — Я нашел пристанище на ночь. На товарном складе. Какой-то сарай, никто им не пользуется. Я буду ждать сегодня вечером у стены ярдах в пятидесяти от станции. — Он открыл дверь. На улице не было ни души. Они вышли вместе и пошли посередине дороги в пустые сумерки.

— Ты видел мужчину в подъезде напротив? — спросила Энн.

— Да, — ответил Рейвен, — видел.

— Я подумала, что... Да нет, вряд ли...

— В конце улицы был еще один. Это полиция, как пить дать, только они не знали, что это я. Они бы наверняка попытались схватить меня, если бы знали.

— А ты бы стрелял?

— Стрелял бы, куда денешься. Только они не знали что это я. — Он хрипло засмеялся. — Обставил я их что надо.

В городе за железнодорожным вокзалом зажглись огни, но там, где они сейчас шли, были только серые сумерки да слышалось пыхтенье маневрового паровоза.

— Не могу больше, — сказала Энн. — Прости. Наверно, я все же немного ослабела.

— Теперь уже близко, — сказал Рейвен. — Там доска оторвана. Сегодня утром я там все устроил. Даже мешки приволок — целую кучу мешков. Устроимся как дома, — добавил он.

— Как дома?

Он не ответил. Пробираясь ощупью вдоль закопченной стены товарного склада, он вспомнил кухню в подвальном этаже и то, что с детства врезалось ему в память, — мать лежит на столе и истекает кровью. Она даже не подумала о том, чтобы закрыть дверь — настолько ей было на него наплевать. Да, он делал много мерзостей в своей жизни, но ни одна из них не могла сравниться с той, которую сотворила тогда его мать. Впрочем, все впереди. Настанет время — и он переживет нечто подобное тому, что он пережил в детстве, и, когда кто-нибудь заведет разговор о ранах, крови и смерти, ему тоже будет о чем вспомнить.

— Неуютно, голо... Нет, домом это не назовешь, — сказала Энн.

— Ты не бойся, — сказал Рейвен. — Я тебя держать не стану. Ты только расскажешь мне толком, что этот Чамли с тобой сделал, — а потом иди, куда хочешь.

— Все, дальше я и за миллион не пойду. Я шагу не могу ступить.

Ему пришлось взять ее под мышки и прислонить спиной к просмоленным доскам. Он попытался подбодрить ее. Сейчас он, казалось, обладал неистощимым запасом воли.

— Ну, еще немного. Мы почти дошли.

Поддерживая ее из последних сил, он старался увидеть в сумерках ее лицо. От холода он весь дрожал.

— В сарае ты сможешь отдохнуть. Там у меня куча мешков.

Он был похож на человека, с гордостью описывающего свой дом, который он купил на свои собственные деньги или построил — камень за камнем — своими руками.

2

Мейтер отступил в тень подъезда. В каком-то отношении все оказалось хуже, чем он ожидал. Он положил руку на револьвер. Он мог просто выйти и арестовать Рейвена — или же схлопотать пулю в лоб. Он полицейский и не имеет права стрелять первым. В конце улицы его ждал Сондерс. Позади него, ожидая приказа, стоял констебль в форме. Но Мейтер не двинулся с места. Он дал им возможность уйти, пусть думают, что они одни. Потом дошел до угла и забрал Сондерса. Тот выругался:

— Ч-ч-черти.

— Вовсе нет, — возразил Мейтер, — это всего-навсего Рейвен и Энн. — Он зажег спичку и закурил сигарету, которую уже двадцать минут держал в зубах. Мужчина и женщина, удаляющиеся по темной дороге вдоль товарного склада, были едва видимы. Мейтер снова чиркнул спичкой. — Они у нас на крючке, — сказал он. — Теперь им от нас не уйти.

— Б-будете брать их об-боих?

— Нельзя затевать стрельбу в присутствии женщины, — сказал Мейтер. — Вы что, не знаете газетчиков? Такого понапишут, если будет ранена женщина. Мы же разыскиваем его не по подозрению в убийстве.

— Нам надо быть поосторожней с вашей девушкой, — на одном выдохе произнес Сондерс.

— Давай, пошли, — сказал Мейтер. — А то упустим их из виду. О ней я больше не думаю. Даю вам слово — все кончено. Хватит, поводила она меня за нос. Я сейчас думаю, что делать с Рейвеном — да с его сообщником, — у него ведь тут может оказаться сообщник. Если придется стрелять — будем стрелять.

— Остановились, — сказал Сондерс. Видел он лучше, чем Мейтер.

— Вы бы могли уложить его отсюда? — спросил Мейтер.

— Нет, — сказал Сондерс и подался вперед. — Ага, вот он отодрал доску в заборе. Они оба полезли в дыру.

— Не волнуйтесь, — сказал Мейтер. — Я пойду следом за ними. Идите и приведите еще троих людей, одного поставьте возле дыры, и так, чтобы я его сразу заметил. Все входы на склад уже находятся под наблюдением. Остальные пойдут внутрь. Но чтобы тихо.

Он слышал легкое похрустывание шлака под ногами у тех двоих. Идти за ними было нелегко, потому что и у него под ногами раздавался такой же хруст. Вскоре оба исчезли за открытой товарной платформой, стоявшей в тупике, а сумерки тем временем сгущались. На мгновение Мейтер увидел их движущиеся силуэты, но тут загудел паровоз и обдал его облаком серого пара. С минуту он шел, как в тумане. Все лицо покрыла теплая и грязная водяная пыль. Когда он выбрался из облака пара, то потерял их из виду. Теперь до него дошло, как трудно ночью на складе найти человека. Везде стояли платформы. Они могут залезть на одну из них и лечь. Он ободрал себе ногу и тихонько выругался. И вдруг совершенно отчетливо услышал тихий голос Энн: «Я уже не могу». Их разделяло лишь несколько платформ, потом шаги возобновились, но теперь они были какие-то другие: казалось, они принадлежали человеку, который нес что-то тяжелое. Мейтер взобрался на платформу и окинул взглядом темную печальную землю — кучу угля и кокса, паутину железнодорожных путей, громады складских зданий. Будто на нейтральной полосе по земле, изрытой осколками снарядов, пробирается солдат с раненым товарищем на руках. Мейтер наблюдал за ними с непонятным чувством стыда, словно он был соглядатаем. Тонкая прыгающая тень стала человеческим существом, знающим девушку, которую он, Мейтер, любит. Между ними словно протянулись какие-то связи. «Сколько лет он получит за эту кражу?» — подумал он. Ему уже не хотелось стрелять. «Бедняга, он, поди, вконец измотан и ищет какое-нибудь укрытие, где бы можно было передохнуть». А вот и укрытие — маленький сарайчик для рабочих между путями.

Мейтер снова чиркнул спичкой, и тут же внизу, ожидая приказания, появился Сондерс.

— Они вон в том сарае, — показал Мейтер. — Расставьте людей. Если они попытаются выйти, берите их. Если нет, ждите до утра. Нам не надо напрасных потерь.

— А в-вы не останетесь?

— Без меня вам будет легче, — сказал Мейтер. — Я ухожу на всю ночь в управление. Забудьте обо мне, — добавил он. — Действуйте. И берегите себя. Пистолет при вас?

— Конечно.

— Я пришлю людей. Боюсь, что на посту вы промерзнете до костей, но атаковать сарай бесполезно. Он может пробиться.

— Т-т-тяжело вам, — сказал Сондерс.

Наступившая темнота скрыла безлюдную станцию. Внутри сарая было темно и тихо. Сондерсу даже казалось, что никакого сарая там вообще нет. Выбрав место, где не так дуло, и усевшись спиной к платформе он прислушивался к дыханию сидевшего рядом полисмена и повторял про себя, чтобы убить время (про себя он говорил не заикаясь) запомнившуюся еще со школы строчку из одного стихотворения: «Он плохой, наверно, был, раз такое заслужил». Утешительная строчка, подумал он. Для тех, кто избрал его профессию, ничего лучше и не придумаешь; потому, наверное, он и запомнил ее.

3

— Кого ты пригласила на обед, дорогая? — спросил начальник полиции, просунув голову в дверь спальни.

— Не важно, — отозвалась миссис Колкин. — Переоденься.

— Я думал, дорогая, — начал было начальник полиции, — шшо...

— Что, — холодно поправила его миссис Колкин.

— Новая служанка. Ты могла бы внушить ей, что я майор Колкин.

— Ты бы поторопился, — сказала миссис Колкин.

— Уж не жена ли мэра снова к нам заявится, а?

Он устало поплелся к ванной, но, подумав, тихонько спустился в столовую. Надо выпить, решил он. Если это жена мэра, за обедом пить не будут, даже нечего и думать. Сам Пайкер никогда не показывается. Да он и не винил его за это. Но ему-то самому надо же пропустить хоть стаканчик. Он быстро выпил, ополоснул стакан содовой и вытер его носовым платком. Поразмыслив, он поставил стакан туда, где, вероятней всего, будет сидеть жена мэра. Потом позвонил в управление.

— Есть новости? — без особой надежды спросил он — ведь никто даже и не подумает пригласить его в управление, чтобы посоветоваться с ним.

— Нам уже известно, где он, — послышался голос суперинтендента. — Мы окружили его и ждем рассвета.

— Могу я быть чем-нибудь полезен? Может быть, подъехать, а? Мы бы все обговорили.

— В этом нет никакой необходимости, сэр.

Он с грустью положил трубку, понюхал стакан, предназначенный для жены мэра (она наверняка ничего не заметит), и пошел наверх. «Эх, майор Колкин, майор Колкин, — с грустью подумал он. — Вся беда в том, что ты свой только среди мужчин». Увидев из окна своей гардеробной море ноттвичских огней, он почему-то вспомнил войну, трибунал и то, как забавно было сажать этих пацифистов. Его форма все еще висела в шкафу рядом с фраком, который он надевал раз в год для обеда с членами клуба «Ротари»[16] — единственная возможность побыть среди своих ребят. До него донесся слабый запах нафталина. У него вдруг поднялось настроение. «Бог мой, — подумал он, — через какую-нибудь неделю мы снова можем оказаться в таком же положении. Покажем этим чертям, кто мы такие. Интересно, а форма на меня налезет?» Он не мог отказать себе в том, чтобы примерить китель, и надел его прямо поверх вечерних брюк. Немного тесноват, это верно, но в целом — он осмотрел себя в зеркале — недурно. Чуточку жмет — надо будет немного отпустить. С его связями в графстве он через полмесяца окажется на своей прежней должности. В любом случае в эту войну работы у него будет хоть отбавляй.

— Джозеф, — услышал он голос жены, — что это ты делаешь?

Он увидел в зеркале ее отражение: она величаво застыла в дверях в своем новом черном, усыпанном блестками вечернем платье, похожая на манекен в витрине магазина.

— Сними сейчас же. Теперь за обедом от тебя будет нести нафталином. Жена мэра уже раздевается, а сэр Маркус вот-вот...

— Могла бы и сказать мне, — обиделся начальник полиции. — Да если бы я знал, что придет сам сэр Маркус... Как тебе удалось залучить к нам старикана?

— Сам напросился, — горделиво ответила миссис Колкин. — Потому-то я и позвонила жене мэра.

— А старина Пайкер придет?

— Его весь день не было дома.

Начальник полиции снял форменный китель и осторожно убрал его на место. Если бы война продлилась еще год, его бы произвели в полковники: он был в самых лучших отношениях со штабом полка, снабжая офицерскую столовую бакалейными товарами, причем цены были почти как в мирное время. В следующей войне он непременно добьется, чтобы его произвели в полковники. Послышалось шуршание автомобильных шин. Это приехал сэр Маркус. Нужно было идти вниз. Жена мэра искала под диваном своего китайского мопса, который, учуяв чужих, соскочил на пол, чтобы занять оборонительную позицию: стоя на коленях и заглядывая под бахрому покрывала, она звала его нежным голосом:

— Чинки, Чинки.

Невидимый Чинки злобно рычал.

— Ну, ну, — сказал начальник полиции, стараясь придать голосу теплые нотки, — а как Альфред?

— Альфред? — спросила жена мэра, выбираясь из-под дивана. — Это не Альфред, это Чинки. — Она понимала собеседника далеко не с первого слова. — А-а, — быстро заговорила она, — вы имеете в виду Альфреда? Опять исчез.

— Чинки?

— Да нет, Альфред.

Больше с женой мэра говорить было не о чем.

Вошла миссис Колкин.

— Ну как, все в порядке, дорогая? — поинтересовалась она.

— Нет, опять пропал, — поспешил ответить начальник полиции. — Если ты имеешь в виду Альфреда.

— Он под диваном, — сказала жена мэра. — И ни за что не хочет выходить.

— Я забыла предупредить вас, дорогая, — сказала миссис Колкин. — Я полагала, вам известно, что сэр Маркус совершенно не выносит собак. Конечно, если он будет сидеть там тихо...

— Бедняжка, — сказала миссис Пайкер, — такой чувствительный, сразу ведь понял, что его здесь не любят.

Начальника полиции вдруг прорвало.

— Альфред Пайкер мой лучший друг, — брякнул он. — И я никому не позволю говорить, что здесь его не любят.

Но никто не обратил на него внимания. Служанка объявила, что пришел сэр Маркус.

Сэр Маркус вошел на цыпочках. Это был очень старый больной человек с маленьким пучком белой растительности на подбородке, напоминавшей пушок цыпленка. Он производил впечатление человека, усохшего в своей одежде, как зернышко ореха в скорлупе. Он говорил с едва заметным иностранным акцентом, и было весьма трудно определить, кто он такой: то ли еврей, то ли отпрыск какого-нибудь древнего английского рода. Казалось, все города мира оставили на нем свою печать: Иерусалим, Сент-Джеймс[17] и Вена, еврейские гетто Германии и Польши и самые изысканные каннские клубы.

— Очень мило с вашей стороны, миссис Колкин, — сказал он, — дать мне возможность... — Трудно было разобрать, что он сказал: он говорил чуть ли не шепотом. Его старые черепашьи глаза оглядели всех по очереди. — Я давно хотел познакомиться...

— Сэр Маркус, разрешите вам представить леди Пайкер, жену мэра.

Он поклонился с той слегка услужливой грацией человека, который мог бы быть ростовщиком маркизы де Помпадур.

— Такая известная фигура в Ноттвиче. — В его интонациях не слышалось ни насмешки, ни покровительства Он был просто стар. Для него все были одинаковы. Это была не его забота — различать людей.

— А я полагал, вы на Ривьере, сэр Маркус, — весело сказал начальник полиции. — Выпейте хересу. Дам просить бесполезно.

— Видите ли, я не пью, — прошептал сэр Маркус. Начальник полиции тут же сник. — Я вернулся два дня назад.

— Ходят слухи, что будет война. Как вам это нравится? Брешут, как шавки из подворотни.

— Джозеф, — укоризненно сказала миссис Колкин и многозначительно покосилась на диван.

Черепашьи глаза старика немного прояснились.

— Да-да, слухи, — повторил сэр Маркус.

— Я слышал, в «Мидленд стил» опять набирают рабочих.

— Да, верно, — тихо сказал сэр Маркус.

Служанка объявила: «Кушать подано». Ее голос напугал Чинки, он зарычал под диваном, и все пережили несколько неприятных мгновений, глядя на сэра Маркуса. Но он ничего не слышал, а может, этот шум только слегка всколыхнул его подсознание, потому что, ведя миссис Колкин к столу, он раздраженно прошептал:

— Терпеть не могу собак.

— Джозеф, налей миссис Пайкер лимонаду, — сказала миссис Колкин.

Начальник полиции заметил, что пила она с явным беспокойством. Вкус, казалось, озадачил ее, она потянула носом и попробовала еще.

— В самом деле, — сказала она, — какой вкусный лимонад. Такой ароматный.

Сэр Маркус отказался от супа, отказался он и от рыбы; когда подали первое блюдо, он склонился над большой посеребренной вазой для цветов с надписью «Джозефу Колкину от сотрудников по...» (надпись бежала вокруг вазы, и конца ее не было видно) и прошептал:

— Можно мне сухой бисквит и немного кипятку? Мой врач не позволяет мне по вечерам ничего другого, — пояснил он.

— Вот несчастье, — посочувствовал начальник полиции. — Когда стареешь, ни выпить, ни поесть в свое удовольствие... — Он уставился на свой пустой стакан: ну что это за жизнь! Вырваться бы сейчас к ребятам, почувствовать себя мужчиной, в конце концов, показать им, кто их начальник.

Леди Пайкер вдруг сказала:

— Эти косточки как раз для Чинки, — и тут же прикусила язык.

— Кто это Чинки? — прошептал сэр Маркус.

— У миссис Пайкер очень красивый кот, — быстро нашлась миссис Колкин.

— Я рад, что не собака, — прошептал сэр Маркус. — В собаках есть что-то такое... — Старая рука с куском галеты беспомощно повела в воздухе. — И особенно — в китайских мопсах... — Тяв-тяв-тяв, — с необычайной злобой передразнил он и отхлебнул немного кипятку.

Это был человек, почти лишенный удовольствий: самым его сильным чувством была злоба, его главной целью — сохранение основного своего состояния — жизни, которая уже едва теплилась, как ни старался он зарядить себя энергией под каннским солнцем. Он был согласен есть галеты до конца дней своих, если это продлит ему жизнь.

«Старик уже недолго протянет», — подумал начальник полиции, глядя, как сэр Маркус запил водой последние крошки и достал белую таблетку из плоской золотой коробочки, которую он держал в кармане жилета. Сердце. Об этом можно было судить по тому, как он говорит, и по тому, как он ездит — в специальных вагонах, — когда путешествует по железной дороге, и в кресле на колесах, бесшумно передвигающем его по длинным коридорам «Мидленд стил». Начальник полиции встречал его несколько раз на приемах. После Всеобщей забастовки[18] сэр Маркус, в знак признания заслуг полиции, подарил управлению спортивный зал со всем снаряжением, но никогда еще сэр Маркус не посещал его дома.

О сэре Маркусе знали многие. Вся беда только в том, что слухи о нем были противоречивы. Находились люди, которых имя его наводило на мысль, что он грек. Другие, напротив, были почти убеждены в том, что его родина — еврейское гетто. Те, кто имел с ним дело, говорили, что он происходит из старинного английского рода. Его нос еще ничего не доказывал. Таких носов сколько угодно в Корнуолле и на западе страны. Его имя никогда не появлялось в «Кто есть кто», и один предприимчивый журналист, который однажды попытался записать историю его жизни, столкнулся с необычайными пробелами в его биографии: совершенно невозможно было установить источники ходивших о нем слухов. По некоторым сведениям, Маркус в молодости был обвинен в том, что обокрал одного из посетителей марсельского борделя. Однако никаких документов на этот счет не существовало. В бумагах был пробел. И вот теперь этот человек — один из богатейших людей в Европе — сидел здесь, в этой столовой, обставленной тяжелой, в стиле Эдуардов, мебелью, и стряхивал с жилета крошки печенья.

Никто даже не знал, сколько ему лет, разве что его дантист: начальнику полиции почему-то пришло в голову, что возраст человека можно определить по зубам. Но — опять же — в его возрасте зубы у него, скорей всего, не свои: еще один пробел в биографии.

— Мы бы, конечно, не оставили их наедине с вином, правда? — живо сказала миссис Колкин, поднявшись из-за стола и бросив на мужа холодный предупреждающий взгляд. — Но им, наверное, надо о многом поговорить.

Когда дверь закрылась, сэр Маркус сказал:

— Я где-то уже видел эту женщину, и тогда она была с собакой. Я в этом уверен.

— Вы не возражаете, если я налью себе немного портвейна? — сказал начальник полиции. — Я не сторонник пить в одиночку, но раз уж вы действительно не хотите... может быть, сигару?

— Нет, — прошептал сэр Маркус, — я не курю. Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз по поводу этого Рейвена. Дейвис волнуется. Беда в том, что он видел этого парня. Совершенно случайно. Во время кражи в конторе одного своего друга на Виктория-стрит. Он зашел туда под каким-то предлогом. И теперь он, видите ли, вбил себе в голову, что этот дикарь хочет убрать его с дороги. Как свидетеля.

— Скажите ему, — напыщенно проговорил начальник полиции, наливая себе еще стакан вина, — что ему нечего бояться. Этот человек почти что у нас в руках. Мы знаем, где он сейчас. Он окружен. Мы только ждем рассвета, когда он покажется.

— Зачем вообще ждать? Не лучше ли было бы, — прошептал сэр Маркус, — схватить этого идиота прямо сейчас?

— Понимаете, он вооружен. В темноте всякое может случиться. Он может уйти. И еще одно. С ним его подружка. Это не дело, если он скроется, а девушку убьют.

Сэр Маркус склонил голову на руки, которые праздно лежали на столе, так как рядом не было ничего, чем он мог бы занять их: ни печенья, ни стакана кипятку, ни таблетки.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — мягко сказал он. — В какой-то степени мы несем за это ответственность. Из-за Дейвиса. Если возникнут неприятности, если девушку убьют, мы не пожалеем денег, чтобы поддержать полицию. Если будет вестись расследование, лучший адвокат... У меня тоже, как вы, наверное, догадываетесь, есть друзья...

— Лучше было бы подождать до рассвета, сэр Маркус. Поверьте мне. Я знаю, как обстоят дела. Я ведь был солдатом, понимаете.

— Да, понимаю, — сказал сэр Маркус.

— Похоже, наш добрый старый английский бульдог снова возьмет их за глотку, а? Слава богу, наше правительство настроено решительно.

— Да, да, — сказал сэр Маркус, — я бы сказал, все уже почти на мази. — Черепашьи глаза старика переместились на графин. — Выпейте еще стаканчик портвейна, майор. На меня не обращайте внимания.

— Что ж, сэр Маркус, если вы не возражаете, я, пожалуй, пропущу еще стаканчик на сон грядущий.

— Я очень рад, что у вас такие хорошие новости, — сказал сэр Маркус. — Не дело, когда вооруженный бандит болтается по улицам Ноттвича. Вы не должны рисковать жизнью своих людей, майор. Лучше пусть умрет этот подонок, чем один из ваших молодцов. — Он вдруг откинулся на спинку стула и стал ловить ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. — Таблетку. Пожалуйста. Быстрей, — проговорил он.

Начальник полиции вытащил коробочку из его кармана, но сэр Маркус уже почувствовал себя лучше. Он взял таблетку сам.

— Вызвать вашу машину, сэр Маркус? — спросил начальник полиции.

— Нет-нет, — прошептал тот, — опасность уже миновала. Только боль еще не прошла. — Он озирал своими старческими остекленевшими глазами крошки на брюках. — О чем мы говорили? Ваши молодцы... да, вы не должны рисковать их жизнью. Они еще понадобятся стране.

— Совершенно справедливо.

— Для меня этот... негодяй, — со злобой прошептал сэр Маркус, — просто предатель. Сейчас такое время, когда дорог каждый человек. Я бы относился к нему как к предателю.

— Совершенно с вами согласен.

— Еще стаканчик, майор.

— Да, пожалуй.

— Подумать только, сколько годных к военной службе людей оторвет этот парень от настоящего дела, даже если он никого и не застрелит. Тюремщики. Полицейская охрана. Он будет находиться на полном государственном обеспечении, тогда как другие...

— Умирают. Вы правы, сэр Маркус.

Пафос беседы достиг своей цели. Ему вспомнился френч в шкафу: надо почистить пуговицы, пуговицы с королевским гербом. Запах нафталина все еще витал вокруг него. Он сказал:

— Есть где-то уголок земли чужой, который навсегда... Шекспир знал что к чему... Старый Гант[19] сказал, что...

— Было бы гораздо лучше, майор Колкин, если бы ваши люди не рисковали. Пусть стреляют, как только он покажется, без предупреждения. Сорняки надо вырывать... с корнем.

— Это несомненно.

— Про вас говорят, что вы своим людям как отец родной.

— Это же сказал мне однажды и старина Пайкер. Только, боже ты мой, он имел в виду совсем другое. Как жаль, что вы не можете со мной выпить, сэр Маркус. Вы знающий человек. Вы понимаете чувства офицера. Когда-то я был в армии...

— Возможно, через неделю вы снова окажетесь в ней.

— Вы понимаете чувства человека. Я не хочу, чтобы нас что-либо разъединяло. Есть одна вещь, которую я не хотел бы от вас скрывать. Она на моей совести. Под диваном действительно была собака.

— Собака?!

— Китайский мопс по кличке Чинки. Я не знал, как...

— Она же сказала, что это кот.

— Она не хотела, чтобы вы знали.

— Я не люблю, когда меня обманывают, — проговорил сэр Маркус. — Я позабочусь о Пайкере на выборах. — Он устало, но тихо вздохнул, как будто слишком многие дела требовали его внимания, слишком много их надо было уладить, слишком многим надо было отомстить, и все это растягивалось надолго, очень надолго, а ведь и так уже слишком много дней прошло со времен гетто и истории в марсельском борделе, если только все это вообще когда-нибудь было: гетто и марсельский бордель. Он вдруг прошептал: — Так вы позвоните сейчас в управление и прикажете стрелять, как только он покажется? Скажите, что берете всю ответственность на себя. Я вас не оставлю.

— Я не вижу, как... как...

Руки старика нетерпеливо дернулись: так много еще нужно уладить.

— Послушайте меня. Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить. В десяти милях отсюда находится учебное подразделение. Я могу устроить так, что сразу же, как только объявят войну, вы в чине полковника будете командовать им.

— А полковник Бэнкс?

— Его переведут.

— Вы хотите сказать — если я позвоню?

— Нет. Я хочу сказать, если вы добьетесь успеха.

— И этого парня убьют?

— Он никому не нужен. От него уже проку не будет. Не понимаю, почему вы колеблетесь. Выпейте еще стаканчик.

Начальник полиции потянулся к графину и подумал, но с меньшим удовольствием, чем ожидал: «Полковник Колкин». Только не мог он не вспомнить и другого. Он был старым сентиментальным человеком. Он вспомнил свое назначение, оно было «заслужено», конечно, не больше, чем было бы заслужено назначение в учебное подразделение, но тут в нем пробудилось чувство гордости за его полицейское отделение, — лучшее в стране, — где, он, Колкин, был начальником.

— Пожалуй, мне уже хватит, — извиняющимся тоном выговорил он. — Это дурно влияет на мой сон, и жена...

— Ну что ж, полковник, — сказал сэр Маркус, щуря свои старые глаза, — можете во всем рассчитывать на меня.

—— Я бы всей душой, — с мольбой в голосе отозвался начальник полиции. — Я бы хотел угодить вам, сэр Маркус. Но я не вижу, как... Полиция этого не сделает.

— Никто ничего не узнает.

— Не думаю, чтобы они ослушались моих приказаний. Только не в таком деле.

— Вы хотите сказать, что при всем вашем положении, — прошептал сэр Маркус, — у вас нет влияния?

В его словах прозвучало удивление человека, который всегда заботился о том, чтобы оказывать влияние даже на самых низших из своих подчиненных.

— Я бы хотел угодить вам.

— Вот телефон, — сказал сэр Маркус. — Во всяком случае, вы можете использовать свое влияние. Я никогда не прошу человека сделать больше, чем он может.

— Они у меня хорошие ребята, — сказал начальник полиции. — Я частенько по вечерам захожу в управление, чтобы пропустить стаканчик-другой. Очень ревностно относятся к службе. Отличные ребята. Они его возьмут. Не беспокойтесь, сэр Маркус.

— Вы хотите сказать — мертвого?

— Живого или мертвого. Уйти ему они не дадут. Ребята что надо.

— Но его надо взять мертвым, — сказал сэр Маркус и чихнул. Казалось, на новый вдох у него уже нет сил. Он опять откинулся на спинку стула, едва дыша.

— Но мне трудно просить их об этом, сэр Маркус. Нет, только не это. Ведь это же убийство.

— Чепуха.

— Вечера с ребятами очень много для меня значат. А ведь я даже показаться у них не смогу после этого. Уж лучше я останусь тем, кем был. Меня назначат начальником трибунала. Пока будут войны, будут и дезертиры.

— Должности для вас может и не оказаться, — сказал сэр Маркус. — Я мог бы об этом позаботиться. — Запах нафталина, словно в насмешку, снова донесся до Колкина. — Я могу устроить так, что вы и в начальниках полиции недолго проходите. Вы и Пайкер. — Он издал носом какой-то странный тихий свист. Он был слишком стар, чтобы смеяться и понапрасну утруждать легкие.

— Нет. Лучше не надо. Послушайте, сэр Маркус, я поставлю людей у вашей конторы. Они будут охранять Дейвиса.

— Дейвис меня не очень волнует, — сказал сэр Маркус. — Вызовите, пожалуйста, мою машину.

— Ради вас я бы сделал все, что угодно, сэр Маркус. А дам вы больше не хотите повидать?

— Нет-нет, — прошептал сэр Маркус, — особенно теперь, когда я узнал про собаку. — Колкину пришлось помочь ему встать и подать трость. Несколько сухих крошек застряли у него в бороденке. — Если за вечер передумаете, позвоните мне. Я не буду спать, — закончил он.

«Человек в его возрасте, — сочувственно подумал начальник полиции, — очевидно, думает о смерти по-иному. Она угрожает ему в любой момент: поскользнется на тротуаре или в собственной ванной — и все. Должно быть, в его просьбе нет ничего странного: старость — тоже своего рода отклонение от нормы, это надо учитывать». Но, глядя на то, как сэра Маркуса ведут, поддерживая, по аллее и усаживают в широкую машину на мягкие подушки, он не мог не сказать себе: «Полковник Колкин, полковник Колкин», а немного погодя добавил: «Кавалер ордена Бани».

В гостиной тявкала собачка. Наверное, им все же удалось выманить ее; надо сказать, пес был очень нервный, и если чужой человек заговаривал с ним слишком неожиданно или резко, он начинал с пеной у рта носиться кругами, подметая шерстью ковер не хуже пылесоса, и при этом визжал почти человеческим голосом. «Эх, улизнуть бы отсюда, чтоб никто не заметил, да выпить с ребятами», — подумал было начальник полиции. Но эта мысль не рассеяла его уныния и растерянности. Возможно ли, чтобы сэр Маркус лишил его даже этого? По сути, он уже его лишил. Какие уж тут вечера с ребятами, когда у тебя такое на уме? Он прошел в кабинет и сел у телефона. Через пять минут сэр Маркус будет дома. У него уже отняли так много, что, согласившись, он, безусловно, вряд ли что-нибудь потеряет. Но он сидел и не мог решиться, маленький и толстый задиристый барышник, всю жизнь проходивший под каблуком у жены.

— Что это ты тут делаешь, Джозеф? — сунув голову в дверь, окликнула она. — Иди-ка лучше поговори с миссис Пайкер.

4

Сэр Маркус со своим слугой — тот, помимо всего прочего, был еще и дипломированным санитаром — жил на верхнем этаже уже упомянутого огромного здания на Тэннериз. Другого дома у него не было. В Лондоне он останавливался в «Клэридже», в Каннах — в «Ритце». Слуга встретил хозяина с креслом на колесах у входа в здание, ввез его в лифт, а потом по коридору — в кабинет. Температура в комнате была отрегулирована, телетайп тихонько постукивал у рабочего стола. Занавески не были задернуты, и сквозь широкие двойные стекла виднелось раскинувшееся над Ноттвичем ночное небо, то и дело раскраиваемое лучами прожекторов с аэродрома в Хэнлоу.

— Ты можешь ложиться, Моллисон. Я не буду спать.

Сэр Маркус спал теперь очень мало. Жить ему оставалось уже недолго, а несколько часов сна заметно укорачивали и это оставшееся время. Да он и не нуждался во сне, так как почти не тратил энергии. Пододвинув поближе телефон, он прочел сначала меморандум, лежавший на столе, потом сообщения телетайпа. И еще о приготовлениях к химической тревоге, назначенной на утро. Все служащие первого этажа, которые, возможно, понадобятся на улице, противогазами обеспечены. Ожидали, что сирены загудят сразу же, как только пройдут часы пик и начнется работа в учреждениях. Водители грузовиков и рассыльные наденут противогазы сразу же, как только приступят к работе. Только в этом случае можно быть уверенным, что они не забудут их где-нибудь и, будучи задержаны как нарушители, не проведут впустую в больнице драгоценные часы, принадлежащие «Мидленд стил».

А время стоило сейчас дороже, чем когда-либо с ноября 1918 года. Сэр Маркус читал сообщения телетайпа о ценах. Военные акции продолжали подниматься, а с ними лезли вверх и акции стали. То, что британское правительство прикрыло выдачу всяких экспортных лицензий, ровным счетом ничего не значит: со времени наступления Хейга[20] на линию Гинденбурга[21] государство еще ни разу не закупало столько вооружения. У сэра Маркуса было много друзей в разных странах; он регулярно проводил с ними зиму в Каннах или на яхте Соппельса у острова Родос; он приходился близким другом миссис Крэнбайм. Сейчас нельзя экспортировать оружие, однако все еще можно вывозить никель и большинство других редких металлов, необходимых для производства вооружения. В тот вечер, когда яхту немного покачивало и Розена так некстати стошнило прямо на черный атлас миссис Зиффо, миссис Крэнбайм сказала вполне определенно, что даже после объявления войны британское правительство не запретит вывоз никеля в Швейцарию и другие нейтральные страны, если только потребности Англии будут удовлетворяться в первую очередь. Так что грядущее действительно представлялось в розовом свете, уж на слово миссис Крэнбайм вполне можно положиться. В ее распоряжении были сведения из первых рук, а точнее, из уст солидного государственного деятеля, чьим расположением она пользовалась.

Теперь все, казалось, складывалось совершенно определенно: сэр Маркус прочел сообщение телетайпа о том, что два правительства, которые главным образом и затронул ультиматум, отказываются принять его в любом виде. Вероятно, дней через пять по крайней мере четыре державы окажутся втянутыми в войну: боеприпасов потребуется примерно на миллион фунтов в день.

И все же сэр Маркус не чувствовал себя счастливым. Дейвис все испортил. Когда он намекнул этому каплуну, что убийца не должен пожать плоды своего преступления, он и думать не думал ни о какой нелепой проделке с ворованными банкнотами. А теперь вот сиди всю ночь и жди телефонного звонка. Он как можно удобнее пристроил свое старое худое тело на воздушных подушках: сэр Маркус так же болезненно ощущал свои кости, как, наверное, ощущает их скелет, заключенный в своем последнем обиталище — цинковом гробу. Часы пробили полночь. Итак, он прожил еще один день.

Глава V

1

Рейвен ощупью пробрался в дальний конец сарая, где были сложены мешки. Он взбил их, как взбивают подушки, и заботливо сказал:

— Здесь ты сможешь немного отдохнуть.

Энн позволила ему усадить ее в углу на кучу мешков.

— Холодно, — сказала она.

— Ложись, я принесу еще несколько штук.

Он чиркнул спичкой, и крошечный огонек затрепетал в густой холодной темноте. Он принес мешки, укрыл ее и погасил спичку.

— А нельзя было оставить свет? — спросила Энн.

— Это опасно. Во всяком случае, — сказал он, — мне так лучше. Ты не видишь меня в темноте. И не видишь этого. — Он коснулся губы. Он постоял у двери, прислушиваясь, и услышал, как кто-то споткнулся о кучу шлака, а немного погодя — приглушенный голос. — Мне надо подумать, — сказал он. — Они знают, что я здесь. Может, тебе лучше уйти? Против тебя у них ничего нет. А то, когда заявятся, начнется пальба.

— Ты думаешь, они знают, что и я здесь?

— Наверняка они за нами следили.

— Тогда я останусь, — сказала Энн. — Пока я здесь, никакой стрельбы не будет. Они будут ждать до утра, до тех пор, пока ты не выйдешь.

— Вот это по-товарищески, — с угрюмой недоверчивостью пробормотал он: он опять начал в ней сомневаться.

— Я же сказала тебе, я на твоей стороне.

— Надо подумать, как отсюда удрать, — сказал он.

— Лучше отдохни пока. У тебя вся ночь впереди.

— Знаешь, а тут... хорошо, — признался Рейвен. — Темно. Спрятались от этого проклятого мира, как в нору. — Он не хотел подходить к ней, а сидел в противоположном углу с пистолетом на коленях. — О чем ты думаешь? — подозрительно спросил он.

Ее смех удивил и рассердил его.

— Как дома, — сказала Энн.

— Не надо мне про дом, — сказал Рейвен. — Побывал я уже в одном доме — до сих пор забыть не могу.

— Расскажи мне. Да, а как тебя зовут?

— Ты же и так знаешь. Читала в газетах.

— Нет, я имею в виду... как тебя назвали, когда крестили?

— Крестили! Христиане чертовы. Ты думаешь, в наше время кто-нибудь подставляет другую щеку? — Он негодующе стукнул барабаном револьвера по шлаковому полу. — Как бы не так. — Он слушал, как она дышит в противоположном углу, ее не видно, до нее не дотянуться, и его поразило странное чувство, что он что-то упустил. — Я не про тебя. Вот ты-то как раз христианка.

— Разве? — сказала Энн.

— Я повел тебя в тот дом, чтобы убить...

— Убить меня?

— А ты как думала? Не любовь же крутить? Да и куда мне. Герой-любовник...

— Почему же ты меня не убил?

— Люди появились. Только поэтому. А ты думала, я в тебя влюбился? Я вообще не могу влюбиться. Так уж я устроен. Никто не скажет, что я распустил нюни из-за юбки... Почему ты не сообщила обо мне в полицию? — продолжал он в отчаянии. — Почему ты их сейчас не позовешь?

— Но у тебя же пистолет.

— Я не стану стрелять.

— Почему?

— Не такой я человек, — сказал он. — Если люди со мной поступают по совести, я с ними тоже по-человечески. Ну, давай, кричи. Я ничего не сделаю.

— Послушай, — сказала Энн. — Сегодня вечером ты спас меня. Неужели мне надо просить у тебя разрешения на право быть благодарной?

— Та шантрапа не убила бы тебя. Кишка тонка. Чтобы убить, нужно быть мужчиной.

— Но твой друг Чамли почти дошел до этого. Он чуть не задушил меня, когда догадался, что я заодно с тобой.

— Заодно со мной?

— Ну да. Я ведь искала того же человека, что и ты.

— Подлец и ублюдок. — Он принялся размышлять, поигрывая пистолетом, но мысли его неудержимо стремились в ту сторону, где сидела Энн. Чувство ненависти, давно ставшее для него привычным, покидало его, и это его пугало.

— А голова у тебя варит. Ты мне нравишься.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Ты-то понимаешь. Хотел бы я доверить тебе одно дело, да не могу.

— Что же это, секрет?

— Нет, не секрет. Кошка, понимаешь. Я оставил ее у себя в комнате в Лондоне, когда за мной пришли. Ты, наверное, могла бы за ней присмотреть.

— Вы разочаровываете меня, мистер Рейвен. Я думала, вы расскажете, по крайней мере, о нескольких убийствах. — И вдруг с неожиданной серьезностью воскликнула: — Вспомнила. Место, где работает Дейвис.

— Дейвис?!

— Тот человек, которого ты называешь Чамли. Я уверена в этом. «Мидленд стил». На улице около «Метрополя». Не дом, а целый дворец.

— Я должен отсюда выбраться, — сказал Рейвен, колотя пистолетом по смерзшейся земле.

— А ты не можешь пойти в полицию?

— Я?! — спросил Рейвен. — Чтобы я пошел в полицию?! — Он рассмеялся. — Было бы недурно, а? Самому протянуть им руки — давайте вяжите.

— Надо что-то придумать, — задумчиво сказала Энн.

Она замолчала — и словно исчезла.

— Ты здесь? — резко спросил он.

— Куда я денусь, — ответила она. — Что с тобой?

— Странно как-то чувствовать себя одиноким.

Угрюмая недоверчивость вновь овладела им. Он зажег сразу две спички и поднес их к лицу, чтобы было видно его обезображенную губу.

— Смотри, — сказал он. — Хорошенько смотри. — Огонек догорал ровно, не колеблясь. — Не станешь же ты помогать мне, правда? Мне, вот такому?

— Не беспокойся, — сказала она. — Ты мне нравишься.

Пламя жгло ему пальцы, но он продолжал держать спички, пока они не догорели, и боль была ему в радость. Только радость эта пришла слишком поздно, и он отринул ее. Он сидел в темноте, чувствуя, что слезы закипают у него на глазах, но плакать он не умел. Он так и не научился этому искусству — плакать. Он отполз немного из своего угла по направлению к ней, нащупывая путь на полу пистолетом, и спросил:

— Тебе холодно?

— Бывают места и потеплее, — пошутила Энн.

У него оставалось еще несколько мешков, на которых он сидел. Он подтолкнул их ей.

— Закутайся, — сказал он.

— А ты?

— Разберемся. Уж о себе-то я всегда позабочусь, — резко сказал он, как будто ненавидел ее. Его руки так замерзли, что даже стрелять ему, наверное, было бы трудно. — Я должен отсюда выбраться.

— Мы что-нибудь придумаем. Лучше поспи!

— Да не могу я спать, — признался он. — В последнее время мне снятся плохие сны.

— Давай рассказывать друг другу сказки. Сейчас как раз время детское.

— Не знаю я никаких сказок.

— Ну, тогда я тебе расскажу. Какую? Смешную?

— Вряд ли что меня рассмешит.

— Хочешь про козла и капусту?

— Капуста...[22] Я про деньги слышать не могу.

Теперь, когда он приблизился к ней — темная сгорбленная фигура, не понимающая ни слова из того, что она говорила, — она могла его видеть и слегка посмеивалась над ним, хорошо зная, что он этой насмешки никогда не поймет.

— Я расскажу тебе про лиса и кошку, — сказала она. — Ну, слушай. Кошка встретила в лесу лиса, а она не раз слыхала, что лис ужасно гордится своей хитростью. И вот она целый день присматривалась к нему, а потом и спрашивает: «Как вы поживаете, мистер лис?» Но лис был очень гордый. «Как смеешь ты, несчастная помоечница, показываться мне на глаза? Что ты вообще понимаешь в жизни?» — надменно воскликнул он. «Да уж кое-что», — сказала кошка. «Ну?» — спрашивает лис. «Ну, например, я знаю, как убежать от собак, — сказала кошка. — Когда они за мной погонятся, я тут же лезу на дерево». Тут лис ужасно заважничал: «У тебя одна хитрость, а у меня их не меньше сотни. У меня их целый мешок. Идем со мной, я тебе покажу». А тут как раз подкрался к ним охотник с четырьмя борзыми. Кошка прыг на дерево и кричит: «Ну и где же твой мешок, мистер лис?» Но собаки его уже сцапали. А кошка, потешаясь над ним, говорила ему так: «Мистер Всезнайка, будь в вашем мешке лишь одна эта хитрость, вы бы сейчас спокойненько сидели себе на дереве вместе со мной».

Энн замолкла и прошептала темной фигуре рядом:

— Ты спишь?

— Нет, — ответил Рейвен, — не сплю.

— Теперь твоя очередь.

— Не знаю я никаких сказок, — угрюмо и жалко признался он.

— Даже таких? И чему тебя в школе учили!

— Читать и писать, — ответил он. — У меня сейчас голова совсем другим занята. Столько нужно обдумать.

— Ладно. Кое у кого сейчас голова занята не меньше твоего.

— Кого ты имеешь в виду?

— Да тех, кто заварил всю эту кашу, кто убил старика. Ты знаешь, о ком я. О друге Дейвиса.

— Да брось ты, — воскликнул он. — Какой еще друг Дейвиса? — Он сдержал гнев. — Я говорю не про убийство. Я говорю, что они меня продали.

— Да, конечно, — живо отозвалась Энн. — Ты хотел убить меня, но это пустяки.

Он поднял глаза в надежде разглядеть ее в темноте.

— Пустяки?

— Убийства бывают разные, — сказала Энн. — Будь здесь со мной тот человек, который убил... как там звали этого старика?..

— Не помню.

— Я тоже. Все равно нам не выговорить его фамилии.

— Продолжай. Так, значит, будь он здесь...

— Ну, я бы позволила тебе застрелить его и даже пальцем бы не шевельнула, чтоб его защитить. И даже сказала бы тебе потом: «Молодец». — Эта тема оживила ее. — Ты помнишь, я говорила тебе, что до сих пор не могут изобрести противогазов для грудных детей? Вот что должно быть у него в голове. Матери, живые, смотрят через стекла противогазов, как их детей выворачивает наизнанку.

— Беднякам повезет, — упрямо сказал он. — А до богатых какое мне дело? Проклятая жизнь! А зачем люди детей заводят? — Она едва различала в темноте его напряженную скорчившуюся фигуру. — Любят только себя, — сказал он. — Им одно лишь — поразвлечься, и плевать они хотели, что кто-то увидит свет уродом. Три минуты в постели или под стенкой, а тому, кто родится, целую жизнь маяться. — Он невесело засмеялся, отчетливо представив себе кухонный стол, кухонный нож на полу, платье матери, все залитое кровью. Он пояснил: — Видишь ли, я прошел воспитание в одном из детских домов его величества. Их так и называют — дома. Что, ты думаешь, значит слово «дом»? — Но он не дал ей ответить. — По-твоему, это муж, у которого есть работа, газовая плита на кухне и двуспальная кровать, домашние туфли, детская колыбелька и все такое прочее? Это не дом. Дом — это карцер, куда сажают тех, кто разговаривал на молитве. За любую мелочь — порка или сажают на хлеб и воду. А того, кто вздумает немного пошалить, сержант тут же отдерет за волосы. Вот в каком доме я вырос.

— Но ведь он пытался изменить этот мир, разве нет? Он был такой же простой человек, как и мы?

— О ком ты?

— Да все об этом убитом, как там его... Разве ты не читал о нем в газетах? Как он урезал военные расходы, чтобы помочь расчистить трущобы? Я помню фотоснимки: он осматривает новые квартиры, разговаривает с детьми. Он был не из богатых. Такой бы не стал начинать войну. За это его и убрали. Держу пари, есть такие, которым его смерть открыла путь к наживе. К тому же, всего в жизни он добился сам, так было написано в некрологах. Его отец был вором, а мать покончила жизнь...

— Самоубийством? — прошептал Рейвен. — Ты читала, как она...

— Она утопилась.

— Да-а, — протянул Рейвен, — послушаешь тебя и поневоле задумаешься...

— Вот-вот, я бы сказала человеку, который его убил... стоило бы задуматься, что он сделал.

— Возможно, — сказал Рейвен, — он не знал, о чем сейчас пишут газеты. Люди, заплатившие ему, — те-то все знали. Если б нам было известно все, что нужно, мы бы, наверное, сумели залезть в его шкуру.

— Слишком долго нам пришлось бы разговаривать, прежде чем я поняла бы, зачем он это сделал. Сейчас, во всяком случае, нам не мешало бы поспать.

— Мне нужно подумать, — сказал Рейвен.

— Когда поспишь, то и думается лучше.

Но холод не давал ему уснуть; все мешки он отдал ей, тесное черное пальто уже до того износилось, что стало тонким, как простыня. Из-под двери сильно задувало, это был, вероятно, северо-восточный ветер, примчавшийся по холодным рельсам из Шотландии и несущий с моря леденящий туман. «У меня ведь не было никакого зла на старика. Ну, право же, что он мне сделал?» — подумал Рейвен. «Я бы позволила тебе застрелить его и даже сказала бы потом: «Молодец». У него вдруг появилось сумасшедшее желание встать, выйти с пистолетом в руке, а там пусть их палят. «Мистер Всезнайка, — сказала бы она тогда, — будь в вашем мешке лишь одна эта хитрость, собаки бы...» Но тут ему показалось, что то, что он сейчас узнал о своей жертве, только прибавляет Чол-мон-дели вины. Чол-мон-дели обо всем знал. За это он получит еще одну пулю в живот, да и хозяин его тоже. Но как найти того, второго? Тут могла помочь только фотография, та самая, которую он видел у министра в спальне: лицо молодого человека со шрамом, — сейчас он, наверно, уже старик.

— Ты спишь? — спросила Энн.

— Нет, — ответил он. — А что такое?

— Мне показалось, кто-то ходит.

Он прислушался. Ничего. Только доска стучала, оторванная ветром.

— Спи, — сказал он. — Тебе бояться нечего. До рассвета они сюда не сунутся.

«Где же эти двое могли встретиться, когда были молодыми?» — подумал он. Уж, конечно, не в таком доме, в каком он провел свое детство: в доме с холодными каменными лестницами, надтреснутым повелительным звонком и тесными карцерами для нарушителей порядка. Совершенно неожиданно для себя Рейвен задремал, и ему приснился старый министр. Он шел ему навстречу и просил: «Застрели меня. Стреляй прямо в лицо», а Рейвен будто бы еще мальчонка, и в руках у него рогатка. Он заливается слезами и не хочет стрелять, а старый министр уговаривает: «Стреляй, мальчик, и мы вместе пойдем домой. Стреляй».

Так же неожиданно Рейвен проснулся. Рука и во сне крепко сжимала пистолет. Он был направлен в угол, где спала Энн. Он услышал шепот, похожий на шепот секретарши министра, когда она пыталась позвать на помощь, и, с ужасом вглядевшись в темноту, спросил:

— Ты спишь? Что ты там шепчешь?

— Нет, не сплю, — сказала Энн и, словно оправдываясь, добавила: — Я молилась.

— Ты веришь в Бога? — спросил Рейвен.

— Не знаю, — ответила она. — Разве что иногда. Это привычка — молиться. Вреда от нее нет. Это все равно что плюнуть через плечо, когда черная кошка перебежала дорогу. Нам всем нужна удача.

— В детском доме мы много молились, — припомнил Рейвен. — Два раза в день и еще каждый раз перед едой.

— Ну и что?

— Да ничего. Только ведь с ума можно сойти, когда все напоминает тебе о том, что прошло и с чем покончено. Иногда хочется начать все сначала, а потом увидишь, как кто-нибудь молится, или запах какой-нибудь тебе напомнит о чем не надо, или в газете что-нибудь прочтешь — и все.

Он пододвинулся к ней поближе: в холодном сарае ему было так одиноко, но еще большее одиночество он испытывал от сознания того, что там, снаружи, его уже поджидают. Они ждут рассвета, чтобы взять его безо всякого риска. Ему очень хотелось отправить ее отсюда сразу же, как только станет светлеть, а самому остаться и драться с ними до последнего. Но это значило бы развязать руки Чол-мон-дели и его хозяину. Это как раз и доставило бы им наибольшее удовольствие.

— Однажды я читал (я вообще люблю читать) что-то о психо... психо...

— Ладно, — сказала Энн, — я знаю, что ты имеешь в виду.

— Похоже, что сны что-то значат. Я имею в виду, по ним можно много узнать, вот как на картах гадают.

— Знала я одну женщину, — сказала Энн. — Она так здорово гадала, что аж мурашки по коже бегали. А карты у нее были необычные[23] — с какими-то жуткими картинками. Висельник...

— Да нет, я не про то, — перебил ее Рейвен. — Эх, черт, не умею я толком объяснить. Мне это непонятно. Но вроде, если расскажешь свои сны... Будто на тебе груз какой, ты уже с ним родился, потому что и мать с отцом, и их родители... похоже, все идет в глубь веков, как говорится в Библии — первородный грех. Ты растешь, и груз твой растет, и никуда от этого не денешься. Все твои грехи, все, что ты должен был сделать, да не сделал... — Он поднес ладони к своему мрачному, угрюмому лицу — лицу убийцы. — А расскажешь все это — и будто исповедуешься у священника. Исповедался и начал жить сначала. То есть рассказываешь этим врачам все, каждый сон, какой видел, и потом уже не хочешь делать этого. Только рассказывать надо все.

— Даже всякую несуразицу? — спросила Энн.

— Все. А когда расскажешь, все пройдет.

— Вряд ли, — сказала Энн.

— Может быть, я не так рассказываю. Но там было так написано. Я даже подумал, что не мешало бы как-нибудь попробовать.

— В жизни много странного. Например, то, что мы с тобой здесь, и то, что ты хотел убить меня. И то, что я верю, что мы можем предотвратить войну. Это твое «психо» — ничуть не более удивительная вещь, чем все остальное.

— Понимаешь, важно одно: избавиться от груза, — сказал Рейвен. — Дело даже не в том, что делает врач, а как ты ко всему этому относишься. Вот, например, я рассказывал тебе о детском доме, как нас держали на хлебе и воде и заставляли молиться — и, когда я все это рассказал, я понял, что это не так уж важно. — Он вполголоса выругался. — Я всегда говорил, что не раскисну из-за юбки. Я всегда думал, что моя губа не даст мне раскиснуть. Раскисать опасно. Становишься медлительным. На моих глазах такое не раз случалось с другими. Они либо кончали в тюрьме, либо им выпускали кишки бритвой. А теперь я тоже раскис, раскис, как все...

— Ты мне нравишься, — сказала Энн. — Я твой друг...

— Я ничего у тебя не прошу, — сказал Рейвен. — Я отлично знаю, что я урод. Одно прошу: не будь как все. Не ходи в полицию. Любая юбка на твоем месте сделала бы именно это. Так уж не раз бывало. Но ты не юбка. Ты девушка.

— Я чужая девушка.

— Это для меня не имеет значения, — с болью выкрикнул он в холод и темноту сарая — его гордость была уязвлена. — Я только и прошу, чтоб ты не продала меня.

— Я не собираюсь идти в полицию, — успокоила его Энн. — Обещаю тебе, что не пойду. По мне, ты не хуже любого другого мужчины — кроме моего друга.

— Я тут думал, что, пожалуй, мог бы рассказать тебе кое-что... из моих снов... как врачу. Понимаешь, я знаю врачей. Им нельзя доверять. Перед тем как поехать сюда, я зашел к одному. Хотел, чтобы он подправил мне губу. А он попытался усыпить меня наркозом и вызвать полицию. Нет, им нельзя доверять. Но тебе я бы мог довериться.

— Мне ты можешь смело доверять, — сказала Энн. — В полицию я не пойду. Но ты лучше поспи, а сны расскажешь потом, если захочешь. Ночь длинная.

От холода у него вдруг неудержимо застучали зубы, и Энн заметила это. Она протянула руку и тронула его за рукав пальто.

— Ты замерз, — сказала она. — Отдал мне все мешки.

— Они мне не нужны. У меня есть пальто.

— Мы ведь друзья, правда? — сказала Энн. — Возьми два мешка.

— Тут, наверное, есть еще, — сказал он. — Я поищу. — Он зажег спичку и пошел вдоль стены, ощупывая пол. — Вот еще два, — сказал он, садясь подальше от нее, чтобы она его не увидела. Никаких мешков он, конечно, не нашел. — Не могу я уснуть, и все. Мне только что привиделся старик.

— Какой старик?

— Да тот, которого убили. Приснилось, будто я мальчишка и у меня рогатка, а он просит: «Стреляй мне в лицо, мальчик», я в слезы, а он снова: «Стреляй мне в лицо».

— Откуда мне знать, что это значит, — сказала Энн.

— Я просто хотел рассказать тебе.

— Как он выглядел?

— Как в жизни. — И поспешно добавил: — Как на фотографиях. — Он грустно ворошил свои воспоминания, в нем зарождалась страстная потребность во всем признаться. До сих пор в его жизни не находилось никого, кому можно было бы довериться. — Может, послушаешь, что я расскажу? — спросил он и с удивлением ощутил прилив счастья, услышав ее ответ:

— Мы же друзья.

— Это лучшая ночь в моей жизни, — сказал он.

Но было и такое, в чем он еще не отваживался признаться ей. Его счастье будет неполным, пока она не узнает всего, пока он не покажет, что доверяет ей полностью. Он не хотел пугать ее или причинять ей боль, он медленно подводил ее к главному.

— Мне и раньше снилось, что я маленький, — сказал он. — Например, я открываю дверь на кухню, а там моя мать... она перерезала себе горло... смотреть страшно... голова чуть не отвалилась... она перепилила себе шею... хлебным ножом.

— Это не сон, — сказала Энн.

— Да, — признался он, — ты права, это не сон. — Он помолчал. Сейчас он физически ощущал ее сострадание, волнами тепла расходящееся от нее в темноте. — Ужас, правда? Наверное, ничего страшнее и вообразить нельзя. Обо мне она не подумала, даже дверь не удосужилась закрыть, чтобы я ничего этого не увидел. А после был дом. О нем ты уже слышала. Тоже кошмар, но не до такой степени. Учили меня основательно, чтобы я мог понимать, о чем пишут в книжках. Как, например, это самое «психо». И чтобы писал хорошим почерком и говорил чтоб тоже как в книжках. Сначала меня много наказывали — били, в карцер сажали, на хлеб и воду и прочее, чего только не выдумывали. Но я там много чему выучился — скоро мне уже ничего не стоило их перехитрить. Им не удавалось ничего мне пришить. Подозревать-то подозревали, а доказательств не было. Однажды священник даже попытался ложно обвинить меня. Они были правы, когда говорили, что в тот день, когда нас выпустят, мы как бы вступим в жизнь. Джим, и я, и вся наша теплая компания. В первый раз мне пришили дело — и то чужое, — с горечью сказал он.

— Ты убежишь, — сказала Энн. — Мы вместе что-нибудь придумаем.

— Приятно слышать, когда ты говоришь вот так — «вместе», только на этот раз я попался. Ладно, пускай, только бы мне сперва добраться до Чол-мон-дели и его босса. Интересно, ты бы удивилась, если бы я сказал тебе, что убил человека? — с какой-то бравадой спросил он. Это было как бы первое препятствие: если он его преодолеет, остальное не страшно.

— Кого?

— Ты когда-нибудь слышала о Забияке Кайте?

— Нет.

Он засмеялся, у него аж дух захватило.

— Отдаю свою жизнь в твои руки. Если бы сутки назад мне сказали, что я доверю свою жизнь... впрочем, доказательств у тебя все равно не будет. Я тогда играл на скачках. У Кайта была шайка, они с нами соперничали. Нам ничего не оставалось. По дороге он пытался убить моего босса. Половина из наших еще раньше села в экспресс и вернулась в город. А он думал, мы с ним едем в одном поезде. Но когда поезд подошел, понимаешь, мы уже стояли на платформе. Как только он вышел из вагона, мы тут же окружили его. Я перерезал ему глотку, а остальные поддерживали его, пока мы всей кучей не вывалили с перрона. А потом бросили его у газетного киоска и смылись. Понимаешь, тут так: либо мы, либо они. Они ходили на скачки с бритвами. Это была настоящая война.

Немного погодя Энн сказала:

— Да, это я могу понять. Он рисковал.

— Сейчас это кажется мне отвратительным, — сказал Рейвен. — Странно, что только сейчас. Раньше не казалось.

— И ты все еще играешь на скачках?

— Нет. Чего в этом хорошего? Доверить никому нельзя. Люди либо размякают, либо теряют голову и уже ничего не соображают, — сказал он. — Вот что я хотел рассказать тебе о Кайте. Я не раскаиваюсь, ни в какого Бога я не верю. Только что ты говорила о дружбе, и я не хочу, чтобы у тебя сложилось обо мне неправильное представление. Дело в том, что драка с Кайтом и столкнула меня с Чол-мон-дели. Теперь я понимаю, он ходил на скачки, чтобы подыскивать нужных людей. А я-то думал, он простак.

— Мы что-то уклонились от темы. Давай про сны.

— Я как раз про них и хотел, — сказал Рейвен. — Наверное, эта расправа с Кайтом и сделала меня таким психом.

Его голос чуть заметно дрожал от страха и надежды: надежды, ибо она так спокойно отнеслась к тому, что он убийца, и не смогла отказаться от того, что сказала раньше («Молодец», «Я бы и пальцем не пошевельнула»), и страха — ибо он и мысли не допускал, что можно всецело довериться другому и не быть обманутым. Но как бы хорошо, подумал он, решиться рассказать все и знать, что другой все понял и не осуждает тебя: это все равно что заснуть долгим сном.

— Тот обрывок сна, что я только что видел, был первым за две... за три... не знаю даже за сколько ночей. Наверно, я все-таки слабак.

— А по-моему, ты очень сильный, — сказала Энн. — Давай больше не будем говорить о Кайте.

— О Кайте никто больше ничего не услышит. Но если бы я решился сказать тебе... — Он опять ушел от признания. — В последнее время мне снится, что я убил какую-то старуху, а не Кайта. Я слышал, как она за дверью зовет на помощь, и попытался открыть дверь, но она держала ручку. Я выстрелил в нее сквозь дверь, но она прямо вцепилась в эту ручку. Пришлось убить ее, иначе бы мне не открыть дверь. Потом мне показалось, что она все еще жива, и я выстрелил ей в лицо. Но даже это — даже это не было по-настоящему страшно.

— Во сне ты настоящий головорез, — сказала Энн.

— В том же сне я убил и старика. Он сидел за столом. У меня был пистолет с глушителем. Он так и повалился, прямо где сидел. Я не хотел причинять ему боль. Впрочем, мне на него было наплевать. Я всадил в него несколько пуль. Потом вставил ему в руку клочок бумаги. Я не должен был ничего брать с собой.

— Что значит — не должен был брать?

— Мне платили не за то, чтобы я там что-то взял, — сказал Рейвен. — Чол-мон-дели и его босс.

— Значит, это не сон.

— Да, это не сон. — Тишина напугала его. Чтобы как-то заполнить ее, он заговорил очень быстро: — Я не знал, что старик был простой человек, — как мы. Знай я, что он такой, как ты рассказывала, разве бы я его тронул? Все эти разговоры о войне — что они для меня? Почему меня должно волновать, будет война или нет? Вся моя жизнь война. Ты столько говоришь о детях. Неужели тебе не жалко взрослых? Тут ведь как было: я или он. Две сотни фунтов, когда вернусь, пятьдесят сразу. Это большие деньги. Для меня это был всего лишь еще один Кайт. И получилось все так же просто, как с Кайтом. Теперь ты бросишь меня? — спросил он, и Энн услышала в тишине его взволнованное, с присвистом, дыхание.

— Нет, — не сразу ответила она, — я тебя не оставлю.

— Знаешь, я счастлив! — воскликнул он. Подавшись вперед, он отыскал на мешковине ее холодную как лед руку и на мгновение прижался к ней своею небритой щекою, он не смел коснуться ее уродливой губой. — Как хорошо, когда можно кому-то полностью довериться.

2

Энн долго молчала, прежде чем заговорить снова. Ей хотелось, чтобы голос ее звучал ровно, чтобы Рейвен не почувствовал ее отвращения. Затем она решилась, но все, что пришло ей в голову, снова было:

— Я тебя не брошу.

В темноте ей отчетливо припомнилось все, что она читала об этом преступлении: секретарша министра лежала в коридоре. Ей прострелили череп. Министр тоже был убит выстрелом в голову. Газеты называли это самым зверским политическим убийством с тех пор, как королевскую чету Сербии выбросили из окон их дворца, чтобы освободить трон для нового монарха — героя войны.

— Хорошо, когда можно кому-то рассказать такое, — повторил Рейвен.

И вдруг ей вспомнилась его губа, которая раньше не казалась ей такой уж отвратительной, и ее чуть не вырвало. И все же, решила она, нельзя останавливаться на полдороге, у него не должно быть и тени сомнения, пусть он найдет Чамли и его босса, а тогда... Она отшатнулась от него.

— А они сидят себе и ждут, — сказал он. — Говорят, из самого Лондона приехал какой-то легавый — меня ловить.

— Из Лондона?

— В газетах писали, — с гордостью подтвердил он. — Сержант Мейтер из Ярда.

Она едва сдержала крик ужаса и отчаяния.

— Здесь?

— Возможно, он сейчас где-то поблизости.

— Почему же он тогда не войдет?

— В темноте им меня нипочем не взять. И потом, они наверняка уже знают, что и ты здесь. Стрелять им теперь нельзя.

— А ты — ты бы смог?

— Нет такого человека, перед которым бы у меня дрогнула рука, — сказал Рейвен.

— Как ты думаешь выбраться, когда рассветет?

— А я и не собираюсь этого ждать. Вот станет хоть немного видно, куда идти... И куда стрелять. Им-то нельзя стрелять первыми — и убивать им меня нельзя. Вот что облегчает мою задачу. Мне надо лишь несколько часов. Если я удеру, они ни за что не догадаются, где меня искать. Только ты будешь знать, что я в «Мидленд стил».

Она почувствовала острую ненависть к нему.

— И ты вот так, хладнокровно, будешь стрелять?

— Ты же сказала, что ты на моей стороне, да?

— Да, — проговорила она осторожно, — да. — Ей надо было подумать. Спасение мира... и Джимми обходилось ей слишком дорого. Если дело дойдет до выбора, миру придется отодвинуться на второй план. А что, интересно, думает Джимми? Она знала его тяжеловесную непреклонную прямолинейность — ей не удастся объяснить ему, почему она вела себя так с Рейвеном и Чамли, даже если она принесет ему на тарелке голову Рейвена. Сказать, что она хотела предотвратить войну? Этот довод даже ей самой казался слабым и неправдоподобным. — Давай-ка спать, — сказала она. — У нас впереди длинный-предлинный день.

— Пожалуй, теперь я мог бы и уснуть, — отозвался Рейвен. — Ты и представить себе не можешь, как хорошо, когда...

Но теперь уже Энн не могла спать. Ей надо было слишком много передумать. Ей пришло в голову, что она могла бы стянуть пистолет, пока Рейвен спит, и позвать полицию. Тогда Джимми будет вне опасности. Но что в этом толку? Ей ведь не поверят: у них нет доказательств, что старика убил именно он, Рейвен. Но даже и в этом случае он мог бы убежать. Ей нужно время, а времени нет. С юга, где находился военный аэродром, донесся еле слышный гул самолетов. Они шли на очень большой высоте с особым заданием — охранять шахты Ноттвича и заводы «Мидленд стил». Они казались крошечными пятнышками света, каждое не больше мотылька. Они пролетали в боевом порядке над железной дорогой, над товарным складом, над сараем, где сидели Энн и Рейвен; над Сондерсом, который укрылся с подветренной стороны платформы и, чтобы согреться, хлопал руками; над Эки, которому снилось, что он стоит на кафедре собора Святого Луки; над бодрствующим у телетайпа сэром Маркусом.

Держа пистолет на коленях, Рейвен впервые за целую неделю крепко спал. Ему снилось, что он разжег большой костер в день Гая Фокса[24]. Он кидал в него все, что было под рукой: похожий на пилу нож, программки скачек, ножку от стола. Костер горел жарко, ровно, красиво. Вокруг Рейвена вспыхивали огни фейерверка, и снова по другую сторону костра появился, военный министр.

«Неплохой костер», — сказал он, ступая в него. Рейвен подбежал к огню, хотел оттащить старика, но тот сказал: «Оставь меня. Здесь так тепло», — и осел в пламени, как чучело Гая Фокса.

Пробили часы! Энн сосчитала удары, как она считала их всю ночь: должно быть, уже почти утро, а она так ничего и не придумала. Она кашлянула и почувствовала боль в горле и вдруг с радостью поняла, что на дворе туман: не обычный серый туман, который опускается сверху, а холодный пронизывающий желтый туман с реки, в котором, если он густой, очень легко скрыться. Она неохотно — он стал ей противен — протянула руку и тронула Рейвена. Тот сразу же проснулся.

— Поднимается туман, — сказала она.

— Ну, везет нам! — воскликнул он и приглушенно засмеялся. — Ну, везет! Тут поневоле поверишь в провидение, а? — В бледном предутреннем свете они уже начинали различать силуэты друг друга. Проснувшись, Рейвен дрожал от холода как осиновый лист. — Мне снился большой костер, — сказал он.

Она увидела, что он сидит на голом полу, но никакой жалости к нему не почувствовала. Сейчас он был для нее диким зверем, с которым надо вначале обращаться осторожно, а потом уничтожить. «Пусть мерзнет», — подумала она. Он осматривал пистолет, она видела, как он снял курок с предохранителя.

— А ты? — спросил он. — Ты вела себя со мной честно, и я не хочу, чтобы ты попала в беду. Я не хочу, чтобы они думали... — Он запнулся и закончил заискивающе и вопросительно: — Чтобы они знали, что мы с тобой заодно в этом деле.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала Энн.

— Надо бы стукнуть тебя покрепче, чтобы ты вырубилась. Тогда бы они ничего не узнали. Но я раскис. Я не смог бы обидеть тебя, даже если бы мне заплатили.

— Даже за двести пятьдесят фунтов? — не удержалась она.

— Я его не знал, — сказал Рейвен. — Это другое дело. Я думал, он один из хозяев жизни. А ты... — Он снова запнулся, сердито и молча оглядывая пистолет.

— Обо мне не беспокойся, — сказала Энн. — Я что-нибудь совру.

— Ты умница, — с восхищением сказал он.

Он смотрел, как холодный туман вползает под плохо прилаженную дверь, заполняя сарайчик,

— Туман густой, рискнем, а? — Он держал пистолет в левой руке, разминая пальцы правой. Он засмеялся, чтобы поднять настроение. — В таком тумане им меня ни за что не поймать.

— Будешь стрелять?

— А как же.

— Придумала, — вдруг сказала Энн. — Рисковать не будем. Дай мне пальто и шляпу. Я надену их, выскользну первой, и пусть побегают, им за это деньги платят. В таком тумане они ничего не заметят, пока не схватят меня. Как только услышишь свистки, сосчитай, не торопясь, до пяти — и деру. Я побегу направо, ты — налево.

— Ты отчаянная, — хмыкнул Рейвен и покачал головой. — Нет. А вдруг они начнут стрелять?

— Ты же сам говорил, что они не станут стрелять первыми.

— Правильно. Но ты можешь схлопотать за это годик-другой.

— Я им что-нибудь навру. Скажу, что ты меня заставил. — И с едва заметной горечью добавила: — Зато в кои-то веки сыграю главную роль.

— Если бы ты сумела доказать, что ты моя девушка, — робко сказал Рейвен, — они бы ничего тебе не пришили. Это я знаю наверняка. Марух они отпускают.

— Есть нож?

— Да. — Он пошарил по карманам, но ножа не было. Вероятно, он остался у Эки, на полу в гостиной.

— Хотела разрезать юбку, — сказала Энн. — Было бы легче бежать.

— Давай попробую разорвать. — Рейвен стал перед ней на колени и взялся за юбку. Ткань не поддавалась. Взглянув на него сверху, Энн поразилась, увидев, какие тонкие у него запястья: его руки были не сильней, чем у худенького подростка. Вся его сила заключалась сейчас в оружии, лежавшем у его ног. Она вспомнила Мейтера и почувствовала отвращение и даже презрение к этому худому уродливому человеку, стоявшему перед ней на коленях.

— Ничего, — сказала она. — Побегу и так. Дай мне пальто.

Сняв его, он задрожал мелкой дрожью. Казалось, скинув пальто, скрывавшее потрепанный, кричащей расцветки клетчатый пиджак с протертыми локтями, он утратил немалую долю своей угрюмой самоуверенности. Костюм на нем обвис, и в нем Рейвен казался совсем заморенным. Глядя сейчас на него, никто не подумал бы, что он опасен. Чтобы не были видны дыры на локтях, он стыдливо прижимал руки к бокам.

— И шляпу давай, — сказала Энн.

Он поднял шляпу, лежавшую на куче мешков, и подал ей. Судя по его виду, он чувствовал себя униженным, а прежде унижение всегда вызывало в нем ярость.

— Ну, не забудь, — сказала Энн, — подожди, когда засвистят, потом считай.

— Не нравится мне эта затея, — сказал Рейвен.

Когда он увидел, что она уходит, он испытал глубокую боль. Он хотел, но не мог ее выплеснуть. У него было такое чувство, точно всему пришел конец.

— Еще увидимся... даст бог, — сказал он.

— Да, — машинально ответила она, и он с болезненным отчаянием засмеялся:

— Впрочем, вряд ли, после того как я убью... — Но он даже не знал имени человека, которого собирался убить.

Глава VI

1

Сондерс, можно сказать, заснул. Разбудил его чей-то голос:

— Туман густеет, сэр.

Сондерс выругал бы полицейского за то, что тот на разбудил его раньше, но, будучи заикой, он не любил попусту тратить слова. Туман уже сделался плотным и в бледном утреннем свете казался пыльно-желтым.

— Передайте всем, чтобы двигались к сараю.

— Ворваться в него, сэр?

— Нет. Там девушка. Нельзя открывать п-п-пальбу. Подождите, пока выйдет.

Но полицейский не успел сделать и двух шагов, как заметил вслух: «Дверь открывается». Сондерс приложил свисток к губам, держа пистолет на взводе. Свет был слаб, а туман обманчив, но он узнал темное пальто, когда оно скользнуло направо, под прикрытие платформ для угля. Сондерс свистнул и бросился за ним. Человек в пальто опережал его примерно на полминуты и быстро удалялся в туман. Видимость была футов двадцать, не больше. Но Сондерс не упускал пальто из виду и не переставал свистеть. Как он и ожидал, впереди тоже раздался свисток; это сбило беглеца с толку, и Сондерсу удалось сократить разделявшее их расстояние. Наконец они загнали его в угол. Сондерс по опыту знал, что настал самый опасный момент. Он резко свистнул три раза, чтобы все сходились, и в желтой мгле с разных сторон раздались ответные свистки.

Но Сондерс замедлил шаг, а преследуемый наддал ходу и скрылся. Сондерс дал два свистка: «Продвигаться медленно, держаться друг друга». Впереди справа одиночный долгий свист дал знать, что преследуемого заметили, и все полицейские устремились на этот сигнал, не теряя связи друг с другом слева и справа. Если круг замкнулся, человеку из него не вырваться. Но круг сужался, а Рейвена видно не было. Короткие разрозненные свистки звучали раздраженно и потерянно. Наконец Сондерс, вглядевшись в туман впереди себя, заметил совсем рядом размытый силуэт полицейского. Он остановил всех свистком: преследуемый, должно быть, где-то впереди меж платформ. Сондерс с револьвером в руке быстро зашагал вперед, а полицейский стал на его место, и круг снова замкнулся.

И вдруг Сондерс заметил беглеца. Тот занял выгодную позицию: куча угля и пустая платформа у него за спиной создавали прикрытие, защищавшее его от внезапного нападения. Он не был виден полицейским, находившимся позади него; он повернулся боком, как дуэлянт, а до колен его закрывали несколько старых шпал. Это может значить только одно, подумал Сондерс: человек решил отстреливаться. Он наверняка спятил и теперь готов на все. Лицо его скрывала нахлобученная шляпа, пальто неестественно болталось на нем, руки он держал в карманах. И Сондерс крикнул сквозь желтую завесу тумана:

— Сдавайся лучше, пока цел.

Он поднял револьвер и, держа палец на спусковом крючке, двинулся вперед. Однако неподвижность фигуры испугала его. Она находилась в полумраке, наполовину затянутая клубами тумана. А вот он, Сондерс, был виден великолепно, поскольку стоял спиной к востоку, а солнце уже поднималось. Он чувствовал себя как перед казнью, ведь он не имел права стрелять первым. Но поскольку он знал, как переживает Мейтер, знал, что преступник втянул в это дело и девушку Мейтера, Сондерсу сейчас не много было нужно, чтобы начать стрелять. В конце концов, Мейтер постоит за него. Пусть этот парень только шевельнется...

Он резко, ни разу не заикнувшись, скомандовал:

— Руки вверх!

Фигура осталась неподвижной. И тут, чувствуя, как разгорается в нем ненависть к этому негодяю, который сделал Мейтеру столько зла, он сказал себе: «Предупрежу еще раз и, если опять не подчинится, всажу в него пулю. И буду прав».

— Руки вверх! — крикнул он снова. И поскольку фигура и на сей раз не шелохнулась, он увидел в ее неподвижности плохо скрытую угрозу и выстрелил.

Но едва он нажал на спусковой крючок, как со стороны стены раздался свисток, долгий и настойчивый, он захлебывался и прерывался. Никаких сомнений в том, что все это значит, быть не могло, он вдруг все понял: он стрелял в девушку Мейтера, она отвлекала их.

— Назад, к воротам! — крикнул он идущим следом за ним, а сам бросился вперед. Он видел, как девушка отшатнулась от его выстрела.

— Вы ранены? — спросил он и сбил с нее шляпу, чтобы получше рассмотреть ее.

— Вы уже третий человек, который пытается убить меня, — тихо проговорила Энн, тяжело прислонившись к платформе. — «Добро пожаловать в солнечный Ноттвич». Ну что ж, у меня осталось еще полдюжины жизней.

Дар речи опять покинул Сондерса.

— М...м...м...м...

— Вот куда вы попали, — сказала Энн, — ведь это вы, наверно, хотели узнать? — Она указала на длинную желтую щепку, которую пуля отколола от борта платформы. — Попадание во внешний круг мишени. Вам не положено даже плитки шоколада.

— Вам придется п-п-пройти со мной, — сказал Сондерс.

— С удовольствием. Вы не возражаете, если я сброшу это пальто? В нем я чувствую себя ужасно глупо.

У ворот четверо полицейских стояли вокруг чего-то, лежавшего на земле. Один из них сказал:

— Мы послали за «скорой».

— Он мертв?

— Еще нет. Попадание в живот. Он, должно быть, продолжал свистеть...

На мгновение Сондерсом завладела злобная ярость.

— Отойдите в сторону, ребята, — сказал он, — пусть она полюбуется.

Они смущенно и нехотя расступились, будто скрывали непристойную надпись на стене, и Энн увидела белое, без кровинки, лицо, которое, казалось, и живым-то никогда не было и никогда не испытывало теплого тока крови. Выражение лица нельзя было назвать мирным, выражения вообще никакого не было. Его брюки, расстегнутые товарищами, были залиты кровью; кровь запеклась на дорожке, посыпанной древесным углем.

— Кто-нибудь, вдвоем, отведите эту женщину в управление, — сказал Сондерс. — Я останусь здесь до прихода «скорой помощи».

2

— Если ты хочешь сделать заявление, — сказал Мейтер, — я должен предупредить тебя: все, что ты скажешь, может быть использовано как показания.

— Да не собираюсь я делать никакого заявления, — ответила Энн. — Я хочу поговорить с тобой, Джимми.

— Будь здесь суперинтендент, — сказал Мейтер, — я попросил бы его заняться этим делом. Пойми: я не хочу, чтобы наше личное... раз я тебя не обвиняю, это еще не значит, что...

— Ты мог бы предложить даме чашку, кофе, — сказала Энн. — Наверное, уже пора завтракать.

Мейтер в ярости стукнул кулаком по столу.

— Куда он собирался пойти?

— Подожди немного, — сказала Энн. — Мне надо столько тебе рассказать. Только ты ведь все равно мне не поверишь.

— Ты видела человека, которого он застрелил? — сказал Мейтер. — У него жена и двое детей. Звонили из больницы: внутреннее кровоизлияние.

— Который час? — спросила Энн.

— Восемь. Даже если ты будешь молчать, это уже не столь важно. Теперь ему от нас не уйти. Через час подадут сигнал воздушной тревоги. Ни одна душа не сможет выйти на улицу без противогаза. Его сразу же заметят. Во что он одет?

— Дал бы ты мне чего-нибудь поесть. Целые сутки у меня ни крошки во рту не было. Тогда я могла бы думать.

— Если хочешь, чтобы тебя не обвинили в соучастии, — сказал Мейтер, — сделай заявление.

— Это что — допрос с пристрастием? — спросила Энн.

— Почему ты укрываешь его? Зачем держать слово, данное ему, когда ты...

— Давай, давай, — сказала Энн. — Личное так личное. Тебя никто не сможет обвинить. Я тоже. Но я не хочу, чтобы ты думал, будто я держу слово, данное ему. Он убил старика. Он сам мне так сказал.

— Какого старика?

— Военного министра.

— Придумала бы что-нибудь получше, — сказал Мейтер.

— Но это же правда. Он и не думал красть эти деньги. Его надули. Уплатили ему этими деньгами за работу.

— Наплел он тебе с три короба, — сказал Мейтер. — Но я-то знаю, откуда они у него.

— Я тоже. Нетрудно догадаться. От кого-нибудь из здешних.

— Он тебя обманул. Они украдены из «Юнайтед Рейл Мейкерс» на Виктория-стрит.

Энн покачала головой:

— Все началось не там. Они из «Мидленд стил».

— Так вот, значит, куда он направился, в «Мидленд стил» — на Тэннериз?

— Да.

В этом слове, теперь пугавшем ее, она явственно ощутила безысходность. Теперь она ненавидела Рейвена; полицейский, которого она видела истекающим кровью на земле, что-то в ней перевернул. Теперь она хотела смерти Рейвена, но она не могла не вспомнить и другого: сарай, холод, она сидит на куче мешков, и он, полный безнадежного доверия, рассказывает все, как на исповеди. Она сидела, опустив голову, а Мейтер снял трубку и отдал распоряжения.

— Мы будем поджидать его там, — сказал он. — Кого он хочет видеть?

— Он не знает, как его зовут.

— В этом что-то есть, — сказал Мейтер. — Должно быть, у него с кем-то из них были дела. Его, наверное, обманул какой-нибудь клерк.

— Это не клерк. Он дал ему эти деньги, он же пытался убить меня только за то, что я знала...

— Эту сказку ты потом расскажешь. — Мейтер позвонил и сказал вошедшему констеблю: — Девушку задержите. Можете дать ей чашку кофе и сандвич.

— Куда ты?

— Пойду приведу сюда твоего дружка.

— Он будет стрелять. Ты знаешь, какая у него реакция? Почему ты не дашь другим... — умоляла она его. — Нужно заявление? Пожалуйста. Могу о том, как он убил Кайта.

— Запишите, — сказал Мейтер констеблю и надел пальто. — Туман рассеивается.

— Неужели ты не понимаешь, что это правда? — сказала Энн. — Дай ему только время найти нужного человека — и войны не будет.

— Он тебе лапшу на уши вешал.

— Он говорил мне правду, но тебя-то, конечно, там не было, ты не мог его слышать. Тебе все представляется по-иному. Я думала, что спасаю... всех.

— Все, чего ты пока добилась, — бросил ей в лицо Мейтер, — так это помогла убить человека.

— Здесь все представляется совсем в ином свете. Поверить в это трудно. Но он-то верил. Может быть, — безнадежно сказала она, — он был сумасшедшим?

Мейтер открыл дверь. Она вдруг закричала ему вслед:

— Джимми, никакой он не сумасшедший! Ведь те же люди пытались убить и меня.

— Я прочитаю твое заявление, когда вернусь, — холодно сказал он и закрыл за собой дверь.

Глава VII

1

В больнице творилось что-то невообразимое. Со времени уличного сбора, когда похитили старого Пайкера, отвезли его к Уивилу и грозились окунуть в воду, если он не заплатит выкупа, ничего подобного не случалось. Всем заправлял Фергюссон, он же старина Бадди. Во дворе стояло три кареты «скорой помощи», и на одной из них, предназначенной для «мертвых», намалевали череп с костями. Кто-то крикнул, что Майк отсасывает бензин назальным шприцем, и все принялись бросать в него мукой, смешанной с сажей: этого добра наготовили несколько бачков. В соответствии с неофициальной частью программы предполагалось всех потерпевших, кроме «мертвых», которых подберет машина с адамовой головой, натирать упомянутой смесью. «Мертвых» должны были положить в подвал с холодильной установкой, где хранились трупы для анатомички.

Один из старших хирургов, испуганно озираясь, пробежал по краю двора. Ему предстояло сделать кесарево сечение, и он хотел избежать встречи со студентами, которые могли чем-нибудь обляпать его или окунуть в воду: не далее как пять лет назад вышел скандал и судебное разбирательство из-за того, что одна женщина умерла в день рэга[25]. Хирурга, который оперировал ее, похитили и, одев Гаем Фоксом, целый день таскали по городу. К счастью, она была одной из тех пациенток, которым нечем платить, и, хотя ее муж и закатил на следствии истерику, следователь решил, что к молодежи нужно относиться снисходительно. Следователь и сам когда-то был студентом и с удовольствием вспоминал тот день, когда они вымазали сажей вице-канцлера университета.

Старший хирург тоже был свидетелем этого происшествия. Оказавшись в безопасности застекленного коридора, он улыбнулся при этом воспоминании. Вице-канцлер не пользовался популярностью: он был классиком, и уже одно это как-то не очень вязалось с провинциальным университетом. Он перевел Pharsalia[26] Лукана каким-то сложным, им самим изобретенным размером. Старший хирург попытался вспомнить этот стихотворный размер, но так и не смог. Однако на всю жизнь осталось у него в памяти маленькое, высохшее лицо этого человека, корчившего из себя либерала. Когда разбилось его пенсне, он еще пытался улыбаться и делать вид, что он честный и порядочный человек. Но все-то знали, каков он на самом деле, и поэтому извозили его с ног до головы.

Старший хирург, оказавшись в полной безопасности, мягко улыбнулся и обвел взглядом толпу во дворе. Белые халаты от сажи стали уже черными. Кто-то размахивал желудочным зондом. Скоро они налетят на магазин на Хай-стрит и захватят свой талисман — чучело тигра, изрядно изъеденное молью. «Ах, молодость, молодость», — нежно улыбаясь, подумал он, и тут взгляд его упал на Колсона, казначея, торопливо и испуганно перебегавшего от двери к двери: может, заловят его?.. Нет, пропустили. Черт знает чего он там понаписал, в этой «Фарсалии» — «Грозное облако славы» и еще: «Словно ныряльщик младой, перевернулась трирема...»

Бадди был чертовски занят. Все стремглав бросались выполнять его приказания. Он был их заводилой. Они могли окунуть в воду или обмазать какой-нибудь дрянью кого угодно, стоит ему только заикнуться. Восхитительное чувство власти пьянило его, оно более чем возмещало неудовлетворение, вызванное результатами экзаменов и насмешками хирургов. Сегодня, если он даст приказание, никакому хирургу несдобровать. Сажа, замешанная с мукой на воде, — это его идея. Учебная химическая тревога вылилась бы в скучное и трезвое казенное мероприятие, не подумай он о том, чтобы превратить его в рэг; само это слово заключало в себе силу; оно полностью освобождает от контроля. Он созвал на совещание самые светлые головы и объяснил:

— Если кто-то находится на улице без противогаза, значит, он уклоняется от несения воинской повинности. Есть люди, которым хочется, чтобы учеба провалилась. И уж когда мы их сюда приволочем, они у нас попляшут.

Толпа так и бурлила вокруг него:

— Ай да Бадди!

— Осторожней с этим зондом.

— Что за ублюдок стянул мой стетоскоп?

— А как насчет тигра Тима?

Они, как море, волновались вокруг Бадди Фергюссона, ожидая приказаний, а он, в белом расстегнутом халате, сунув пальцы в карманы двубортного жилета, стоял фертом на подножке кареты «скорой помощи», возвышаясь над ними, и его приземистую фигуру так и распирало от самодовольства.

— Тигра Тима! Тигра Тима! Тигра Тима! — скандировала толпа.

— Граждане великого Рима! — произнес он, и все так и покатились со смеху — ай да старина Бадди! У Бадди всегда найдется нужное слово. Кого угодно рассмешит. Разве узнаешь, что у него на уме? — Дайте мне ваши... — Тут поднялся такой визг, что хоть уши зажимай. Ну дает старина Бадди!

Бадди Фергюссон чувствовал себя как здоровенный бугай, который поел в свое удовольствие сенца и теперь испытывает потребность размяться. Он пощупал бицепсы, он напрягся, приготовившись к действию. Слишком много экзаменов, слишком много лекций, Бадди же Фергюссону хотелось побольше двигаться. Вокруг него кишел народ, и он ощущал себя вождем. Когда начнется война, он бросит всю эту работу в Красном Кресте. Бадди Фергюссон — командир роты, Бадди Фергюссон — гроза неприятеля. Единственный экзамен, который он сдал успешно, — это экзамен в институтском учебном лагере для офицеров.

— Похоже, кое-кого из наших нет, — заметил он.

— Симмонса, Эйткина, Меллоуэза и Уотта. Проклятые уклонисты! Зубрят анатомию, в то время как мы служим отечеству. Ничего, захватим их в городе. Наш летучий эскадрон нагрянет к ним прямо на дом.

— А как насчет женщин, Бадди? — взвизгнул кто-то, и вся орава загоготала и принялась тузить друг друга, бороться и толкаться. Ведь Бадди пользовался успехом у женщин. Он надменно рассказывал друзьям даже о старшей барменше «Метрополя», называя ее Пышкой Джульеттой, намекая своим слушателям на фривольные сцены, которые разыгрывались у него дома за чаем.

Бадди Фергюссон раскорячился на подножке «скорой помощи».

— Тащите их ко мне. В военное время бабы должны рожать как можно больше новых солдат.

Бадди чувствовал себя сильным, грубым и полным энергии — эдаким племенным бугаем; он едва ли помнил сейчас, что он пока еще девственник, повинный разве только в позорно провалившемся поползновении на единственную ноттвичскую проститутку. Его спасала репутация — все воображали, что он побывал чуть ли не в каждой постели города. Он понимал психологию женщин и был реалистом.

— Ты смотри с ними покруче, — кричали ему, а он великолепно отпарировал:

— Это вы мне говорите? — заставляя себя не думать о будущем: жалкая должность провинциального врача, пациенты, сидящие в очереди вдоль стен в невзрачной приемной, суровая преданность давно надоевшей жене. — Противогазы готовы? — спросил он.

Разве так уж, черт возьми, важны экзамены, если сейчас ты на коне? Несколько молоденьких сестер глядят на него из окон. И маленькая брюнетка по имени Милли — тоже. В субботу он ждет ее на чай. Он почувствовал, как от гордости напрягаются его мускулы. «Сегодня меня ожидает нечто!» — сказал он себе, забывая неизбежную правду, известную только ему самому и каждой его новой знакомой: сначала они будут долго молчать за столом, он будет безуспешно пытаться завязать разговор о футболе, а прощаясь, пошлет ей воздушный поцелуй.

С туковой фабрики донесся нарастающий вой сирены, чем-то похожий на истерический визг болонки, и все вдруг приумолкли, ибо звук этот отдаленно напомнил о тишине, которая наступает в дни перемирия. Толпа разбилась на три шумные группы, все взобрались на крыши машин, надели противогазы и выехали на холодные безлюдные улицы Ноттвича. На каждом углу из машин выскакивало несколько человек. Небольшими группами они отправлялись бродить по улицам, напустив на себя хищный и разочарованный вид. Улицы были пустынны. Только несколько мальчишек-рассыльных проехали на велосипедах — в противогазах они казались похожими на цирковых медведей. Студенты то и дело перекликались, прислушиваясь к звучанию приглушенных масками голосов. Казалось, будто каждого из них закрыли в изолированной звуконепроницаемой телефонной будке. Все они жадно вглядывались сквозь большие слюдяные глазницы в двери магазинов, выискивая жертву. Небольшая группа собралась вокруг Бадди и подзуживала его схватить полицейского, который, находясь на посту, был без противогаза. Но Бадди не одобрил этого предложения. Он пояснил, что это не обычный рэг. Сейчас они ловят изменников, которые, забыв о долге перед отечеством, не соизволили надеть противогазы.

— Мы ищем тех, — сказал он, — кто отлеживается у себя в каютах во время аврала. Однажды в Средиземном море мы здорово потешились над одним парнем, который не явился во время аврала.

Все тут же вспомнили об однокашниках, которые не явились на помощь и, вероятней всего, готовили сейчас анатомию.

— Здесь неподалеку живет Уотт, — сказал Бадди Фергюссон. — Давайте вытащим Уотта и спустим ему портки. — Им овладело чувство какой-то благостности, будто он выпил две пинты горького. — Пошли по Тэннериз, — скомандовал Бадди. — Первый переулок налево, первый направо, второй налево. Номер двенадцать. Второй этаж.

Он знает дорогу, уверял он, еще в первом семестре несколько раз заходил к Уотту на чай, пока не понял, какая тот скотина. Воспоминание о былой ошибке еще больше усилило желание сделать Уотту какую-нибудь гадость, которая запомнилась бы тому надолго.

Они побежали вдоль пустынной Тэннериз. Заляпанные сажей маски делали их одинаковыми и в то же время похожими на каких-то диковинных монстров. За большой стеклянной дверью «Мидленд стил» трое в штатском разговаривали у лифта со швейцаром. Кругом было полно полицейских в форме, а на площади прямо перед собой они увидели другую группу студентов, которым повезло больше, чем им: те уже тащили какого-то человечка (он кричал и брыкался) к машине «скорой помощи». Полиция смотрела и смеялась, а в небе, чтобы придать тревоге больше правдоподобия, гудело звено самолетов. Машины пикировали над центром города. Поворот налево, потом направо. Приезжему центр Ноттвича показался бы слишком пестрым. Только в северной части вдоль парка тянулись похожие друг на друга улицы. Дома там принадлежали состоятельным людям из среднего класса. Около рынка же современные конторы из стекла и бетона неожиданно сменялись лавочками, торгующими мясными обрезками для кошек; рядом с роскошным «Метрополем» стояли полуразвалившиеся хибары. В Ноттвиче привилегированная часть населения ни в коем случае не могла утверждать, что не знает, как живут простые люди.

Второй поворот налево. Дома по одной стороне улицы кончились, у замка улица круто ныряла вниз. Собственно, это давно был уже не замок, а муниципальный музей. В стенах его хранились кремневые наконечники стрел, черепки глиняной посуды, изъеденные молью головы оленей и даже мумия, привезенная в 1843 году графом Ноттвичским из Египта. Ее-то моль не трогала, но хранитель музея утверждал, что слышал, как внутри нее возятся мыши. Майк с назальным шприцем в нагрудном кармане хотел взобраться на стену. Он крикнул Бадди, что хранитель музея стоит на дворе без противогаза и подает сигналы вражеским самолетам. Но Бадди с компанией побежал под гору к дому № 12.

Дверь им открыла квартирная хозяйка. Она очаровательно улыбнулась и сказала, что мистер Уотт дома и, по-видимому, работает; взяв Бадди Фергюссона за петельку халата, она выразила уверенность в том, что мистера Уотта стоило бы на полчасика оторвать от занятий.

— Уж мы-то его оторвем, — пообещал Бадди.

— Да это же мистер Фергюссон! — удивленно воскликнула хозяйка. — Я узнала бы ваш голос где угодно, но вас самого, если бы вы не заговорили со мной, да еще в этом противогазе — ни за что не узнать. Я как раз собиралась выйти, да мистер Уотт напомнил мне, что сейчас учебная тревога.

— А-а, так он, значит, не забыл? — возопил Бадди. Он так и залился краской под противогазом от того, что квартирная хозяйка узнала его, и от этого ему еще больше захотелось чем-нибудь проявить себя.

— Он сказал, что меня заберут в больницу.

— Входите, ребята, — пригласил Бадди и повел всех вверх по лестнице.

Но их было слишком много. Ворваться все сразу в дверь Уотта и стащить его со стула они не могли. Они вынуждены были пройти по одному вслед за Бадди, после чего все в неловком молчании столпились у стола. Человек житейски опытный в такой момент без труда перехватил бы инициативу, но Уотт знал, что его недолюбливают, и боялся потерять достоинство. Занимался он прилежно, и не потому, что хотел локтями проложить себе дорогу к успеху (при его происхождении карьера ему и так была обеспечена). Просто он любил заниматься. Спортом он не увлекался, и не потому, что был слаб, а опять-таки просто потому, что не любил спортивные игры. Он славился оригинальным умом, что прочило ему успех. И если сейчас, в студенческие годы, он пренебрегал собой, то это была цена, которую он платил за ожидающие его титул баронета, приемную на Харли-стрит и фешенебельную практику. Его не нужно было жалеть, жалеть следовало как раз тех, других, которые в течение пяти студенческих лет перед долгим пожизненным заточением в провинции вели явно вульгарный образ жизни.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал Уотт. — Сквозит. — В этой его насмешке, порожденной испугом, они увидели желанную возможность выразить ему свое презрение.

— Мы пришли узнать, — заговорил Бадди, — почему ты не явился утром в больницу?

— Это ты, Фергюссон? Я не ошибся? — спросил Уотт. — Не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Ты уклонист!

— Какой у тебя старомодный стиль, — сказал Уотт. — Нет, я не уклонист. Я просматривал кое-какие старые медицинские книги, но поскольку они вас, по-моему, вряд ли заинтересуют, я бы попросил вас удалиться отсюда.

— Занимаешься, значит? Вот так вы и пролезаете вперед: занимаетесь наукой, пока другие делают черную работу.

— Каждый развлекается по-своему, только и всего, — сказал Уотт. — Мне доставляет удовольствие разглядывать эти фолианты, а вам — орать и носиться по улицам в этих странных нарядах.

Как по сигналу, они набросились на него. Ведь это, можно сказать, было оскорбление мундира.

— Мы спустим тебе портки, — сказал Бадди.

— Прекрасно, — отозвался Уотт. — Если я сниму их сам, уйдет меньше времени. — Он начал раздеваться. — Эта акция интересна с нескольких точек зрения. Это ведь своего рода кастрация. Моя собственная теория на этот счет состоит в том, что в основе ее лежит ревность и сексуальная неудовлетворенность.

— Мерзавец, — выругался Бадди.

Он схватил чернильницу и выплеснул ее содержимое на обои. Ему не нравилось слово «секс». Его тянуло к барменшам, медсестрам и проституткам, но он верил в любовь в ее материнском большегрудом варианте. А слово «секс» предполагало нечто, объединяющее эти явления, и это злило его.

— Переверните все вверх дном! — заорал он, и все сразу же почувствовали себя счастливыми и свободными, как молодые жеребцы. Они снова были счастливы и потому не причинили Уотту особого ущерба: посбрасывали книги с полок, в пуританском усердии разбили стекло репродукции картины Мунка[27] с обнаженной женщиной.

Уотт молча наблюдал за ними, он был напуган, и чем сильнее страх овладевал им, тем язвительнее становился его взгляд. Бадди вдруг увидел его таким, каков он есть, — человек, стоящий перед ними в одних трусах, которому на роду написано преуспевать и выделяться из серой массы. И он возненавидел его лютой ненавистью. Он чувствовал себя бессильным, у него самого не было ни такого происхождения, ни таких мозгов. Он, Бадди, ближайшие несколько лет может лезть из кожи вон, а вот этому баронету, который готовит себя в гинекологи, с рождения обеспечен успех, и ничего тут не сделаешь. А еще говорят про какую-то свободу воли! Только война и смерть могли спасти Бадди от жалкой участи провинциального врача, от надоевшей жены и бесконечного бриджа по вечерам. Он бы, наверное, почувствовал себя счастливым, если бы Уотт его как следует запомнил. Он взял чернильницу и вылил остаток чернил на открытый заглавный лист старого фолианта, лежавшего на столе.

— Пошли, ребята, — сказал он. — Здесь воняет! — И во главе оравы своих друзей он вышел и стал спускаться по лестнице. Ему было необычайно весело, как будто он доказал всем и каждому, что он мужчина.

И почти тут же они захватили какую-то старуху. Она и представления не имела о том, что творится вокруг. Она, видно, думала, что идет сбор пожертвований, и предложила им пенни. Но в ответ услышала, что ей придется отправиться в больницу; они были очень любезны, и один даже вызвался поднести ее корзину: их ожесточение вдруг перешло в необычайную обходительность. Рассмеявшись, она сказала:

— Ну и ну! Что это вы, ребята, все выдумываете? — А когда один из них взял ее под руку и вежливо повел по улице, она спросила: — А который из вас Санта Клаус?

Бадди это не понравилось, это унижало его достоинство. Он вдруг почувствовал себя рыцарем: «в первую очередь женщины и дети»; «хотя кругом падали бомбы, он доставил ее в целости и сохранности». Он остановился как вкопанный: пусть их тащатся по улице со старухой; ей, видно, никогда в жизни не было так весело, она хихикала и тыкала их пальцами под ребра, ее скрипучий голос далеко разносился в холодном воздухе. Она все упрашивала их «снять эти штуки и играть в открытую» и как раз перед тем, как повернуть за угол, обозвала их мормонами[28]. Она, вероятно, имела в виду мусульман, поскольку в ее представлении мусульмане ходили с закрытыми лицами и имели несколько жен. Над головой послышался гул самолета, и некоторое время Бадди оставался на улице один, воображая, что он находится среди гибнущих под бомбами женщин и детей... Потом появился Майк: его осенила неплохая идея. Почему бы не похитить из замка мумию и не доставить ее в больницу, она ведь без противогаза? Ребята, что в машине, на которой намалеван череп с костями, уже увезли тигра Тима, носятся по городу и кричат, что им нужен старина Пайкер.

— Нет, — запретил Бадди, — это не обычный рэг. Это серьезно. — И вдруг он заметил, что какой-то человек без маски при виде его снова повернул в переулок, из которого только что вышел. — Быстрей, за ним! — закричал Бадди. — В погоню!

И они бросились в погоню. Майк бегал быстрее — у Бадди уже появилась некоторая склонность к полноте, — и вскоре Майк обогнал его ярдов на десять. Беглец опережал их. Вот он свернул за угол и скрылся из виду.

— Давай, — кричал Бадди, — задержи его, пока я не подоспею.

Майк тоже куда-то исчез, и, пробегая мимо одного из подъездов, Бадди вдруг услышал чей-то голос:

— Эй, парни! К чему такая спешка?

Бадди остановился. Опершись спиной на входную дверь, мужчина выжидающе смотрел на него. Он просто отступил в сторону, а Майк промчался мимо. В том, как он держался, Бадди почувствовал что-то серьезное, какой-то злой умысел. Улица, застроенная маленькими, в псевдоготическом стиле виллами, была совершенно пустынна.

— Вы не меня ищете? — проговорил мужчина.

— Где ваш противогаз? — оборвал его Бадди.

— Это что, игра? — сердито спросил тот.

— Какая там еще игра, — ответил Бадди. — Вы убиты. Вам придется пройти со мной в больницу.

— Ах, вон как! Значит, мне придется? — Убитый стоял, прислонившись к двери — худой, ниже среднего роста, с выпирающими локтями.

— Так будет лучше, — сказал Бадди, выпятив грудь и раздув бицепсы.

Дисциплина, подумал он, дисциплина, этот сукин сын не хочет признавать начальство. Он чувствовал удовлетворение от собственного физического превосходства. Если не пойдет по своей воле, придется расквасить ему нос.

— Ладно, — согласился тот, — я пойду с вами.

Из темноты подъезда возникло изможденное злое лицо с заячьей губой, грубошерстный костюм в клетку; в самом его повиновении было что-то вызывающе-зловещее.

— Не туда, — показал Бадди, — налево.

— Не останавливайся, — сказал человечек, ткнув Бадди пистолетом в бок. — Я убит, — сказал он. — Недурно. — Он невесело засмеялся. — Входи-ка в эту калитку, иначе убитым окажешься ты. (Они стояли напротив маленького гаража: он был пуст; его владелец укатил на службу, оставив эту голую коробку в конце короткого тупичка открытой.)

— Какого черта! — взревел было Бадди, но тут он узнал лицо, описание которого было помещено в обеих местных газетах; каждое движение этого человека было строго рассчитанным, и Бадди с ужасом убедился, что тот может выстрелить не раздумывая. Это был незабываемый момент в его жизни, да и друзья, которые считали, что он держался молодцом, не дали бы ему забыть его. Этот случай вспоминали потом в самых невероятных местах: в серьезных статьях, на симпозиумах по криминалистике. Об этом эпизоде неизбежно вспоминали на каждом новом месте, где Бадди приходилось потом работать. Никто не видел ничего особенного в том, что он сделал; никто не сомневался, что сам бы поступил точно так же: вошел бы в гараж и по приказанию Рейвена закрыл бы дверь. Но друзьям не понять было всей сокрушительной силы нанесенного ему удара: они не стояли на улице под бомбами, они не ждали с нетерпением войны, предвкушая радость и опьянение боя. А он был Бадди — гроза неприятеля, рыцарь на час, на которого обрушилась вдруг настоящая война в облике этого отчаявшегося человека с пистолетом.

— Раздевайся! — приказал Рейвен, и Бадди послушно снял с себя все. Но лишился он гораздо большего, чем противогаз, белый халат и зеленый твидовый костюм: надежду — вот что утратил он навсегда. Теперь нечего было и надеяться на то, что война поднимет его на вершину славы. Он был всего-навсего испуганным молодым человеком, толстым и красным от стыда, дрожавшим в драных трусах в холодном гараже. Он был силен, но, глядя на его объемистый живот и толстую шею, можно было заключить, что он катастрофически теряет форму. Ему следовало бы больше двигаться, больше, чем это позволяла городская жизнь. Правда, несколько раз в неделю — и тут даже мороз не был ему помехой — он надевал шорты и майку и медленно, но упрямо бегал по парку, раскрасневшись и не обращая внимания на ухмылки нянек и убийственные замечания несносных детей в колясках. Он укреплял свое здоровье, страшно было подумать, чем все это закончилось: стоять теперь молча и дрожать в дырявых трусах, пока этот дохляк, которому он в два счета мог бы сломать руку, напяливает его костюм, его белый халат и, наконец, его противогаз.

— Повернись, — приказал Рейвен, и Бадди Фергюссон повиновался.

Он был сейчас так несчастен и напуган, что, дай ему Рейвен какую-нибудь возможность, он упустил бы ее. Он не отличался богатым воображением и ни разу еще не представлял себе опасности в том виде, в каком она грозила ему сейчас, — в виде длинной, серой, зловещей железки, способной убить наповал.

— Руки за спину!

Рейвен перевязал сильные, розовые, как окорок, запястья Бадди его же галстуком — желто-шоколадным, полосатым старым галстуком одной из захудалых частных школ.

— Ложись! — И Бадди безропотно лег, а Рейвен одним носовым платком связал ему ноги, а другим заткнул ему рот. Не слишком надежно, конечно, но за неимением лучшего сойдет и так. Ему сейчас надо было действовать быстро. Он вышел из гаража и тихонько закрыл за собой раздвижные створки двери. Теперь он мог надеяться, что в запасе у него несколько часов, но он не мог рассчитывать наверняка даже на несколько минут.

Он тихонько и осторожно прошел под скалой замка, ища глазами студентов. Но команды медиков уже направились в другие места: некоторые пикетировали вокзал, поджидая вновь прибывших, остальные прочесывали улицы, ведущие на север, к шахтам. Главная опасность для Рейвена заключалась теперь в том, что в любую минуту сирены могут дать отбой. Кругом сновали полицейские, и он знал, зачем они здесь, но не останавливаясь проходил мимо них, направляясь к Тэннериз. Ближайшей его целью было добраться до больших стеклянных дверей «Мидленд стил». У него была какая-то слепая вера в судьбу и справедливость: ему бы только оказаться внутри здания, а уж там он как-нибудь доберется до человека, который его обманул. Он благополучно добрался до Тэннериз, пересек узкую улочку с односторонним движением и двинулся к большому зданию из темного стекла и стали — главному управлению «Мидленд стил». С чувством удовлетворения и возбуждения он прижимал пистолет к бедру. Его злоба и ненависть сменились какой-то ранее неведомой ему душевной легкостью; чувство горечи оставило его; в его жажде мести, казалось, не было теперь ничего личного. Как будто он мстил за другого.

Из-за дверей «Мидленд стил» какой-то человек пристально смотрел на стоянку машин и пустынную улицу. Он был похож на клерка. Рейвен пересек тротуар и сквозь стекла маски вгляделся в этого стоявшего за дверью человека. Что-то заставило его на мгновенье задержаться — он припомнил лицо, которое видел мельком у того кафе в Сохо, где снимал комнату. Он вдруг отпрянул от двери и быстро и испуганно пошел вдоль по Тэннериз. Там, за дверьми, была полиция.

Это еще ничего не доказывает, сказал себе Рейвен, выходя на тихую Хай-стрит, на которой не было никого, кроме садившегося на велосипед у почты мальчишки-рассыльного, облаченного в противогаз. Это могло означать только одно — полиция тоже заметила какую-то связь между той конторой на Виктория-стрит и «Мидленд стил». Это вовсе не значило, что та девушка его заложила. Однако едва заметная тень былой тоски и одиночества коснулась его души. Она честная, он мог бы поклясться с почти абсолютным убеждением, что она не обманет его, она ведь сказала ему: «Мы с тобой заодно». Чувство надежности покидало его, и, чтобы удержать это чувство, он вспомнил, как она сказала ему: «Мы друзья».

2

Режиссер назначил репетицию рано. Он не собирался увеличивать расходы на представление и покупать каждому противогаз. Все придут в театр до начала учебной тревоги и не уйдут, прежде чем не прозвучит сигнал отбоя. Мистер Дейвис сказал, что хотел бы видеть новый номер, поэтому режиссер послал ему извещение о репетиции. Он сунул его под край зеркала для бритья, рядом с карточкой, на которой были записаны номера телефонов всех его девушек.

В его современной, с центральным отоплением, холостяцкой квартире было ужасно холодно. В котельной, как всегда, что-то поломалось, и вода, обычно горячая, была чуть теплой. Бреясь, мистер Дейвис несколько раз порезался, и теперь весь его подбородок был залеплен кусочками ваты. Его взгляд, скользивший по списку, упал на две фамилии: Мейфэр — 632 и Мьюзиэм — 798. Корал и Люси. Брюнетка и блондинка. Пухленькая и тоненькая. Белый ангел и черный ангел. Легкий утренний туман еще застилал желтой пеленой оконные стекла, а донесшийся с улицы звук выхлопной трубы напомнил ему о Рейвене, который сидит сейчас на товарном складе, надежно окруженный полицией. Сэр Маркус, конечно, все уладит, и ему вдруг захотелось узнать, как чувствует себя человек, просыпающийся в свой последний день. «А часа своего мы не знаем», — блаженно подумал Дейвис, усердно работая кровеостанавливающим карандашом и залепляя ватой ранки на подбородке; ну а если кто и знает, как вот, например, этот Рейвен, то уж наверняка у него проблемы посерьезней, чем неполадки в котельной или тупое лезвие. Голова у мистера Дейвиса в этот момент была полна самых возвышенных мыслей, и ему показалось величайшей глупостью, что человек, приговоренный к смерти, будет бояться порезаться бритвой. И потом, конечно же, Рейвен не будет бриться там, у себя в сарае.

Мистер Дейвис наскоро позавтракал: два гренка, две чашки кофе, почки и кусочек бекона (все это прислали на лифте из ресторана, находившегося в том же здании), немного мармелада «Серебряные блестки». Мысль о том, что Рейвену такой завтрак, наверно, и не снился, позабавила его: приговоренный к смертной казни в тюрьме еще мог бы на него рассчитывать, но только не Рейвен. Мистер Дейвис не любил, когда что-то пропадает зря: он ведь платил за завтрак, поэтому второй гренок он густо намазал маслом и мармеладом! Крошка сладкого желе попала ему на галстук. Если не считать недовольства сэра Маркуса, оставалась только одна серьезная неприятность — та девушка. Он дважды потерял голову: сначала когда пытался убить ее, и потом — когда этого не сделал. Во всем был повинен сэр Маркус. Вначале он боялся, что грозный патрон не пощадит его, если узнает о ее существовании. Но теперь ему нечего опасаться. Она стала играть в открытую как соучастница: ни один суд не поверит словам преступника, опровергающего сэра Маркуса.

Поспешая в театр, чтобы немного развеяться, он совсем забыл об учебной тревоге — теперь, когда все, казалось, было действительно улажено, он мог себе это позволить. По дороге он купил в автомате за шесть пенсов пачку сливочной помадки.

Мистер Кольер был встревожен. Новую программу они уже один раз прогнали, но мисс Мейдью, сидевшая в шубке в первом ряду, заявила, что номер представляется ей вульгарным. Она совершенно не против секса, но это не тот класс. Это ведь мюзик-холл, а не ревю. Мистеру Кольеру было наплевать, что думает мисс Мейдью, но, возможно, это означает, что Коэн...

— Не скажете ли вы мне, что именно здесь вульгарно, — попросил он. — Я просто не понимаю...

— Если номер вульгарен, — вмешался мистер Дейвис, — я сразу скажу вам. Давайте прогоним еще раз. — И, посасывая конфету, он уселся в партере сразу за мисс Мейдью: теплый запах ее шубки и дорогих духов щекотал ему ноздри. Ему казалось, что лучше этого жизнь ничего не может предложить. И представление тоже принадлежит ему. Во всяком случае, на 40 процентов. И он принялся выбирать свои сорок из ста, когда девушки — в голубых трусиках с красной полоской, лифчиках и шапочках, как у почтальонов, каждая с рогом изобилия в руках — снова вышли на сцену: смуглая с восточными бровями и белокурая с полными ножками и большим ртом (большой рот — признак чувственности). Посасывая конфету, мистер. Дейвис смотрел, как они танцевали между двумя почтовыми ящиками, соблазнительно виляя бедрами.

— Это называется «Рождество вдвоем», — сказал мистер Кольер.

— Почему?

— Видите ли, рог изобилия — это как бы рождественский подарок в классическом стиле. А слово «вдвоем» придает всему сексуальный подтекст. Любой номер, где есть слово «вдвоем», всегда проходит.

— У нас уже есть «Квартира для двоих», — сказала мисс Мейдью, — и «Двое — это мечта».

— Номеров, где есть «двое», всегда не хватает, — сказал мистер Кольер. — Так можете вы мне, наконец, сказать, что здесь вульгарного? — жалобно взывал он.

— Эти ваши рога, например.

— Но они же в классическом стиле, — твердил мистер Кольер. — Древняя Эллада...

— А почтовые ящики вы тоже позаимствовали из Эллады?

— Почтовые ящики! — истерически воскликнул мистер Кольер. — А чем плохи почтовые ящики?

— Дорогой мой, — сказала мисс Мейдью, — если вы не понимаете, чем они плохи, я не собираюсь вам объяснять. Если бы вы созвали тут женский комитет, им бы я еще объяснила, но раз уж вы не можете обойтись без ящиков, так хоть покрасьте их в голубой цвет. Пусть это будут ящики для авиапочты.

— Это что, игра, что ли, такая? — возмутился мистер Кольер. — Вы, наверное, очень любите писать письма, — добавил он едко.

За его спиной девушки терпеливо, под бренчание пианино, продолжали номер, протягивая вперед рога изобилия и одновременно оттопыривая попки, обтянутые трусиками с блестящими кнопочками. Он в ярости набросился на них:

— Прекратите, слышите? Дайте мне подумать.

— Номер что надо, — похвалил мистер Дейвис. — Он украсит наше представление.

Ему было приятно спорить с мисс Мейдью, аромат, исходивший от нее, дразнил его воображение: эта перепалка доставляла ему такое же удовольствие, как если бы он бил ее или лежал на ней. Она пробуждала в нем чувство восхитительной власти над женщиной, которая к тому же была намного выше его по рождению. Это напоминало мечту, в которую он погружался еще мальчишкой, вырезая свое имя на крышке парты в мрачной мидлендской школе-интернате.

— В самом деле, мистер Дейвнант?

— Меня зовут Дейвис.

— Простите, мистер Дейвис. — «Ошибка за ошибкой, — со страхом подумал мистер Кольер, — не хватало еще разозлить этого нового мецената».

— А по-моему, номер дрянь, — не уступала мисс Мейдью.

Мистер Дейвис отломил и сунул в рот еще один кусочек помадки.

— Продолжайте, старина, — поощрил он режиссера. — Продолжайте.

Репетиция продолжалась: песни и танцы проплывали в умиротворенном сознании мистера Дейвиса — то грустные и сентиментальные, то назойливые. Больше всего мистеру Дейвису нравились сентиментальные песенки. Когда они пели: «Ты мне как мама», он и в самом деле вспоминал о матери: он был идеальным зрителем. Кто-то вышел из-за кулис и что-то промычал мистеру Кольеру.

— Что вы говорите! — взвизгнул тот, а молодой человек в бледно-голубом джемпере механически продолжал петь:

А твой портрет —

В нем половины нет

Того...

— Вы сказали «елка»? — крикнул мистер Кольер.

И снова в декабре

Я вспомню...

— Уберите ее! — завизжал мистер Кольер.

Песня внезапно оборвалась на словах «другая мама».

— У вас очень быстрый темп, — сказал молодой человек и начал препираться с пианистом.

— Куда я ее уберу? — сказал человек за кулисами. — Ее же заказали. — На нем был передник и суконная кепка. — Я ее в фургоне привез, лошадей запрягал. Вы бы хоть взглянули.

Мистер Кольер ушел и тут же вернулся.

— Господи боже мой! — сказал он. — Метров пять, не меньше. Кто мог выкинуть эту дурацкую шутку?

Мистер Дейвис пребывал в счастливом сне: он воображал себя в большом зале баронского замка, вот он сидит в домашних туфлях и греет ноги у камина, в воздухе витает слабый изысканный аромат, похожий на запах духов мисс Мейдью, и его ожидает ночь с молодой женой — красавицей и аристократкой, с которой его в то же утро по всем правилам обвенчал епископ. Она представлялась ему немного похожей на мать.

И снова в декабре...

И вдруг до него донеслись слова мистера Кольера:

— И целая корзина елочных игрушек и свечей.

— А, — очнулся мистер Дейвис, — так мой скромный подарок уже прибыл?

— Ваш... скромный...

— Я подумал, что мы могли бы отпраздновать рождество прямо в театре, — сказал мистер Дейвис. — Я бы хотел познакомиться со всеми вами, артистами, и посидеть по-дружески, по-домашнему. Потанцуем немного, споем... — Энтузиазма слушатели явно не проявляли. — Шампанского хватит на всех.

Лицо мистера Кольера осветилось бледной улыбкой.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Дейвис, — промямлил он. — Мы, конечно, это ценим.

— Елка хорошая?

— Да, мистер Дейвн... Дейвис, елка великолепная.

Молодой человек в голубом джемпере, казалось, вот-вот рассмеется, и мистер Кольер, глядя на него, насупился.

— Мы все вам очень признательны, мистер Дейвис. Правда, девочки?

Все ответили слаженно и громко, точно слова уже были отрепетированы:

— Правда, мистер Кольер. — Кроме мисс Мейдью и брюнетки с блуждающим взглядом, которая чуть замешкалась и сказала:

— Еще бы!

Это привлекло внимание мистера Дейвиса. Независимая, одобрительно подумал он, выделяется из толпы.

— Пожалуй, пойду и я взгляну на елку, — сказал он. — Не буду вам мешать, старина. Продолжайте.

И пошел за кулисы, где, загораживая проход к актерским уборным, стояла елка. Электрик повесил на нее забавы ради несколько игрушек, и они с холодным достоинством сияли на фоне старого реквизита под оголенными лампами. Мистер Дейвис удовлетворенно потер руки, в нем ожил затаенный детский восторг.

— Красиво, — сказал он.

На душу его снизошла рождественская благодать: в этом благостном мире Рейвен был чем-то случайным и инородным... как темнота, обступившая ясли младенца.

— Вот это елка, ничего не скажешь, — услышал он чей-то голос.

Это была брюнетка. Прошла следом за ним за кулисы — в номере, который сейчас репетировали, она не участвовала. Невысокая, пухленькая и нельзя сказать чтобы очень красивая. Усевшись на ящик, она разглядывала мистера Дейвиса с мрачным любопытством.

— Создает рождественское настроение, — сказал мистер Дейвис.

— Сюда бы еще бутылку шампанского, — ответила девушка.

— Как тебя зовут?

— Руби.

— Может, после репетиции позавтракаем вместе?

— Девушки, которых вы приглашаете, вроде бы куда-то исчезают, а? — сказала Руби. — Я могла бы обойтись бифштексом с луком, но только без фокусов. Хахаля из Скотленд-Ярда у меня нет.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил мистер Дейвис.

— Ее парень служит в Ярде. Он вчера тут околачивался.

— Не бойся, — буркнул мистер Дейвис, напряженно соображая, — со мной тебе ничего не грозит.

— Понимаете, я какая-то невезучая.

Несмотря на это новое беспокойство, мистер Дейвис чувствовал себя полным жизненных сил. Это же не его последний день. Он рыгнул: почки и бекон, съеденные за завтраком, давали о себе знать. За кулисы донеслись приглушенные звуки музыки: «А твой портрет — в нем половины нет...» Он прожевал кусок конфеты и, встав под сенью глянцево-зеленой елки, произнес:

— Зато теперь тебе повезло. Со мной тебе будет хорошо.

— Очевидно, — глядя на него все так же мрачно, сказала девушка.

— Тогда «Метрополь». Ровно в час.

— Я приду. Если не попаду под машину. Я из тех, кто перед дармовой кормежкой обязательно угодит под машину.

— Будет весело.

— Смотря что вы называете весельем, — сказала девушка и подвинулась, чтобы он мог усесться рядом с ней на ящике.

Они сидели рядом и смотрели на елку. «И снова в декабре я вспомню...» Мистер Дейвис положил руку на ее голую коленку. Эта мелодия и рождественская атмосфера внушали ему чувство благоговения. Его рука лежала на ее колене, как рука епископа на голове мальчика-хориста.

— Синдбад, — сказала девушка.

— Синдбад?!

— Я хотела сказать, Синяя Борода. С этими рождественскими представлениями все перепутаешь.

— Но ты же не боишься меня? — попробовал успокоить ее мистер Дейвис, прислонившись головой к почтальонской шапочке.

— Если уж кто и пропадет, так это я.

— Не надо ей было убегать от меня, — мягко сказал мистер Дейвис, — да еще сразу же после обеда. Пришлось мне идти домой одному. А со мной бы она не пропала. — Он обнял Руби за талию — для пробы — и притянул к себе, но, завидев проходившего мимо осветителя, поспешно отпустил. — Умница, — сказал мистер Дейвис, — надо тебе дать роль. Бьюсь об заклад, у тебя хороший голос.

— У меня — голос? У меня голос, как у простуженной кошки.

— Поцелуешь меня?

— Конечно. — Поцелуй вышел слюнявым. — Как мне вас называть? — спросила Руби. — По-моему, ужасно глупо называть человека, с которым идешь в ресторан, «мистер» и на «вы».

— А ты могла бы называть меня... Вилли? — сказал мистер Дейвис.

— Ну что ж, — мрачно вздохнув, ответила Руби. — Надеюсь, Вилли, я с тобой увижусь. В «Метрополе». В час. Буду тебя ждать. Только я надеюсь, что и ты придешь, а то мне не видать бифштекса с луком. — Она опять поплыла к сцене. Она была там нужна.

Что сказал Аладдин...

— Он такой ручной, — сказала она своей соседке.

Когда прибыл в Пекин?

— Беда в том, — продолжала Руби, — что я не могу их удержать. Только и слышишь: «Побаловались, и хватит». Во всяком случае, похоже, что меня ждет хороший ленч. Ну вот, опять я... Надо было плюнуть через левое плечо.

Мистер Дейвис насмотрелся вдоволь: он получил то, что хотел. Оставалось только одарить лучезарными улыбками костюмерш, осветителей и рабочих сцены. Он медленно выбирался из театра через костюмерную, перекидываясь словечком то с тем, то с другим и то и дело вынимая из кармана золотой портсигар. Как знать, он ведь новичок за кулисами, может, даже среди костюмерш можно найти, ну, молодость и талант, что ли, — тех, кого надо подбодрить, а также, безусловно, сводить в «Метрополь». Но он быстро образумился: все костюмерши были старые, они не могли понять, чего он от них хочет, а одна даже проследовала за ним по пятам, чтобы убедиться, что он не спрячется ни в чьей уборной. Мистер Дейвис обиделся, но остался столь же галантным. Пройдя по сцене и на прощание сделав всем ручкой, он выбрался на холодную улицу. Ему давно уж пора было ехать в «Мидленд стил» — он должен был повидать сэра Маркуса. Этим рождественским утром их всех ждали хорошие новости.

Хай-стрит казалась удивительно пустынной, разве только полицейских на ней было больше, чем обычно: он совсем позабыл о химической тревоге. Приставать к нему никто не пытался, вся полиция знала его в лицо, хотя вряд ли кто отважился бы сказать, чем именно мистер Дейвис занимается. Сказали бы, причем без улыбки, несмотря на его жидковатые волосы, тяжелое брюшко и пухлые морщинистые руки, что он один из молодых людей, которые служат у сэра Маркуса. Рядом с таким старым хозяином всегда будешь казаться молодым человеком. Мистер Дейвис игриво сделал ручкой какому-то сержанту на противоположной стороне улицы и сунул в рот конфету. В обязанности полиции не входило тащить «пораженных» в больницу, и ни один из ее представителей не встал бы добровольно на пути мистера Дейвиса. В его толстом добродушном лице было нечто такое, что легко превращалось в недоброжелательность. Полицейские с тайным весельем и надеждой смотрели, как он плавно движется по тротуару по направлению к Тэннериз — так смотрят на солидного человека, когда он приближается к скользкой ледяной дорожке. Навстречу ему по улице со стороны Тэннериз шел какой-то студент в противогазе.

Прошло некоторое время, прежде чем мистер Дейвис его заметил и при виде противогаза на миг остолбенел. «Эти пацифисты заходят слишком далеко, — подумал он. — Чепуха какая-то», а когда студент остановил Дейвиса и сказал ему через плотную маску что-то такое, чего тот не расслышал, мистер Дейвис приосанился и высокомерно заявил:

— Чепуха. Мы готовы к войне.

Потом он что-то вспомнил, и прежнее миролюбие вернулось к нему, все же это не пацифизм, а патриотизм.

— Ах да, — согласился он, — я совсем забыл. Понимаю, учебная химическая тревога.

От этого анонимного взгляда через утолщенные стекла глазниц, от этого приглушенного голоса ему вдруг стало не по себе.

— Не поведете же вы меня в больницу? — шутливо сказал он. — Я занятой человек.

Взяв мистера Дейвиса за локоть, студент, казалось, задумался. Мистер Дейвис заметил, что по противоположной стороне улицы идет, ухмыляясь, полицейский, и с трудом подавил раздражение. Высоко в воздухе еще плыл туман, и над городом на бреющем полете прошла эскадрилья, наполнив улицы глухим гулом. Самолеты уходили на юг, в сторону аэродрома.

— Видите, — сказал мистер Дейвис, пытаясь сдержаться, — учебная тревога закончилась. Вот-вот загудят сирены. Будет ужасно глупо, если я проведу все утро в больнице. Вы меня знаете. Я Дейвис. В Ноттвиче меня каждый знает. Спросите у того полицейского. Никто не скажет, что я не патриот.

— Вы полагаете, скоро отбой? — усомнился студент.

— Как приятно видеть ваш энтузиазм, ребята, — воспрянул духом мистер Дейвис. — Мне кажется, мы как-то встречались в больнице. Я бываю на всех ваших торжественных собраниях и помню все голоса. Это же я, — подчеркнул мистер Дейвис, — сделал самое большое пожертвование на новую операционную.

Он хотел идти дальше, но студент стоял на тротуаре, загораживая проход, а ступить на дорогу и обойти его мистер Дейвис считал ниже своего достоинства. Чего доброго, тот подумает, что он хочет удрать, полезет драться, а тут как раз полицейский подглядывает из-за угла. Неожиданная злоба, как фиолетовая жидкость, выбрасываемая каракатицей, ударила мистеру Дейвису в голову, и он утратил ясность мысли. А эта обезьяна в форме еще лыбится... Я сделаю так, что его уволят... Надо поговорить с Колкином... Он бодро продолжал что-то доказывать человеку в противогазе. Тот был щуплый, тоненький, как мальчик; медицинский халат висел на нем как на вешалке.

— Вы, ребята, делаете замечательное дело. И никто этого не ценит так, как я. Если начнется война...

— Так вы называете себя Дейвисом? — услышал он приглушенный голос.

Мистер Дейвис взорвался:

— Вы отнимаете у меня время. Я занятой человек. Разумеется, я Дейвис. — Усилием воли он подавил вспыхнувшую злость. — Послушайте. Я же разумный человек. Я уплачу больнице все, что хотите. Скажем, десять фунтов.

— Да? — не поверил человек. — Где же они?

— Можете мне поверить. Я с собой много денег не ношу, — сказал мистер Дейвис и с изумлением услышал что-то весьма похожее на смех. Это уже было слишком. — Ладно, — сдался мистер Дейвис, — можете пройти со мной в контору, и я вам все выплачу. Но я потребую квитанцию от вашего казначея.

— Будет вам квитанция, — сказал студент — его приглушенный маской голос был странно невыразительным — и отступил на шаг, давая мистеру Дейвису пройти.

Благодушие опять вернулось к мистеру Дейвису. Он продолжал болтать.

— Из-за этой вашей штуковины вам и конфету нельзя предложить, — посочувствовал он.

Мимо, лихо и смешно заломив кепку, надетую поверх противогаза, прошел мальчишка-рассыльный. Он насмешливо свистнул мистеру Дейвису. Мистер Дейвис порозовел, его так и подмывало вцепиться мальчишке в волосы или отодрать его за ухо.

— Чертов мальчишка, — сказал он.

Он стал доверчивым: присутствие врача всегда внушало ему чувство безопасности и уверенности, врачу можно рассказать о своем пищеварении, и он выслушает тебя с таким же интересом, как если бы ты рассказывал хороший анекдот.

— В последнее время меня мучает страшная икота, — пожаловался он. — Каждый раз после еды. Не то чтобы я слишком быстро ел, но, я понимаю, вы ведь пока что только студент. Хотя, безусловно, разбираетесь во всем этом лучше, чем я. И потом, эти мушки перед глазами. Мне, вероятно, следует несколько урезать свой рацион. Но это так трудно! Человеку моего положения приходится много развлекаться. Например, — он взял безответную руку своего спутника и доверительно сжал ее, — было бы бесполезно обещать вам, что я сегодня обойдусь без ленча. Вы, медики, народ тертый, и я признаюсь вам, что меня ждет одна крошка. В «Метрополе». В час. — Следуя какой-то непонятной ассоциации мыслей, он похлопал себя по карману, чтобы удостовериться, что коробочка конфет цела.

Они миновали еще одного полицейского, и мистер Дейвис и ему помахал ручкой. Его спутник не говорил ни слова. Робкий малый, подумал мистер Дейвис, не привык, видно, ходить по городу с такими, как я. Эта робость до какой-то степени сглаживала его грубое поведение; даже его недоверчивость, которая обидела мистера Дейвиса, была, вероятно, выражением застенчивости. И потому, что солнышко уже проглядывало сквозь холодный тусклый воздух и денек в конце концов был не так уж плох; потому, что почки и бекон, которые он съел за завтраком, были приготовлены на славу и даже не пережарены; потому еще, что он утвердил себя в глазах мисс Мейдью, которая была дочерью пэра; потому, что у него было назначено свидание с этой девочкой (она будет звездой эстрады!); и потому, что Рейвен наверняка уже лежит в морге, — из-за всего этого мистер Дейвис находился в каком-то благостном рождественском настроении, и ему захотелось сделать так, чтобы парень поменьше его стеснялся.

— Мне все больше кажется, что мы где-то встречались. Наверное, нас знакомил главный хирург.

Но его спутник угрюмо молчал.

— А неплохой капустник вы устроили в день открытия новой операционной. — Он снова взглянул на его тонкие запястья. — Вы случайно не тот парнишка, который тогда оделся девушкой и пел какие-то уморительные куплеты? — Мистер Дейвис, сворачивая на Тэннериз, хрипло засмеялся, как смеялся бесчисленное количество раз в славной мужской компании над сальными мужскими шутками. — Вот умора была! — Он коснулся руки своего спутника и толкнул стеклянную дверь «Мидленд стил».

Из-за угла тут же возник какой-то незнакомец, и клерк за стойкой справочного бюро сказал ему сдержанно:

— Не беспокойтесь. Это мистер Дейвис.

— В чем дело? — спросил мистер Дейвис — теперь, когда он вернулся туда, где было его место, тон его голоса стал резким и деловым.

— Мы просто не хотели бы проморгать преступника, — сказал детектив.

— Рейвена? — От волнения мистер Дейвис пустил петуха.

Детектив кивнул.

— Так вы его выпустили? Растяпы...

— Вам нечего бояться, — сказал детектив. — Как только он выйдет из укрытия, его сразу же заметят. На этот раз ему не убежать.

— Но почему вы здесь? — спросил мистер Дейвис. — Почему вы считаете...

— Мы выполняем приказ, — сказал человек.

— Вы сказали сэру Маркусу?

— Он в курсе.

Мистер Дейвис в одну минуту словно постарел.

— Идемте со мной, — резко бросил он своему спутнику, — отдам вам деньги. Мне нельзя терять времени.

Еле передвигая ноги, он неуверенным шагом поплелся по коридору, выстланному блестящими плитками, к застекленной шахте лифта. Человек в противогазе проследовал за ним по коридору и вместе с ним вошел в лифт. Они медленно поднимались вверх, как две птицы в клетке: этаж за этажом проплывал за окошком лифта; клерк в черном пиджаке с кипой промокательной бумаги в руках торопился по какому-то загадочному делу; перед закрытой дверью стояла девушка с папками и что-то говорила себе под нос. Видимо, она репетировала монолог, который ей предстояло произнести за дверью кабинета. По коридору слонялся мальчишка-рассыльный. Он поставил себе на голову связку карандашей и балансировал ею, как циркач.

Мистер Дейвис почувствовал тревогу. Шагал он медленно, ручку двери повернул мягко, словно боялся, что кто-то поджидает его внутри. Но комната была совершенно пуста. Открылась внутренняя дверь, и молодая пышноволосая женщина в огромных роговых очках сказала:

— Вилли, — но, увидев его спутника, тут же поправилась: — Сэр Маркус хочет видеть вас, мистер Дейвис.

— Хорошо, мисс Коннетт. Поищите, пожалуйста, железнодорожный справочник.

— Вы что, уезжаете? Прямо сейчас?

Мистер Дейвис помедлил.

— Посмотрите, какие поезда идут на Лондон... после ленча.

— Хорошо, мистер Дейвис.

Она ушла, и они остались вдвоем. Мистера Дейвиса знобило, и он включил электрокамин. Человек в противогазе заговорил, и снова этот приглушенный грубый голос неприятно отозвался в памяти мистера Дейвиса:

— Вы чего-то боитесь?

— Да тут в городе бродит один сумасшедший, — сказал мистер Дейвис.

Он пугался каждого звука в коридоре, шагов, звонка: сказав «после ленча», он проявил несвойственную ему смелость — ему хотелось сразу же, немедленно, убраться из Ноттвича. Он вздрогнул от скрипа красильной клети, которую спускали по стене со стороны двора. Он бесшумно подошел к двери и запер ее. Эта его собственная, давно привычная, запертая на замок комната с рабочим столом, вращающимся креслом, буфетом, где он держал два стакана и бутылку сладкого портвейна, книжным шкафом, в котором стояло несколько книг по металлургии, альманах «Уитейкерс», том справочника «Кто есть кто», книга с завлекательным названием «Китайская наложница» — все это вызывало у него гораздо большее чувство надежности, чем полисмен в вестибюле. Никогда еще, пожалуй, он так, как теперь, не ощущал покоя и уюта своей маленькой комнаты. Он словно видел ее впервые. От скрипа канатов, державших красильную клеть, он снова вздрогнул. Он закрыл окно с двойными рамами и раздраженно сказал:

— Сэр Маркус может подождать.

— А кто такой сэр Маркус?

— Мой босс.

Он с беспокойством подумал о том, что дверь секретарши открыта, а через нее ведь тоже могут войти. Он уже никуда не торопился и жаждал общения.

— Вы же никуда не спешите? — сказал он. — Снимите эту штуковину — в ней, должно быть, душно — и выпейте стаканчик портвейна.

По пути к буфету он притворил внутреннюю дверь и повернул ключ. Доставая портвейн и стаканы, он с облегчением вздохнул.

— Теперь, когда мы действительно одни, я могу рассказать вам о своей икоте. — Он налил стаканы до краев, но рука его дрожала, и вино пролилось. — Всякий раз тут же после еды...

— Деньги, — услышал он приглушенный голос.

— Честное слово, — воскликнул мистер Дейвис, — вы довольно нахальны. Мне вы можете доверять. Я Дейвис. — Он подошел к столу, отомкнул ящик и вытащил две пятифунтовые бумажки. — Имейте в виду, — сказал он. — Я потребую квитанцию от вашего казначея.

Человек убрал деньги, но руку из кармана не вынул.

— Эти тоже фальшивые? — спросил он.

Вся сцена, как живая, встала перед глазами мистера Дейвиса: «Лайэнс Корнер-хаус», коктейль «Альпийское сияние», убийца, сидящий напротив него. Он все хотел тогда рассказать ему о старухе, которую прикончил. Мистер Дейвис громко крикнул. Он ничего не хотел сказать, он не звал на помощь, он просто крикнул, как кричит больной, когда его режут под местным наркозом. Он рывком бросился к внутренней двери и начал изо всей силы рвать ручку. Он бился и дергался, точно солдат, повисший на колючей проволоке между траншеями.

— Отойди оттуда, — сказал Рейвен. — Ты же запер дверь.

Мистер Дейвис вернулся к столу. Ноги отказали ему, и он опустился на пол рядом с мусорной корзиной.

— Меня тошнит, — сказал он. — Вы же не убьете человека, которому так плохо.

Эта мысль и в самом деле вселила в него надежду, он убедительно рыгнул.

— Я пока не собираюсь тебя убивать, — сказал Рейвен. — И возможно, вообще не убью, если ты будешь вести себя спокойно и делать то, что я скажу. Этот сэр Маркус — твой босс?

— Послушайте, он же дряхлый старик, — мистер Дейвис пытался протестовать, потом заплакал — сидел на полу у мусорной корзины и заливался слезами.

— Он хочет видеть тебя, — сказал Рейвен. — Мы пойдем к нему вместе. Я столько времени потратил, чтобы найти вас. Слишком уж все гладко получилось, даже не верится. Встань. Встань! — в бешенстве повторил он безвольной обмякшей фигуре на полу. — И помни: только пикнешь — и я сделаю из тебя решето.

Мистер Дейвис шел впереди. В коридоре появилась мисс Коннетт с листком бумаги в руках.

— Я списала поезда, мистер Дейвис, — сказала она. — Самый удобный в пятнадцать ноль пять. Есть еще в четырнадцать ноль ноль, но он идет так медленно, что на нем вы выиграли бы всего минут десять. После этого перед вечерним поездом есть всего один, в семнадцать десять.

— Оставьте список у меня на столе, — сказал мистер Дейвис.

Он в нерешительности потоптался перед ней, точно хотел сказать, если бы только посмел, последнее «прости» тысяче дорогих для него вещей — этому богатству, комфорту, власти. Он даже, задержавшись на секунду («Да, оставьте список у меня на столе, Мей»), хотел, должно быть, сказать ей что-нибудь особенно нежное. Рейвен стоял сзади, чуть ли не касаясь его и держа руку в кармане. Дейвис выглядел настолько плохо, что мисс Коннетт не могла не спросить:

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Дейвис?

— Нормально, — ответил он.

Как путешественник, отправляющийся в неизведанную страну, он испытывал потребность оставить напоследок какую-нибудь записку, что-нибудь вроде «Я пошел на север».

— Мы идем к сэру Маркусу, Мей, — сказал он.

— Он давно ждет вас, — сказала мисс Коннетт. Послышался телефонный звонок. — Не удивлюсь, если это он.

Она зацокала каблуками по коридору в сторону приемной, а мистер Дейвис снова ощутил на локте бесцеремонную руку своего провожатого, которая подталкивала его вперед, к лифту. Они поднялись этажом выше; выходя из лифта, мистер Дейвис опять рыгнул. Ему хотелось броситься на пол — пусть стреляет в спину. Сверкающий чистотой коридор, который вел к кабинету сэра Маркуса, показался ему бесконечным, как бегущему из последних сил атлету кажется бесконечной гаревая дорожка стадиона.

Сэр Маркус сидел в своем кресле на колесиках, держа на коленях что-то вроде столика или подноса. С ним был его слуга. Сэр Маркус сидел спиной к двери, но слуга не мог скрыть своего удивления при виде изнемогающего мистера Дейвиса в сопровождении студента-медика в противогазе.

— Это Дейвис? — прошептал сэр Маркус. Он разломил сухое печенье и отхлебнул горячего молока. Он набирался сил перед очередным днем.

Слуга все с тем же удивлением смотрел, как мистер Дейвис, еле передвигая ноги, ступает по стерильно чистому линолеуму: похоже было, что ему нужна помощь, иначе он вот-вот грохнется на пол.

— Тогда идите, — прошептал сэр Маркус.

— Да, сэр.

Но человек в противогазе уже повернул ключ в двери: слабая тень радости, вернее, какого-то безнадежного ожидания отразилась на лице слуги. Всю жизнь он катал этого немощного старика в кресле на колесиках, поил его теплым молоком, кормил печеньем, ухаживал за ним, как за младенцем. И теперь он надеялся, что произойдет нечто неожиданное, что перевернет эту жизнь.

— Чего вы ждете? — прошептал сэр Маркус.

— Отойдите к стене, — неожиданно приказал Рейвен слуге.

Мистер Дейвис в отчаянии крикнул:

— У него пистолет. Делайте, что он приказывает.

Но слуге этого можно было и не говорить. Пистолет уже был извлечен из кармана, и все трое находились под прицелом: слуга у стены, беспомощно стоявший посреди комнаты мистер Дейвис и сэр Маркус, который повернулся к ним в своем кресле на колесиках, чтобы лучше видеть происходящее.

— Что вам надо? — спросил сэр Маркус.

— Вы босс?

— Внизу полиция, — сказал сэр Маркус. — Вам отсюда не уйти, если только я не...

Зазвонил телефон. Он звонил довольно долго, а потом замолчал.

— У вас шрам на подбородке — его под бородой не видно, верно? — спросил Рейвен. — Я не хочу ошибаться. У него была ваша фотография. Вы вместе были в том доме.

Он свирепо оглядел просторный богатый кабинет, мысленно сравнивая его с оставшимися в памяти надтреснутыми звонками, каменными лестницами и деревянными скамьями и с той маленькой квартирой, где варилось на плитке яйцо. Этот человек достиг большего, нежели старый министр.

— Вы с ума сошли, — прошептал сэр Маркус.

Он был слишком стар, чтобы бояться: револьвер представлял для него не бóльшую опасность, чем неверный шаг, когда он садился в свое кресло, или неловкое движение в ванной. Он, казалось, чувствовал лишь легкое раздражение от того, что его оторвали от еды. Он выпятил губу и шумно прихлебнул горячего молока.

— Есть у него шрам, — вдруг сказал слуга, стоявший у стены.

Но сэр Маркус оставил его слова без внимания, продолжая неряшливо прихлебывать молоко, стекавшее каплями по жиденькой бороденке.

— Это он? — спросил Рейвен, направив пистолет на мистера Дейвиса. — Если не хочешь получить пулю в живот, сознавайся.

— Да-да, — угодливо заговорил мистер Дейвис. — Это была его идея. Мы оказались в безвыходном положении. Нам надо было делать деньги. Это принесло бы ему больше полумиллиона.

— Полмиллиона! — сказал Рейвен. — А мне дал две сотни — и то ворованные.

— Я ведь говорил ему, что надо быть щедрее, а что я от него слышал? «Заткнись».

— Знай я раньше, что за человек был этот министр, я бы ни за что его не убил. Я прострелил ему череп. И старухе тоже. — Он закричал на сэра Маркуса: — Это ваших рук дело! Что, нравится?

Но сэр Маркус казался совершенно бесстрастным: старость притупила его чувства. Люди, погибшие по его вине, были для него не более реальны, чем жертвы преступлений, о которых он читал в газетах. Теплое молоко, немножко секса (сунуть иногда свою старческую руку за пазуху какой-нибудь молоденькой девочки и почувствовать теплоту жизни) и какое-то механическое чувство самосохранения — вокруг этого вертелись его жалкие страсти. Одна из них (а именно — страсть к самосохранению) заставила его незаметно придвинуть кресло к краю стола, где был установлен звонок. Он тихо сказал:

— Я все отрицаю. Вы с ума сошли.

— Теперь-то вы попались, — сказал Рейвен. — Даже если полиция меня убьет, — он похлопал по пистолету, — вот мое доказательство: Тот самый пистолет, которым я пользовался. По нему они догадаются, кто убийца. Вы велели мне бросить его там, но он здесь, при мне. Из-за него вас упрячут в тюрьму, если я вас раньше не пристрелю.

Незаметно двигаясь в своем кресле на бесшумных резиновых колесиках, сэр Маркус прошептал:

— Кольт № 7. Заводы выпускают их тысячами.

— Полиция, стоит ей только захотеть, может узнать по пистолету все, что угодно, — со злобой сказал Рейвен. — Есть эксперты... — Он хотел напугать сэра Маркуса, прежде чем застрелить его: ему казалось несправедливым, что сэр Маркус не будет мучиться, как мучилась тогда старуха секретарша. — Хотите помолиться перед смертью? — спросил он. — Вы ведь еврей, правда? Люди получше вас верят в Бога, — добавил он, вспомнив, как молилась та девушка в холодном темном сарае. Наконец кресло сэра Маркуса докатилось до стола, и колесо его коснулось кнопки звонка. Из шахты лифта донесся длинный глухой монотонный звонок. Сначала Рейвен не придал этому значения, но тут слуга (прорвалась, наверно, накопленная годами ненависть) сказал:

— Этот старый козел жмет на кнопку.

И не успел Рейвен решить, что же делать дальше, как кто-то за дверью стал дергать ручку.

— Велите им уйти, или я буду стрелять, — сказал Рейвен сэру Маркусу.

— Ты дурак, — прошептал сэр Маркус, — тебя заберут только за кражу. Если ты убьешь меня, тебе висеть.

Но мистер Дейвис готов был ухватиться за любую соломинку. Он крикнул человеку за дверью:

— Уйдите. Ради бога, уйдите.

— Вы дурак, Дейвис, — злобно прошипел сэр Маркус. — Если уж он решился убить вас...

Рейвен стоял перед ними с пистолетом в руке, прислушиваясь к завязавшейся между ними нелепой перепалке.

— Ему не за что убивать меня, — визжал мистер Дейвис. — Это вы заварили кашу. Я только работал на вас.

Слуга засмеялся:

— Два—один в вашу пользу.

— Замолчите, — злобно прошептал сэр Маркус мистеру Дейвису. — Я могу уничтожить вас в любой момент.

— Попробуйте! — закричал мистер Дейвис высоким петушиным голосом.

Кто-то навалился на дверь плечом.

— У меня хранятся дела Уэстрэндских золотых приисков, — сказал сэр Маркус. — И Восточно-африканской нефтяной компании.

Волна нетерпения захлестнула Рейвена. Сейчас эти двое уничтожали те добрые воспоминания, которые уже готовы были вернуться к нему в тот момент, когда он приказал сэру Маркусу молиться. Он вскинул пистолет и выстрелил сэру Маркусу в грудь. Только так можно было заставить его замолчать. Сэр Маркус повалился вперед, опрокинув стакан, молоко полилось на лежавшие на столе бумаги. Изо рта у него пошла кровь.

Мистер Дейвис заговорил очень быстро:

— Это все он, он, старый дьявол. Вы сами слышали. Что мне оставалось? Я был у него в руках. Я не виноват перед вами. — Он закричал: — Отойдите от двери. Он убьет меня, если вы не уйдете, — и сразу же заговорил снова (молоко, капля за каплей, стекало с подноса на письменный стол): — Я бы ничего не сделал, если бы не он. Вы знаете, что он отмочил напоследок? Он был у начальника полиции и сказал ему, чтобы тот приказал своим людям стрелять в вас без предупреждения.

Он старался не смотреть на пистолет, который по-прежнему был направлен ему в грудь. Побелевший слуга молчал и с каким-то восхищением смотрел, как вместе с кровью из тела сэра Маркуса вытекает жизнь. Вот как оно, значит, могло бы быть, думал он, если бы у него самого хватило смелости... когда-нибудь... за все эти годы...

Кто-то за дверью сказал:

— Открывайте немедленно, иначе будем стрелять через дверь.

— Ради бога, — закричал мистер Дейвис. — Уйдите. Он убьет меня. (Глаза Рейвена с удовлетворением следили за ним сквозь стекла противогаза.) Я вам ничего не сделал, — умолял он. Над головой Рейвена он видел большой циферблат: не прошло и трех часов с тех пор, как он позавтракал, он еще ощущал во рту привкус горячих и несвежих почек и бекона. Он не мог поверить, что это действительно конец: в час у него свидание с девочкой — умереть перед свиданием — так не бывает. — Ничего, — пробормотал он. — Все в порядке.

— Это ты, — сказал Рейвен, — хотел убить...

— Никого я не хотел... — простонал мистер Дейвис.

— ...моего друга, — закончил Рейвен. Слово «друг» было ему непривычно, и он заколебался, прежде чем произнести его.

— Какого друга! Я ничего не понимаю.

— Отойдите, — крикнул Рейвен через дверь. — Я убью его, если вы будете стрелять. Ту девушку, — напомнил он мистеру Дейвису.

Мистер Дейвис весь затрясся, словно в пляске святого Витта.

— Она вам не друг, — сказал он. — Почему же тогда вся полиция здесь, если она не... кто бы еще мог знать?

— За одни эти слова тебя надо пристрелить, — сказал Рейвен. — Она не пойдет меня закладывать.

— У нее же хахаль — полицейский! — закричал мистер Дейвис. — Мейтер! Он из Ярда!

Рейвен выстрелил. С отчаяньем и холодностью он уничтожил свой последний шанс на побег, истратив две пули, когда вполне хватило бы одной, — ему казалось, что он убивал не испуганного мистера Дейвиса — нет, он убивал сейчас весь мир. Да так оно, по сути, и было. Ведь мир человека — это его жизнь, и сейчас он расквитался за все — за самоубийство матери, за одинокие годы в доме для беспризорников, за свое бандитское прошлое, за смерть Кайта, старика министра и его секретарши. Другого выхода не было: он попробовал пойти по другому пути — довериться людям, и ему это не удалось. Не нашлось никого, кому можно было бы довериться: ни врача, ни священника, ни женщины. Над городом, извещая население о том, что учебная тревога окончена, загудела сирена, и сразу же колокола церквей разразились шумным и веселым рождественским гимном: «У зверей есть норы, только сыну человеческому...» Пуля разбила дверной замок. Рейвен, держа пистолет перед грудью, сказал:

— Есть там ублюдок по имени Мейтер? Ему лучше держаться подальше.

Он ждал, когда откроется дверь, и за это время он вспомнил многое, но он не помнил подробностей; события недавнего прошлого смутно переплетались в его мозгу, внутренне подготавливая его для осуществления последней мести: ему вспоминался голос, звучащий над темной улицей, на которую падает мокрый снег: «Вот белый цветок, он раскрыл лепестки...»; а потом другой голос — отшлифованный, поставленный голос пожилого человека, читающего «Мод»: «О, лишь на единый миг дай, Христос, увидеть лик...» Он стоял тогда в гараже и с чувством, мучительным и неведомым ему ранее, слушал, как в его сердце тает лед. Ему казалось, будто он проходит через таможню страны, в которой никогда еще не был, но которую никогда не сможет покинуть. Потом ему вспомнились слова девушки в кафе: «Чертов задира...» — и гипсовый младенец, покоящийся в материнских руках — его ждут обман, плети и крест. А она сказала ему тогда: «Я твой друг. Ты можешь доверять мне». Еще одна пуля врезалась в замок.

Слуга, стоявший у стены с побелевшим лицом, сказал:

— Ради бога, сдайтесь. Они все равно вас возьмут. Он сказал правду. Это действительно та самая девушка. Я слышал, как они говорили по телефону.

Только бы не растеряться, подумал Рейвен, когда дверь поддастся, я должен выстрелить первым. Но он плохо соображал. Сквозь маску было плохо видно, и он неуклюже стащил ее одной рукой и бросил на пол. И взору слуги предстала его рваная воспаленная губа и темные, несчастные глаза.

— Вылезайте в окно, — сказал он. — И на крышу.

Но реакция у Рейвена притупилась, он и сам не знал, стоит ли ему делать эту последнюю попытку спастись. Он обернулся, но так медленно, что не он, а слуга первым заметил, что по широкому и высокому окну сползает красильная клеть. В ней стоял Мейтер: это была отчаянная попытка взять Рейвена с тылу, но детектив не учел своей неопытности. Маленькая клеть раскачивалась из стороны в сторону, одной рукой Мейтер держался за веревку, а другой тянулся к окну, поэтому револьвер ему пришлось спрятать. Когда Рейвен обернулся, он — совершенно беззащитный — висел за окном на высоте шестого этажа.

Затуманенным взглядом Рейвен следил за ним, стараясь прицелиться. Попасть было нетрудно, но он, казалось, и не хотел его убивать. Он испытывал только боль, отчаяние и полнейшую усталость. Сознание того, что его предали, не вызвало в нем ни злобы, ни горечи. Темная вода реки Уивил, скрытая густой пеленой ледяной крупы, отделяла его от враждебного мира людей. «Дай, Христос, увидеть лик». Ему с самого рождения был уготован такой конец: его предавали все подряд, пока не закрылись все пути, ведущие в жизнь: мать, которая истекала кровью в подвале; священник в доме для беспризорников, мальчишки, с которыми он оттуда удрал, потом еще этот коновал. Его предавали все; почему же он решил, что она его не предаст? Как он мог раскиснуть перед юбкой? Даже Кайт был бы теперь жив, если бы не юбка. Все они раскисали — одни раньше, другие позже: Пенрит, Картер, Джосси, Баллард, Баркер и Громила Дейн. Он медленно, рассеянно прицелился. Он был совершенно одинок и поэтому испытывал что-то вроде чувства товарищества к человеку, которого собирался убить. Кавалерист, Мейхью... Все они в свое время думали, что их юбки не такие, как у других, что они гораздо лучше. Раз уж ты родился, то постарайся уйти из жизни пораньше и не запачкаться. Впервые за все время мысль о самоубийстве матери не вызвала в нем горечи, и, пока он долго и неохотно прицеливался, Сондерс через открывшуюся наконец дверь выстрелил ему в спину. Смерть пришла к Рейвену вместе с невыносимой болью. Казалось, он должен был разрешиться этой болью, как роженица ребенком, и он всхлипывал и стонал, пытаясь освободиться от нее. Наконец она покинула его, и он последовал за своим единственным дитятей в бесконечное одиночество.

Глава VIII

1

Когда кто-нибудь входил или выходил из ресторана, в вестибюль доносились запахи блюд. В отдельном кабинете наверху сидели за ленчем местные ротарианцы[29], и, когда дверь снова открылась, Руби услышала звук хлопнувшей пробки и обрывок шуточного стихотворения. Было пять минут второго. Руби вышла поболтать со швейцаром.

— Хуже всего, что я никогда не опаздываю. Он сказал в час, и вот пожалуйста... Я уже торчу тут и жду кормежки. Знаю, девушке не следует приходить первой, но что поделаешь, если есть хочется. То-то он удивится, когда увидит, что я уже здесь. Понимаете, я невезучая. Мне романы крутить вообще противопоказано — наверняка влипну. Ребенка, правда, пока не успела нажить, но зато умудрилась однажды подхватить свинку. Мыслимое ли дело — подхватить свинку от взрослого мужчины? Но так уж мне, видно, на роду написано. У вас такой вид — галуны, медали... Что вы все время молчите?

На городском рынке было необычайно многолюдно: только теперь, когда химическая тревога закончилась, сюда повалил народ. Одна лишь миссис Пайкер как жена мэра подала пример и явилась на базар в противогазе. Теперь она направлялась домой, и рядом с ней бежал Чинки: лапки и брюшко у него были выпачканы в грязи. В зубах он держал противогаз. Остановившись у фонарного столба, он уронил его в лужу.

— Ах ты, негодник, — пожурила его миссис Пайкер.

Швейцар в ливрее пристально смотрел в сторону рынка. На нем была медаль «За взятие Монса[30]», военная медаль и три нашивки за ранения. Он распахнул дверь перед двумя бизнесменами, пришедшими перекусить, — старшим коммивояжером фирмы «Кростуэйт энд Кростуэйт» и управляющим большим бакалейным магазином на Хай-стрит. А один раз даже выскочил на улицу, чтобы помочь какому-то толстяку выбраться из такси. Потом вернулся к Руби и со спокойным добродушием продолжал слушать ее.

— Опаздывает уже на десять минут, — сказала Руби. — Я думала, он человек, которому можно верить. Надо было по деревяшке постучать или плюнуть через левое плечо. Так мне и надо. Я бы скорее согласилась потерять честь, чем отказаться от этого бифштекса. Вы-то его наверняка знаете. Он называет себя Дейвисом. Большой хвастун.

— Он сюда все время девушек водит, — ответил швейцар.

Мимо торопливо прошагал человек в пенсне.

— С рождеством вас, Хэллоус.

— И вас, сэр, с рождеством, — отозвался швейцар. — С этим самым Дейвисом каши не сваришь.

— Я еще и до супа не добралась, — сказала Руби.

Мимо прошел мальчишка-газетчик, выкрикивая названия специального дневного выпуска «Ньюс» и вечернего «Джорнэл», а несколько минут спустя появился другой — с экстренным «Пост» и вечерним выпуском аристократической «Гардиан». Невозможно было разобрать, что они кричат, а сильный северо-восточный ветер так трепал афиши, которые они навесили себе на грудь, что можно было разобрать только слоги «гедия» на одной и «ство» на другой.

— Есть пределы, до которых может опуститься девушка, ожидающая поклонника, — сказала Руби. — Десять минут — это крайний срок.

— Вы даже больше прождали, — заметил швейцар.

— Уж такая я, — вздохнула Руби. — Вы, чего доброго, подумаете, что я за ними гоняюсь, да? Знаете, я и сама так думаю, только вот пока ничего не получается. — И с грустью добавила: — Беда вот в чем: я просто создана для того, чтобы их осчастливить. И каждый это замечает. Потому-то они и сторонятся меня. Впрочем, я их не виню. Мне бы и самой такое не понравилось.

— Вон идет начальник полиции, — кивнул швейцар. — Идет в управление выпить со своими ребятами. Его жена не выносит, когда он пьет дома. С рождеством вас, сэр.

— Похоже, спешит. — Газетная афиша затрепетала под ветром, и стали видны буквы «Тра». — А он не может угостить девушку ромштексом с луком и жареной картошкой?

— Знаете что, — предложил швейцар. — Подождите еще пять минут: я приглашаю вас на ленч.

— Вот это да, — отозвалась Руби. Она постучала по дереву.

Усевшись в вестибюле, она повела воображаемый разговор с театральным продюсером — его она представляла очень похожим на мистера Дейвиса, но только такого мистера Дейвиса, который всегда держит слово. Продюсер называл ее очень талантливой девочкой, он пригласил ее на обед, а потом повез к себе и угощал разными коктейлями. Он спросил, что она думает насчет ангажемента в Уэст-Энде с окладом пятнадцать фунтов в неделю, а потом стал показывать ей свою шикарную квартиру. Смуглое огорченное лицо Руби просветлело, она возбужденно взбрыкнула ножкой, чем вызвала неудовольствие какого-то дельца, изучавшего таблицу курсов биржевых акций. Он пересел на другой стул, что-то бормоча себе под нос. А Руби между тем говорила, обращаясь сама к себе:

— Это столовая. А вон там ванная. Элегантно, не правда ли? Это моя спальня.

Руби сразу заявила, что от пятнадцати фунтов в неделю она бы не отказалась, но так ли уж ей нужен ангажемент в Уэст-Энде? Потом она взглянула на часы и вышла. Швейцар уже ждал ее.

— Боже мой! — воскликнула она. — Почему вы не сняли эту ливрею?

— У меня всего двадцать минут, — торопил ее швейцар.

— Значит, ромштекса не будет? — приуныла Руби. — Что ж, согласна и на сосиски.

Они уселись на высокие стулья за стойкой в закусочной напротив рынка и заказали по порции сосисок и кофе.

— Эта ваша ливрея ставит меня в неловкое положение, — сказала Руби. — Люди могут подумать: вот охранник вышел для разнообразия с девушкой посидеть.

— Слышали пальбу? — спросил бармен.

— Какую пальбу?

— Как раз за углом, в «Мидленд стил». Три мертвеца. Старый дьявол сэр Маркус и еще двое.

Он положил на стойку развернутый дневной выпуск газеты, и из-за тарелок с сосисками, чашек с кофе, перечницы и стоявшего рядом кофейника глянули на них старая сморщенная физиономия сэра Маркуса и искаженное страхом полное лицо мистера Дейвиса.

— Так вот почему он не пришел, — вслух подумала Руби. Некоторое время она молча читала.

— Интересно, кого хотел найти этот Рейвен, — сказал швейцар. — Взгляните. — И он указал на небольшой абзац внизу, где сообщалось, что начальник особого политического отдела Скотленд-Ярда прибыл самолетом и направился прямо в управление «Мидленд стил».

— Мне это ни о чем не говорит, — сказала Руби.

Швейцар полистал страницы, что-то ища.

— Забавно, а? — сказал он. — Мы тут, того и гляди, опять ввяжемся в войну, а они всю первую страницу заняли сообщениями об убийстве. А войну — на последнюю.

— Может, войны и не будет.

Они замолчали, занятые едой. Руби казалось странным, что мистер Дейвис, который сидел с ней на ящике и смотрел на елку, уже умер, да еще такой дикой и страшной смертью. Возможно, он и пришел бы на свидание. Он был неплохой человек.

— Мне его как-то жалко, — сказала она.

— Кого? Рейвена?

— Да нет, не его! Я имею в виду мистера Дейвиса.

— Понимаю ваши чувства. Мне тоже чуть жаль... старика. Когда-то я сам служил в «Мидленд стил». Временами он бывал ничего. Случалось, рассылал индеек на рождество. Не такой уж он плохой человек. В отеле для нас и половины того не делают.

— Что ж, — заключила Руби, цедя остатки кофе, — жизнь продолжается.

— Еще чашечку, а?

— Не хочу разорять вас.

— Ничего.

Руби прислонилась к нему, их головы коснулись, и они притихли — ведь каждый из них был знаком с человеком, который неожиданно умер; но их причастность к случившемуся пробудила в них чувство товарищества, странно сладкое и утешительное, оно было сродни ощущению покоя и любви — любви без страсти, без сомнений, без боли.

2

Сондерс спросил у клерка «Мидленд Стил», как пройти в уборную. Он вымыл руки и подумал: «Дело сделано». Да, дело было закончено, но удовлетворения он не испытывал — все началось с обыкновенной кражи, а закончилось двумя убийствами и смертью убийцы. Вокруг этого дела была какая-то тайна, отнюдь не все было ясно. Мейтер сейчас был наверху с начальником политического отдела, они знакомились с личными бумагами сэра Маркуса. И впрямь похоже, что девушка говорила правду.

Из-за нее-то Сондерс и тревожился больше всего. Он не мог не восхищаться ее храбростью и дерзостью и в то же самое время он ненавидел ее — за то, что она заставила Мейтера так страдать. Обиды Мейтера он переживал как свои.

— Ее придется отправить в Ярд, — сказал Мейтер. — Против нее может быть выдвинуто обвинение. Посадите ее в закрытый вагон поезда, отходящего в пятнадцать ноль пять. Я не хотел бы с ней встречаться, пока все не прояснится.

Единственным приятным моментом во всей этой истории было то, что констебль, которого Рейвен ранил на угольном складе, начал потихоньку оживать.

Сондерс вышел из здания «Мидленд стил» на Тэннериз со странным чувством, что ему нечего делать. Он вошел в кабачок на углу рынка, выпил пинту горького пива и закусил двумя холодными сосисками. Жизнь, казалось, снова вошла в колею. Его внимание привлекла афишка за баром, рядом с афишами кино. «Новое средство против заикания». Мистер Монтэгю Фелпс, магистр искусств, приглашал желающих на собрание в Мэсоник-холл, чтобы рассказать о новом способе лечения. Вход свободный, но будет сбор пожертвований. Начало ровно в два. В одном кинотеатре шел фильм с Эдди Кантором, в другом — с Джорджем Арлиссом. Торчать в управлении и ждать, когда придется везти девушку на вокзал, Сондерсу не хотелось. Правда, он уже перепробовал от заикания массу рецептов, но можно попробовать и еще один.

Зал был большой. На стенах — увеличенные фотографии членов масонской ложи, увешанных какими-то лентами и значками. От фотографий веяло гнетущим духом благосостояния преуспевающих бакалейщиков. Сытые, благополучные, самоуверенные, они смотрели со стен на жалкое собрание неудачников в старых макинтошах, выцветших розовато-лиловых шляпах и школьных галстуках. Сондерс вошел следом за какой-то полной женщиной. У нее была странная крадущаяся походка. Служитель, заикаясь, обратился к нему:

— Д-д-д...

— Я один, — сказал Сондерс.

Он уселся в одном из передних рядов и прислушался к похожему на речь китайцев разговору двух заик у себя за спиной. Они выстреливали очередью слов, как пулемет; потом наступала неизбежная и непреодолимая пауза. В зале было около пятидесяти человек. Они разглядывали друг друга, как урод, который смотрится в зеркало: если посмотреть вот с этой стороны, думает он, я не так уж и плох. Они обретали сейчас чувство товарищества: общий недостаток, затруднявший их общение, в некотором роде заменял им это общение. Все они ждали чуда.

И Сондерс тоже ждал — и ждал так же терпеливо, как тогда возле угольной платформы. Он не чувствовал себя несчастным. Вполне возможно, что он преувеличивает значение своего недостатка. Даже говори он свободно, вряд ли ему было бы легче выразить свое восхищение и свою любовь. Дар речи — это еще не слова, которые нужны человеку.

Мистер Монтэгю Фелпс, магистр искусств, вышел на сцену. Он был облачен в сюртук, темные волосы были напомажены. Выбритый до синевы подбородок его был слегка припудрен, а манера держаться у него была решительная и хладнокровная. Всем своим видом он как бы говорил этим подавленно молчавшим людям: «Смотрите, какими вы можете стать, если, немного поверив в себя, возьмете у меня несколько уроков».

Это был человек лет сорока пяти, он, несомненно, жил в свое удовольствие и явно пользовался успехом у женщин. При виде его невольно думалось о двуспальной кровати и плотном обеде в одном из курортных отелей. На мгновение он напомнил Сондерсу мистера Дейвиса, который в то утро так важно прошествовал в управление «Мидленд стил», а полчаса спустя так неожиданно и страшно умер. Ему вдруг показалось, что поступок Рейвена ровно ничего не изменил, что убийство иллюзорно, как мечта. Убили одного — и вот, пожалуйста, новый мистер Дейвис. Штампуют их, что ли? И вдруг за плечами мистера Монтэгю Фелпса над сценой Сондерс увидел фотографию Великого Мастера Ложи: лицо старика с кривым носом и клочком бороды, лицо сэра Маркуса.

3

Покидая «Мидленд стил», майор Колкин был очень бледен. Впервые в жизни он увидел, что такое убийство. Это была настоящая война. Он быстро, как только мог, направился в полицейское управление и был очень рад, когда встретил там суперинтендента. Он смиренно попросил глоток виски.

— Хочу встряхнуться, — объяснил он. — Ведь только вчера вечером он обедал у меня. Миссис Пайкер тоже была со своей собачкой. Чего мы только не делали, чтобы он о ней не узнал.

— Эта собачонка, — сказал суперинтендент, — доставляет нам больше хлопот, чем любой из жителей Ноттвича. Я вам когда-нибудь рассказывал, как этот пес забрался в женский туалет на Хайэм-стрит? Ведь и смотреть-то не на что, а временами в него прямо бес вселяется. Если бы он не принадлежал миссис Пайкер, мы бы от него уже давно избавились.

— Он хотел, чтобы я дал нашим людям команду стрелять в этого парня без предупреждения, — сказал майор Колкин. — Я сказал, что не могу. А теперь вот все думаю о том, что мы могли бы спасти две жизни.

— Да не переживайте вы так, сэр, — утешил его суперинтендент, — мы бы не выполнили такого приказа. Даже если бы он исходил от самого министра внутренних дел.

— Чудак он все же был, — продолжал майор Колкин. — Послушать его, так я несомненно имею на всех вас какое-то там влияние. Обещал мне золотые горы. Наверное, он был из тех, кого называют великими людьми. Таких, как он, мы больше не встретим. И это когда нужны именно такие люди... Война... — Майор Колкин замолчал, держа стакан в руке. Он смотрел на стакан виски, а перед глазами у него стояли совсем другие картины: учебное подразделение, старый армейский мундир в шкафу. Не бывать ему теперь полковником, но, с другой стороны, сэр Маркус не сможет помешать... странно, что он не почувствовал радости при мысли о том, что снова станет председателем трибунала. — Учебная химическая тревога, кажется, прошла неплохо. — Он переменил тему разговора: — Не знаю только, разумно ли было так полагаться на студентов-медиков? Они ни в чем не знают меры.

— Целая толпа, — сказал суперинтендент, — прошла с криками мимо нас. Искали мэра. Не знаю, как это объяснить, но мистер Пайкер, похоже, действует на них как на кошек валерьянка.

— Добрый старина Пайкер, — механически проговорил майор Колкин.

— Они заходят слишком далеко, — сказал суперинтендент. — Мне звонил Хиггинботэм, кассир из Вестминстера: говорит, его дочь обнаружила у них в гараже одного из этих студентов, и, представьте, он был без штанов.

Майор Колкин оживал на глазах.

— А, это Роза Хиггинботэм? — сказал он. — Розе можно верить. И что же она сделала?

— Говорит, задала ему перцу.

— Задала перцу — это неплохо, — похвалил майор Колкин. Он повертел в руке стакан и осушил его. — Непременно передам старине Пайкеру. А вы ему что на это сказали?

— Повезло еще вам, говорю, что она не наткнулась там на убийцу. Понимаете, там-то Рейвен, вероятно, и раздобыл одежду и противогаз.

— Не важно. А что этот парень делал в гараже? — сказал майор Колкин. — Пожалуй, схожу погашу чек и порасспрошу обо всем старину Хиггинботэма.

Он засмеялся. Очередной скандал, выпивка с супером, какой-нибудь анекдот, который можно рассказать старине Пайкеру, — жизнь возвращалась в старую колею.

По дороге к Вестминстеру он чуть не налетел на миссис Пайкер. Он вынужден был нырнуть в магазин, чтобы избежать встречи с нею. Он вдруг с ужасом подумал о том, что Чинки, бежавший впереди, последует за ним. Он размахнулся, точно бросал мяч, но Чинки, похоже, к таким играм был равнодушен. Резко повернувшись спиной, майор Колкин склонился над прилавком. Он обнаружил, что попал в галантерейную лавочку, в которой никогда еще не был.

— Чем могу служить, сэр?

— Подтяжки, — не раздумывая бросил майор Колкин. — Пару подтяжек.

— Какого цвета, сэр?

Уголком глаза майор Колкин увидел, что Чинки, сопровождаемый миссис Пайкер, протрусил мимо дверей лавки.

— Лилового, — с облегчением произнес он.

4

Старуха тихонько прикрыла парадную дверь и на цыпочках прошла через маленькую темную прихожую. Чужой не понял бы, куда идти, но она тут хорошо ориентировалась: вон там вешалка для шляп, там этажерка, а вот выход на лестницу. Она держала в руках вечернюю газету, и когда, стараясь не шуметь, чтобы не побеспокоить Эки, она открыла дверь кухни, ее лицо осветилось радостным возбуждением. Но она сдержала себя и сначала выложила из корзины картошку, банку консервированных ананасов, два яйца и кусок трески.

Эки за кухонным столом писал длинное письмо. Он отодвинул в сторону фиолетовые чернила, которые купила жена, и писал своими лучшими темно-синими, макая в них сломанную авторучку. Писал он медленно и с трудом, иногда набрасывая несколько фраз на отдельном листке бумаги. Старуха стала рядом с раковиной. Она смотрела на него, ожидая, что он заговорит, и сдерживая дыхание — иногда оно со свистом прорывалось. Наконец Эки отложил ручку.

— Ну, моя дорогая? — обратился он к ней.

— Эки, — с ликованием сообщила старуха, — ты представляешь? Мистер Чамли мертв. Убит. Об этом написано в газете, — добавила она. — И этот Рейвен тоже.

Эки взглянул на газету.

— В самом деле, какой кошмар, — с удовлетворением сказал он. — Еще одна смерть. Настоящая резня. — Он не спеша прочел хронику.

— Подумать только, что все это произошло здесь у нас, в Ноттвиче.

— Он был дурной человек, — сказал Эки, — хотя мне и не следовало бы говорить о нем плохо теперь, когда он мертв. Он втянул нас в гнусную историю, за которую мне до сих пор стыдно. Теперь, наверное, нам можно безбоязненно оставаться в Ноттвиче.

Он оглядел три страницы, исписанные мелким каллиграфическим почерком, и разлитое на его лице блаженство сменилось выражением усталости.

— Ах, Эки, ты не жалеешь себя.

— Пожалуй, — сказал Эки, — это письмо прояснит все.

— Прочитай мне его, милый, — попросила старуха.

Опершись о раковину, она приняла позу бесконечного терпения, и на ее злобной птичьей физиономии появилось выражение нежности. Эки, теребя лацкан пиджака, начал читать. Сначала он читал неуверенно и тихо, но звук собственного голоса придал ему уверенности:

— «Милорд епископ...» Я решил, — пояснил он, — что лучше начать официально, не стоит злоупотреблять старым знакомством.

— Правильно, Эки. Все они, вместе взятые, тебя не стоят.

— «Я обращаюсь к Вам в четвертый раз... после почти полуторагодичного перерыва».

— Неужели прошло уже столько времени, милый? Мы тогда как раз вернулись из Клэктона.

— «Год и четыре месяца... Я хорошо помню все, что Вы мне писали прежде, я знаю, что дело мое уже разбиралось в церковном суде, но я не могу поверить, милорд епископ, что присущее Вам чувство справедливости — если только мне удастся убедить Вас, как глубоко я оскорблен, — не побудит Вас сделать все, что в Вашей власти, для пересмотра моей жалобы. Я осужден страдать всю свою жизнь за то, что у других людей считается мелким грешком, грешком, к которому я даже не причастен...»

— Написано очень мило, дорогой.

— В этом месте, моя радость, я перехожу к деталям. «Как, милорд епископ, прислуга отеля могла показать под присягой, что узнала человека, которого она видела всего один раз, за год до суда, притом в затемненной комнате, — ибо в своих показаниях она признала, что он не позволил ей поднять штору? Что же касается показаний швейцара, милорд епископ, так я спросил на суде, правда ли, что он получил деньги от полковника и миссис Марк Эгертон, однако мой вопрос был признан непозволительным. Это ли правосудие, если оно основано на лжесвидетельстве и недоразумении?»

Старуха улыбнулась с нежностью и гордостью за него.

— Это лучшее из всех твоих писем, Эки.

— «Милорд епископ, в приходе было хорошо известно, что полковник Марк Эгертон стал моим злейшим врагом в церковном совете, и именно по его настоянию велось это разбирательство. Что же касается миссис Марк Эгертон, так она обыкновенная шлюха».

— Разумно ли так писать, Эки?

— Иногда, дорогая, оказываешься в таком положении, что сделать уже ничего нельзя, а высказаться еще можно. Тут я разбираю показания во всех подробностях, как я делал и раньше, но, наверное, мои мнения не в меру резки. А в конце, моя дорогая, я обращаюсь к этому человеку в той единственной манере, которая понятна ему. — Этот отрывок он знал наизусть, и, подняв свои безумные запавшие воспаленные глаза фанатика, он стал возбужденно декламировать: — «Но предположим даже, милорд епископ, что эти основанные на взятках и клятвопреступлении показания верны, что тогда? Неужели я совершил такой непростительный грех, что должен страдать всю свою жизнь, быть лишенным средств пропитания и зарабатывать на жизнь самыми низменными способами, дабы не дать умереть от голода себе и своей супруге? Человек, милорд епископ, — и никто этого не знает лучше, чем Вы сами (ибо Вы у себя во дворце живете в полном довольстве), — имеет не только душу, но и плоть. Поэтому даже духовному лицу простительны проявления чувственности. Даже вы, милорд епископ, в свое время несомненно резвились с деревенскими девочками в стогу сена». — Он немного запыхался и замолчал: оба они смотрели сейчас друг на друга с благоговением и любовью. — А теперь, дорогая, — сказал Эки, — я хочу написать немного о тебе. — Взором, полным глубокой и чистой любви, он смотрел на нее — на ее темную мешковатую юбку, заношенную блузку, землистое, сморщенное лицо. — Дорогая моя, — произнес он, — что бы я делал без... — Он принялся набрасывать черновик нового абзаца, произнося фразы вслух, по мере того как писал их. — «Что бы я делал во время этого долгого разбирательства... нет, — мученичества... я не знаю, не могу себе представить, если бы меня не поддерживала вера и неизменная преданность... нет, — преданность и неизменная вера моей дорогой супруги, супруги, которую миссис Марк Эгертон, в силу своего положения, сочла возможным презирать. Как будто наш Господь выбрал себе в услужение только богатых и знатных! Это разбирательство, по крайней мере, научило меня отличать друзей от врагов. И однако, на суде ее слово, слово женщины, которая всегда любила меня и верила в меня, не ставилось... ни во что по сравнению со словом... этой гнусной и лживой интриганки».

От переполнявшего ее чувства гордости на глаза у старой Тайни навернулись слезы.

— Как мило. — Склонившись к нему, она таяла от счастья. — Как ты думаешь, жена епископа прочитает это? Я знаю, дорогой, мне пора идти убирать комнату наверху — к нам, вероятно, опять пожалуют молодые люди, — но почему-то, Эки, милый, мне так хочется побыть здесь, с тобой. То, что ты пишешь, внушает мне такое чувство, будто я святая. — Она плюхнулась на кухонный стул возле раковины и смотрела, как движется его рука, точно перед нею открывалось какое-то невероятной красоты видение, нечто такое, чего она никогда не надеялась увидеть и что теперь принадлежало ей.

— И наконец, моя дорогая, — закончил Эки, — я предлагаю написать следующее: «В этом мире, полном клятвопреступлений и жестокости, лишь одна женщина остается моей единственной надеждой, лишь ей я могу верить как при жизни, так и после смерти».

— Пусть им станет стыдно за себя, Эки, мой дорогой. — Она расплакалась. — Подумать только, что они с тобой сделали. Но ты сказал правду. Я никогда не оставлю тебя. Я не оставлю тебя, не оставлю, даже когда умру. Никогда, никогда, никогда. — И они — два старых, битых жизнью человека, глядели друг на друга с безграничным доверием, состраданием и любовью, точно скрепляя этим взглядом свой вечный союз.

5

Энн осторожно тронула дверь купе, в котором ее оставили одну. Как она и ожидала, несмотря на всю тактичность Сондерса, дверь оказалась запертой. Энн с тревогой смотрела на невзрачное здание мидлендского вокзала. Ей казалось, что все, ради чего стоило жить, пропало; место в театре она потеряла, и когда она смотрела мимо афиш, рекламирующих отдых на Йоркширском побережье, она снова представляла себе утомительное паломничество в поисках работы. Поезд тронулся, мимо проплывали залы ожидания, уборные, покатые бетонные стены.

Какая ж я была дура, подумала она, когда считала, что могу спасти всех от войны. А что вышло? Три мертвеца. Теперь, когда она сама была в ответе за столько смертей, она не могла больше чувствовать прежнего отвращения к Рейвену. Проезжая мимо куч угля, полуразвалившихся сараев, старых платформ, стоявших на запасных путях, где меж кусков шлака пробивалась и умирала жиденькая травка, она снова вспомнила о нем с жалостью и состраданием. Они ведь были заодно, он доверился ей, она дала ему слово и не сдержала его. Перед смертью он наверняка узнал о ее предательстве: в его мертвом мозгу она навсегда осталась в одном ряду со священником, пытавшимся его оболгать, и врачом, который хотел заложить его полиции.

Что ж, она потеряла только одного человека — человека, которого любила, а это своего рода искупление, подумала Энн, искупление страданием. Ведь она не могла предотвратить войну. Люди жестоки, как звери, им нужна война: в газете, которую Сондерс оставил на другом сиденье, она прочла, что в четырех странах проведена мобилизация и срок ультиматума истекает в полночь; об этом писали уже не на первой странице, но лишь потому, что для читателей Ноттвича существовала еще и другая война, которая разыгралась совсем близко — на Тэннериз. Как же они любят войну, с горечью подумала Энн. Сумерки поднялись с темной истерзанной земли, и за длинной черной грядой шлаковых отвалов показалось зарево печей. Это тоже было похоже на войну — поезд, который медленно катится через этот хаос, стуча колесами, точно смертельно раненный зверь, мучительно выбирающийся по ничьей земле с поля битвы.

Она прижалась лицом к окну, чтобы не расплакаться: прикосновение холодного стекла придало ей решительности. За окном проплывали ряды вилл, небольшой псевдоготический собор, поля, утоптанная извилистая тропинка. Коровы брели к открытым воротам фермы. Проехал мимо велосипедист с зажженной фарой. Поезд набирал скорость. Она замурлыкала про себя, чтобы придать себе бодрости, но знала она всего две песни: «Аладдин» и «Ты говоришь мне, что это сад». Ей вспомнилась долгая поездка в автобусе домой, его голос в телефонной трубке, потом она вспомнила, как, уезжая, она не смогла пробиться к окну, чтобы помахать ему на прощанье, а он стоял спиной к ней, когда поезд прошел мимо. И тогда виноват во всем был тоже мистер Дейвис.

Энн смотрела на поблекшие поля, и ей пришло в голову, что, пожалуй, даже если бы она и могла спасти страну от войны, вряд ли стоило бы это делать. Она подумала о мистере Дейвисе, об Эки и его старой жене, о продюсере и мисс Мейдью, о своей хозяйке. Что же заставило ее играть такую нелепую роль? Не предложи она мистеру Дейвису вместе пообедать, Рейвен, наверное, был бы в тюрьме, а те, другие, остались бы живы. Она тщетно пыталась вспомнить выжидающие тревожные лица, изучающие строки электрогазеты на Хай-стрит в Ноттвиче.

Дверь в коридор отомкнули, и, глядя в окно на серый угасающий свет, она подумала: «Опять будут допрашивать. Отвяжутся они когда-нибудь?» Она сказала:

— Я ведь уже сделала заявление.

Раздался голос Мейтера:

— Кое-что еще нужно обсудить.

Она безнадежно повернулась к нему.

— Неужели никого, кроме тебя, не могли послать?

— Я веду это дело, — сказал Мейтер. Он сел напротив нее спиной по ходу поезда. Земля за окном стремительно неслась ей навстречу; он сидел и глядел, как земля эта уплывает назад и исчезает за ее плечом. — Мы проверили то, что ты нам рассказала, — сказал Мейтер. — Странная это история.

— Я говорила правду, — устало повторила она.

— Мы обзвонили половину дипломатических миссий в Лондоне. Даже в Женеву звонили. Комиссар в курсе дела.

— Мне жаль, что у тебя было столько хлопот, — сказала она, начиная злиться. Но сдержаться она не могла: ее деланное безразличие исчезло от одного его присутствия, от прикосновения его огромной неуклюжей, когда-то такой дружеской руки. — Прости, — сказала она. — Я же говорила это раньше, правда? Что я еще могу сказать... Я бы сказала тебе «прости», если бы пролила твой кофе, и сейчас, когда из-за меня погибло столько людей, я скажу тебе то же самое — прости. Какое другое слово могло бы сказать больше? Прости, все вышло не так. Я думала, все так просто. Я просчиталась. У меня и в мыслях не было причинить тебе боль. Наверное, комиссар... — Она заплакала, но без слез; точно слезы ее превратились в лед.

— Я иду на повышение. Не знаю только за что. Мне кажется, я все испортил. — Наклонившись через проход, он добавил ласково и умоляюще: — Мы могли бы пожениться... сразу, хотя, по-моему, если ты откажешься, ты будешь права. Тебя собираются премировать.

Это было такое чувство, какое бывает, когда идешь в контору за увольнением, а вместо этого получаешь прибавку к жалованью... или хорошую роль, — чувство, которого она раньше не знала. Она молча смотрела на него.

— Конечно, — насупился он, — ты теперь будешь злиться. Ты действительно предотвратила войну. Да, я не верил тебе, и я потерпел поражение. Думал, что всегда буду доверять... У нас уже было достаточно фактов, чтобы доказать твою правоту, а я считал это выдумкой. Теперь им придется взять свой ультиматум назад. У них нет выбора. — С глубокой ненавистью к газетной трескотне он добавил: — Это будет сенсация века, — и откинулся на спинку сиденья: лицо его было усталым и грустным.

— Ты хочешь сказать, — воскликнула она, все еще не веря, — что, когда мы приедем... мы сразу же можем пойти и пожениться?

— Ты согласна?

— Конечно! Хватаем такси и едем жениться.

— Да нет, не так все быстро делается. По закону нужно ждать три недели. А оплатить специальное разрешение мы не можем.

— А кто только что говорил про премию? — спросила она. — Пусть она пойдет на разрешение.

Они засмеялись. Казалось, они скинули с плеч тяжкий груз событий всех последних дней. Но тень Рейвена еще витала над ними. Если ему и суждено было остаться в памяти людей, то сейчас он вел свою последнюю, заранее обреченную на провал борьбу — борьбу против забвения.

— И все же, — сказала Энн и представила, как Рейвен, укрывая ее старым мешком, коснулся ее холодной как лед руки, — и все же я потерпела неудачу.

— Неудачу? — сказал Мейтер. — Да все просто прекрасно!

Но Энн казалось, что это ужасное чувство навсегда останется с нею, что оно постоянно будет омрачать любую ее радость; это было нечто такое, чего она не могла объяснить, — ее любимый никогда этого не поймет. Но по мере того, как с его лица сходило угрюмое выражение, ею снова овладевало сознание того, что она потерпела неудачу. Ее вина была неизгладима. От звуков его голоса это темное облачко унеслось прочь: оно испарилось под его огромной, неуклюжей и нежной рукой.

— Да все просто прекрасно!

Теперь, когда он понял, что произошло, он стал таким же молчаливым, как Сондерс. Ладно, пусть пошумят в газетах. Зато эта земля, которая проплывала сейчас за окном, будет жить в мире. Мейтер был родом из деревни: еще несколько мирных лет на этой земле — и больше ничего не нужно. Непрочность этой безопасности делала ее еще дороже. Кто-то жег под забором сухие сорняки. По темной тропинке возвращался с охоты фермер в старомодном цилиндре. Его лошадь артачилась, не желая прыгать через канаву. Небольшая деревенька с ярко освещенными окнами проплыла мимо, словно катер, увешанный фонариками: Мейтер успел заметить серую англиканскую церквушку. Как старый пес, который никогда не оставит своего угла, она припала к земле меж тисов и могил безымянных людей, умерших здесь за многие века. На деревянной платформе, мимо которой они пронеслись, носильщик читал бирку на рождественской елке.

— А ты говоришь — неудача! — сказал он.

Лондон пустил свои корни в ее сердце: темные поля и леса за окном были ей чужими, она отвернулась от окна и увидела счастливое лицо Мейтера.

— Ты не поймешь, — сказала она, все еще, хоть и слабо, защищая этот витавший над нею призрак. — Я все равно потерпела неудачу.

Но когда поезд по большому виадуку, под которым, как лучи огромной звезды, разбегались ярко освещенные невзрачные улочки с кондитерскими лавочками, методистскими часовнями, с разрисованными мелом мостовыми, подошел к Лондону, она обо всем забыла. И вот тогда она подумала: «Этому миру ничто не грозит» — и, протерев запотевшее окно, прижалась к нему лицом, глядя на этот мир с жадностью, нежностью и счастьем. Так девочка-подросток, лишившись матери, смотрит на осиротевшую семью, которую она должна поднять, не сознавая еще, насколько велика взятая ею на себя ответственность. Толпа ребятишек прошла с криками по улице: она не слышала их голосов, но поняла, что они кричат, потому что ощущала себя частью этой толпы; на углу какой-то человек продавал жареные каштаны, и казалось, это на ее лице играли отсветы пламени, вырывавшегося из его жаровни; кондитерские витрины были полны белых марлевых чулок, набитых дешевыми подарками.

— Вот мы и дома, — со счастливым вздохом сказала Энн.

Фредерик Форсайт

День Шакала

Часть первая. Технология заговора

1

Ранним мартовским утром в Париже недолго и озябнуть, а в ожидании расстрела — тем более. В 6.40 11 марта 1963 года на главном плацу форта д'Иври у вбитого в заиндевелый гравий столба стоял подполковник французской авиации; ему завели руки назад, связали их за столбом и обвязали его веревкой, а он все еще недоуменно смотрел на шеренгу солдат в двадцати шагах.

В тягостной тишине шаркнула по гравию подошва; тридцатипятилетний Жан Мари Бастьен-Тири последний раз взглянул на белый свет, и ему завязали глаза. Послышался тихий молитвенный голос священника, залязгали двадцать затворов: карабины взяли наизготовку.

За стеной на улице грузовик, мчавшийся к центру города, сердито загудел на шуструю легковушку, заглушив команду: «Целься!» Деловито хлопнул залп; слившись с обыденным рассветным гулом, вспорхнула стайка голубей, и уж вовсе не слышен был за нарастающим уличным движением акт милосердия — пистолетный выстрел в затылок.

Главаря боевой группы ОАС,[31] устроителя покушения на президента Франции, казнили, дабы положить конец подобным покушениям, но судьба решила совсем иначе, и тут началось такое, о чем не расскажешь, не объяснив подробнее, почему в то мартовское утро у столба на плацу военной тюрьмы сник изрешеченный пулями труп…

Солнце скрылось за дворцовой стеной, и зазмеились длинные тени; дышать стало чуть полегче. Был самый жаркий день года, двадцать пять градусов в семь вечера; парижане торопились на выходные за город, усаживая в автомобили и вагоны сердитых жен и орущих детей. В этот день, 22 августа 1962 года, несколько человек поджидали президента, генерала Шарля де Голля, на городской окраине — затем, чтобы его убить.

Итак, народ разъезжался отдохнуть от зноя в речной и приморской прохладе, а за вычурным фасадом Елисейского дворца все никак не кончалось заседание кабинета министров. На коричневатом гравии, теперь уже в тени, кольцом стояли шестнадцать черных «ситроенов», занимая три четверти двора. Водители отошли к западной стене, где тень легла раньше и гуще; они привычно перешучивались, коротая время в ожидании начальства.

Уже начинали ворчать: что-то министры припозднились; но около 19.30 из стеклянных дверей появился служитель в орденах и медалях. С высоты шести ступеней он сделал рукою знак охране. Водители притаптывали, расходясь, недокуренные «голуазы», охранники и часовые в будках у ворот насторожились, и раздвинулись чугунные решетчатые створки.

Все шоферы сидели в машинах, когда служитель распахнул двери: министры выходили, желали друг другу приятного отдыха, чинно спускались с крыльца к подкатывавшим лимузинам, устраивались на задних сиденьях и выезжали мимо козыряющих жандармов на улицу Фобур Сент-Оноре.

Минут через десять у крыльца остались лишь два «ситроена»; первый из них — с президентским вымпелом. Водил его Франсуа Марру, шофер из Главного управления национальной жандармерии в Сатори. Молчальник, он держался в стороне от прочих; хладнокровный, смелый и опытный водитель, он недаром стал личным шофером де Голля. Водитель второго «ситроена» был тоже из Сатори.

В 19.45 часовые снова стали навытяжку: за стеклянными дверями показался Шарль де Голль в своем всегдашнем двубортном костюме маренго и темном галстуке. По-старинному учтиво склонившись, он пропустил вперед г-жу Ивонну, принял ее под руку и свел по ступеням к распахнутой левой задней дверце; сам он обошел машину и сел справа. Их зять, начальник штаба бронетанковых и кавалерийских войск полковник Ален де Буасье, проверил, заперты ли обе задние дверцы, и уселся рядом с Марру.

Дежурный телохранитель Анри д'Жудер, могучий алжирец-кабил, поместился во второй машине возле шофера: он поправил под левой мышкой тяжелый револьвер и откинулся на сиденье. Ему полагалось смотреть вовсе не на «ситроен» впереди, а на проносящиеся тротуары и перекрестки. Позади него, сдав последние распоряжения, устроился в уютном одиночестве начальник личной охраны президента комиссар Жан Дюкре.

Взревели мотоциклы у западной стены, и двое в белых шлемах медленно выехали к воротам; остановились в десяти футах друг от друга и оглянулись. К ним уже подрулил Марру, и вторая машина не отстала. Было 19.50.

Снова разверзлись чугунные решетки, и маленький кортеж проехал мимо вытянувшихся в струнку жандармов на Фобур Сент-Оноре, а оттуда — на авеню де Мариньи. Из-под каштанов за ними наблюдал, сидя на мотороллере, молодой человек в белом защитном шлеме; он съехал с тротуара и помчался следом.

Заранее о проезде президента не оповещали; заслышав сирены мотоциклов, регулировщики отчаянно свистели, размахивали жезлами — и как-то успевали вовремя перекрыть движение.

Кортеж разогнался на тенистой авеню и вылетел на солнечную площадь Клемансо, направляясь прямиком к мосту Александра III. Юноша на мотороллере пристроился позади и ехал без помех. За мостом свернули на авеню Генерала Гальени, а оттуда — на широкий бульвар Инвалидов. Тут юноше все стало ясно: де Голль выезжает за город. На перекрестке бульвара и улицы Варенн он сбросил скорость и остановился возле углового кафе. Достав из кармана жетончик, он проследовал к телефону.

Подполковник Жан Мари Бастьен-Тири ожидал звонка в пригороде, в Медоне. Он был женат, имел троих детей, служил в министерстве авиации. Чиновник как чиновник, примерный семьянин, он, однако же, втайне страстно ненавидел Шарля де Голля, который, по его глубокому убеждению, предал Францию и обманул избирателей — ведь избран в 1958 году он был вовсе не затем, чтобы отдать Алжир на поток и разграбление арабским националистам.

Лично его алжирские дела никак не задевали: у него были высшие мотивы. Он считал себя патриотом и был уверен, что убийство предателя — лучшая услуга отчизне. Многие тысячи французов разделяли его убеждения, но мало кто становился оголтелым оасовцем, заклятым врагом Де Голля и его ставленников. Бастьен-Тири был из таких.

Когда его позвали к телефону, он спокойно прихлебывал пиво. Бармен протянул ему трубку, а сам отошел к другому концу стойки настраивать телевизор. Бастьен-Тири несколько секунд молча слушал, затем сказал: «Понятно, спасибо» — и вышел из кафе на тротуар, благо за пиво было уплачено; он вынул газету из-под мышки и не спеша развернул ее два раза.

В окне второго этажа напротив молодая женщина опустила кружевную занавеску и обернулась к двенадцати мужчинам, разместившимся в ее комнате. «Второе шоссе», — сказала она. Пятеро новичков, непривычных к убийству, перестали хрустеть пальцами и вскочили на ноги.

Другие семеро были постарше и держались спокойнее. Ими руководил заместитель Бастьена-Тири лейтенант Ален Бугрене де ля Токне; он был из дворян-землевладельцев, консерватор до мозга костей. Ему тоже было тридцать пять, женат, двое детей.

Среди опытных выделялся Жорж Ватен: коренастый, с квадратной челюстью, бывший алжирский агроном, за два с лишним года он стал отпетым убийцей. Он подволакивал раненую ногу и потому назывался Хромым.

Черным ходом спустились двенадцать человек в переулок к машинам и мотоциклам, украденным либо взятым напрокат. Было 19.55.

Бастьен-Тири разведывал место день за днем: он прикидывал огневые траектории, соображал, с какой скоростью и как именно будут перемещаться цели, то бишь машины, подсчитывал, какая понадобится плотность огня, чтобы их остановить. Облюбовал он длинное прямое шоссе, авеню де ля Либерасьон на пересечении с улочками Пти-Кламара. Первая группа снайперов открывает огонь по президентской машине за двести ярдов до перекрестка из-за огромного грузовика — огонь почти что кинжальный.

Как рассчитал Бастьен-Тири, не меньше ста пятидесяти пуль прошьют головную машину, пока она поравняется с грузовиком. Машина остановится, а второй отряд вынырнет из-за угла и ликвидирует охрану. Затем обе группы ураганным огнем добивают неприятеля и бегут к своим машинам на боковой улочке.

Сам Бастьен-Тири, тринадцатый участник покушения, отвел себе опаснейшую роль наблюдателя и координатора. В 20.05 все были на местах. Он за сто ярдов от засады стоял у автобусной остановки с газетой в руках. Взмахнув этой газетой, он должен был подать сигнал Сержу Бернье, начальнику первой группы, скрытой за грузовиком. И откроют пальбу снайперы, залегшие у его ног. Бугрене де ля Токне перехватит охранников, а уж Хромой Ватен никого в живых не оставит.

Отщелкивались предохранители; между тем кортеж генерала де Голля миновал центральные улицы и выехал на просторные пригородные проспекты со скоростью без малого шестьдесят миль в час.

Путь впереди расчистился: Марру взглянул на часы, ощутил за спиной сдержанное генеральское раздражение — и прибавил скорость. Мотоциклисты чуть-чуть отстали, тем более что де Голль их не жаловал — уж если нельзя без этого, так хоть не торчите на виду. В таком порядке и проследовал кортеж в Пти-Кламар по авеню де ля Дивизьон Леклерк. Было 20.17.

А за милю от них Бастьен-Тири почувствовал, что в чем-то он очень оплошал. В чем — это он понял куда позже, уже в камере смертников: полицейские ему объяснили. Оказывается, он готовил покушение по календарю 1961 года, где было написано черным по белому, что солнце нынче заходит в 20.35, и времени хватало с лихвой, даже если де Голль запоздает — а он запаздывал. Между тем по нынешнему-то календарю 22 августа 1962 года смеркалось в 20.10. Эти потерянные двадцать пять минут предрешили дальнейшую историю Франции. В 20.18 Бастьен-Тири наконец увидел президентский кортеж, приближающийся со скоростью семьдесят миль, и бешено замахал газетой.

Ста ярдами дальше на другой стороне проспекта Бернье злобно приглядывался и никак не мог понять, что там делает отуманенная фигурка. «Махнул он или не махнул газетой?» — вслух спросил он сам себя, и едва спросил, как акулий нос президентского «ситроена» промелькнул мимо автобусной остановки и надвинулся на него. «Огонь!» — заорал он, и снайперы у его ног открыли пальбу под прямым углом по проносящейся (70 миль в час) цели.

Стреляли они, что ни говори, метко: добрая дюжина пуль угодила в «ситроен», большей частью сзади. Брызнули клочья шин; и хотя они самозаклеивались, все же из-за внезапной потери давления машину занесло на передних колесах. Но Франсуа Марру спас жизнь де Голлю.

Первоклассный стрелок, бывший легионер Варга метился в колеса; остальные разрядили автоматы в заднее стекло удалявшегося «ситроена». Несколько пуль впились в кузов, одна продырявила стекло и просвистела в дюйме-другом от президентского носа. «Пригнитесь!» — закричал, обернувшись, полковник де Буасье. Г-жа де Голль уткнулась в колени мужа. «Это что, опять?» — холодно проговорил генерал и покосился на заднее окно.

Марру кое-как совладал с рулем, сбросил скорость и выровнял машину; «ситроен» рванулся вперед, к перекрестку, где на авеню де Буа его поджидал другой отряд боевиков. За Марру почти вплотную следовала как ни в чем не бывало машина с охраной.

Бугрене де ля Токне сидел за рулем, двигатель был включен; ему надо было мгновенно решать, подставиться и пожертвовать жизнью или полсекунды промедлить. Он промедлил — и, вырвавшись на проспект, оказался бок о бок с машиной, где сидели телохранитель д'Жудер и комиссар Дюкре.

Выставившись из правого заднего окна почти по пояс, Ватен разрядил магазин вслед президентской машине, в которой мелькнул за разбитым стеклом надменный профиль де Голля.

— Вот болваны, даже не отстреливаются, — раздраженно бросил тот. Между тем д'Жудер держал пистолет наготове и за десять футов не промахнулся бы, но голова водителя заслоняла цель. Дюкре повелительно крикнул: «За президентом!» — и оасовцы мигом остались позади. Мотоциклисты, одного из которых де ля Токне едва не сбил, нагнали машины, и президентский кортеж, развернувшись на развилке, проследовал на Виллакубле.

А незадачливым убийцам не было времени разбираться, кто в чем виноват; разобрались потом. Оставив три машины на месте засады, они мигом разъехались на запасных автомобилях, благо уже совсем стемнело.

Комиссар Дюкре связался с Виллакубле по рации и коротко объяснил, что и как. Через десять минут прибыл дополнительный конвой, и де Голль велел ехать прямиком к вертолетной площадке. Возле остановившейся машины столпились военные и штатские; задняя дверца распахнулась: все были встревожены самочувствием г-жи де Голль. Из другой дверцы появился генерал, встряхивая лацканы, обсыпанные осколками стекла. Жестом отстранив взволнованную толпу, он обошел машину и подал руку жене.

— Пойдем, дорогая, мы уже почти дома, — сказал он ей и, обернувшись, проронил суждение об ОАС: — Стрелять не умеют. — Он провел жену в кабину вертолета, сел рядом с нею — к ним присоединился д'Жудер — и отправился отдохнуть денек-другой.

Посерев и поникнув, сидел в машине Франсуа Марру. Баллоны под конец сдали, и «ситроен» дотянул на ободах. Дюкре потрепал его по плечу и отправился на расследование.

Журналисты всего мира повествовали о покушении и упражнялись в домыслах, а между тем французская полиция во главе с Сюрте насьональ с помощью спецслужб и жандармерии учинила розыск, еще небывалый во Франции (потом, правда, был розыск еще почище этого, когда искали неизвестного убийцу, которого так и не нашли; в картотеках он до сих пор имеет лишь кличку Шакал…), но до поры до времени тщетный.

Дело стронулось с мертвой точки 3 сентября, и стронула его, как это нередко бывает, простая проверка документов. Возле города Валанс, чуть южнее Лиона, на трассе из Парижа в Марсель, полицейские наугад остановили частную машину; в ней ехали четверо. Только в тот день их уже остановили несколько сотен, и без всякого толку; но тут у одного из четверых документов не оказалось, он их якобы потерял. Его, а заодно уж и остальных задержали и отвезли в Баланс — разобраться.

Там определенно выяснилось, что этот четвертый — случайный попутчик, и троих отпустили, а у него сняли отпечатки пальцев и послали их в Париж: тот ли он, за кого себя выдает? Ответ пришел через двенадцать часов: задержан двадцатидвухлетний дезертир из Иностранного легиона, подлежит военному суду. А что он Пьер Дени Магад — это правда.

В лионском полицейском управлении, пока он дожидался допроса, караульный полушутя спросил его:

— Ну, а что скажем насчет Пти-Кламара?

Тот угрюмо пожал плечами:

— Чего мне говорить — спрашивайте.

«Раскалывался» он восемь часов, ошеломляя допросчиков; стенографисты исписывали блокнот за блокнотом. Он назвал всех участников покушения и вдобавок девятерых сообщников, так или иначе в нем замешанных, общим счетом двадцать два человека. Теперь полиция знала, кого она ищет.

Скрыться, и притом бесследно, удалось одному Жоржу Ватену; вероятно, он проживает в Испании, где нашли прибежище многие главари ОАС.

Следствие по делу Бастьена-Тири, Бугрене де ля Токне и прочих закончилось к декабрю; в январе 1963 года они предстали перед судом.

Во время процесса ОАС развернула наступление всеми силами и средствами, и французской тайной полиции приходилось туго. Под личиной благополучия, под золоченым покровом культуры и цивилизации неистовствовала потаенная война, одна из самых ожесточенных и беспощадных в современной истории.

Французская тайная полиция именуется Service de Documentation Exterieure et de Contre-Espionage, сокращенно СДЕКЕ. Разведка за границей и контрразведка во Франции естественно дополняют друг друга. Первое управление СДЕКЕ — служба информации: она разбита на отделы под общей литерой «Р» (Renseignement[32]): Р-1 — аналитический отдел; Р-2 — Восточная Европа; Р-3 — Западная Европа; Р-4 — Африка; Р-5 — Ближний Восток; Р-6 — Дальний Восток; Р-7 — Америка (Западное полушарие). Второе управление ведает контрразведкой, Третье и Четвертое занимаются мировым коммунистическим движением, Шестое — финансовое, Седьмое — административное.

Но есть еще и Пятое, под названием «Аксьон»: там формировались ударные группы для разгрома ОАС. Сотню за сотней отборных бойцов поставляла штаб-квартира Аксьон сервис, расположенная в невзрачном квартале за бульваром Мортье, близ Порт-де-Лила, тусклого северо-восточного предместья Парижа. Отбирали большей частью корсиканцев: пройдя усиленную физическую подготовку, они затем обучались в Сатори отдельно от прочих курсантов. Их обучали всем приемам стрельбы из всех видов оружия, рукопашному бою — дзюдо и каратэ, — обращению с радиопередатчиками и взрывчаткой, технике допросов и пыток; учили разрушать, поджигать, похищать и уничтожать.

Некоторые из них говорили только по-французски; другие свободно владели иностранными языками и были как дома в любой мировой столице. Для пользы дела им разрешалось убивать, и они этим разрешением часто пользовались.

В ответ на оголтелый террор ОАС начальник СДЕКЕ генерал Эжен Гибо решился наконец дать полную волю своим молодцам. Агенты Аксьон внедрились в ОАС вплоть до самых ее верхов. По их наводке многие оасовские резиденты во Франции, а то и за ее пределами попали в лапы французской полиции. Иной раз, если взять их было нельзя, а заманить на родину не удавалось, их преспокойно убивали за границей. Родственники бесследно исчезнувших оасовцев всегда предполагали, и не без оснований, что это дело рук Аксьон сервис.

ОАС постаралась не остаться в долгу. Агентов Аксьон сервис (именовавшихся барбузами — бородачами, ряжеными) ненавидели пуще всякой полиции. В последние дни войны на территории Алжира семерых барбузов захватили живьем, и трупы их, с обрезанными носами и ушами, повисли с балконов и на фонарях. Вот так велась потаенная война, и навеки останется тайной, кто, кого и в каком подвале запытал до смерти.

Большей частью, однако, барбузы подвизались вне ОАС, на роли подручных СДЕКЕ. Были среди них бандиты-рецидивисты, сохранявшие связи с преступным миром и связи эти использовавшие, когда правительство нуждалось в особо грязных услугах. Во Франции даже поползли слухи о «параллельной» (неофициальной) полиции, которой якобы заправляет довереннейшее лицо де Голля, его правая рука, г-н Жак Фоккар. На самом же деле никакой «параллельной» полиции не было: орудовали головорезы из Аксьон сервис или — по их поручению — обыкновенные гангстеры. Среди уголовников Парижа и Марселя и в Аксьон сервис было полным-полно корсиканцев, и после зверского убийства семерых из алжирской спецкоманды оасовцам объявили вендетту, а в этом деле на Корсике толк знают. Как известно, корсиканские бандиты помогли в 1944 году союзникам высадиться на юге Франции (небескорыстно, разумеется: в награду они стали безраздельными хозяевами всех борделей и притонов Лазурного берега); а в начале 1960-х их вендетта порядком помогла торжеству законности. Кстати, «черноногие» оасовцы — уроженцы Алжира, были по всем статьям вылитые корсиканцы, так что временами война становилась прямо-таки братоубийственной.

Во время суда над Бастьеном-Тири и его сообщниками ОАС развернула широкую пропагандистскую кампанию. У ее вдохновителя и закулисного организатора пти-кламарского покушения, выпускника престижнейшей Политехнической школы полковника Антуана Аргу, была и сметка, и хватка. В чине лейтенанта он вступил под знамена де Голля и сражался с нацистами; потом командовал кавалерийским полком в Алжире. Превосходный командир, он не ведал ни устали, ни жалости; и в 1962 году этот крепко сбитый коротыш возглавил оперативный отдел ОАС.

Психологическая подоплека войны была ему отлично знакома: он понимал, что наряду с террором требуются дипломатия и пропаганда. В этих целях он использовал авторитет Жоржа Бидо, бывшего французского министра иностранных дел, а ныне председателя Совета национального сопротивления, служившего политическим рупором ОАС. Надо было по возможности «респектабельно» разъяснить общественности существо антидеголлевской оппозиции.

Аргу с его недюжинным интеллектом недаром стал в свое время самым молодым полковником во Франции, и недаром его считали опаснейшим из главарей ОАС, Он устроил Бидо серию интервью с крупнейшими радио- и телекомпаниями, а уж тот, опытный политик, постарался отодвинуть в тень неблаговидные делишки оасовских головорезов.

Успех этой пропагандистской вылазки встревожил правительство больше, чем взрывы пластиковых бомб в кафе и кинотеатрах по всей Франции. А 14 февраля раскрыли очередное покушение на де Голля: 15-го он выступал перед слушателями Военной академии на Марсовом поле и при входе в здание должен был получить пулю в затылок с чердака одного из корпусов.

Перед судом впоследствии предстали некто Жан Бикнон, капитан артиллерии Робер Пуанар и преподавательница английского языка в Академии г-жа Поль Русселе де Лифьяк. Стрелком у них был все тот же Хромой Ватен, по-прежнему неуловимый. На квартире Пуанара нашли снайперскую винтовку, и все трое были разом арестованы. Оказалось, что заговорщики, желая провести Ватена на территорию Академии, прощупывали унтер-офицера Мариюса То, а унтер-офицер немедля обратился в полицию. Генерал де Голль, как и намечалось, выступил в Академии 15-го, приехав, к своему крайнему раздражению, в бронированном автомобиле.

Заговорщики действовали донельзя неумело, но де Голль наконец обозлился. Наутро он вызвал министра внутренних дел Фрея и, стукнув кулаком по столу, заявил, что «с него хватит покушений».

Решено было крепко дать по рукам заправилам ОАС, чтобы прочие призадумались. Фрей не сомневался в исходе процесса Бастьена-Тири, благо тот напропалую разглагольствовал перед Военным трибуналом, что де Голля нельзя не убить. Но этого было маловато.

12 февраля на стол начальника Аксьон сервис легла копия докладной из Второго управления СДЕКЕ, направленной перед тем министру внутренних дел. Сообщалось:

«Нам удалось установить местонахождение одного из главнейших деятелей мятежного подполья, а именно бывшего полковника французской армии Антуана Аргу. Он отправился в Германию и намеревается, согласно агентурным данным, пробыть там несколько дней…

Таким образом, представляется возможным захватить вышеупомянутого Антуана Аргу. Однако же поскольку наша официальная просьба о содействии, адресованная спецслужбам ФРГ, встретила категорический отказ, а упомянутые спецслужбы могут оповестить Аргу и прочих главарей ОАС о наших намерениях, то операция по захвату Аргу, если она будет признана целесообразной, должна быть проведена в строжайшей тайне и неотложно…»

То есть проведение операции препоручалось Аксьон сервис.

Днем 25 февраля Аргу вернулся в Мюнхен из Рима после совещания на высшем уровне ОАС. К себе на Унертльштрассе он не поехал, а взял такси до гостиницы «Эден-Вольф»; там, в забронированном номере, предстояло очередное совещание, на которое он не попал. В холле к нему подошли двое; послышалась безукоризненная немецкая речь. Полицейские, решил он, и полез в нагрудный карман за паспортом.

Но обе руки тут же перехватили, пол ушел из-под ног, его мигом вынесли на улицу и зашвырнули в бельевой фургон. В ответ на свои протесты он услышал подзаборную французскую брань. Жесткий удар по переносице, резкий тычок под ложечку, нажатие нервного сплетения за ухом — и больше ничего не понадобилось.

Через двадцать четыре часа в Париже, в отделении Уголовной полиции на набережной Орфевр, дом 36, зазвонил телефон. Кто-то сипло сообщил дежурному сержанту, что он из ОАС и что Антуан Аргу, «крепенько повязанный», лежит в фургоне на их полицейской стоянке. Действительно, через несколько минут задние дверцы фургона распахнулись, и оттуда к ногам ошеломленных полицейских вывалился Аргу.

Глаза ему туго-натуго завязали сутки назад, и свет ослепил его. Ему помогли встать на ноги. Лицо его было испятнано высохшей кровью из разбитого носа; изо рта вытащили кляп, но рот не повиновался. Его спросили: «Вы — полковник Антуан Аргу?» Он беззвучно выговорил: «Да». Молодцы из Аксьон сервис как-то ухитрились ночью переправить его через границу, а уж звонок в полицию — это было так, для забавы. Аргу просидел в тюрьме до июня 1968 года.

Одного не учли ребята из Аксьон сервис и их начальники: похитив Аргу, они здорово обескуражили ОАС, однако на смену ему пришел незаметный, неизвестный, но отнюдь не менее хитроумный подполковник Марк Роден, он-то и занялся убийством де Голля. Может, лучше бы и не стоило убирать Антуана Аргу.

4 марта Высший военный трибунал вынес приговор по делу Бастьена-Тири. Его и еще двоих приговорили к смертной казни; такого же приговора заочно удостоились еще трое, в том числе Хромой Ватен. 8 марта генерал де Голль молча выслушал трехчасовую апелляцию: двоим он заменил смертную казнь на пожизненное заключение, но третий, Бастьен-Тири, подлежал расстрелу.

Вечером адвокат объявил подполковнику, что его ждет.

— Одиннадцатого, — сказал он и, видя, что тот недоверчиво улыбается, сердито проговорил: — Одиннадцатого вас расстреляют.

Бастьен-Тири, по-прежнему улыбаясь, покачал головой.

— Вам этого не понять, — сказал он адвокату. — Ни один французский солдат в меня не выстрелит.

Он ошибся. Радиостанция «Европа-1» сообщила в восьмичасовом выпуске новостей на французском языке, что приговор приведен в исполнение, и во всей Европе это услышали все, кто слушал эту передачу. И в маленьком номере одной австрийской гостиницы передача эта вызвала такой поток мыслей, а за ними и действий, что генерал де Голль оказался на самом краю гибели. Передачу слушал подполковник Марк Роден, новый руководитель оперативного отдела ОАС.

2

Марк Роден выключил транзистор и встал из-за стола; к завтраку он едва притронулся. Он отошел к окну, прикурил сигарету от окурка и невидящим взглядом уставился на заснеженные склоны гор, до которых еще не добралась запоздалая весна.

— Ублюдки, — негромко и ненавистно проговорил он и все так же вполголоса, отводя душу, высказался куда похлеще о президенте, правительстве и Аксьон сервис.

Роден был почти ни в чем не похож на своего предшественника. Длинный и сухопарый, с трупно-серым, исхудалым от затаенной злобы лицом, он в отличие от пылких соплеменников обычно сохранял невозмутимый вид. Сын сапожника, он в университетах не обучался; военная карьера его началась, когда он, еще зеленый юнец, переплыл Ла-Манш в рыбацкой лодке и вступил рядовым под знамена с лотарингским крестом.

Сержантский, а затем унтер-офицерский чины достались ему в жестоких боях в Северной Африке под командой Кенига и на полях Нормандии в дивизии Леклерка. Во время битвы за Париж его произвели в офицеры, о чем в мирное время он, с его образованием, и мечтать бы не смел. Война кончилась, и он мог уволиться из армии.

Уволиться, а дальше что? Отец обучил его сапожному ремеслу, но оно было ему не по душе; особенно же не нравилось ему, что рабочих, как раньше подпольщиков и партизан Сопротивления, прибрали к рукам коммунисты. Он остался служить и с горечью наблюдал, как новоявленные выпускники военных училищ, молокососы, вызубрившие учебники, запросто получали офицерское звание, которое он добыл потом и кровью. Между тем эти молокососы быстренько оказывались старше его по званию, и горечь стала закоренелой обидой.

Нет, рассудил Роден, уж если служить, то служить в колониальных войсках, драться бок о бок с настоящими, доподлинными солдатами, а эти… пусть учатся маршировать. И он испросил перевод в парашютно-десантные части.

Через год он командовал ротой в Индокитае, и окружали его единомышленники. Здесь карьера была открыта, хотя бы и сыну сапожника: знай себе иди в огонь — изо дня в день. Он стал майором, а когда война кончилась, разнесчастный год проторчал во Франции и наконец попал в Алжир.

За этот год на родине — после презренной капитуляции в Индокитае — его горькая обида превратилась в нестерпимую ненависть к политикам и коммунистам: он их не различал. От изменников и подлецов, заполонивших Францию, надо избавиться разом — кто же это сделает, если не военные? Одна только армия была чиста от этой скверны.

Как большинство боевых офицеров, которым — опять-таки изо дня в день — приходилось хоронить павших в бою и обезображенные трупы тех, кого противник, по несчастью, взял живыми, Роден гордился своими солдатами — солью земли, воинами, кровью своей искупающими буржуазное благополучие. И вот, провоевав восемь лет в индокитайских дебрях, он обнаружил, что на родине никто французского солдата в грош не ставит, а левые интеллектуалы еще и поносят: они, мол, пытками добивались признаний, без которых… да что говорить! И Марк Роден, обойденный судьбою, стал твердокаменным фанатиком.

Он ничуть не сомневался, что если бы не расслабленные колониальные власти и не политический саботаж во Франции, то вьетнамским партизанам тут бы и конец. Индокитай, однако же, уступили туземцам — это значит скопом предали тысячи и тысячи наших ребят, погибших, выходит, задаром. Нет уж, хватит предательства, это мы докажем в Алжире. Весною 1956 года Роден был, сколько мог, счастлив и убежден, что уж там-то, на алжирских холмах, и он покажет себя, и французская армия в грязь лицом не ударит.

После двух лет ожесточенных боев он был настроен по-прежнему. Ну да, мятеж пока не удалось подавить: сколько перестреляли феллахов, выжгли селений, запытали террористов — а он охватил всю страну и перекинулся из «глубинки» — бледа — в города.

За чем же дело стало? Да лишь за добавочной помощью из метрополии. Воевали-то, собственно говоря, во французской провинции, где обитало три миллиона французов. Алжир — это часть Франции, и драться за него надо так же, как за Нормандию, Бретань или Приморские Альпы. Свежеиспеченный подполковник Марк Роден усмирял уже не блед, а города, сначала Бон, потом Константин.

В захолустье он имел дело с бойцами Фронта национального освобождения (ФНО), какими-никакими, а все же более или менее солдатами. Он их, разумеется, ненавидел, но что это была за ненависть по сравнению с той, какую вызывали у него городские убийцы-невидимки, вроде мусорщиков, подкладывавших пластиковые бомбы в людных кафе и магазинах, на детских площадках французских кварталов. И Роден постарался очистить Константин от этой погани — так постарался, что заслужил у мусульман прозвище Живодер.

Чтобы вконец расправиться с ФНО и его армией, требовалась всего-навсего полная поддержка Парижа. Фанатизм легко затмевает факты: непосильные военные расходы, дестабилизация французской экономики, очевидная невозможность победы, упадок духа новобранцев — все это, считал Роден, вздор и сущие пустяки.

В 1958 году де Голль вернулся к власти: он стал премьер-министром, решительно ликвидировал прогнившую и немощную Четвертую республику и учредил Пятую, президентом которой был избран в январе 1959-го. В Елисейский дворец он вступил все с тем же обеспечившим ему ранее поддержку генералитета победоносным лозунгом на устах: «Французский Алжир!» Услышав эти его слова по радио, Роден удалился к себе и расплакался от радости. Де Голль явился в Алжир, и Родену казалось, будто сам Зевс низошел с Олимпа. Ну, думал он, теперь-то дела пойдут на лад. Коммунистов отовсюду выметут поганой метлой, изменника Жана Поля Сартра обязательно расстреляют, профсоюзы прижмут к ногтю, и Франция наконец по-настоящему придет на выручку своим кровным братьям в Алжире и своей армии, отстаивающей французскую цивилизацию против варварства.

Словом, все было ясно как день, и, когда президент де Голль повел свою, совсем неожиданную политику, Роден решил, что тут какой-то подвох. Мало ли какие у старикана расчеты? Слухам о предварительных переговорах с Бен Беллой и ФНО Роден попросту не поверил. В 1960-м он был всей душой на стороне повстанцев-колонистов Большого Жо Ортиза; однако же считал, что де Голля торопить не надо, тот наверняка знает, что делает, а придет время — разгромит проклятых феллахов одним ударом. Он ведь говорил, и повторял золотые слова: «Французский Алжир!»

Когда же окончательно, вне всякого сомнения выяснилось, что Шарль де Голль намерен благоустраивать Францию ценою потери Алжира, для Родена все пошло прахом. Больше некому и не во что было верить, не на что и не на кого надеяться; оставалась одна ненависть — к режиму, к политикам, к умникам, к алжирцам, к профсоюзам, к писакам, к иностранцам, и пуще всего к Этому Подлецу. Почти весь батальон Родена, кроме нескольких трусливых сопляков, принял участие в апрельском военном мятеже 1961 года.

Мятеж был сорван; де Голль упредил его до обидного просто и расчетливо. За неделю-другую до открытия переговоров с ФНО солдатам раздали тысячи маленьких транзисторов. Многие офицеры и сержанты отнеслись к этому одобрительно: развлечение безобидное, пусть ребята, которых донимают жара, мухи и скука, послушают легкую музыку, доносящуюся с родины.

Но с родины доносилась не только легкая музыка. В тот день, когда решалось, чью сторону возьмет армия, десятки тысяч новобранцев в алжирских казармах, как обычно, слушали последние известия. А затем зазвучал тот самый голос, которому внимал Роден в июне 1940 года. И звучал почти тот же призыв: «Выбирайте между верностью и изменой долгу. Я обращаюсь к вам от имени Франции, я в ответе за ее судьбу. Следуйте моим приказаниям».

Наутро от некоторых мятежных батальонов осталась горстка офицеров и большинство сержантов.

Мятеж рассеялся, как наваждение, — с помощью радио. Родену повезло больше других: с ним остались сто двадцать офицеров, сержантов и рядовых — это потому, что в его батальоне было много ветеранов Индокитая и войны в алжирской «глубинке». Такие, как они, и образовали ОАС — затем, чтобы избавить Францию от Иуды, засевшего в Елисейском дворце.

Правительственная армия эвакуировалась; части ФНО победно вступали в города и поселки. В семь недель промежутка, когда французские колонисты ни за грош отдавали нажитое за свой век и без оглядки бежали с истерзанного войной побережья, Тайная армия распрощалась с Алжиром на свой лад; после этого дикого и кровавого погрома главарям ОАС — во всяком случае, тем из них, кто был известен властям, — оставалось только скрываться за пределами Франции.

Роден стал заместителем начальника зарубежного оперативного отдела ОАС зимой 1961 года. Аргу планировал наступление Тайной армии — размашисто, дерзко и находчиво; Роден проводил в жизнь его планы — умело, трезво, хитроумно.

В качестве оголтелого фанатика он был не опаснее других бессчетных легионеров ОАС начала шестидесятых. Но этому сыну сапожника, смекалистому от природы, не задурили голову ни шаблонным образованием, ни армейской рутиной. Он привык думать и рассуждать по-своему.

Впрочем, насчет будущего Франции и поруганного престижа армии он мыслил в точности, как прочие оасовцы; однако сугубо практические вопросы решал дотошно, сосредоточенно и хладнокровно, чуждаясь восторженного прожектерства и яростных бредней своих сотоварищей.

Именно так он и принялся обдумывать убийство де Голля. Задача была не из легких, и во сто крат затруднили ее злополучные покушения в Пти-Кламаре и Военной академии. Охотники нашлись бы; но надо было найти какого-то особенного убийцу или разработать какой-то небывалый план — иначе не доберешься до президента сквозь плотную круговую оборону спецслужб.

Он кропотливо перебирал в уме большие и мелкие трудности. Битых два часа, стоя у окна в клубах сизого табачного дыма, он суммировал условия задачи; затем попытался ее решить. Решение за решением придумывалось, проверялось, казалось приемлемым по всем статьям и наконец отвергалось. Главное — подготовить покушение втайне, а это никак не выходило.

После пти-кламарского краха дела шли все хуже и хуже. На всех уровнях ОАС кишмя кишели вражеские агенты. Похищение Аргу доказывало, что Аксьон сервис разрешено охотиться за оасовскими вожаками напропалую: не побоялись же громкого скандала с немцами!

Аргу допрашивали уже четырнадцать дней, и вся верхушка ОАС была растревожена. Бидо потерял всякий вкус к публичным выступлениям и стал тише воды ниже травы; другие деятели Национального совета сопротивления ринулись кто куда — в Испанию, в Америку, в Бельгию. Все запасались подложными документами, все сидели на чемоданах.

Глядя на начальство, пали духом и рядовые. Раньше во Франции было у кого укрыться, с кем переправить оружие, передать известия, от кого получить нужную информацию; теперь прежние пособники отделывались извинениями и торопливо прерывали телефонный разговор.

Основательно допросив участников пти-кламарского покушения, полиция напала на след трех подпольных групп: обыскивали дом за домом и находили тайник за тайником — с оружием и боеприпасами; еще два заговора против де Голля были пресечены в зародыше — заговорщиков арестовали, едва они собрались второй раз.

Деятели Национального совета сопротивления разглагольствовали тем временем на заседаниях комитетов о попранной французской демократии; и Роден, угрюмо поглядывая на стоящий у постели портфель, набитый секретными донесениями, подводил безотрадные итоги. Денег в обрез; бойцов Тайной армии и сторонников ее все меньше, престиж во Франции и за границей падает, СДЕКЕ и полиция обложили со всех сторон, и их натиска ОАС заведомо не выдержит.

И как бы в завершение предыдущих размышлений Роден пробормотал: «Да, нужен человек неизвестный…» Он припомнил всех, кто годился на это дело, кто возьмется за него, — куда там! На каждого из них во французской полиции имеется досье потолще Библии. А то зачем бы ему, Марку Родену, отсиживаться в глухой австрийской деревушке?

К полудню он набрел на новое решение и поначалу забраковал его, но оно никак не шло из головы. Если такой человек отыщется… если такой существует… Он медленно и тщательно составил план с его участием, взвесил все препятствия и возражения. План их перевешивал, и наконец-то соблюдалась скрытность.

В предобеденный час Марк Роден надел пальто и спустился по лестнице; на улице его прохватило ледяным ветром. Он поежился, но зато на свежем морозном воздухе нытье в висках от прокуренной духоты как рукой сняло. По хрусткому снежку он прошел налево, к почтовому отделению на Адлерштрассе, и отправил несколько кратких телеграмм, извещая своих соратников, обретавшихся под чужими фамилиями в южной Германии, Австрии, Италии, Испании, о том, что вынужден отлучиться на несколько недель.

На обратном пути в скромненькую гостиницу ему пришло в голову: небось ведь подумает кто-нибудь, будто он тоже перетрусил и дал деру от убийц или похитителей из Аксьон сервис, — и он пожал плечами. Пусть их думают что хотят, не время объясняться.

В гостинице нынче кормили тушеной говядиной с макаронами, и хотя в индокитайских джунглях и алжирской пустыне он привык к самой непритязательной пище, однако же это дежурное блюдо доел через силу. Он быстро уложился, заплатил по счету и отправился на свой страх и риск искать нужного ему человека, а вернее, выяснять, есть ли на свете такие люди.

Когда Роден садился в поезд, лайнер британской авиакомпании БОАК «Комета-4В» опустился в лондонском аэропорту на посадочную полосу 0–4. Он прибыл из Бейрута. Вереницей потянулись пассажиры, и в их числе высокий белокурый англичанин со свежим, по-курортному загорелым лицом. Отлично отдохнувший, бодрый, он целых два месяца вкушал экзотические услады ливанской жизни; самое же приятное впечатление доставил ему перевод кругленькой суммы из бейрутского банка в швейцарский.

Далеко позади, в песках Египта, были давно уж захоронены тамошней разъяренной и ошеломленной полицией два трупа немецких инженеров-ракетчиков с аккуратно простреленными позвоночниками. Их безвременная гибель на несколько лет застопорила начатые по указанию Насера работы над серийным производством ракет «Аль-Гумхурия», и некий сионист-миллионер в Нью-Йорке остался доволен: расходы себя окупили. Легко миновав таможенный досмотр, англичанин взял такси и поехал в Мейфэр, к себе на квартиру.

А Роден был занят своими поисками около трех месяцев, и в портфеле у него появились три тощие папки-подшивочки. В середине июня он вернулся в Австрию и поселился в Вене, в пансионе «Клейст» на Брукнер-аллее.

С центрального почтамта он отправил две телеграммки в Италию — в Больцано и в Рим, — срочные вызовы на совещание. Не прошло и суток, как оба его главных помощника были уже в Вене. Рене Монклер приехал из Больцано, взяв напрокат автомобиль, Андре Кассон прилетел из Рима — оба, конечно, под чужими фамилиями. Их собственные были слишком хорошо знакомы СДЕКЕ, агенты которой не жалели денег на подкуп пограничников и служащих в аэропортах.

Андре Кассон явился в пансион «Клейст» первым, семью минутами раньше назначенных одиннадцати часов. Из такси он вышел на углу Брукнераллее, погляделся в витрину цветочного магазина, поправил галстук, с минуту постоял как бы в раздумье — и быстрым шагом прошел к вестибюлю гостиницы, где Роден зарегистрировался под одной из двадцати фамилий, известных только его ближайшим сподвижникам. Телеграммы они получили за подписью Шульце: так именовался Роден в текущие двадцать дней.

— Herr Schulze, bitte![33] — обратился он к молодому портье за конторкой. Тот сверился со списком проживающих.

— Номер шестьдесят четыре. Вас ожидают, сударь?

— Да, конечно, — отвечал Кассон и проследовал к лестнице. На втором этаже он свернул в коридор и сообразил, что номер шестьдесят четвертый на полпути направо. И точно, он протянул руку — постучать, и руку его тут же заломили назад. Обернувшись, он увидел массивную, иссиня выбритую физиономию и встретил холодный взгляд из-под кустистых, сросшихся черных бровей. Шагов, наверно, двенадцать тот за ним прошел, выйдя из ниши, но ничего не было слышно, циновка даже не скрипнула.

— Vouz desirez?[34] — безучастно осведомился гигант, сжимая его руку стальной хваткой.

Кассон оледенел, припомнив, как четыре месяца назад взяли Аргу в холле гостиницы «Эден-Вольф». Потом узнал: был такой поляк из Иностранного легиона в роте Родена, еще в Индокитае. Виктор Ковальский, не то адъютант, не то телохранитель.

— У нас с полковником Роденом деловое свидание, Виктор, — проговорил он. Услышав свое имя и фамилию начальника, Ковальский еще больше насупился. — Я — Андре Кассон. — Но Ковальский и ухом не повел. Не выпуская Кассона, он постучал в дверь левой рукой.

— Oui,[35] — отозвались изнутри.

Ковальский нагнулся к двери из-за плеча Кассона.

— Тут один к вам, — буркнул он, и дверь приотворилась, затем распахнулась.

— Андре, дорогой, извини, пожалуйста. — Он кивнул Ковальскому. — Все в порядке, капрал, я этого человека жду.

Выпущенный из медвежьего объятия Кассон прошел в номер. Роден бросил Ковальскому пару слов, закрыл и запер дверь. Поляк вернулся на свой пост.

Роден пожал гостю руку и указал на два кресла возле газового камина. Погода была не июньская — холодная морось, — а они оба привыкли к североафриканской жаре, и камин пылал вовсю. Кассон снял плащ и расположился в кресле.

— Раньше ты, помнится, так не осторожничал, Марк, — заметил он.

— Я и сейчас не за себя опасаюсь, — отозвался Роден. — Я-то уж как-нибудь, а вот бумаги… — Он показал на письменный стол у окна, где рядом с портфелем лежала толстая кожаная папка. — Затем мне и нужен Виктор. Ежели что, секунд шестьдесят у меня будет, успею сжечь.

— Ого, такие важные?

— Может, да, а может, нет. — В голосе Родена проскользнула нотка самодовольства. — Сейчас подойдет Рене — разберемся. Я ему назначил на одиннадцать пятнадцать, чтобы вы, чего доброго, не появились один за другим, а то Виктор может и всполошиться. Два незнакомца враз — это для него слишком.

И Роден скривил губы в непривычной для него улыбке при мысли о том, что будет, если Виктор со своим кольтом под мышкой вдруг да всполошится. В дверь постучали. Роден сделал несколько шагов и сказал в дверную щель: «Oui?»

Послышался придушенный умоляющий голос Рене Монклера:

— Марк, ради бога…

Роден распахнул дверь. Накрепко обхваченный огромной лапищей, малорослый Монклер казался совсем карликом.

— Ca va,[36] Виктор, — распорядился Роден. Монклер вошел, облегченно расправляя плечи, и скорчил гримасу в ответ на понимающую ухмылку Кассона. Дверь снова была заперта, и Роден опять-таки извинился.

Пожав ему руку, Монклер снял пальто и остался в мятом, неприглядном темно-сером костюмчике, который вдобавок на нем плохо сидел, как, впрочем, и костюм Родена: привыкшие к форме, в штатском они чувствовали себя неловко.

Усадив гостей к огню в мягкие кресла, Роден оставил для себя стул с прямой спинкой возле письменного стола. Он достал из шкафчика бутылку французского коньяка и вопросительно подержал ее на весу. Кассон и Монклер кивнули и, приняв наполненные стаканы, как следует приложились к ним: по такой погоде горячительное было очень кстати.

Приземистый Рене Монклер, уютно откинувшийся в кресле у изголовья постели, смолоду, как и Роден, служил в армии, но в сражениях не бывал: штабной офицер, он десять лет ведал финансовой частью в Иностранном легионе. Весною 1963 года он стал казначеем ОАС.

Штатским из них троих был один Андре Кассон. Невысокий, всегда собранный, он одевался в точности как прежде, в Алжире, где заведовал банком. Теперь он заправлял французским подпольем ОАС — НСС.

Таких твердолобых, как они с Роденом, даже среди оасовцев было немного. Стали же они такими по разным причинам. Сына Монклера девятнадцати лет призвали в армию, и он три года отбывал воинскую повинность в Алжире, пока отец распоряжался финансами Иностранного легиона на базе близ Марселя. Майору Монклеру не довелось проводить своего сына в последний путь: его похоронили в алжирском захолустье патрульные-легионеры, отбив деревушку у партизан, к которым попал в плен юный французский рядовой. Позднее Монклер узнал, что за труп они хоронили: в Легионе, как и везде, все раньше или позже становится известно — рты ведь не позатыкаешь.

Андре Кассон попал в ОАС не столь случайно. Он родился и жил в Алжире: там у него была работа, дом, семья. Заведовал он алжирским отделением парижского банка и безработным не остался бы ни в каком случае. И все же он примкнул в 1960-м к повстанцам-колонистам и даже выдвинулся в своем родном Константине как один из повстанческих вожаков. Из банка его и после этого не уволили, и он наблюдал, как закрывается счет за счетом, как дельцы распродают, что можно, и переправляют капиталы во Францию, — словом, ясно было, что французам остались в Алжире считанные дни. Вскоре после военного мятежа, возмущенный новой голлистской политикой и бессильно сочувствуя мелким фермерам и торговцам, которые оставались без гроша за душой и вынуждены были бежать за море, в неведомые края, он помог оасовским боевикам ограбить свой собственный банк на 30 000 000 старых франков. Пособничество его заметил младший кассир и донес о нем, так что на дальнейшую банковскую карьеру рассчитывать не приходилось. Он отослал детей с женою к ее родне в Перпиньян, а сам вступил в Тайную армию. Там его ценили в особенности за то, что он был лично знаком с несколькими тысячами сторонников ОАС, переселившихся во Францию.

Марк Роден уселся за стол и поглядывал на своих помощников. В их ответных взглядах сквозило любопытство, но вопросов они не задавали.

Обстоятельно и методично перечислил Роден все неудачи и поражения, которые потерпела ОАС за несколько последних месяцев контрнаступления французской Тайной полиции. Гости угрюмо слушали, прихлебывая коньяк.

— Надо отдавать себе полный отчет в происходящем. Именно в эти месяцы нам нанесли три самых тяжких удара. Обойдемся без подробностей, они вам известны не хуже моего. Нет никаких сомнений в преданности и стойкости Антуана Аргу: однако допрашивают его, вероятно, с применением наркотиков, и мы не можем рассчитывать, что от врага останется в тайне что бы то ни было. Нам придется начинать заново, почти с нуля. Это бы еще не беда, будь это год назад. Тогда у нас в резерве были тысячи добровольцев, исполненных отваги и патриотизма. Теперь дело куда сложнее. И я не виню наших сторонников; они вправе ожидать от нас результатов, а не выспренных речей.

— Ладно, ладно. Ты ближе к делу, — вмешался Монклер. Оба знали, что Роден кругом прав. Кому-кому, а Монклеру было отлично известно, что деньги, награбленные в алжирских банках, израсходованы подчистую, а промышленники из правых кругов жертвуют все неохотнее, с большим скрипом. И Кассону, что ни день, было труднее держать связь с французским подпольем: явки проваливались одна за другой, после захвата Аргу и казни Бастьена-Тири многие отшатнулись. Да, Роден был более чем прав, но что с его правоты?

А Роден продолжал, будто его и не прервали.

— Ситуация такова, что устранить Великого Могола — без чего мы не продвинемся ни на шаг к нашей цели, к освобождению Франции, — прежними методами невозможно. И я не решусь, господа, привлекать молодых патриотов к участию в планах, о которых почти наверняка через день-другой проведает французское гестапо. Ибо мы окружены паникерами, отступниками, перебежчиками.

Потому-то и удалось агентам Тайной полиции просочиться повсюду — так что утечка информации происходит у нас даже на высшем уровне. Противник буквально за несколько дней узнает о принятых решениях, знает наши планы и их исполнителей. Лишний раз напоминаю об этих прискорбных фактах затем, чтобы принять их в расчет и не впадать в самообман.

На мой взгляд, наша первичная цель — устранение Великого Могола — достижима лишь при условии, что мы оставим в дураках всех шпионов и осведомителей и обескуражим Тайную полицию; и если даже противник разгадает наш замысел, помешать его осуществлению не сможет.

Монклер и Кассон встрепенулись. В комнате стояла мертвая тишина, только стекла охлестывало дождем.

— Если мы примем мою, увы, точную оценку ситуации, — продолжал Роден, — то придется признать, что все, кто, как мы знаем, готов и способен устранить Великого Могола, находятся в поле зрения СДЕКЕ, отлично им известны. Едва любой из них вступит на землю Франции, как того и гляди угодит в лапы полиции, тем более что о нем доложат заранее барбузы и осведомители. Полагаю, господа, что у нас лишь один выход — прибегнуть к услугам человека со стороны.

Монклер и Кассон взглянули на него с изумлением, потом начали догадываться, куда он клонит.

— Какого же это человека? — спросил наконец Кассон.

— Ну прежде всего обязательно иностранца, — сказал Роден, — далекого от ОАС и НСС. Не известного полиции, не взятого на учет. Уязвимое место всякой диктатуры — ее бюрократизм. Что не зарегистрировано — того не существует. Так и наш незафиксированный убийца: нет его, и все тут. Он приедет с иностранным паспортом, сделает свое дело и покинет Францию, а французский народ сметет с лица земли изменническую клику де Голля. Впрочем, если его и поймают — невелика беда: все равно мы его освободим после прихода к власти. Важно лишь проникнуть в страну, избегнув слежки и подозрений. И как раз это никому из наших не под силу.

Слушатели молчали, осваиваясь с планом Родена. Потом Монклер тихо присвистнул:

— Ага, значит, профессиональный убийца, наемник.

— Вот именно, — подтвердил Роден. — И уж само собой, такой человек не возьмется за дело ради наших прекрасных глаз, из патриотизма или для собственного удовольствия. Тут потребуется недюжинная сноровка и выдержка, нужен подлинный мастер своего дела. А мастерам надо платить, и платить не скупясь, — прибавил он, бросив взгляд на Монклера.

— Почем еще знать, найдется ли такой человек, — пробормотал Кассон.

Роден предупредительно поднял руку.

— Все своим чередом, господа. Возникает, разумеется, масса вопросов. Сначала я хотел бы знать, приемлема ли для вас эта идея в принципе.

Монклер и Кассон переглянулись; потом, повернувшись к Родену, медленно кивнули.

— Bien.[37] — Роден откинулся на стуле. — Значит, по первому пункту мы договорились. Пункт второй, главный: он касается секретности. Похоже, что нам в этом смысле буквально не на кого положиться. Я не хочу сказать, будто все наши соратники в ОАС или НСС без пяти минут предатели, вовсе нет. Однако же давно известно, что чем больше людей посвящены в тайну, тем ближе она к раскрытию. А нам нужна полнейшая конспирация: это единственный залог успеха. И стало быть, круг посвященных надо сузить до предела.

Даже к руководству ОАС пробрались такие, что находятся в контакте с Тайной полицией. В свое время мы с ними разберемся, а сейчас их надо просто избегать. Да и среди политиков НСС хватает опасливых чистоплюев, которым этот замысел придется очень не по нутру. Зачем, спрашивается, стократно увеличивать опасность предприятия, приобщая к нему людей заведомо ненадежных?

Я вызвал тебя, Рене, и тебя, Андре, всецело полагаясь на вашу преданность делу и умение хранить тайны. К тому же от тебя, Рене, от нашего кассира и казначея, потребуются огромные усилия, чтобы мы смогли оплатить услуги наемного убийцы. А ты, Андре, обеспечишь на всякий случай поддержку и связь во Франции — отберешь несколько самых испытанных подпольщиков.

Повторяю, не вижу никакой надобности делиться нашими планами с кем бы то ни было. И предлагаю отныне считать себя комитетом, целиком ответственным за дальнейшую разработку, проведение и финансирование операции.

Опять наступило молчание. Наконец Монклер сказал:

— Что же нам, значит, действовать в полном отрыве от руководства ОАС и Совета сопротивления? Боюсь, не понравится им этот кот в мешке.

— Во-первых, они об этом не узнают, — спокойно возразил Роден. — Чтобы они одобрили наш замысел, надо как минимум созвать пленарное совещание. Этого не скроешь, и барбузы тут же примутся вынюхивать, что стряслось. А с одного-двух совещаний обязательно что-нибудь да просочится. Если же объезжать всех поодиночке, то мы и предварительного-то согласия добьемся не раньше, чем через месяц. Вдобавок все они захотят постоянно быть в курсе дел. Вы же знаете, что за публика эти чертовы политики и комитетчики. Им все надо знать — просто так, из любопытства. Пользы от них ни на грош, а дело они могут загубить в два счета, сглупа или спьяна распустивши язык.

А во-вторых, если даже замысел наш одобрят и нам не будут мешать, что это нам даст? Ничего, просто еще тридцать человек будут знать о том, о чем знать никому не надо. Если же мы будем действовать на свой страх и риск, то и в случае неудачи ничего особенно не теряем. Попадет нам, конечно, изрядно, не без того; вот и все. А если дело выгорит, то мы возьмем власть, а победителей не судят. Пусть те, кому неймется, выясняют задним числом, правильно или неправильно был убит диктатор. Короче, согласны ли вы действовать заодно со мной и попытаться втроем разработать и реализовать изложенный замысел?

Монклер и Кассон снова переглянулись и снова кивнули Родену. Целых три месяца, со времени похищения Аргу, они его не видели. При Аргу Роден скромно держался в тени. Теперь стало очевидно, что он умеет не только подчиняться, но и руководить, и на обоих это произвело впечатление.

Роден взглянул на них, медленно выпустил дым и усмехнулся.

— Отлично, — сказал он, — перейдем к деталям. Я понял, что нам нужен убийца-профессионал, в тот день, когда по радио известили о злодейском расстреле бедняги Бастьена-Тири. С тех пор я занимался поисками кандидатов. Искать их было трудно: такие люди себя не афишируют. Итоги моих поисков, начатых в середине марта, — вот они.

Монклер и Кессон, подняв брови, обменялись многозначительными взглядами и смолчали. Роден продолжал:

— Давайте так, вы просмотрите повнимательнее эти скудные досье, и мы обсудим, кто из троих нам больше подходит. А если он почему-либо не сможет или откажется, тогда взвесим две другие кандидатуры; у меня на их счет есть особые соображения. Досье в одном экземпляре — читать придется по очереди.

Он извлек из папки три тоненькие подшивки и протянул одну Монклеру, другую Кассону. Третью он держал в руках, не раскрывая: ему перечитывать досье было незачем, он знал их наизусть.

Чтение длилось недолго: досье и правда были очень скудные. Кассон дочитал свое первым и разочарованно взглянул на Родена.

— И это все?

— Скажи спасибо и на том, — отвечал Роден. — Вот тебе еще, почитай-ка, — и подал Кассону третью подшивку. Монклер тем временем покончил со своей и получил просмотренную Кассоном. Оба опять углубились в чтение. На этот раз первым закончил Монклер. Он посмотрел на Родена и пожал плечами.

— Н-да… Судя по этим досье, у нас и своих таких тринадцать на дюжину. Стрелять-то они все горазды, им только…

Его прервал Кассон.

— Погоди минутку, прочти вот это. — Он перевернул страницу, пробежал глазами три последних абзаца и вернул подшивку Родену, вопросительно глядя на него. Тот с непроницаемым видом передал ее Монклеру, а Кассону вручил оставшуюся. Четыре минуты спустя оба закончили чтение.

Роден стопочкой сложил подшивки на столе, пододвинул стул к огню и уселся на него верхом, облокотившись о спинку. И наконец поднял глаза на собеседников.

— Я же сказал вам — выбор невелик. Конечно, есть и другие, но черта с два их отыщешь: разве что по картотекам Тайной полиции, да и то вряд ли — как раз мастера экстра-класса туда не попадут. Но вот вам на первый случай трое. Будем называть их — немец, южноафриканец, англичанин. Что скажешь, Андре?

— Тут, по-моему, и говорить нечего, — пожал плечами Кассон. — Если сведения верны, то те двое англичанину и в подметки не годятся.

— А ты, Рене?

— Согласен. Немец староват для такого дела. И профиль у него узкий: охрана бывших нацистов от израильских агентов. Он, пожалуй что, и не профессионал — просто евреев не любит. Южноафриканец может запросто спровадить на тот свет какого-нибудь черномазого ротозея-политика вроде Лумумбы, но где ж ему застрелить президента Франции. Вдобавок англичанин свободно владеет французским.

Роден удовлетворенно кивнул.

— Я так и думал, что мы с вами сойдемся во мнениях. Собственно, выбор стал ясен еще в процессе работы.

— А про этого англосакса все точно? — спросил Кассон. — Это его рук дело?

— Я и сам сомневался, — сказал Роден. — Даже лишний раз проверил данные. Бесспорных доказательств не нашлось — вот и хорошо, иначе он всюду приобрел бы репутацию подозрительного иностранца. Может, сами британцы и взяли его на заметку, но под большим вопросом. Смутные слухи к делу не подошьешь — да и дела заводить не с чего, а стало быть, и Интерпол незачем утруждать. А уж чтобы англичане сообщили о нем СДЕКЕ, даже в ответ на формальный запрос, — это почти исключено. Вы же знаете — они между собой на ножах. Жорж Бидо у них в Лондоне был в январе; они и то отмолчались. Нет, конечно, для нашего дела англичанин подходит по всем статьям, кроме…

— Кроме?.. — перехватил Монклер.

— Кроме финансовой. Такие себя ценят дорого. Как у нас с деньгами, Рене?

Монклер развел руками.

— Да плоховато. Расходы, правда, уменьшились: после истории с Аргу все наши краснобаи перебрались из роскошных отелей в дешевенькие гостиницы, носа на люди не кажут и по телевидению не выступают. Но и приток средств минимальный, мы еле сводим концы с концами. Это ты верно сказал, что надо действовать, а не болтать, не то безденежье нас доконает; на одних возвышенных чувствах далеко не уедешь.

— Вот-вот, — мрачно подтвердил Роден. — Откуда-то надо раздобыть деньги. Только сперва не мешало бы знать, сколько нам потребуется на…

— То есть, — спрямил Кассон, — связаться с англичанином и выяснить, возьмется ли он за это дело и какую цену заломит.

— Именно так, возражений нет? — Роден перевел взгляд с одного на другого: оба покачали головами. Он посмотрел на часы. — Сейчас начало второго. Пойду позвоню в Лондон, там с ним свяжутся и пригласят сюда. Если он вылетит вечерним венским рейсом, то поспеет к ужину. Так или иначе, меня поставят в известность. Несколько упреждая события, я забронировал для вас два соседних номера; пусть уж Виктор охраняет нас всех вместе, а то, знаете, не ровен час.

— У тебя, видать, и без нас все было решено и подписано? — уязвленно осведомился Кассон.

Роден пожал плечами.

— Очень уж долго я провозился с этими розысками, и теперь не до церемоний. Давайте больше не терять времени.

Они поднялись; Роден послал Виктора в холл за ключами от 65-го и 66-го номеров и сказал Монклеру и Кассону:

— Звонить я буду с почтамта и Виктора заберу с собой. А вы пока запритесь-ка в одном номере: я постучу три, потом еще два раза.

Это был знакомый сигнал: «Фран-цуз-ский Ал-жир». Так — три и два коротких гудка, — бывало, сигналили машины на улицах Парижа в знак несогласия с деголлевской политикой.

— Да, кстати, — спохватился Роден, — оружие-то у вас есть?

Оружия у них не оказалось. Роден достал из секретера свой собственный увесистый девятимиллиметровый МАБ, щелкнул обоймой, дослал патрон в ствол и протянул его Монклеру.

— Эта пушка тебе не в новинку?

— Сойдет, — сказал тот, пряча пистолет в карман. Виктор проводил их в номер Монклера; когда он вернулся, Роден застегивал пальто.

— Пошли, капрал, время не ждет.

Сгущались сумерки, когда «Вэнгард» компании БЕА зашел на посадку в венском аэропорту Швехат. В хвостовом отсеке самолета у окна полулежал в кресле белокурый англичанин, глядя на проносящиеся посадочные огни. Он всегда с удовольствием следил, как они близятся, близятся — будто самолет вот-вот шаркнет колесами по траве на закраине летного поля. Лишь в последний миг исчезали тускло освещенная трава, номерные щитки и самые огни; простиралась черная гладь бетона, и шасси наконец касались ее. Ему нравилось, до чего точно приземляются самолеты. Он вообще любил точность.

В соседнем кресле сидел молодой француз из Французского туристического агентства на Пиккадилли — и опасливо поглядывал на спутника. Француза лихорадило с той минуты, как его позвали к телефону в обеденный перерыв. Почти год назад, проводя отпуск в Париже, он изъявил готовность помогать ОАС, но ему велели всего-навсего работать на прежнем месте и дожидаться письма или звонка с обращением «Дорогой Пьер» (его звали иначе) — и тут уж выполнять распоряжения немедленно и в точности. И вот наконец сегодня, 15 июня, это случилось.

Телефонистка сказала, что лично его вызывает Вена, и прибавила «из Австрии», чтобы он не подумал, будто это французский город Вьенна. Он недоуменно взял трубку, услышал: «Мой дорогой Пьер…» — и лишь через несколько секунд сообразил, что это условное обращение.

После обеда он отпросился с работы, сославшись на головную боль, отправился на Саут-Одли-стрит и позвонил в указанную квартиру. Отворивший ему англичанин ничуть не удивился, узнав, что его просят через три часа вылететь в Вену, а тут же упаковал дорожный саквояж, и они поехали на такси в аэропорт Хитроу. Посланец, краснея, признался, что у него почти нет с собой денег — только паспорт и чековая книжка, — и англичанин, достав пачку купюр, преспокойно заплатил за два билета до Вены и обратно.

С тех пор они и словом не обмолвились. Англичанин не спрашивал, куда ехать в Вене, с кем и чего ради встречаться, и слава богу, что не спрашивал, потому что молодой провожатый ничего этого не знал. Ему сказано было только позвонить перед вылетом из Хитроу в Вену, а в Швехате обратиться в справочное. И он был не в своей тарелке, а полнейшая безмятежность спутника почему-то вовсе не успокаивала его.

В центральном зале аэропорта он подошел к справочному, назвал свою фамилию миловидной австрийке, та повернулась, заглянула в ячейки для корреспонденции и подала ему желтенький листок, на котором было написано: «61.44.03, спросить Шульце». Он пошел было к телефонным кабинам, но англичанин тронул его за плечо и указал на окошечко с надписью «Wechsel».[38]

— Без мелочи не позвоните, — сказал он на своем чистейшем французском. — Даже у австрийцев за это принято платить.

Француз покраснел и шагнул к окошечку; спутник его расположился на мягком кожаном канапе у стены и закурил длинную английскую сигарету с фильтром. Провожатый с пригоршней мелочи в руке отправился звонить. Герр Шульце за несколько секунд распорядился коротко и деловито — и дал отбой.

Молодой француз вернулся к своему белокурому спутнику; тот поднял глаза.

— On y va?[39] — спросил он.

— On y va.

Француз скомкал и обронил листок с телефонным номером. Англичанин подобрал бумажный комочек, расправил его и поднес к пламени зажигалки. Листок вспыхнул и осыпался черными хлопьями; их растерла подошва элегантной замшевой туфли. Они молча вышли на привокзальную площадь и подозвали такси.

Ехали через центр, сверкающий огнями и запруженный машинами; и лишь через сорок минут такси остановилось у пансиона «Клейст».

— Мы расстаемся. Мне сказано высадить вас здесь и не задерживаться. А вы идите прямиком в 64-й номер, вас ждут.

Англичанин кивнул и вылез из машины. Водитель вопросительно обернулся к оставшемуся пассажиру. «Туда», — сказал тот и махнул рукой вперед. Такси умчалось; англичанин взглянул на готическую вязь уличной таблички, потом на латинский шрифт вывески пансиона, отбросил недокуренную сигарету и вошел в гостиницу.

Двери скрипнули, и дежурный, сидевший к ним спиной, повернулся, но англичанин и не подумал к нему подойти, а проследовал к лестнице. Дежурный хотел было поинтересоваться, кто ему нужен; посетитель наконец заметил его, как замечают прислугу, и уверенно бросил:

— Guten Abend.[40]

— Guten Abend, mein Herr,[41] — привычно ответил дежурный, и не успел он договорить, как блондин-посетитель был уже на лестнице, неторопливо поднимался, шагая через ступеньку. На втором этаже он заглянул в коридор: в дальнем его конце виднелась табличка с номером 68. Он рассчитал, где должен быть 64-й; других табличек не было видно. Справа, футах в двадцати, через два дверных проема. А по левую сторону коридора имелась ниша, скрытая красной плюшевой занавесью, которая свисала с дешевого медного карниза.

Нишу он внимательно оглядел — и внизу, под занавесью, не достигавшей пола дюйма на четыре, заметил носок черной туфли. Он повернулся и спустился в холл. На этот раз дежурный был начеку, но едва он успел раскрыть рот, как англичанин повелительно сказал:

— Будьте добры, дайте мне номер 64.

Дежурный взглянул на него — и повиновался: поколдовал над коммутатором и протянул ему трубку.

— Если через пятнадцать секунд ваш болван не уберется из ниши, я уезжаю, — проговорил тот, положил трубку и двинулся к лестнице.

Ступив в коридор второго этажа, он увидел, что дверь 64-го номера отворилась. Оттуда вышел Роден, бросил взгляд на англичанина и негромко позвал: «Виктор!» Из ниши появился великан-телохранитель: он поглядел на полковника и на незнакомца.

— Все в порядке, — сказал Роден. — Мы его ждем.

Ковальский нахмурился. Англичанин пошел по коридору.

Роден пригласил его в номер, который теперь напоминал вербовочный пункт. Секретер превратился в председательский стол; к нему был приставлен стул с прямой спинкой. Другого в номере не было, другие принесли и поставили с боков Монклер и Кассон. Они сидели на принесенных стульях и разглядывали белокурого гостя. А он, видя, что сесть перед столом некуда, выдвинул кресло и, пока Роден отдавал распоряжения Ковальскому и запирал дверь, устроился в нем как нельзя более уютно, оглядывая в свою очередь Кассона и Монклера. Наконец Роден прошел на председательское место.

Он тоже посмотрел на лондонского гостя и остался доволен, а полковник в людях разбирался. Шести с лишним футов ростом, разменял четвертый десяток, худощавый, атлетическое сложение. Выглядит прекрасно, загорелое лицо с правильными чертами; правильными и неприметными. Руки спокойно лежат на подлокотниках — выдержки ему, видно, не занимать. Вот только глаза… Роден видывал и жалкие, сырые гляделки хлюпиков, и тусклые, опасные глазные провалы одержимых, и суровые глаза солдат. Эти глаза глядели прямо и открыто; они были сероватые, словно застланные морозной утренней дымкой. Роден не сразу заметил, что выражения в них нет, что они служат мглистой завесой работы мысли, и ему стало не по себе. Человек порядка и дисциплины, он терпеть не мог неуловимого, а стало быть, и неподконтрольного.

— Кто вы такой — нам известно, — в упор начал он. — Представимся же и мы. Я — полковник Марк Роден…

— Знаю, — прервал его англичанин, — начальник оперативного отдела ОАС. А это — майор Рене Монклер, казначей, и господин Андре Кассон, руководитель французского подполья. — Он обмерил обоих взглядом и достал сигареты.

— Откуда же вы это знаете? — поинтересовался Кассон, пока тот прикуривал. Англичанин откинулся в кресле и выпустил изо рта длинную струйку дыма.

— Господа, будем играть в открытую. Я знаю, кто вы такие, вы знаете, кто я. Занятия у нас с вами необычные, хотя и похожие. Но за каждым вашим шагом следят, а я — вольная птица. У меня побуждения корыстные, у вас — идейные. Однако же и вы, и я — специалисты своего дела, так что давайте без околичностей. Вы наводили обо мне справки: немудрено, что это до меня дошло. Естественно, я полюбопытствовал, кто это мною интересуется. Может, мне хотят за что-то отомстить, а может, что-то предложить: разница существенная. Я выяснил, что справки наводит ваша организация, и просидел два дня в Британском музее за подшивками фрацузских газет. И когда нынче явился ваш птенец-посыльный, это меня ничуть не удивило. Bon.[42] Я, стало быть, знаю, что вы за люди, чем занимаетесь; вопрос в том, чем я вам могу служить?

Молчание затянулось. Кассон и Монклер выжидательно поглядывали на Родена. Полковник парашютно-десантных войск глядел на наемного убийцу, тот не отводил глаз. На своем веку Роден навидался головорезов, и ему было ясно, что этот подойдет. От Монклера и Кассона больше ничего, собственно говоря, не требовалось.

— Вы уже составили себе представление о нашей организации, и я не стану вам о ней рассказывать. Действуем мы, как вы верно заметили, из идейных побуждений. Мы считаем, что Францией правит диктатор — позор и бесчестье нашей страны, что его смерть и последующее падение его режима — необходимый залог национального возрождения. Из шести организованных нами покушений на него три были раскрыты на предварительной стадии, одно выдано накануне решающего дня, два не удались.

Мы предполагаем — пока лишь предполагаем — прибегнуть к услугам опытного специалиста, но деньги на ветер бросать не хотим. Первым делом желательно знать, стоит ли игра свеч.

Роден нарочито тянул: он знал ответ на этот вопрос. В непроницаемых серых глазах мелькнуло подобие выражения.

— Нет на свете человека, заговоренного от пули убийцы, — сказал англичанин. — Де Голль появляется на люди очень часто, и, конечно же, убить его возможно, но вот скрыться после этого шансов мало. Так что вернее всего поручить убийство ненавистного диктатора фанатику, который не пощадит себя. Примечательно, — добавил он не без ехидства, — что среди ваших борцов за идею такого фанатика не нашлось. Оба состоявшихся покушения провалились в конечном счете оттого, что в нужный момент кто-то не стал жертвовать жизнью.

— Немало французских патриотов готовы хоть сейчас… — пылко начал Кассон, но Роден сделал ему знак замолчать, а англичанин даже не взглянул в его сторону.

— В чем же тогда преимущество профессионала? — полюбопытствовал Роден.

— Профессионал действует хладнокровно, без воодушевления и, по всей вероятности, избегнет элементарных ошибок. За отсутствием идейных побуждений он не станет в последнюю минуту колебаться из-за того, что, положим, при взрыве погибнут случайные люди; как специалист в своем деле, он предусмотрит все до мелочей. Успех тоже предусмотрен и более вероятен, чем у других; однако профессионал и пальцем не шевельнет, пока не продумает, как ему спастись после этого успеха.

— И как по-вашему, с точки зрения профессионала, можно ли убить Великого Могола и спастись самому?

Несколько минут англичанин молча курил, задумчиво глядя в окно.

— В принципе — да, — ответил он наконец. — В принципе это всегда возможно, если все толком продумать заранее. Но это случай чрезвычайно трудный, вне всякого сравнения.

— Почему же вне сравнения? — спросил Монклер.

— Да потому что охрана де Голля начеку и ждет покушения ежедневно. Все главы государств состоят под охраной, но если на них не покушаются, то с годами охрана становится проформой, нудным обрядом; охраняют спустя рукава. И когда вдруг раздастся смертельный выстрел, начинается суматоха, благоприятная для убийцы. А де Голля охраняют зорко и бдительно, и если смертельный выстрел все-таки раздастся, то никакой суматохи не будет, тут же кинутся за убийцей. Да, задача эта в принципе выполнимая, но очень и очень трудная, труднее всякой другой. Вы успели здорово напортить дело, господа.

— Но если мы все-таки поручим это дело профессионалу… — начал Роден.

— Вам ничего другого не остается, — спокойно заметил англичанин.

— Почему же это? У нас найдется немало готовых на подвиг патриотов.

— Ну да, у вас найдутся Ватен и Кюрютше, — согласился белокурый англичанин. — Сыщется, пожалуй, и новый Дегельдр, а то и Бастьен-Тири. Но вряд ли ваша троица пригласила меня сюда, чтобы порассуждать о политических убийствах или похвастаться, что у вас есть кому пальнуть в президента. Вызвали вы меня, с большим запозданием сообразив, что в вашей организации полным-полно вражеских агентов, мгновенно выведывающих все ваши замыслы; вызвали потому, что всех ваших людей знает в лицо каждый французский полицейский. Стало быть, вам нужен человек со стороны. Это верно: только такой вам и годится. Осталось найти исполнителя и определить цену. Господа, вы, кажется, на меня уже насмотрелись.

Роден покосился на Монклера и поднял бровь. Монклер кивнул, за ним и Кассон. Англичанин безучастно смотрел в окно.

— Возьметесь ли вы убить де Голля? — негромко спросил Роден, и, казалось, вопрос его повис в воздухе, заполняя комнату. Англичанин перевел на него взгляд; глаза у него по-прежнему были пустые.

— Возьмусь, но это вам обойдется недешево.

— Сколько? — спросил Монклер.

— Прошу учесть, что после этого я навсегда выйду из игры. Поймать меня, положим, не поймают, но почти наверняка засекут. Поэтому надо заработать на всю оставшуюся жизнь, надо уберечься от мщения голлистов…

— Когда мы придем к власти, — сказал Кассон, — дело не станет за…

— Деньги на бочку, — сказал англичанин. — Половину вперед.

— Сколько? — спросил Роден.

— Полмиллиона.

Роден взглянул на Монклера, тот поморщился.

— Полмиллиона новых франков — сумма огромная…

— Долларов, — сказал англичанин.

— Как долларов? — крикнул Монклер, вскочив со стула. — Вы что, с ума сошли?

— Ничуть, — твердо сказал англичанин. — Цена не завышена, и я ее стою.

— Не все ценят себя так дорого, — язвительно заметил Кассон.

— Не все, — равнодушно согласился белокурый. — Наймите кого-нибудь подешевле, но не взыщите, если он сбежит с задатком или отделается объяснениями, почему никак нельзя было действовать. Услуги лучшего специалиста стоят дорого — в данном случае полмиллиона долларов. Вы же, кажется, собираетесь заполучить Францию? Дешево же вы ее цените!..

Тут наконец вмешался Роден.

— Touche.[43] Дело в том, что такой суммы наличными у нас нет.

— Это мне известно, — сказал англичанин. — Но если вам действительно надо, чтобы дело было сделано, то деньги вы достанете. Я тут лицо не слишком заинтересованное: последний раз я заработал столько, что на два-три года хватит. Однако же и правда не худо бы разом обеспечить себя до конца дней и удалиться на покой. Ради этого я готов буквально поставить жизнь на карту. В вашей игре ставка — Франция, но рисковать деньгами вы не хотите. В таком случае я откланиваюсь. Если вам не под силу раздобыть столько денег — что ж, устраивайте заговоры, а правительство будет их заблаговременно ликвидировать.

Он привстал из кресла и раздавил окурок в пепельнице, Роден также поднялся.

— Сядьте. Деньги мы достанем.

Оба уселись по-прежнему.

— Положим, — сказал англичанин, — но я вам поставлю свои условия.

— Какие же?

— Посторонний нужен вам главным образам потому, что вы насквозь просвечены. Сколько ваших осведомлены о вашем решении; надеюсь, не о моей кандидатуре?

— Только присутствующие. Мне это пришло на ум в тот день, когда был казнен Бастьен-Тири. Розыски я вел один. Нет, больше никто ни о чем не знает.

— Вот пусть и не узнают, — сказал англичанин. — Уничтожьте записи, отчеты и досье. Вся информация пусть хранится у вас в головах, причем, памятуя о печальной участи Аргу, я считаю себя вправе немедля ретироваться, если кого-нибудь из вас сцапают. Поэтому лучше бы вам до поры до времени укрыться понадежнее, под хорошей охраной. Согласны?

— D'accord.[44] Другие условия?

— Планировать операцию буду я сам и в свои планы вас посвящать не намерен. Сейчас мы расстанемся, и я исчезну с ваших горизонтов. У вас есть мой лондонский телефон и адрес, но через день-другой меня там не будет.

Не пробуйте использовать этот канал связи — разве что в самом крайнем случае. Вообще же никаких контактов между нами не предвидится. Я оставлю вам номер моего счета в швейцарском банке. Когда они подтвердят перевод двухсот пятидесяти тысяч долларов, я начну действовать, если к тому времени закончу приготовления. Торопить меня не надо, вмешиваться в мои планы — тем более. Договорились?

— D'accord. Но у нас есть свои люди в правительственных кругах, высокопоставленные лица. Они могли бы поставлять вам ценные сведения.

Англичанин чуть призадумался.

— Пожалуй. Когда вы отладите это дело, вышлете мне по почте в закрытом конверте телефонный номер, лучше — парижский, чтобы я мог позвонить напрямую из любого места во Франции. Мое местонахождение будет оставаться в тайне; звонить буду я, а мне будут сообщать новости насчет охраны президента. Но и связному не надо знать, зачем я во Франции. Скажите ему, что я выполняю ваше поручение, а он обязан мне помогать. Чем меньше он будет знать, тем лучше: пусть служит передаточной инстанцией, и не более того. И нужны мне только секретные сведения, а не газетные сенсации. Договорились?

— Хорошо. Вы, значит, не нуждаетесь ни в помощниках, ни в убежищах? Что ж, как вам угодно. Но подложные документы вам понадобятся? У нас есть два прекрасных специалиста по этой части.

— Спасибо, об этом я сам позабочусь.

— Во Франции у нас разветвленная конспиративная организация, — сказал Кассон. — Созданная с учетом опыта Сопротивления. Вы можете рассчитывать на ее всестороннюю помощь.

— Спасибо, не надо. Предпочитаю обходиться без всякой посторонней помощи. Полнейшая самостоятельность — мое лучшее оружие.

— Но если что-нибудь сорвется, и вы будете вынуждены…

— Ничего не сорвется, если вы мне ничего не сорвете. А с вашей организацией, господин Кассон, я не хочу иметь дела потому же, почему вы имеете дело со мной, — потому что она кишит осведомителями.

Кассон с трудом сдержался. Монклер хмуро уставился в окно: шутка ли, полмиллиона долларов! Откуда их взять? Роден задумчиво разглядывал англичанина.

— Спокойно, Андре. Господин предпочитает действовать в одиночку — значит, так ему сподручнее. В конце концов, не затем мы ему платим полмиллиона долларов, чтобы водить его на помочах, как наших молодцов.

— Хотел бы я все-таки знать, где мы раздобудем такую уйму денег, — пробурчал Монклер.

— Ограбьте десяток-другой банков, — небрежно посоветовал англичанин.

— Ладно, это наша проблема, — сказал Роден. — Еще какие-нибудь вопросы?

— Где гарантии, что вы не исчезнете с четвертью миллиона? — спросил Кассон.

— Я сказал вам, господа, — я хочу удалиться от дел. А если за мной будет охотиться целая армия бывших десантников, то на одну охрану никаких денег не хватит. Четверть миллиона растают как дым.

— Ну, а у вас, — настаивал Кассон, — какие у вас гарантии, что мы не откажемся выплатить вам по исполнении вторую половину?

— Да те же самые, — заявил англичанин. — В этом случае охотником буду я, а дичью — вы, господа. Но это, надеюсь, маловероятно?

— Так, если больше вопросов нет, — вмешался Роден, — то не будем задерживать нашего гостя. Ах, да… вот еще что. Нужна кличка. Раз уж не будет фамилии, то хоть кличка нужна. Может, сами предложите?

Англичанин немного подумал.

— Кстати, об охоте: Шакал не подойдет?

Роден кивнул.

— Очень даже подойдет. Мне — так просто нравится.

Он проводил англичанина к дверям и выпустил его в коридор. Из ниши появился Виктор и приблизился к ним. Роден улыбнулся — первый раз за вечер — и протянул убийце руку.

— Все будет сделано, как мы условились; спокойно принимайтесь за дело, не надо терять времени. Всего наилучшего. Bonsoir, monsieur Chacal.[45]

Белокурый англичанин неспешно удалился; Ковальский злобно посмотрел ему вслед. Ночь он провел в аэропортовской гостинице и вылетел в Лондон первым утренним рейсом.

А в номере пансиона «Клейст» кое-как сдерживавшиеся с девяти вечера до полуночи Кассон с Монклером обрушили на Родена град вопросов и упреков.

— Ну, откуда, откуда мы возьмем полмиллиона долларов? — повторял Монклер.

— Почему бы не ограбить десяток-другой банков, как советует Шакал? — отозвался Роден.

— Не нравится мне этот тип, — заметил Кассон. — Все сам да сам, помощники ему, видите ли, не нужны. Опасный субъект! В случае чего с ним никакого сладу не будет.

— Ну вот что, хватит, — заключил Роден. — Мы сообща продумали замысел, приняли соответствующие решения и нашли человека, готового и способного убить президента Франции за хорошую плату. Скажу вам так, если это вообще выполнимо, то он это сделает, я эту породу знаю. Словом, карты сданы: мы ходим в свою очередь, он пойдет в свою.

3

С середины июня до конца июля 1963 года Францию сотрясала сущая эпидемия грабежей, дотоле небывалая и впредь не повторявшаяся. Грабили банки, ювелирные магазины и почтовые отделения. Подробности об этом можно найти в анналах полиции.

Во всех концах страны в банки что ни день врывались гангстеры с пистолетами, обрезами, автоматами. Еще того чаще случались налеты на ювелирные магазины: бывало, едва успевали снять показания с потрясенных, порой окровавленных хозяев и приказчиков, как полицейских вызывали по соседству: там было то же самое.

Двух банковских служащих в разных городах застрелили при попытке оказать сопротивление грабителям, и к концу июля обстановка так накалилась, что на помощь полиции были призваны Corps Republicain de Securite,[46] сокращенно КРС, — отряды по борьбе с беспорядками, впервые вооруженные автоматами. Клиенты банков быстро привыкли к тому, что в вестибюлях их встречает постовой или два постовых в синей форме, держа оружие наготове.

Банкиры и ювелиры осаждали правительство негодующими жалобами, и полиции было приказано участить ночные обходы, но пользы это не принесло, потому что орудовали отнюдь не профессиональные взломщики-умельцы, вскрыватели сейфов, а просто бандиты, чуть что начинавшие палить напропалую. Средь бела дня, в рабочие часы, появлялись в магазинах и банках два-три человека в масках и с оружием; слышался повелительный возглас: «Haut les mains!»[47]

К концу июля удалось ранить и задержать троих — порознь, разумеется. Двое оказались обыкновенными рецидивистами, стакнувшимися с ОАС; третий — дезертиром из бывших колониальных частей, ныне, как он вскоре признал, оасовцем. Но сколь хитроумно их ни допрашивали, никаких объяснений, почему по всей стране происходят грабежи, не добились: налетчики твердили, что патрон просто-напросто указал такой-то банк или магазин. Наконец полиция пришла к выводу, что они и правда не знают, зачем все это делается; им обещана была доля из добычи, а они грабили по наводке.

Ясно было, что наводка оасовская и что Тайной армии зачем-то срочно понадобились деньги. Но лишь в начале августа и совсем иначе выяснилось зачем.

А к концу июня эта охота за наличными деньгами и драгоценностями приняла такой размах, что расследование препоручили комиссару Морису Бувье, многоопытному начальнику сыскной бригады Уголовной полиции. Стену его на удивление тесного, заваленного бумагами кабинета в Главном полицейском управлении на набережной Орфевр, 36, украсила диаграмма роста награбленной суммы: к похищенным наличными приплюсовывались приблизительные цены краденых драгоценностей. Во второй половине июля сумма превысила два миллиона новых франков, то бишь 400 000 долларов. Часть этих денег, вероятно, ушла на организационные расходы и оплату исполнителей, но и за всеми вычетами остаток, по подсчетам комиссара, был весьма внушительный.

В последних числах июня на стол начальнику СДЕКЕ генералу Гибо положили донесение его римского резидента. Сообщалось, что трое главарей ОАС — Марк Роден, Рене Монклер и Андре Кассон — поселились вместе в дорогом отеле близ виа Кондотти, в центре города: сняли — должно быть, за бешеную цену — два верхних этажа, для себя и для охраны, восьми отборных ветеранов Иностранного легиона, и на улицу не выходят. Думали было, что у них там совещание; но, очевидно, они просто приняли усиленные меры предосторожности, опасаясь участи Антуана Аргу. Неулыбчивый генерал угрюмо усмехнулся — вот уже и главные террористы отсиживаются в римской гостинице; и не придал рапорту особого значения. Хорошо поработали ребята из Аксьон сервис, а с боннским министерством иностранных дел, которое с февраля негодует на вопиющее нарушение германского суверенитета в гостинице «Эден-Вольф», как-нибудь утрясется. Зато какой отрадный результат — главари ОАС с перепугу попрятались по щелям. Правда, когда генерал заново просмотрел досье Марка Родена, у него мелькнуло сомнение: такой человек с перепугу прятаться не станет, да и чего особенно пугаться? На опытный взгляд вроде и со стороны ясно, что по соображениям политики и дипломатии никто сейчас не позволит устроить новое похищение. Лишь много позже понял генерал Гибо, почему трое оасовских главарей вдруг так озаботились своей безопасностью.

Между тем в Лондоне Шакал не терял времени даром: размеренно и последовательно он выполнял то, что наметил на конец июня и первые две недели июля. Для начала он положил себе прочесть по возможности все, что написал де Голль и что написано о нем. Он пошел в библиотеку и по новейшим книгам о де Голле составил подробную библиографию. Затем заказал по почте нужные издания — на чужую фамилию и адрес — в крупнейших книжных магазинах.

Над книгами он просиживал далеко за полночь, стараясь как можно отчетливее представить себе тогдашнего хозяина Елисейского дворца — от его детских лет до последнего времени. Многое из того, что он узнал, практического значения для него не имело; все сколько-нибудь существенное заносилось в блокнотик. В этом изучении жизни и характера французского президента особенно помог третий том его воспоминаний под названием «Острие шпаги» («Le fil de L'épée»), где Шарль де Голль подробно изъясняет свою жизненную позицию и судьбоносное назначение.

У Шакала был живой и цепкий ум. Он прекрасно усваивал и трезво оценивал прочитанное, а в памяти его откладывалось впрок великое множество всевозможных фактов.

Однако же, хотя образ величавого и надменного президента Франции достаточно вырисовывался из его мемуаров и книг близких очевидцев его жизни, ответа на свой главный вопрос, возникший еще 15 июля в номере венской гостиницы, Шакал покамест не получил. К концу первой недели июля он все еще не знал, когда, где и как его убить. Он отправился в читальный зал Британского музея, заполнил формуляр на все ту же чужую фамилию и углубился в подшивки главной ежедневной французской газеты «Фигаро».

Когда его осенило, в точности неизвестно: по-видимому, 8-10 июля. На мысль его навела газетная колонка 1962 года: он проверил свою догадку по газетам за все годы президентства де Голля, начиная с 1945-го, и она подтвердилась. Никаких сомнений: в этот день и в этот час, невзирая ни на какую опасность и уж тем более на болезнь или на плохую погоду, Шарль де Голль непременно появляется перед народом. Предварительные розыски, таким образом, закончились; теперь надо было продумывать план.

И он продумывал его долгие часы, лежа на тахте в своей квартире, глядя в кремовый потолок и со вкусом выкуривая сигарету за сигаретой, пока план не сложился до последней детали.

Около дюжины вариантов он забраковал, но в конце концов все встало на свои места: в унисон с вопросами «когда» и «где» разрешился и вопрос «как».

Шакал отлично знал, что в 1963 году ни одного из лидеров западного мира не охраняли так тщательно и так надежно, как президента Франции. Убить его было куда труднее, чем, скажем, президента США Джона Фитцджеральда Кеннеди, что и подтвердилось впоследствии. Убийца-англичанин не ведал, однако, о том, что американцы любезно предоставили экспертам французской службы безопасности возможность ознакомиться с организацией охраны президента Кеннеди и те остались очень невысокого мнения о своих заокеанских коллегах. И, по-видимому, недаром: в ноябре 1963 года Джона Кеннеди застрелил в Далласе полоумный авантюрист, а де Голль дожил до своей отставки и тихо скончался у себя дома.

Итак, Шакал знал, что тягаться ему предстоит с едва ли не лучшей в мире службой безопасности, что охрана де Голля постоянно начеку в ожидании очередных покушений, что нанявшая его организация просвечена насквозь. Оставалось рассчитывать на то, что он никому не известен, и на строптивый характер жертвы, которая почти наверняка не пожелает подчиниться настояниям охраны.

Рассчитывать на то, что в намеченный день гордый, упрямый, презирающий опасность президент Франции обязательно рискнет жизнью и подставится — хотя бы на несколько секунд.

Прибывший из Копенгагена лайнер, становясь в ряд самолетов перед зданием лондонского аэропорта, напоследок развернулся, прокатил еще несколько футов и замер. Двигатели взвыли и смолкли. Через несколько минут подъехал трап, и из самолета потянулись пассажиры, раскланиваясь на прощанье с улыбающейся стюардессой. На террасе для встречающих высокий блондин вскинул на лоб темные очки и поднес к глазам бинокль. В это утро он встречал так уже шестой самолет, но на залитой теплым солнцем террасе народу было полно, и все высматривали новоприбывших, так что поведение его было вовсе неприметно.

Но когда из дверцы вышел, пригнувшись, и распрямился восьмой пассажир, белокурый англичанин насторожился и повел биноклем за датским пастором в темно-сером костюме священнослужителя со стоячим воротничком. Судя по серебряной седине ровного пробора, ему было под пятьдесят, но лицо моложавое. Широкоплечий, высокий, статный, он был очень схож с тем человеком, который наблюдал его в бинокль.

Пассажиры один за другим предъявляли паспорта и багаж, а Шакал спрятал бинокль в кожаный портфельчик и неторопливо спустился в главный зал по лестнице за стеклянными дверями. Через пятнадцать минут в зале появился датский пастор с чемоданом и саквояжем. Никто его не встречал, и он первым делом пошел менять деньги.

Когда через шесть недель его допрашивала датская полиция, то оказалось, что он не заметил в той же очереди возле стойки «Барклиз бэнка» молодого белокурого англичанина, который пристально разглядывал его сквозь темные очки. Заметить, может, и заметил, но не запомнил. Англичанин же последовал за ним, отставая на несколько шагов, к автобусу компании БЕА, переправлявшей своих пассажиров на Кромвель-роуд, на другой аэровокзал; и ехали они, по всей вероятности, в одном автобусе.

На аэровокзале датчанин дождался, пока с автобусного прицепа разгрузят багаж; потом подхватил свой чемодан и решительно прошел мимо пунктов регистрации к стрелкам, указующим выход, где горело международное слово «такси». Между тем Шакал удалился от автобуса к служебной стоянке, где он оставил свою спортивную машину с открытым верхом. Забросив портфельчик на пассажирское сиденье, он сел за руль и подогнал машину снова к выезду, откуда было удобнее всего следить за длинной вереницей такси возле колоннады. Датчанин сел в третье из них, выехал на Кромвель-роуд и свернул к Найтсбриджу. Спортивный автомобиль не отставал.

Рассеянный пастор высадился у подъезда маленькой уютной гостиницы на Хаф-Мун-стрит, а спортивная машина пронеслась мимо и припарковалась на стоянке за углом, в дальнем конце Керзон-стрит. Шакал запер свой портфельчик в багажнике, приобрел у киоскера на Шепердмаркет дневной выпуск «Ивнинг стандард» и через пять минут вошел в вестибюль гостиницы. Минут еще через двадцать пять датчанин спустился, отдал ключ дежурному и направился в ресторан. Ключ чуть-чуть покачался на гвоздике. Мужчина в кресле, по-видимому поджидавший кого-то, приопустил газету — и заметил, что качается ключ от номера 47-го. Минуту-другую спустя, когда дежурный отлучился проверить, заказаны ли беспокойному гостю театральные билеты, человек в темных очках проскользнул на лестницу.

Двухдюймовой слюдяной пластиночкой открыть дверь номера 47-го не удалось: тугой был запор. Но вместе с гибким пастихином пластиночка сделала свое дело — и замок наконец отщелкнулся. Отправившись пообедать, пастор оставил паспорт на столике у постели. Шакал управился за тридцать секунд: туристские чеки он и пальцем не тронул. Раз ничего не украли, то паспорт датчанин просто где-нибудь обронил. Так и рассудили. Тот еще допивал свой кофе, а англичанина уж и след простыл. Пастор искал-искал свой паспорт, а потом все-таки осмелился заявить о пропаже. Администратор тоже принялся искать — и под конец объяснил постояльцу, что полицию лучше не вызывать, коли деньги не тронуты: ну, бывает, невелика потеря. Мало ли где можно потерять паспорт. Датчанин был человек мягкий, страна все-таки чужая: и он согласился, что все может быть. На другой день он сообщил о пропаже паспорта в датское консульство; ему выдали нужные на две недели документы, и он об этой истории забыл и думать. Сотрудник консульства выписал за потерей паспорта удостоверение на имя пастора Пера Енсена из Санкт-Кьельдскирке — и тоже забыл об этом. Было это 14 июля.

Несколько иначе лишился паспорта через два дня американский студент из города Сиракузы, штат Нью-Йорк. Он предъявил его в лондонском аэропорту у стойки «Американ экспресс» при размене туристских чеков. Деньги он запрятал во внутренний карман пиджака, а сумочку с паспортом — в кожаный саквояжик, который поставил на пол, подзывая носильщика. Три секунды спустя саквояжа как не бывало; носильщик отвел рассерженного молодого человека к справочному «Пан Американ», где ему посоветовали обратиться к любому полисмену; тот пригласил его в полицейское отделение, а уж там его внимательно выслушали, проверили, не захватил ли кто-нибудь его саквояж по ошибке, и составили протокол: налицо была явная кража.

Перед рослым, атлетически сложенным американцем извинились; пожаловались ему на обнаглевших воров и воришек, рассказали о том, как администрация аэропорта всемерно старается оградить от них приезжих иностранцев. Тот постепенно остыл и даже признал, что одного его приятеля обокрали даже на нью-йоркском вокзале.

Протокол, как положено, разослали по всем отделениям лондонской полиции, присовокупив точное описание саквояжа и перечень его содержимого, в том числе и документов; но когда через неделю-другую ни саквояж, ни его содержимое не нашлись, инцидент был исчерпан.

Студент Марти Шульберг пошел в свое консульство на Гроувенор-сквер, сообщил о краже паспорта, получил бумаги на обратный выезд в США и отправился на каникулы в Шотландию со своей подружкой-студенткой. В консульстве зарегистрировали пропажу документа, уведомили об этом госдепартамент — и пустяковое происшествие немедленно забылось.

Никто никогда не узнает, много ли новоприбывших в лондонский аэропорт было в те дни обмерено на ступеньках трапа взглядом сквозь бинокль с террасы для встречающих. Но те двое, у которых украли паспорта, были кое в чем схожи. Оба шести с лишним футов ростом, широкоплечие, поджарые, голубоглазые; оба походили на того незаметного англичанина, который так ловко их обокрал. И сорокавосьмилетний седовласый пастор, и двадцатипятилетний шатен-студент носили очки: у одного они были в тонкой золоченой оправе, у другого — для пущей внушительности — массивные, роговые.

Их фотографии Шакал изучал долго и пристально, разложив краденые документы на своем письменном столе в квартире возле Саут-Одли-стрит. На следующий день он экипировался у театральных костюмеров, в магазине оптики и вест-эндском салоне, где продавалась мужская одежда американского покроя и большей частью нью-йоркского изготовления. Он приобрел голубые контактные линзы, две пары очков с простыми стеклами, в золоченой и темной роговой оправе, черные кожаные мокасины, тенниску и подштанники, сероватые брюки и светло-синюю нейлоновую куртку на молнии, с красно-белым шерстяным воротом и такими же обшлагами — все из Нью-Йорка, — а также священническую белую сорочку, высокий жесткий воротник и черную манишку. С трех последних вещей он аккуратно спорол фирменные ярлыки.

Напоследок он посетил в Челси лавочку, где два гомосексуалиста торговали мужскими париками и накладками, и купил у них средства для окраски волос в серо-стальной и темно-каштановый цвета и набор головных щеток, а заодно получил точные и немного жеманные инструкции, как с максимальной быстротой добиться того, чтобы крашеные волосы выглядели вполне натурально. Всюду, кроме салона мужской одежды, он делал не больше одной покупки.

На следующий день, 18 июля, в «Фигаро» появилось неприметное сообщеньице о скоропостижной кончине заместителя начальника сыскной бригады уголовной полиции комиссара Ипполита Дюпюи: его хватил удар в кабинете на набережной Орфевр и до больницы его не довезли. На его место был назначен и немедля приступил к исполнению обязанностей комиссар Клод Лебель, прежде возглавлявший Отдел по расследованию убийств. Шакал ежедневно просматривал все продававшиеся в Лондоне французские газеты: ему бросилось в глаза слово «сыскной» в заголовке, и он прочел заметку, но никакого значения ей не придал.

Еще до того, как он принялся подбирать себе заграничных двойников, Шакал решил, что не только проводить, но и готовить операцию разумнее под чужим именем. Раздобыть фальшивый британский паспорт проще простого: Шакал прибег к испытанному способу мошенников и контрабандистов, которые предпочитают отлучаться с родины незаметно для властей. Он проехался на машине по долине Темзы, останавливаясь в маленьких селениях, в каждом из которых имеется церквушка, а рядом с нею — кладбище. На третьем кладбище отыскалось подходящее надгробие: некий Александр Дугган умер двух с половиной лет от роду, в 1931 году. Останься он в живых, он был бы в 1963-м на несколько месяцев старше Шакала, который наведался к пожилому викарию, учтивому и радушному, и заявил, что он занимается родословной Дугганов. Ему стало известно, что кто-то из них проживал в этой деревушке; нельзя ли, смущенно осведомился он, уточнить этот факт по приходской книге?

Викарий, разумеется же, дал на это согласие и уж совсем расцвел, когда симпатичный приезжий залюбовался старинной церковкой норманнского стиля и попросил принять его скромную лепту на содержание храма.

Обнаружилось, что супругов Дугганов уже лет семь как нет в живых и их, увы, единственный сын Александр похоронен здесь, на церковном кладбище, около тридцати лет назад. Шакал не спеша перелистывал книгу и среди записей о рождениях, браках и смертях апреля 1929 года наконец увидел фамилию «Дугган», выведенную простым каллиграфическим почерком.

Александр Джеймс Квентин Дугган родился 3 апреля 1929 года, в приходе церкви святого Марка, Самборн-Фишли.

Все это он переписал в блокнотик, рассыпался в благодарностях перед викарием и укатил в Лондон. Там он отправился в Центральный регистрационный архив, предъявил молодому доверчивому сотруднику визитную карточку шропширского стряпчего из Маркет-Дрейтона и объяснил, что разыскивает внуков клиентки, которая недавно скончалась и завещала им состояние. Известно, что один из этих внуков — Александр Джеймс Квентин Дугган, родившийся якобы в Самборн-Фишли, в приходе церкви святого Марка 3 апреля 1929 года. Сведения нуждаются в проверке и дополнении.

Вежливое обращение со служащими в английских учреждениях себя обычно окупает: так было и на этот раз. Архивный поиск удостоверил сведения о рождении и выявил, что Александр Дугган погиб 8 ноября 1931 года в дорожной катастрофе. За несколько шиллингов Шакал получил копии свидетельств о рождении и смерти. По пути домой он зашел в министерство труда, где ему выдали бланк ходатайства о паспорте, в игрушечный магазин — там он купил за пятнадцать шиллингов детский печатный набор — и на почту — за квитанцией об уплате пошлины в один фунт.

В ходатайстве он указал имена и фамилию Дуггана, его возраст, дату и место рождения и т. п. и свои приметы — рост, цвет волос и глаз; в графе «род занятий» написал «коммерсант». Полные имена родителей Дуггана были списаны из свидетельства о рождении, а имя и ученое звание поручителя — преподобного Джеймса Элдерли, доктора юридических наук, утреннего собеседника Шакала, — с таблички у ворот церкви. Подпись викария он тоненько нацарапал стальным пером, стряхнув с него лишние чернила; потом составил в наборной кассе слова:

Приходская церковь святого Марка

Сэмборн-Фишли

И накрепко оттиснул штамп рядом с подписью. Копию свидетельства о рождении, ходатайство и квитанцию он отправил в паспортное управление, а свидетельство о смерти уничтожил. Через четыре дня, когда он читал утренний выпуск «Фигаро», ему принесли ценное письмо с вложением новенького паспорта. После обеда он тщательно запер квартиру, поехал в аэропорт и приобрел — конечно, за наличные, чтобы не пользоваться чековой книжкой, — билет на ближайший копенгагенский рейс. В потайном отделении его чемодана, которое можно было обнаружить лишь при очень тщательном досмотре, было две тысячи фунтов, за которыми он заехал в Холборн и изъял их из своего личного сейфа в тамошней юридической конторе.

Задерживаться в Копенгагене он не собирался и в аэропорту Каструп заказал на завтра билет на вечерний брюссельский рейс авиакомпании «Сабена». Ходить по магазинам датской столицы было уже поздно; он снял номер в отеле «Англетер» на Конгенс Нюторв, роскошно поужинал в ресторане «Семь наций», прогуливаясь по парку Тиволи, немного пофлиртовал с двумя очаровательными блондинками и к часу улегся в постель.

На другой день он купил в центральном, самом известном копенгагенском магазине мужского платья легкий темно-серый пасторский костюм, скромные черные туфли, пару носков, белье и три белые сорочки; Шакал проследил, чтобы на всех купленных вещах непременно были датские фирменные ярлыки. Сорочки и нужны-то были ему только затем, чтобы перешить с них ярлыки на рубашку, стоячий воротник и манишку, которые он купил в Лондоне под видом студента богословия, завтрашнего священнослужителя.

Напоследок он приобрел книгу на датском языке о достопримечательных церквах и соборах Франции. Он плотно закусил в приозерном ресторане парка Тиволи и в 15.15 вылетел в Брюссель.

4

Какой бес попутал на склоне лет Поля Гоосенса, мастера золотые руки, было неведомо ни его немногим друзьям, ни многочисленным заказчикам, ни даже бельгийской полиции. Он проработал тридцать лет в Льеже на «Фабрик насьональ» и заслуженно считался скрупулезнейшим специалистом своего дела, в котором скрупулезность превыше всего. А уж честность его была вне всяких подозрений. За эти тридцать лет он прослыл несравненным экспертом-оружейником, ибо «Фабрик насьональ» изготовляла всевозможное оружие — от маленьких дамских пистолетиков до крупнокалиберных пулеметов.

Достойно вел он себя и во время нацистской оккупации. Хотя он и остался работать на фабрике, которая должна была производить оружие для германской армии, но позднее выяснилось, что он, несомненно, участвовал в подпольной деятельности Сопротивления, помогал укрывать сбитых летчиков союзных войск, а на работе руководил саботажем, из-за которого большая часть изготовленного в Льеже оружия либо не годилась для прицельной стрельбы, либо взрывалась на пятидесятом выстреле, убивая и калеча немецких солдат.

Эти сведения защите пришлось вытаскивать из него чуть не клещами, и они с торжеством предъявили их на суде как говорящие в пользу скромного и стеснительного подзащитного. В самом деле, они немало способствовали смягчению приговора; подействовало на присяжных и смущенное признание Гоосенса в том, что он нарочито скрывал свои заслуги перед Сопротивлением, чтобы избежать наград и почестей.

Когда в начале пятидесятых годов вдруг обнаружилось, что в одной крупной сделке с иностранным заказчиком кто-то хорошо нагрел руки, Гоосенс был одним из ведущих инженеров фирмы, и начальство его заявило полиции, что он выше подозрений.

Даже на суде, когда все уже было доказано, директор-распорядитель сказал о нем похвальное слово. Но судья полагал, что злоупотребление неограниченным доверием преступно вдвойне, и подсудимого приговорили к десяти годам тюрьмы. В ответ на кассацию срок сократили до пяти лет, а за примерное поведение выпустили через три с половиной.

Тем временем жена развелась с ним и забрала детей. Прежняя жизнь в уютном коттеджике с цветничком на живописной окраине Льежа (а там отнюдь не все окраины живописны) безвозвратно канула в прошлое. О дальнейшей работе в фирме нечего было и думать. Он снял квартирку в Брюсселе, потом купил дом в дальнем предместье. Денег у него хватало с избытком — он снабжал оружием добрую половину западноевропейского преступного мира и к началу шестидесятых годов получил кличку l'Armurier — Оружейник. Любой бельгийский гражданин может свободно купить револьвер, пистолет или винтовку в спортивном или специализированном магазине, надо лишь предъявить удостоверение личности. Однако при продаже оружия или патронов об этом делается запись в особом журнале с указанием фамилии и номера удостоверения личности покупателя. Поэтому Гоосенс использовал поддельные или краденые удостоверения.

Он вступил в соглашение с одним из самых ловких городских карманников, который, правда, часто отдыхал в тюрьме на казенных харчах, но, будучи на свободе, шутя обчищал кого угодно. За документы Оружейник платил ему живыми деньгами, немедля и не скупясь. Вдобавок он пользовался услугами специалиста, бывшего фальшивомонетчика: в сороковых годах тот попался на сущей безделице — изготовил большую партию французских банкнотов, ненароком пропустив в словах «Banque de France» букву «u» (молодость, молодость!), — и переквалифицировался. Зато документы он подделывал виртуозно и без ошибок. Сам же Гоосенс, разумеется, оружия никогда не покупал: с поддельными удостоверениями в магазин отправлялись воришки, сидевшие на мели, или актеры, желавшие пополнить скудные сценические заработки.

А он оставался в тени и был известен лишь карманнику и незадачливому фальшивомонетчику, да еще кое-кому из постоянных клиентов, главнейших бельгийских уголовников, которые в дела его носа не совали и, когда попадались, покрывали его, отказываясь сообщить следствию, откуда у них оружие, — они ведь знали, что он им снова понадобится.

Конечно, бельгийская полиция чуяла неладное, однако ни поймать за руку, ни подкрепить подозрения косвенными уликами не могла. Особенно подозрительны им были кузня и отлично оборудованная мастерская у него в гараже; к нему то и дело наведывались, но ничего, кроме заготовок для медальонов и сувениров, не обнаружили. В последний раз он церемонно преподнес главному инспектору фигурку Маннекен-Писа[48] — в знак уважения к закону и порядку.

Утром 21 июля 1963 года он со спокойной душой ожидал незнакомого англичанина, которого накануне рекомендовал по телефону один из лучших его покупателей: в 1960–1962 годах он служил наемником в Катанге, а теперь за хорошие деньги охранял брюссельские публичные дома.

Англичанин явился в назначенный час, ровно в полдень, и г-н Гоосенс провел его из передней в свой маленький кабинет.

— А вы не снимете очки? — спросил он, когда тот уселся, и, заметив его нерешительность, прибавил: — Для пользы дела — нужно ведь, чтоб мы хоть немного доверяли друг другу. Может быть, выпьем?

Человек с паспортом на имя Александра Дуггана снял очки и задумчиво посмотрел на щуплого оружейника с бутылкой пива. Г-н Гоосенс сел за стол, прихлебнул из своего стакана и безмятежно поинтересовался:

— Чем могу служить, сударь?

— Вероятно, Луи вам обо мне звонил?

— Разумеется, — кивнул Гоосенс. — Потому вы здесь и сидите.

— Сказал он вам, чем я занимаюсь?

— Нет, он сказал, что познакомился с вами в Катанге, что за вас ручается, что вам нужно оружие и что вы заплатите наличными.

Англичанин наклонил голову.

— Ну что ж, коли я знаю, чем вы занимаетесь, то и мне, пожалуй, незачем таиться. Да и оружие нужно особого свойства, без объяснений не обойтись. Я… м-м… специализируюсь на устранении лиц, чем-либо не угодивших богатым и влиятельным людям. Само собой, лица эти тоже, как правило, богаты и влиятельны, так что иной раз возникают известные трудности: они со своей стороны используют специалистов. Словом, для такой работы нужен точный план и подходящее оружие. Сейчас мне подвернулось довольно трудное дело — вот и понадобилась винтовка.

Гоосенс отхлебнул пива и понимающе закивал.

— Отлично, отлично. Стало быть, вы — собрат-специалист, и работа будет настоящая. И какая же винтовка вам нужна, какой системы?

— Дело не в системе, важно другое. Задача сложная, условия жесткие, и винтовка должна им отвечать.

Глаза Гоосенса замаслились.

— Нестандарт, значит, — обрадованно проворковал он. — Винтовка на заказ, на один этот случай, для вас, и ни для кого более, — словом, уникум! Ну, это вы пришли по адресу. Ничего не скажешь, настоящая работа; и я рад, сударь, что вы обратились ко мне.

— Взаимно, сударь. — Англичанин раздвинул губы в улыбке, как бы воздавая должное восторгу Оружейника.

— Итак, жесткие условия?

— Они касаются прежде всего размера, не столько длины, сколько поперечника. Патронник и казенная часть должны быть в диаметре, — он соединил большой и средний пальцы правой кисти в виде буквы «О», — не более двух с половиной дюймов. Многозарядной ее не сделаешь: нет места ни для газоотвода, ни для магазина, — продолжал англичанин. — Однозарядка, со скользящим затвором.

Гоосенс кивал, уставившись в потолок и мысленно конструируя тоненькую винтовку.

— Да-да, я слушаю, — заверил он.

— Затвор с боковой рукоятью, как у «маузера-7,92» и «Ли-Энфилд-3,03», не подойдет. При заряжании затвор должен напрямую, одним ходом отводиться к плечу большим и указательным пальцами. Спусковой скобы не надо, а крючок — съемный, вставляется перед стрельбой.

— Поясните, — попросил бельгиец.

— Затем, чтобы винтовка помещалась в трубчатом футляре, а футляр не привлекал внимания. Отсюда и указанный его диаметр, я еще скажу об этом. Так как, возможно сделать съемный крючок?

— Почему бы и нет. Вообще-то можно сделать однозарядную винтовку с откидным стволом, вроде охотничьего ружья. Тогда и затвора не надо, зато нужен шарнир — велик ли выигрыш? К тому же придется начинать с нуля, обтачивать и рассверливать болванку на казенник. В домашней мастерской это трудновато, но выполнимо.

— А сколько понадобится времени? — спросил англичанин.

Оружейник развел руками.

— Боюсь, что несколько месяцев.

— Слишком долго.

— Что ж, переделаем покупную винтовку. Продолжайте.

— Далее, чем легче она будет, тем лучше. И калибр пусть некрупный — дело решает попадание. Ствол не длиннее двенадцати дюймов…

— С какого расстояния будете стрелять?

— В точности пока не знаю, но, вероятно, не дальше чем со ста тридцати метров.

— Целить будете в голову или в грудь?

— Пожалуй, в голову. Можно, впрочем, и в грудь, но в голову оно вернее.

— Ну да, попадание — верная смерть, — подтвердил бельгиец. — Зато в грудь легче попасть, тем более из легонькой винтовки с коротким стволом на расстоянии ста тридцати метров, учитывая возможные помехи. Вы, должно быть, потому и сомневаетесь, — прибавил он, — что мишень могут заслонить?

— Да, могут.

— Чтобы выстрелить второй раз, вам надо извлечь гильзу, вставить новый патрон, задвинуть затвор и заново прицелиться — то есть несколько секунд. Они у вас будут?

— Вряд ли. Ну, может, будет секунда-другая — и то при наличии глушителя, если я промахнусь и этого никто не заметит. Если же попаду в висок — да, без глушителя явно не обойтись: мне нужно несколько минут, чтоб успеть скрыться, прежде чем догадаются хотя бы приблизительно, откуда стреляли.

Бельгиец задумчиво кивал, глядя в блокнот.

— В таком случае лучше стрелять разрывной пулей. Я их вам с десяток изготовлю в придачу к винтовке, хотите?

— С глицерином, со ртутью?

— Со ртутью, конечно: ртуть — дело чистое. Это все ваши требования к винтовке?

— Боюсь, что нет. Как вы понимаете, цевье и приклад отпадают; нужна стальная рама, как у пулемета «Стэн», трехчастная — два стержня и плечевой упор. И наконец, абсолютно надежный глушитель и оптический прицел, тоже съемные.

Бельгиец размышлял и прихлебывал пиво, пока стакан не опустел. Заказчик прервал молчание:

— Так что ж, беретесь?

Мосье Гоосенс очнулся от задумчивости с виноватой улыбкой.

— Извините, ради бога. Очень сложный заказ, но я берусь его выполнить, а раз берусь — значит, не подведу, такого со мной не бывало. По сути дела, вы отправляетесь на охоту, но ваше снаряжение, то бишь охотничье ружье, должно быть незаметно. Сделаем. Двадцать второго калибра[49] для вас будет мелковато: это на зайцев и кроликов, а «Ремингтон-300» не подойдет по размерам казенника.

Я, кажется, знаю, что вам надо, и за этой винтовкой недалеко ходить, она у нас продается в спортивных магазинах. Дорогая вещь, тонкая работа. Бой отменный, изящная, легонькая. Из нее обычно стреляют козочек, но с разрывными пулями сойдет и для крупной дичи. А кстати, этот… э-э-э… господин, он будет двигаться быстро, медленно или будет стоять на месте?

— Цель неподвижная.

— Тогда решено. Приладить разъемный стальной приклад и посадить крючок на резьбу — это пустяки. Нарезку для глушителя я сделаю сам и обрежу ствол на восемь дюймов. Да, бой уж будет не тот. Жаль, жаль. А вы — снайпер?

Англичанин кивнул.

— Ну, тогда вы никак не промахнетесь по неподвижной цели со ста тридцати метров. Глушитель — да, придется изготовить; дело опять-таки несложное, а купить готовый трудно, особенно длинный, для ружья — охотники-то ими не пользуются. Вы упомянули, сударь, о трубчатых футлярах для переноски разобранной винтовки. Можно поточнее?

Англичанин встал и подошел к столу, возвышаясь над щуплым оружейником. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, и маленький бельгиец с испугом покосился на него. Он впервые заметил, что выражение лица убийцы не сообщалось его глазам, застланным непроницаемой дымно-серой мутью. Англичанин извлек из кармана всего-навсего серебряный цанговый карандаш. Он придвинул к себе блокнот Гоосенса и набросал чертежик.

— Понятно, что это такое? — спросил он, снова повернув блокнот к оружейнику.

— Да-а, вполне, — ответил тот, рассматривая четкий, скупой набросок.

— Прекрасно. Свинчивается эта штуковина из алюминиевых трубок. Здесь, — показал он карандашом, — один стержень приклада, здесь — другой. Затыльник в открытую соединяет эти две трубки, вот так. То есть выполняет двойное назначение. В этой, — он перевел карандаш, и глаза бельгийца изумленно расширились, — в самой толстой трубке помещается казенная часть с затвором, наглухо соединенная со стволом. Раз есть оптический прицел, значит, без мушки и прицельной планки. Две последние секции — эта и эта — содержат прицел и глушитель. Патроны заделываются вот сюда, в наконечник. В собранном виде все должно выглядеть натурально и не вызывать ни малейших подозрений, а целиком вмещать винтовку с амуницией. О'кей?

Коротышка-бельгиец еще несколько секунд изучал чертеж.

— Сударь, — почтительно сказал он, — это гениально просто. Комар носу не подточит. Будет сделано.

Англичанин остался невозмутим.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Теперь к вопросу о времени. За две недели управитесь?

— Да. Ружье будет куплено дня через три. Еще неделю я буду над ним работать. Оптический прицел достать нетрудно, я подберу вам какой нужно для стрельбы со ста тридцати метров. А уж разметите его вы сами. Глушитель, патроны, упаковка… да, двух недель мне хватит, если не мешкать. Но все же хорошо бы вы явились за день-два до срока, вдруг понадобятся какие-нибудь доделки. Через двенадцать дней сможете?

— Через неделю и далее я в вашем распоряжении. Но четырнадцать дней — крайний срок, четвертого августа мне нужно быть в Лондоне.

— Четвертого утром абсолютно все будет готово, если вы явитесь первого; мы соберем винтовку и обсудим последние мелочи.

— Договорились. Осталось прикинуть, во что это вам обойдется и сколько вы с меня запросите. Или пока не знаете?

Бельгиец немного подумал.

— За всю работу, с учетом ее особой специфики и требуемой квалификации, я по совести не могу запросить меньше тысячи английских фунтов. Это, конечно, непомерно дорого за обычную винтовку, но ваша-то — не обычная, а произведение искусства. Я думаю, во всей Европе, кроме меня, не найдется мастера, который сумеет в точности выполнить ваш заказ, воздать ему должное. В своем деле, сударь, как и вы в своем, я — специалист экстра-класса, а за это — плата особая. Плюс к ней — цена покупного ружья, патронов, прицела, ну и прочие затраты… скажем, еще двести фунтов.

— Идет, — сказал англичанин, и не подумав торговаться. Из того же внутреннего кармана пиджака он вынул стопку пятифунтовых бумажек в пачках по двадцать штук и отсчитал пять пачек.

— Если вы не против, — ровным голосом продолжал он, — то я выплачу вам пятьсот фунтов задатка для пущей верности и на покрытие расходов. Остальные семьсот получите через одиннадцать дней. Устраивает?

— Сударь, — поклонился бельгиец, упрятывая деньги в карман, — приятно иметь дело с настоящим специалистом и неподдельным джентльменом.

— И вот еще что, — сказал заказчик, пропустив комплимент мимо ушей. — Не вздумайте наводить обо мне справки у Луи или еще у кого-нибудь. Не пытайтесь выяснить, кто мой наниматель и кто будет моей жертвой. Если вздумаете и попытаетесь, я непременно об этом узнаю и убью вас, равно как и в том случае, если вы свяжетесь с полицией или попробуете меня шантажировать. Понятно?

Гоосенс огорчился. Стоя в дверях кабинета, он поднял глаза на белокурого англичанина, и мороз пробежал у него по коже. На своем веку он навидался матерых бельгийских уголовников — изготовлял для них какое-нибудь особое, необычное оружие либо доставал обыкновенные тупорылые кольты. Опасный народ, что и говорить, но перед этим — сущие дети. Гость из-за Ла-Манша, который намеревался подстрелить какую-то важную, недосягаемую персону — не главаря бандитской шайки, а птицу куда покрупней, наверно, политика, — был не просто опасен, а холоден и неумолим, как сама смерть. И бельгиец, подумав, не стал ни возмущаться, ни протестовать.

— Сударь, — спокойно сказал он, — мне совершенно незачем узнавать про вас что бы то ни было. Я сотру серийный номер на вашей винтовке. Для меня всего важнее замести собственные следы, а кто вы такой — что мне за дело? Всего доброго, сударь.

Шакал вышел на солнечную улицу, через два квартала остановил такси и поехал к центру города, в отель «Амиго».

Он не сомневался, что у Гоосенса есть на примете изготовитель поддельных документов, но предпочел подыскать такового на свой вкус. И опять помог Луи из Катанги: правда, не слишком утруждаясь. Мошенничество этого рода издавна процветает в Брюсселе, и многим иностранцам очень нравилось, что тут можно обзавестись подложными паспортами без лишних проволочек. А в начале шестидесятых Брюссель стал центром вербовки конголезских наемников: французы, южноафриканцы и англичане завладели этим поприщем позднее. После крушения режима Чомбе больше трехсот «военных советников» остались без работы и околачивались по барам в кварталах, озаренных красными фонарями; чего-чего, а фальшивых документов у них хватало.

Луи устроил Шакалу встречу с нужным человеком в баре на улице Нев. Они уединились в углу, а Шакал достал свои собственные водительские права, выданные два года назад Советом Лондонского графства и действительные еще несколько месяцев.

— Владельца этого документа, — сказал он, — нет в живых. А у меня права надолго отобраны — и нужно, чтобы здесь, на первой страничке, было мое имя.

Он положил на стол паспорт на имя Дуггана.

Бельгиец сперва взял в руки новенький паспорт, отметил про себя, что он выдан три дня назад, и понимающе посмотрел на англичанина.

— En effet,[50] — пробормотал он и раскрыл маленькое красное водительское удостоверение. Через несколько минут он поднял глаза.

— Это проще простого, сударь. Джентльмены, которые удостоверение выдали, видно, гнушаются мыслью, что документы можно подделывать. Такую бумажонку, — он шевельнул листок с номером и фамилией, наклеенный на первой страничке удостоверения, — ребенок отпечатает. Водяной знак обычный. Словом, безделица. И это все?

— Нет, нужны еще два документа.

— Ага, ага. А то вы меня, признаться, даже удивили: что, думаю, за черт, неужто в Лондоне ему это за час-другой не спроворят? Еще два, говорите? Какие?

Шакал дал подробные объяснения. Бельгиец задумчиво сощурился, достал пачку «Бастос», предложил сигарету собеседнику — тот покачал головой — и закурил.

— Это сложнее. Ладно еще французское удостоверение личности — их тут сколько хочешь, только руку протяни. Чтоб как следует получилось, надо, сами понимаете, держать образец перед глазами. А с другим хуже: я, пожалуй что, такого и не видывал. Редкостный документик.

Шакал подозвал официанта; тот наполнил стаканы и удалился. Бельгиец продолжал:

— Да еще с фотографией, вот какое дело. Сами говорите — и возраст не ваш, и рост не тот, и цвет волос другой. Обычно-то фальшивый документ нужен с правильной фотографией, и данные подделываются. А тут нужна ваша фотография, где вы не в своем виде, — это голову сломишь.

Он отпил полстакана пива, разглядывая англичанина.

— Надо, стало быть, отыскать человека, подходящего по возрасту, какой значится в документе, и более или менее похожего на вас, хотя бы с лица и посадкой головы; обстричь его, как вам требуется, сфотографировать — а уж потом вы, наоборот, как хотите, так и старайтесь походить на его фотографию в документах. Я понятно говорю?

— Понятно, — отозвался Шакал.

— Тут враз не управишься. А вы долго пробудете в Брюсселе?

— Нет, — сказал Шакал. — Не сегодня-завтра уеду, но к первому августа вернусь и пробуду здесь дня три. Четвертого мне нужно быть в Лондоне.

Бельгиец еще немного подумал, глядя на фотографию в паспорте. Потом извлек из кармана клочок бумаги, записал на нем: «Александр Джеймс Квентин Дугган», спрятал бумажку и водительские права, а паспорт закрыл и протянул англичанину.

— Ладно, сделаем. Только нужна ваша хорошая, портретная фотография — анфас и в профиль. Да, времени я на это порядком ухлопаю, и деньги изрядные понадобятся… вы еще учтите, что, может, придется мне съездить с приятелем-карманником во Францию за образчиком второго документа. Конечно, сперва-то я его попробую раздобыть в Брюсселе, но как бы не пришлось…

— Сколько? — перебил его англичанин.

— Двадцать тысяч бельгийских франков.

— То есть… скажем, сто пятьдесят фунтов. Идет. Сто фунтов в задаток, остальные при расчете.

Бельгиец поднялся.

— Что ж, поедемте ко мне в ателье, сделаем портретные снимки.

Они проехали милю с лишним и вылезли из такси у невзрачного, замызганного здания, в полуподвальном этаже которого помещалась фотостудия с жалкой вывеской, гласившей, что здесь изготовляются в присутствии клиентов снимки на паспорт. Грязноватую витрину, само собой, украшали на радость прохожим былые шедевры мастера: два безобразно отретушированных портрета жеманящихся девиц, гадкое свадебное фото, внушающее отвращение к браку, и два снимка грудных младенцев. Бельгиец спустился по ступенькам, отпер двери и пригласил гостя.

За последующие два часа он выказал такие сноровку и вкус, какие автору выставленных портретов наверняка и во сне не снились. Из огромного сундука в углу были извлечены изумительные фотокамеры и всевозможная аппаратура, а также множество актерских принадлежностей, краски, кремы, парики, накладки, очки всех фасонов и коробки с гримом.

Посреди сеанса его осенило: может, вовсе и не надо подыскивать дублера? Он гримировал Шакала уже добрых полчаса; отступил, оглядел его — и вдруг, порывшись в сундуке, вытащил оттуда еще один парик.

— Посмотрите-ка, — предложил он.

Парик был седой, стрижка бобриком.

— Вам не кажется, что если ваши волосы остричь и покрасить, будет один к одному?

Шакал взял парик и осмотрел его.

— Попробуем, поглядим, что получится на снимке, — сказал он.

Получилось то, что нужно. Бельгиец сделал шесть снимков, скрылся в лаборатории и через полчаса появился оттуда с кипой фотографий. Они склонились над столом, рассматривая лицо усталого, пожилого человека. Лицо было землисто-серое, под глазами тени, следы утомления и недугов. Безбородый, безусый и седой человек выглядел на свои пятьдесят с лишком и здоровьем, видно, не отличался.

— Пожалуй, сойдет, — наконец сказал бельгиец.

— Однако же, — отозвался Шакал, — вы меня гримировали с полчаса, и я был в парике. Сам я так не сумею. К тому же снимок сделан в помещении, с подсветкой, а предъявлять документы я буду на улице.

— Ну и что с того? — возразил бельгиец. — Не вам надо быть похожим на фотографию, а фотографии похожей на вас. Ведь как проверяют документы? Смотрят в лицо, потом просят их предъявить. Видят фотографию — а лицо уже запечатлелось. Зрительный снимок накладывается на фотографический, причем проявляется сходство, а не разница. Чего ищут, то и находят.

Это первое, а второе — что перед нами фото двадцать пять на двадцать. Перед ними будет карточка в удостоверении: три на четыре. И третье — надо, чтоб фотография была не слишком похожа; удостоверение-то не вчера выдано, а несколько лет назад, человек с тех пор изменился. Вы здесь в полосатой рубашке с отложным воротом: больше ее не носите и вообще не открывайте горло — наденьте галстук, там, кашне или водолазку.

Ну, и последнее: не так уж я вас и загримировал, справитесь. Тут главное — волосы; подстригитесь бобриком, покрасьте их седее, чем на фотографии, не бойтесь перестараться. Чтоб выглядеть старше и жальче, дня за два-три отрастите щетину, а потом кое-как побрейтесь тупым лезвием, да еще порежьтесь разок-другой и порезы заклейте, так это по-стариковски. Вот цвет лица — это существенно, лицо должно быть серое, болезненное, с восковым оттенком. Кордиту немного сможете раздобыть?

Шакал слушал очень внимательно, с затаенным восхищением. Второй раз на дню он встретил настоящего специалиста, мастера своего дела. Не забыть потом отблагодарить Луи.

— Раздобуду.

— Два-три кусочка кордита разжуйте и проглотите, и через полчаса затошнит, голова закружится: очень противно, но выносимо. Физиономия становится серая, пот прошибает. Мы это в армии частенько проделывали, чтоб освободиться от учений или ноги поберечь.

— Спасибо, учту. Так как же — сделаете к сроку?

— Да за мной-то дело не станет, сделать можно. Лишь бы достать образец второго документа: вот тут надо расстараться. Но к первым числам августа, когда вы вернетесь, я думаю, все будет готово. Вы… э-э… упомянули о задатке на текущие расходы…

Шакал вынул из кармана пачечку пятифунтовых бумажек и вручил ее бельгийцу.

— Как мы с вами встретимся? — спросил он.

— Как и в этот раз.

— Ненадежно. Мой посредник к месту не привязан, может, его и в городе не будет. Тогда где я вас найду?

Бельгиец поразмыслил.

— Что ж, давайте я буду ждать вас первого — третьего августа с шести до семи вечера в том же баре. Если не придете, сделка расторгается.

Англичанин снял парик и протер лицо смоченным в спирту полотенцем, молча повязал галстук и надел пиджак. Затем он повернулся к бельгийцу.

— Хочу с вами кое о чем условиться, — спокойно сказал он, и ни малейшего дружелюбия не было ни в его голосе, ни в лице, а глаза его словно заволокло холодным океанским туманом. — Закончив работу, вы будете ждать меня в баре точно в назначенное время. Вы вернете мне права с новой вклейкой и листок, изъятый из них. Отдадите негативы и все отпечатки сделанных сегодня снимков. Вычеркнете из памяти фамилию Дугган и фамилию прежнего владельца водительских прав. Для двух французских документов подберите сами обычную и простую фамилию и, отдав эти документы мне, тут же ее забудьте. И никогда никому ни слова о наших с вами делах. Если вы нарушите любое из этих условий, я вас убью. Понятно?

Бельгиец глядел на него слегка ошарашенно. Он уж совсем было решил, что этот англичанин — обычный клиент, хочет ездить там у себя на машине, а во Франции — зачем-то выдавать себя за пожилого француза. Да контрабандист, наверно, переправляет откуда-нибудь из рыбачьего поселка в Бретани наркотики или бриллианты.

— Понятно, сударь.

Через несколько секунд англичанин скрылся в темноте. Он прошел кварталов пять, потом взял такси и приехал в «Амиго» к полуночи; заказал себе в номер холодного цыпленка и бутылку мозельского, принял ванну, тщательно смыв с лица остатки грима, и лег спать.

Наутро он расплатился в гостинице и успел на брабантский экспресс в Париж. Было 22 июля.

В это утро глава Аксьон сервис, сидя за своим рабочим столом, перечитывал два донесения из смежных отделов, отпечатанные на тонкой синеватой бумаге. Текст следовал за списком начальства СДЕКЕ, которому рассылались копии. Напротив его должности стояла галочка. Оба донесения были только что получены, и в другой раз полковник Роллан взглянул бы, в чем там дело, сведения отложились бы в его неимоверной памяти, а бумаги он разложил бы по разным папкам. Но в двух этих донесениях встретилась одна и та же фамилия, и Роллан насторожился.

Из Р-3 (Западная Европа) прислали откомментированный конспект докладной римского резидента: немудрящее сообщение о том, что Роден, Монклер и Кассон пребывают на верхнем этаже гостиницы, их по-прежнему охраняют восемь человек. На улице никто из троих не показывался со дня вселения (18 июня). Р-3 направил в Рим подкрепление, дабы установить круглосуточный надзор. Инструкции прежние: ничего не предпринимать, продолжать наблюдение. Затворники поддерживают регулярную связь с внешним миром по-заведенному (см. сообщение Р-3 от 30 июня). Связной все тот же Виктор Ковальский. Конец.

Полковник Роллан полистал бежевую подшивку, лежавшую справа, возле спиленной гильзы 105-мм снаряда — вместительной пепельницы, которую в этот утренний час уже наполовину заполнили окурки сигарет «Диск Бле». В сообщении Р-3 от 30 июня говорилось, что каждый день один из охранников ходит на главный римский почтамт и забирает там корреспонденцию до востребования на имя Пуатье, хранящуюся — из понятной предосторожности — не в запертой абонементной секции, а в конторке почтового служащего. Агент Р-3 пытался его подкупить, но безуспешно: тот доложил по начальству и был заменен старшим по должности, которого также подкупить не удалось. Не исключено, что итальянская Тайная полиция эту корреспонденцию просматривает, но Р-3 имеет предписание не искать сотрудничества с итальянцами.

Ежеутренне за корреспонденцией является некто Виктор Ковальский, бывший капрал Иностранного легиона, служивший в роте Родена в Индокитае. По-видимому, у него есть поддельный документ на имя Пуатье или соответствующая доверенность. Отправляя письма, Ковальский опускает их в почтовый ящик главного зала за пять минут до выемки, затем дожидается, пока ящик опустошат и всю корреспонденцию отнесут на сортировку. Таким образом, перехватить поступающую или отправляемую корреспонденцию главарей ОАС возможно лишь ценою вооруженного столкновения, каковое, согласно инструкциям из Парижа, категорически воспрещается. Иногда Ковальский звонит по международному телефону, но ни засечь номер, ни подслушать разговор ни разу не удалось. Конец.

Полковник Роллан закрыл подшивку и перечитал второе утреннее донесение. Из Меца сообщали, что во время обхода в баре был задержан неизвестный, который отказался отвечать на вопросы и в последовавшей стычке нанес тяжелые увечья двум полицейским. Как выяснилось по оттискам пальцев, это — дезертир из Иностранного легиона Шандор Ковач, венгр по национальности, бежал из Будапешта в 1956 году. Примечание парижского полицейского управления: Ковач — известный оасовский боевик, разыскивается как участник террористических акций против правительственных служащих, в Боне и Константине (Алжир) в 1961 году, совершенных им совместно с другим оасовцем, пребывающим на свободе, бывшим капралом Иностранного легиона Виктором Ковальским. Конец.

Роллан еще поразмыслил все о том же, о чем думал целый час: что за люди эти двое и насколько тесно они были связаны.

Наконец он нажал переговорную клавишу, и послышалось:

— Досье на Виктора Ковальского, срочно.

Досье принесли из архива через десять минут, и около часу Роллан читал и перечитывал его, один абзац в особенности. Настало обеденное время, и тротуар под окном заполонили торопливые, деловито-беззаботные парижане; между тем полковник вызвал к себе на совещание секретаря, специалиста-графолога из отдела документации и двух дюжих молодцов из своей личной охраны.

— Господа, — объявил он, — от имени и без ведома отсутствующего здесь лица мы с вами сейчас сочиним, напишем и отправим одно письмо.

5

К обеденному часу брабантский экспресс прибыл на Северный вокзал, и такси доставило Шакала в небольшую, но очень удобную гостиницу на улице Сюрень, невдалеке от площади Мадлен. Конечно, никакого сравнения с копенгагенским «Англетером» или брюссельским «Амиго», но Шакал недаром выбрал пристанище поскромней. Во-первых, в Париже он собирался пробыть куда дольше, чем в Копенгагене и Брюсселе, а во-вторых, здесь недолго и натолкнуться на случайного лондонского знакомого — время летнее, июль. На улице он этого не слишком опасался, незаметный и почти неузнаваемый в своих темных очках. Зато в гостинице — в коридоре или вестибюле — очень даже мог бы весьма некстати прозвучать веселый возглас: «Кого я вижу!» — а затем и фамилия на слуху у какого-нибудь служителя, знающего его как мистера Дуггана.

Был он, правда, вовсе не примечателен. Жил тише тихого, булочки и кофе на завтрак приносили ему в номер. В кондитерской напротив он купил банку английского мармелада и попросил горничную, чтобы утром вместо черносмородинного джема ему подавали мармелад.

С прислугой он был ровен и учтив, по-французски выговаривал всего несколько фраз с жутким английским акцентом и вежливо улыбался, когда к нему обращались. А если его спрашивали, нет ли у него жалоб и всем ли он доволен, он отвечал, что как нельзя более, спасибо.

— Господин Дюган, — сказала как-то дежурному хозяйка гостиницы, — est extremement gentil. Un vrai[51] джентльмен.

Дежурный был более чем согласен.

И вел он себя как самый обычный турист: в первый же день купил подробный план Парижа и, сверяясь с записной книжкой, пометил крестиками интересующие его места. Затем обходил их и осматривал — очень досконально, обращая внимание на архитектурные красоты и держа в памяти исторические события.

Три дня он то бродил вокруг Триумфальной арки, то сидел на террасе «Елисейского кафе» и обозревал арку и крыши высоких домов, окружающих площадь Звезды. Если бы кто-нибудь следил за ним в эти дни (а за ним никто не следил), то сильно бы удивился, что архитектурные роскошества барона Османа[52] нашли столь преданного ценителя. И уж конечно, никто бы не догадался, что этот спокойный, элегантный английский турист, который, помешивая кофе, часами любовался на окрестные здания, на самом-то деле соображал, под каким углом откуда придется стрелять, вымерял глазом расстояние от верхних этажей до Вечного огня, полыхавшего под Триумфальной аркой, прикидывал, насколько возможно будет спуститься пожарной лестницей и смешаться с толпой.

На четвертый день он отправился в Монвалерьен, к усыпальнице мучеников Сопротивления. Приехал он туда с букетом цветов, и гид, тронутый этим знаком внимания со стороны чужестранца к своим былым соратникам, всюду его провел и все показал, не замечая, разумеется, что посетитель переводит взгляд с ворот усыпальницы на высокие тюремные стены, заслоняющие обзор дворика с крыш соседних зданий. После двухчасовой экскурсии он очень вежливо поблагодарил гида, в меру щедро вознаградил его за труды и удалился.

Посетил он и площадь Инвалидов, которую с юга замыкает Дом инвалидов с гробницей Наполеона и музеем славы французской армии. Особенно заинтересовала его западная сторона огромной площади: целое утро он просидел в кафе на крохотной треугольной площади Сантьяго-де-Чили, перекрестке улиц Фавер и Гренель. Дом 146 по Гренель высился у него над головой, и оттуда, с седьмого-восьмого этажа, наверняка простреливались и палисадник Дома инвалидов, и почти вся площадь, и еще две-три улицы. Очень удобно обороняться, а убивать президента — не очень. Во-первых, до нижних ступеней лестницы, возле которой, между двумя танками на постаментах, будут останавливаться машины и откуда посыпанная гравием дорожка ведет к музею, — больше двухсот метров. Во-вторых, обзору из окон дома 146 мешают пышные кроны лип на площади Сантьяго, вокруг памятника маршалу Вобану в беловатых струпьях голубиного помета. Что ж, нет так нет; Шакал заплатил за свой аперитив и отправился дальше.

Еще день он расхаживал вокруг собора Парижской богоматери. Ни дать ни взять муравейник, сколько угодно задних лестниц, ходов и выходов, проходных дворов и т. п., но от подножия ступеней до входа в храм — лишь несколько шагов, крыши зданий на площади Парви — слишком далеко, а на малюсенькой площади Шарлемань — чересчур близко, уж за ними-то служба безопасности уследит.

И наконец 28 июля он появился на площади в южном конце улицы Ренн. Раньше площадь с улицей назывались одинаково, но голлистский муниципалитет присвоил площади имя 18 Июня. Шакал глядел на сверкающую табличку с новым названием, припоминая прочитанное. 18 июня 1940 года одинокий и горделивый лондонский изгнанник обратился к соотечественникам-французам по радио с благой вестью, что проиграть битву не значит проиграть войну.

В этой площади, заставленной с юга приземистой громадой Монпарнасского вокзала, столь памятной парижанам военного поколения, что-то было, что-то такое, отчего убийца застыл на месте, озирая асфальтовый простор, по которому с бульвара Монпарнас катилась лавина машин, а в нее вливались потоки с улиц Одессы и Ренн.

Искоса глядели на площадь окна высоких, узких домов по обе стороны улицы Ренн. Он вкруговую подошел к привокзальной ограде, за которой сновали машины, подвозя и увозя пригородных пассажиров, десятки тысяч человек в сутки. Под закопченными стальными сводами огромного здания, свидетеля истории страны и несчетных людских судеб, к зиме воцарится стылая тишина. А в 1964 году его должны снести: за пятьсот ярдов по линии строился новый вокзал.

Шакал повернулся спиной к ограде: перед ним простиралась площадь 18 Июня, а за нею тянулась вдаль оживленная улица Ренн. Он был убежден, что президент Франции непременно явится здесь в оный день, в назначенный час, последний раз в своей жизни. Явится, наверно, и в других местах, осмотренных за неделю, но уж здесь-то обязательно. Монпарнасского вокзала скоро не станет, его видавшие виды колонны переплавят на дешевые изгороди, а привокзальная площадь, где некогда был унижен Берлин и воспрянул Париж, превратится в заурядный городской кафетерий. Но до этого здесь все-таки появится еще раз человек в кепи, с двумя золотыми звездами на груди. А расстояние от верхнего этажа углового дома на западной стороне улицы Ренн до середины привокзальной площади примерно сто тридцать метров.

Шакал оценивал позицию опытным взглядом. Оба угловых дома само собой годятся. Годятся, пожалуй, и три первых дома с той и с другой стороны улицы Ренн, угол обстрела допустимый. Дальше — нет, дальше угол чересчур сужается. Еще годятся три дома на бульваре Монпарнас, пересекающем площадь с востока на запад, и все, дальше дистанция велика, а угол совсем узкий. Все остальные здания далеко от привокзальной площади, разве что сам вокзал — но это смешно и думать, верхние служебные помещения окнами на площадь займут охранники. Шакал решил сперва присмотреться поближе к трем домам на западной стороне улицы Ренн и не спеша направился к ее противоположному углу, в «Кафе герцогини Анны».

Он уселся на террасе за несколько футов от проносящихся машин, заказал кофе и стал разглядывать дома напротив. Так он просидел часа три, пересек улицу и пообедал в «Ансьен Брассери Альзасьен», откуда были отлично видны все три здания на восточной стороне. Потом прогуливался взад-вперед по улице, мимо парадных шести облюбованных домов.

Сходил он и на бульвар Монпарнас, но тамошние здания — сравнительно новые — оказались учрежденческими, к ним почти что не было подступа.

На другой день он опять расхаживал по улице Ренн и сидел на тротуарных скамеечках под деревьями, поверх газеты обозревая верхние этажи. Шести-семиэтажные дома, за парапетами — высокие, крутые крыши, черная черепица и окошечки мансард, где когда-то обитала прислуга, а теперь — жильцы победнее. И крыши, мансарды будут, конечно, под особым наблюдением. Возле труб-то, наверно, и пристроятся наблюдатели — следить в бинокли за крышами и окнами напротив. Но и верхний этаж тоже по высоте подходит, а в комнате надо сесть подальше от окна, чтоб не увидели через улицу. Окно будет распахнуто — но в жаркий, душный летний день это никого не удивит.

Чем дальше, однако, от окна, тем неудобнее будет стрелять по привокзальной площади — в сторону и вниз. И Шакал счеркнул оба третьих дома, с той и с другой стороны улицы Ренн. Совсем косой выйдет угол обстрела.

Осталось по два — там и там. А стрелять, верно, придется часа в три, в четыре, когда солнце уже клонится к западу, но за крышей вокзала еще не скроется и будет светить в окна на правой стороне, бить в самые глаза, и, стало быть, надо ориентироваться на два дома слева. Для проверки он дождался четырех часов (было 29 июля) и заметил, что верхние этажи западной стороны едва-едва задевают косые лучи, а стекла на восточной так и сверкают.

На следующий лень он наблюдал консьержку — то с террасы кафе, то со скамеечки в нескольких шагах от парадного. Он сидел вполоборота, по тротуару без конца спешили прохожие, а она устроилась у дверей вязать. Из ближнего кафе к ней подошел поболтать официант и назвал ее мадам Бертой. Умилительная сценка. День был теплый, яркие лучи солнца, стоявшего высоко в небе за площадью, над крышей вокзала, проникали в темный подъезд.

Приветливая и добродушная, она щебетала входящим: «Bonjour, monsieur»,[53] а те весело отвечали: «Bonjour, madame Berthe»,[54] и наблюдатель на скамейке за двадцать футов правильно рассудил, что ее здесь любят. Ласковая бабуся, всякого несчастного пригреет. В третьем часу откуда ни возьмись объявился блудный кот, и мадам Берта сразу же нырнула в свою каморку и вынесла блюдечко с молоком. Кот у нее назывался Котенышем.

Около четырех она свернула вязанье, прибрала его в объемистый карман фартука и, не переодевая шлепанцев, отправилась в булочную. Шакал встал со скамейки, неспешно проследовал в парадное — и ринулся вверх в обход лифта. Через каждый этаж дверь с промежуточной площадки вела к пожарной лестнице, и перед седьмым, верхним этажом (выше были мансарды) он отворил такую дверь и выглянул во двор. Со всех сторон возвышались задние стены домов; в дальнем, северном конце виднелся узкий крытый проход, должно быть, сквозной.

Шакал тихо притворил дверь, закрыл задвижку и поднялся на седьмой этаж. Убогая лесенка вела с площадки к мансардам, а две коридорные двери — к двум парам квартир, на улицу и во двор. Которые на улицу, те обе — и тут ошибки быть не могло, не зря он столько гулял возле дома — смотрят одним окном вниз, на улицу Ренн, другим — наискось, на привокзальную площадь.

Таблички у звонков гласили: «Мадемуазель Беранже» и «Господин и госпожа Шарье». Он прислушался; в обеих квартирах стояла тишина — и осмотрел замки, глубоко врезанные, надежные, массивные. Наверняка и запираются на два оборота, а язычок — что твой засов, французы это любят. Да, без ключей тут, видно, не обойтись, а запасные ключи непременно есть у мадам Берты в каморке.

Шакал провел в доме минут пять; бесшумно сбежав по лестницам, он покосился на силуэт консьержки — вернулась — за матовым стеклом и быстрым шагом вышел из парадного.

Он пошел налево, миновал два жилых дома, потом почтовое отделение и свернул на улицу Литтё. За углом почты обнаружился узкий крытый проход. Шакал остановился и, закуривая сигарету, скосил глаза. Слева виднелся служебный вход — наверно, для телефонисток ночной смены, — а в конце туннеля — залитый солнцем двор и нижние перекладины пожарной лестницы, той самой. Что ж, теперь было ясно, как удалиться с места происшествия.

Он опять-таки свернул налево, на улицу Вожирар, и на бульваре Монпарнас огляделся в поисках такси, но тут на перекресток вылетел и тормознул полисмен-мотоциклист. Он выскочил из седла и засвистел во всю мочь, перекрывая движение по улице Вожирар и бульвару от вокзала. Встречный поток он отвел направо, и едва все машины застыли, как от Дюрока послышался вой полицейских сирен. Кортеж вынырнул ярдов за пятьсот от Шакала и понесся к нему. Впереди, отчаянно завывая, мчались два мотоциклиста в черной коже и сверкающих белых шлемах; за ними появились акульи пасти двух «ситроенов». Полицейский, стоявший к Шакалу спиной, выбросил левую руку в сторону авеню Мэн, а правую, согнутую в локте, держал у груди ладонью вниз, и, повинуясь его указанию, подались вправо мотоциклы, а за ними и лимузины; в первом из них, за шофером и адъютантом, сидел, выпрямив спину и глядя перед собой, высокий человек в костюме маренго. Промелькнул задранный подбородок и всемирно известный нос. «В следующий раз, — проводил его взглядом убийца, — ты мне будешь отлично виден через оптический прицел». И, усаживаясь в такси, назвал адрес гостиницы.

А из метро на станции Дюрок вышла женщина, у которой проезд президента тоже вызвал особый интерес. Она ступила на пешеходную дорожку, но полицейский жестом отослал ее обратно на тротуар. Через несколько секунд мотоциклисты и машины промчались мимо нее с бульвара Инвалидов на бульвар Монпарнас, она увидела отчетливый надменный профиль, и глаза ее вспыхнули. Кортеж уже скрылся, а она все смотрела ему вслед; потом заметила, что полицейский ее оглядывает, встрепенулась и пошла своей дорогой.

Жаклин Дюма шел двадцать седьмой год, она блистала красотой — недаром же работала в фешенебельном косметическом салоне за Елисейскими полями. 30 июля под вечер она торопилась к себе в квартирку на площади Бретей. А оттуда на свидание — через несколько часов ей придется ублажать своим телом ненавистного любовника, и надо быть как можно обольстительней.

За несколько лет до этого она только и думала, что о каком-нибудь предстоящем свидании. Семья у нее была на зависть: папа — уважаемый служащий крупного банка, мама — ласковая и образцовая хозяйка дома, настоящая французская maman; она, Жаклин, училась на косметических курсах, Жан-Клод отбывал воинскую повинность. Жили они, положим, далековато, не в самом лучшем предместье Ле-Весине, однако же в прелестном домике.

Однажды за завтраком, в конце 1959 года, им принесли телеграмму из министерства вооруженных сил. Министр с глубоким прискорбием оповещал господина и госпожу Арман Дюма о гибели их сына Жан-Клода, рядового Первого колониального парашютно-десантного полка. Его личные вещи будут возвращены семье при первой же возможности.

Мирок, в котором жила Жаклин, распался. Все потеряло смысл: и домашний уют в Ле-Весине, и болтовня подружек в салоне о том, какая душка Ив Монтан или что за сногсшибательный танец рок-н-ролл придумали в Америке. Она думала и думала, как это так, что ее милого и любимого братика Жан-Клода, тихого, задумчивого и вежливого, ненавидевшего не то что войну, но всякую грубость, с головой уходившего в книги, и вообще мальчишку, которого она баловала и портила, — застрелили где-то в Алжире, в какой-то дурацкой пустыне. И в душе у нее проснулась ненависть — ненависть к арабам, мерзким, грязным, трусливым убийцам.

А потом приехал Франсуа. Он появился зимним утром в воскресенье, папы с мамой не было, они уехали к родственникам. Стоял декабрь, улицы в снегу, и снег хрустел на садовой тропинке. Все были какие-то бледные, задерганные, а Франсуа — загорелый и бодрый. Он спросил мадемуазель Жаклин, она сказала: с'est moi[55] и что вам угодно? Он сказал, что он — командир взвода, в котором служил рядовой Жан-Клод Дюма, погибший в бою; он привез его неотправленное письмо. Она пригласила его в дом.

Письмо Жан-Клода было написано за несколько недель до смерти, до того как его в составе патруля отправили на розыски банды феллахов, перебивших семью колонистов. Банду они не разыскали, а сами напоролись на батальон АЛН, воинских подразделений Фронта национального освобождения. Под утро, еще в полутьме, завязалась ожесточенная перестрелка, и пуля угодила Жан-Клоду в легкие. Перед смертью он вытащил письмо из нагрудного кармана и отдал его командиру взвода.

Жаклин прочла письмо и всплакнула. В письме ничего не было о последних неделях: так, шуточки насчет казарменной муштры в Константине, насчет, черт бы его взял, боевого обучения, насчет дисциплины. А как было дело, рассказал Франсуа: как они отступали, отстреливаясь, четыре с лишним мили, а алжирцы их понемногу окружали, как они дозвались наконец своих по рации и в восемь утра подоспела помощь, как ревели самолеты-штурмовики и взрывались ракеты.

И как ее брат, который нарочно попросился в самый боевой полк, чтобы доказать самому себе, что он — настоящий мужчина, погиб смертью храбрых, захлебываясь кровью в расселине, на коленях у капрала.

Франсуа обращался с нею очень бережно. Вообще-то он был тверже той жесткой, сухой алжирской земли, в боях за которую в четыре года обучился солдатскому ремеслу. Но с сестрою своего погибшего рядового он обращался очень бережно. Это ее тронуло, и она согласилась пообедать с ним в Париже. К тому же она опасалась, что вот-вот нагрянут родители и застанут его. Она не хотела, чтобы они услышали, как погиб Жан-Клод; все-таки прошло уже два месяца, они понемногу успокоились и зажили по-прежнему, а тут… За обедом она упросила его ничего им не рассказывать, и он дал слово.

Зато сама она хотела знать все-все об этой алжирской войне, о том, что и как было на самом деле, за что воюют, почему так юлят политики. Как раз в январе генерал де Голль на волне патриотического подъема под залог негласного обещания кончить войну и отстоять французский Алжир стал из премьера президентом. И от Франсуа она впервые услышала, что человек, которого ее отец обожал, — предатель родины.

Весь его отпуск они встречались каждый вечер; он ждал ее у салона, где она работала с января 1960-го, закончив курсы. Он рассказывал ей о том, как предают французскую армию, как парижские мерзавцы тайком ведут переговоры с заключенным главарем ФНО Ахмедом Бен Беллой, как Алжир готовятся отдать туземцам.

Весной 1961-го Франсуа приехал в свой последний отпуск, и, когда они прогуливались по бульварам, он в форме, а она в нарядном платье, она думала, что во всем Париже нет никого сильнее, смелее, красивее его. Кто-то из ее подружек их видел, и на следующий день в салоне все толковали о новом кавалере Жаки, да еще каком — красавце парашютисте. Ее при этом не было: она взяла отпуск, чтобы не разлучаться с ним ни на минуту.

Франсуа был радостно возбужден: в воздухе чувствовались перемены. Преступный сговор с ФНО стал секретом полишинеля — и армия, настоящая армия, подобных сделок за ее спиной не потерпит. Алжир останется французским: в это свято верили и закаленный в боях двадцатисемилетний офицер, и его двадцатитрехлетняя возлюбленная, носившая под сердцем его ребенка.

Впрочем, о ребенке Франсуа не узнал. Он вернулся в Алжир в марте 1961 года; 21 апреля разразился военный мятеж, в котором Первый колониальный парашютно-десантный полк участвовал почти целиком; лишь горстка новобранцев улизнула из казарм и явилась, как призывали, в префектуру. Ветераны им не препятствовали. Через неделю между мятежниками и лояльными войсками начались бои, и в первых числах мая Франсуа был убит.

Жаклин с апреля ждала от него писем и только в июле узнала о его смерти. Не выказывая особого волнения, она сняла дешевую квартирку в предместье, заперла двери и включила газ. Отравиться она не отравилась — квартира была как решето, — но выкидыш случился. В августе родители повезли ее с собой отдыхать, и вернулась она как будто поздоровевшая. В декабре она стала активной подпольщицей ОАС.

Побуждения у нее были самые простые: за Франсуа и Жан-Клода надо мстить, мстить и мстить — любой ценой, не щадя себя и никого на свете. Никаких других побуждений у нее не осталось. Жаловалась она только на то, что ей поручают все какие-то пустяки: с кем-то снестись, что-нибудь передать и редко-редко оставить где-нибудь в хозяйственной сумке кирпич взрывчатки. Она была убеждена, что годится на большее. Ведь шпики, которым из-за постоянных взрывов в кафе и кинотеатрах велено было обыскивать подозрительные сумки у прохожих, ее никогда не обыскивали, стоило ей только состроить глазки или надуть губки.

После пти-кламарского покушения один из незадачливых убийц трое суток прятался у нее в квартире на площади Бретей. Этим она гордилась, но как это было недолго! Через месяц он попался, но ее не выдал — может быть, просто забыл о ней. И все же на всякий случай старший группы на несколько месяцев освободил ее от поручений и снова привлек лишь в январе 1963 года.

А в июле старший явился к ней с незнакомцем, с которым обращался весьма почтительно, но имени не называл. Тот спросил, готова ли она выполнить особое задание организации. Разумеется. Может быть, опасное, крайне неприятное? Не имеет значения.

Через три дня ей показали из машины человека, объяснили, кто он такой и что от нее требуется.

В середине июля они как бы случайно познакомились в ресторане: Жаклин попросила соседа за столиком передать ей солонку и робко улыбнулась. Тот заговорил с ней, она отвечала скромно, сдержанно. Расчет был верен: его пленила ее застенчивая прелесть. Разговор продолжался, и она оказалась внимательной и благодарной слушательницей. Через пару недель, как только его жена с двумя детьми уехала на виллу в долину Луары, они стали любовниками.

Утром 31 июля Шакал поехал на Блошиный рынок с вместительной сумкой через плечо. Он долго бродил между рядами и купил засаленный черный берет, пару скособоченных туфель, изрядно поношенные брюки; наконец отыскалась и старая долгополая шинель. Ей бы, конечно, быть полегче, но шинель — одежда не летняя. Во Франции шинели шьют из шерстяной байки. Зато длинная, гораздо ниже колен, а это было главное.

Пробираясь к выходу, он заметил лоток с потускневшими медалями и купил целый набор, а к нему — книжицу-перечень французских боевых наград с выцветшими иллюстрациями и объяснительными подписями.

Неподалеку от гостиницы, в кафе на улице Руаяль, он слегка подкрепился, а в гостинице оплатил счет и упаковал вещи, причем рыночные покупки упрятал поглубже, на дно одного из своих двух презентабельных чемоданов. Справляясь с перечнем, он составил себе колодку медалей: за воинскую отвагу, за освобождение Франции и еще пять штук, подходящих для ветерана армии де Голля, участника боев за Бир-Хакейм, Ливию и Тунис, а также высадки в Нормандии, и нагрудный памятный знак воина Второй бронетанковой дивизии генерала Филиппа Леклерка.

Затем он пошел прогуляться по бульвару Мальзерб и порознь выбросил остальные медали и книжицу в урны на фонарных столбах. Дежурный в гостинице сообщил ему, что с Северного вокзала в 17.15 отходит на Брюссель удобнейший экспресс «Полярная звезда». В поезде Шакал отлично пообедал и к ночи прибыл в бельгийскую столицу.

6

На следующее утро в Рим пришло письмо, адресованное Виктору Ковальскому. Исполин-капрал возвращался с почты, и в вестибюле гостиницы его окликнул служитель:

— Signor, per favore…[56]

Он хмуро обернулся. Итальяшка был какой-то незнакомый, но чему тут удивляться: он их никогда не замечал и даже по сторонам не смотрел, проходя через вестибюль к лифту.

Черноглазый юноша опасливо подошел к Ковальскому с письмом в руке.

— Eina lettera, signore. Per il Signor Kowalski… non conosco questo signore… E forse un francese…[57]

Ковальский не понимал, чего он там тараторит, но смысл уловил и различил свою исковерканную фамилию. Он выхватил письмо из протянутой руки, посмотрел на фамилию и адрес. Жил он здесь под чужой фамилией, а газет не читал, и ему было невдомек, что пять дней назад в одной из парижских газет под броским заголовком сообщалось о главарях ОАС, засевших на верхнем этаже римской гостиницы.

Вроде бы некому было знать, где он сейчас находится. Однако же письма он получал нечасто и, как всякий простой человек, придавал им чрезвычайное значение. Похоже, этот итальянец, который смотрит на него собачьими глазами, будто он, Ковальский, как есть мудрец и сейчас все ему объяснит, — похоже, ни он и никто из них прочих не слыхал про такого постояльца и не знает, что делать с письмом.

Ковальский взглянул на него сверху вниз.

— Bon. Je vais demander,[58] — снизошел он. Но итальянец все таращился.

— Demander, demander,[59] — повторил Ковальский, показав пальцем на потолок. До итальянца дошло.

— Ah si. Domandare. Prego, signor. Tante grazie…[60]

Ковальский повернулся спиной к благодарному итальянцу и прошел к лифту. На восьмом этаже его встретил караульный с пистолетом наготове: секунду-другую они глядели друг на друга. Потом караульный щелкнул предохранителем и убрал пистолет в карман: увидел, что в лифте никого нет, кроме Ковальского. Так полагалось делать, заметив, что лифт идет выше седьмого этажа.

Другой караульный стоял в конце коридора у двери на пожарную лестницу, еще один — у входа в коридор. И пожарная, и обычная лестница были заминированы, хотя администрация об этом и не знала; а чтоб мины не взорвались, надо было выключить ток под столом у коридорного.

Четвертый охранник дневной смены дежурил на крыше, над девятым этажом, где жило начальство, а в случае чего в момент можно было поднять еще троих из ночной смены.

Дежурный отошел к столу и позвонил наверх, что почту принесли, и сделал знак Ковальскому. Бывший капрал уже спрятал свое письмо во внутренний карман, а почта для начальства была в стальном планшете, прикованном цепочкой к браслету на левой кисти Ковальского. Разомкнуть браслет и отпереть планшет мог только Роден — у него были ключи. Через несколько минут он это сделал, и Ковальский отправился в свой номер — отдыхать после ночной смены.

Вернувшись к себе на восьмой этаж, он наконец прочитал письмо, начиная с подписи. И удивился, что письмо от Ковача, которого он уж год как не видел и который писать умел еще хуже, чем Ковальский — читать. Но кое-как разобрал, благо письмо было короткое.

Ковач писал, что друг прочел ему из газеты, будто Роден, Монклер и Кассон прячутся в этой гостинице, в Риме, вот он и подумал, может, и старина Ковальский там же, вдруг да письмо дойдет.

Потом он жаловался, что во Франции проходу нет от шпиков, проверяют бумаги на каждом углу, а дома не посидишь — велят потрошить ювелиров. Он, Ковач, сделал четверых, но толку чуть — вся выручка идет дяде, не то что в Будапеште, вот где была пожива, хоть и всего две недели.

И под конец — что с месяц назад видел Мишеля, а Мишель разговаривал с Жожо, тот говорит, маленькая Сильвия хворает, какая-то у нее «легкония», что ли, в общем, чего-то с кровью, пустяки, наверно, скоро поправится, не бери в голову, Виктор.

Но Виктор взял в голову. Совсем это было ни к чему, чтобы маленькая Сильвия хворала. Вообще-то за свои тридцать шесть лет Виктор Ковальский давно отвык волноваться. Ему было двенадцать, когда немцы захватили Польшу, а через год после этого за родителями приехали в черном фургоне. В этом возрасте он уже понимал, чем занимается его сестра в гостинице за собором, где жили немецкие офицеры; родители его так от этого огорчились, что пошли жаловаться военному коменданту, вот их и увезли. Партизан его возраст тоже не смутил. Первого своего немца он убил в пятнадцать лет. Когда пришли русские, ему было семнадцать, и он хорошо помнил, что родители его русских ненавидели и боялись и много рассказывали, как русские обходятся с поляками. Виктор ушел от партизан — их потом комиссар велел всех расстрелять — и подался в Чехословакию, таясь, как зверь от охотников. В Австрии долговязый исхудалый юнец, полумертвый от голода и объяснявшийся на пальцах, попал в лагерь для перемещенных лиц: в первые послевоенные годы таких, как он, было пруд пруди. На американских харчах он отъелся и весенней ночью сбежал из лагеря — сначала в Италию, а оттуда во Францию, потому что его лагерный приятель-поляк говорил по-французски. В Марселе он вломился ночью в магазин, убил всполошившегося хозяина — и приятель посоветовал ему записаться от греха в Иностранный легион, пока полиция не словила.

За шесть лет в Индокитае он и думать забыл о нормальной человеческой жизни. Война кончилась, и его отправили в Алжир, только сперва на шесть месяцев в учебный лагерь под Марселем. В Марселе он познакомился с крохотулькой Жюли, шлюшонкой-уборщицей в припортовом кабаке. К Жюли настырно приставал ее «кот», и Ковальский одним ударом бросил его на шесть метров и отключил на десять часов. Очухаться-то он очухался, но слова стал выговаривать странно — плохо срослась раздробленная челюсть.

Жюли понравился громадина-легионер, и несколько месяцев он провожал ее по ночам после работы домой, в грязнющую мансарду возле Старого порта. Любовь не любовь, а постельной возни хватало, только она жутко обозлилась, когда забеременела. Сказала, что от него, и он, пожалуй что, поверил, потому что очень хотелось поверить. Еще она сказала, что ребенок ей ни на кой не нужен, что есть тут одна старуха, которая свое дело знает. Ковальский дал ей оплеуху и пригрозил, что убьет. Через три месяца ему надо было ехать в Алжир, а покамест он сдружился с бывшим легионером Юзефом Гжибовским по кличке Жожо Поляк. В Индокитае ему отстрелили ногу, но во Франции повезло, нашлась до него охотница — веселая вдовушка, которая торговала на вокзале с тележки закусками для проезжающих, В 1953-м они поженились и с тех пор работали вдвоем: Жожо ковылял за каталкой, принимал деньги и давал сдачу. В свободные вечера он торчал в барах, куда захаживали легионеры из ближних казарм: все больше молодежь, новенькие, но однажды они повстречались с Ковальским.

С ним-то Ковальский и решил посоветоваться насчет ребенка, и Жожо согласился, что дело хорошее: все же оба воспитаны были в католической вере.

— А она хочет ребенка загубить, — сказал Виктор.

— Salope,[61] — сказал Жожо.

— Корова, — согласился Виктор. Они выпили еще по одной, мрачно поглядывая в зеркало за стойкой.

— Ребенок-то чем виноват? — сказал Виктор.

— Не говори, — подтвердил Жожо.

— Детей-то у меня никогда не было, — подумав, заметил Виктор.

— У меня тоже нет, хоть я женатый, — отозвался Жожо.

Уже под утро, изрядно нарезавшись, они надумали, что делать, и вылили за удачу с осоловелой серьезностью. На другой день Жожо припомнил свое обещание, но поговорить со своей мадам у него духу не хватило. Три дня он бродил вокруг да около, намекал на то на се и наконец, в постели, все ей выложил. К его изумлению, она с радостью согласилась, и дело было решено.

Виктор уехал в Алжир воевать в батальоне майора Родена, а в Марселе Жожо с супругою то улещивали, то запугивали Жюли. К отъезду Виктора она была уже на пятом месяце, для аборта поздно — как угрожающе сообщил Жожо сутенеру со сломанной челюстью, который опять увивался вокруг нее. Тот зарекся перебегать дорогу легионерам, хоть бы хромым, плюнул, выругался и стал искать другой источник дохода.

В декабре 1955 года Жюли родила голубоглазую, белокурую девочку, подписала какие надо бумаги и вернулась к прежним занятиям, а Жожо с женой назвали приемную дочку Сильвией. Виктору сообщили об этом письмом; читая его на казарменной койке, он был до странного обрадован, но радостью своей ни с кем не поделился. Жизнь его научила: если есть что свое, держи в тайне, а то отберут.

Однако же через три года перед отправкой в горы на трудное и опасное задание капеллан предложил ему сделать завещание. Такое Виктору никогда и в голову не приходило: хотя бы потому, что и завещать было нечего, все свое жалованье он оставлял в барах и бардаках, а что на нем — то казенное. Но капеллан заверил его, что времена теперь другие, что мало ли как оно бывает и что он имеет право; и с его помощью завещание было составлено. Все, что ни на есть, он завещал дочери Жозефа Гжибовского, бывшего легионера, проживающего в Марселе. Копия этого документа была подшита к его делу, которое хранилось в Париже, в министерстве внутренних сил. Когда имя его всплыло в связи с террористическими акциями 1961 года в Боне и Константине, досье это было затребовано вместе со многими другими в распоряжение Аксьон сервис. Оттуда съездили к Гжибовскому, выяснили, в чем дело. Ковальский, разумеется, об этом не узнал.

Он видел свою дочку два раза: в 1957-м, когда ему дали отпуск после ранения в ногу, и в 1960-м, сопровождая в Марсель подполковника Родена: тот выступал свидетелем на заседании военного трибунала. В первый раз ей было два года, во второй — четыре с половиной. Ковальский привозил кучу подарков Жожо и его жене и кучу игрушек для Сильвии. Они отлично поладили друг с другом — белокурая малютка и медведистый дядя Виктор. О ней по-прежнему не знал никто, даже Роден.

А теперь у нее какая-то «легкония» — и Ковальский все утро был не в себе. После обеда он поднялся наверх за стальным планшетом: Роден надеялся, что нынче из Франции сообщат, сколько денег накопилось на счету ОАС после полутора месяцев грабежей, и велел Ковальскому сходить на почтамт еще раз.

— А «легкония» — это что? — вдруг спросил капрал.

Роден защелкнул браслет и удивленно поглядел на него.

— Понятия не имею.

— Чего-то с кровью, — объяснил Ковальский.

Кассон, сидевший у окна с иллюстрированным журналом, рассмеялся.

— Лейкемия, наверное, — сказал он.

— Ну, и что это такое, сударь?

— Рак, — ответил Кассон. — Рак крови.

Ковальский перевел взгляд на Родена: чего толковать со штатским?

— Они это могут вылечить, les toubibs, mon colonel?[62]

— Нет, Ковальский, не могут. Это смертельная болезнь. А в чем дело?

— Да так, — буркнул Ковальский. — Читал — слово непонятное попалось.

И удалился. Может, Родену и было любопытно, с чего это вдруг его телохранителю, который и приказы-то разбирал чуть не по складам, вздумалось читать, но виду он не подал, а потом напрочь забыл об этом. Извещение пришло: общим счетом в швейцарских банках набралось уже больше двухсот пятидесяти тысяч.

Роден, довольный, сел к столу — писать инструкции о перечислении денег. Что собрана лишь половина обещанного, его не волновало. После смерти президента де Голля отбою не будет от промышленников и банкиров, прежде, бывало, так щедро финансировавших ОАС: они тут же выложат остальные двести пятьдесят тысяч. Те же самые мерзавцы, которые еще несколько недель назад отделывались от просьб о деньгах паскудными отговорками, что, мол, «постоянные неудачи и отсутствие инициативы со стороны патриотических сил в последние месяцы» не позволяют надеяться на возврат ранее внесенных сумм, — все они будут рады-радешеньки снова стать кредиторами новых хозяев возрожденной Франции.

…Душной римской ночью Ковальский сидел на крыше гостиницы в тени вентиляционной трубы, поигрывая привычным кольтом сорок пятого калибра, и думал о больной девчушке с «легконией» в крови — каково-то ей сейчас? Перед рассветом ему припомнилось, что в 1960-м, когда они последний раз виделись с Жожо, тот говорил, будто им скоро поставят телефон.

В то утро, когда Ковальский получил письмо, Шакал вышел из брюссельского отеля «Амиго» и доехал в такси до угла улицы, где обитал г-н Гоосенс. Перед завтраком он ему позвонил, назвавшись, естественно, Дугганом, и договорился на одиннадцать часов, а в десять тридцать уже сидел в скверике с газетой, оглядывая улицу.

Ничего тревожного он не заметил и ровно в одиннадцать позвонил в дверь, которую Гоосенс на этот раз тщательно запер за ним, наложив цепочку. Они прошли в давешний маленький кабинет, и англичанин повернулся к оружейнику.

— Готово? — спросил он.

Бельгиец замялся.

— Да как бы сказать… не совсем.

Убийца холодно и сурово смотрел на него из-под полуопущенных век; лицо его точно окаменело.

— Вы сказали мне, что если я приеду первого августа, то четвертого смогу забрать винтовку, — напомнил он.

— Совершенно верно, и как раз винтовка-то готова, — заверил бельгиец. — Прекрасное, скажем прямо, получилось оружие, я им горжусь. Загвоздка с вашим сопутствующим заказом, непредвиденные осложнения. Да я вам все покажу.

На столе лежал плоский чемоданчик — примерно два фута на восемнадцать дюймов. Г-н Гоосенс раскрыл его, точно книжку, и Шакал увидел нечто вроде готовальни глубиной дюйма в четыре; по отделениям ее были разложены части винтовки.

— Таких чемоданчиков в продаже нет, — пояснил г-н Гоосенс. — Какие есть — слишком длинные. Этот я сделал сам, все вымерено до микрона.

Вымерено было идеально. В верхнем желобе помещались ствол с казенником, общей длиною не больше восемнадцати дюймов. Шакал вынул его и осмотрел: очень легкий, похож на автоматный; узкий затвор с шишечкой-замком назади задвинут. Англичанин прихватил шишечку большим и указательным пальцами, крутнул ее против часовой стрелки и оттянул затвор: блеснул патронник, показалась черная дыра ствола. Он снова задвинул затвор и запер его, повернув шишечку по часовой стрелке.

Под затвором был приварен стальной диск толщиною в полдюйма, диаметром меньше дюйма с серповидным вырезом вверху для отхода затвора. В центре диска высверлено полудюймовое отверстие с резьбой.

— Для приклада, — сказал бельгиец.

Шакал перевернул ствольную коробку: отверстия для крепежных болтов ложа во фланцах понизу были гладко заделаны. В узкой прорези виднелся боек ударника и сточенное заподлицо основание спускового крючка; к нему был приварен крохотный кругляшок с нарезным отверстием. Гоосенс молча подал ему закорючку длиной в дюйм с резьбою на конце; Шакал быстро и точно ввинтил ее и затянул — и на месте спиленного крючка возник новый.

Бельгиец извлек из готовальни тонкий стальной стержень, опять-таки с резьбою.

— Нижняя часть приклада, — сказал он.

Убийца ввинтил стержень в затыльник ствольной коробки; он опускался под углом в тридцать градусов. В двух дюймах от затыльника он был чуть сплющен, и просверленное наискось отверстие обращено назад. Гоосенс подал второй стержень, покороче.

— Верхний, — сказал он.

Этот скосился вниз совсем немного: образовался узкий треугольник, лишенный основания. Гоосенс извлек его — вогнутый, подбитый черной кожей плечевой упор длиною в пять-шесть дюймов, с двумя отверстиями.

— Тут резьбы нет, вставляйте.

Шакал вставил стержни в отверстия и легким нажимом пригнал упор. Прикладная рама и спусковой крючок создали наконец некое как бы контурное подобие винтовки. Убийца вскинул ее к плечу, прицелился в стену, нажал на спуск. Раздался глухой щелчок.

Он повернулся к бельгийцу: тот держал в руках две черные трубки длиною дюймов по десять.

— Глушитель, — сказал англичанин и, приняв поданную трубку, осмотрел тонкую нарезку возле дула и до упора навинтил глушитель широким концом. На конце ствола появилось нечто вроде длинной сосиски. Он протянул руку за оптическим прицелом.

На стволе были продольные парные бороздки для зажимов прицела, который крепился строго параллельно стволу. Справа и наверху окуляра имелись крохотные болты для передвижки прицельных осей. Англичанин снова вскинул винтовку и прищурился: ни дать ни взять английский джентльмен в элегантном клетчатом костюме зашел в магазин на Пиккадилли подобрать себе охотничье ружье. Но не охотничье это было ружье: диковинный набор за десять минут превратился в коварное, дальнобойное и бесшумное оружие убийцы. Шакал положил винтовку на стол, повернулся к бельгийцу и одобрительно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Просто очень хорошо. Поздравляю вас. Прекрасная работа.

Г-н Гоосенс просиял.

— Осталось наладить прицел и пристрелять ружье. Патроны вы запасли?

Бельгиец достал из ящика стола коробку на сто патронов. Она была распечатана, и шести не хватало.

— Вот вам для пристрелки, — сказал оружейник. — А шесть штук — это я вынул, вам ведь нужны с разрывными пулями?

Шакал вытряхнул кучку патронов на ладонь. Маленькие, с виду уж очень маленькие для такого дела; но он не преминул заметить, что они куда длинней охотничьих патронов этого калибра. Пороху, значит, больше, больше скорость пули, выше точность попадания и убойная сила. И пули остроконечные: словом, патроны не охотничьи, а спортивные.

— А где те шесть штук? — спросил убийца.

Г-н Гоосенс снова отошел к столу и вынул оттуда сверточек из бумажной салфетки.

— Обычно-то они у меня в очень надежном месте, — заметил он, — но я достал их к вашему приходу.

Он высыпал патроны на белую промокашку. На первый взгляд они были такие же, как те в коробке. Шакал взял патрон с промокашки и рассмотрел его.

Кончик пули был сточен, чтоб обнажить свинец под мельхиоровой оболочкой. Затем в свинце высверлено отверстие глубиной в четверть дюйма, туда закапана ртуть, и отверстие залито расплавленным свинцом; когда свинец затвердел, кончику пули была придана прежняя форма.

Шакал слышал о таких пулях, но сам их еще ни разу не применял. Они были опаснее, чем дум-дум, и запрещены Женевской конвенцией: в теле они разрывались, как маленькие гранаты.

Убийца подложил патрон к остальным пяти. Добродушный человек, который их изготовил, вопросительно глядел на него.

— По-моему, превосходно. Вы мастер своего дела, господин Гоосенс. Какая же загвоздка?

— Да с футляром, сударь, с трубчатым футляром. Я думал, это будет проще. Сперва я испробовал алюминий, как вы предложили. Только учтите, пожалуйста, что первым делом я изготовил винтовку, поэтому ко второму заказу приступил только на днях. Надеялся, что быстро управлюсь: обдумывать вроде особенно нечего, станки — инструменты под рукой. Сделал заготовку нужного диаметра, высверлил на пробу — а металл тоньше папиросной бумаги. Нет смысла в таких трубках, они гнутся при малейшем нажиме. А если довести до надежной толщины, то, учитывая диаметр казенника, будет выглядеть ненатурально. Я тогда решил взять нержавейку. Лучше не придумаешь: она и с виду как алюминий. Немного потяжелее, конечно, зато куда прочнее, можно потоньше сделать, гнуться не будет. Но зато с ней работа нешуточная, и не на один день. Я вот вчера начал…

— Ладно. Понял, согласен. Главное — чтоб было сделано, и сделано как можно лучше. Когда будет готово?

Бельгиец пожал плечами.

— Если новых трудностей не возникнет, а это вряд ли, все теперь продумано — ну, через пять-шесть дней. Самое большее, через неделю.

В упор глядя на оружейника, англичанин невозмутимо выслушал его. Последовала пауза: он что-то обдумывал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Это немного нарушает мои расчеты, но оказалось, что у меня есть кой-какое время в запасе. К тому же мне все равно надо опробовать винтовку, а это можно сделать и в Бельгии. Кроме обычных патронов, дадите мне один с начинкой. И еще — где тут у вас отыскать тихое, укромное место для стрельбы на сто тридцать — сто пятьдесят метров?

— Да в Арденнском лесу, — слегка поразмыслив, предложил мсье Гоосенс. — Там много таких мест, где вас уж несколько-то часов никто не потревожит. Туда-обратно обернетесь за один день. Сегодня четверг, а там конец недели: пикники, прогулки. Поезжайте пятого, в понедельник. А ко вторнику или к среде я, глядишь, и работу закончу.

— Пожалуй, — кивнул англичанин. — А винтовку с патронами я заберу сейчас. Во вторник или в среду дам о себе знать.

Бельгиец раскрыл было рот, но заказчик опередил его.

— Помнится, я вам должен еще семьсот фунтов. Вот, — он обронил на стол несколько пачек, — вот пятьсот из них. Двести получите, когда я заберу остальное.

— Merci, monsieur,[63] — сказал оружейник и упрятал в карман пять стофунтовых пачек. Он разобрал винтовку, бережно укладывая части ее в обитые зеленым сукном отделения чемоданчика. Патрон с разрывной пулей он завернул в бумажную салфетку и подложил к ветоши и щеткам. Потом закрыл чемоданчик, с виду совершеннейший «дипломат», и подвинул его к заказчику. Тот взял чемодан и принял протянутую пачку патронов. Г-н Гоосенс с любезной улыбкой проводил его до дверей.

В бар на улице Нев Шакал явился после шести; его уже ожидали. Кивком указав на свободный столик в углу, он прошел туда, сел и закурил. Бельгиец подсел к нему через несколько секунд.

— Сделали? — спросил убийца.

— Да, все сделано. И смею сказать, сделано на славу.

Англичанин протянул руку.

— Покажите, — велел он. Тот встряхнул пачку «бастос», извлек и закурил сигарету, потом покачал головой.

— Вы меня извините, сударь, но здесь люди кругом. Да и освещение не то, а их надо рассмотреть толком, особенно французские. Они у меня в студии.

Шакал холодно поглядел на него и кивнул.

— Ладно, раз так, поедем к вам.

Они вылезли из такси на углу улочки, где находилась студия. Вечернее солнце еще светило и грело вовсю, и даже на узенькой, тенистой улочке Шакал остался в своих круговых защитных очках. Навстречу им попался лишь скрюченный ревматизмом старик: он брел опустив голову.

Бельгиец первым сошел по ступенькам, достал кольцо с ключами и отпер дверь. Внутри было почти по-ночному темно; тусклый свет едва пробивался между безобразными фотографиями, наклеенными на окно возле двери. Смутно виднелись стол и стул. Хозяин, а за ним и гость прошли за бархатные занавеси в студию. Фотограф зажег верхний свет, вынул из кармана коричневый конверт и разложил его содержимое на круглом столике красного дерева, служившем для портретных съемок. Столик он выдвинул на середину комнаты, ближе к свету, а дуговые лампы над помостом в дальнем углу включать не стал.

— Пожалуйста, сударь, — он широко улыбнулся, указывая на разложенные удостоверения. Англичанин взял одно из них — свои водительские права с новой вклейкой; насколько он мог судить, подделка была выполнена превосходно; да тут ничего особенного и не требовалось.

Затем Шакал поднял к глазам французское удостоверение личности на имя Андре Мартена, пятидесяти трех лет, уроженца Кольмара, проживающего в Париже. В уголке было его маленькое фото — фото Шакала, постаревшего лет на двадцать, седые волосы бобриком, вид глуповато-смущенный. Замызганное, захватанное удостоверение, документ рабочего человека.

Третье он рассматривал дольше и внимательнее. Фото на нем было другое, как и дата выдачи — на несколько месяцев позже: ведь будь документы настоящие, их бы не в один день обменяли. На фото снова был он самый, снятый две недели назад; но рубашка потемнее, лицо, поросшее щетиной. Фотография была искусно, тонко отретуширована, и казалось, что на двух документах два разных снимка, разного времени. А сделаны оба документа были мастерски. Шакал спрятал их в карман вместе с правами и поднял глаза.

— Отлично, — сказал он. — То что надо. Поздравляю с удачей. Кажется, я вам должен пятьдесят фунтов.

— Совершенно верно, сударь. Merci. — Фотограф выжидательно смотрел, как англичанин достает из кармана приготовленную пачку — десять пятифунтовых кредиток; но тот задержал их в руке и сказал:

— Помнится, было еще одно маленькое условие?

Бельгиец изобразил недоумение на лице.

— Какое, сударь?

— Что вы вернете мне прежнюю вклейку: она мне нужна.

Теперь не оставалось сомнений, что фотограф валяет дурака. Он изумленно поднял брови, будто наконец понял, о чем речь, отвернулся и прошелся по комнате, заложив руки за спину и склонив голову как бы в раздумье.

— Об этой бумажонке, сударь, хотелось бы поговорить отдельно.

— Вот как? — вопросительно проронил англичанин, не выказав ни малейшего волнения. Лицо его было неподвижно, лишь глаза затуманились, словно он углубился в свои мысли.

— Дело в том, сударь, что эта прежняя вклейка из водительских прав с вашим, должно быть, подлинным именем — она не здесь. Нет, нет, — он успокоительно вскинул руки, хотя англичанин и ухом не повел, — она очень надежно спрятана. Она в моем банковском сейфе, шифр знаю я один. Видите ли, сударь, человек моей профессии вынужден принимать предосторожности, так сказать, подстраховываться.

— Я вас слушаю.

— А почему бы нам, досточтимый сэр, не договориться с вами по-деловому: я вам так и быть уступлю эту бумажку, а вы мне заплатите сумму, несколько превышающую вышеупомянутые пятьдесят фунтов?

Англичанин слегка вздохнул, как бы сетуя на то, что люди так склонны усложнять жизнь себе и другим. Никакого интереса к деловому предложению он не проявил.

— Вас разве не устраивает? — обиженным голосом спросил фотограф. Он разыгрывал свою партию как по нотам: вокруг да около, тонкие намеки… скверный детективный фильм, да и только.

— Обыкновенный шантаж, — заметил англичанин без тени укора, безразлично констатируя факт. Но бельгиец возмутился.

— Помилуйте, сударь! Шантаж? Это вы мне? Да ничего подобного: шантаж — это когда от вас не отстают, а я предлагаю вам однократную сделку. Вы мне — деньги, а я вам — целый пакет со всякой всячиной. У меня ведь там в сейфе не только вклейка из ваших прав, а вдобавок фотографии остальных документов и все негативы ваших снимков, в том числе, увы, — он развел руками в знак раскаяния, — увы, один, где вы сняты без грима, я успел и такой сделать. И я убежден, что если все это попадет в руки английской и французской полиции, то у вас будут неприятности. Вы же явно из людей, которые привыкли откупаться от неприятностей…

— Сколько?

— Тысячу фунтов, сударь.

Англичанин поразмыслил над предложением очень спокойно и как бы вчуже.

— Да, пожалуй, ваш пакет этих денег стоит, — признал он.

Бельгиец расплылся в улыбке.

— Счастлив это слышать, сударь.

— Но дело не выгорит, — заметил англичанин, точно продолжая обдумывать ситуацию. Зрачки его собеседника сузились.

— Почему же? Не понимаю. Раз вы согласны, что лишнего я не запрашиваю, то в чем же препятствие? Я — вам, вы — мне, что тут такого особенного?

— По двум причинам, — мягко отвечал заказчик. — Во-первых, где гарантия, что вы не скопировали негативы, чтобы потом продолжать вымогательство? Во-вторых, почем я знаю — может, вы отдали пакет на хранение другу, а тот возьмет да решит, что ему тоже не помешает тысяча фунтов?

Бельгиец облегченно вздохнул.

— Всего-то навсего? Зря опасаетесь. Зачем бы я стал доверять кому-нибудь пакет — вдруг да он и правда заартачится? А вас на один испуг не возьмешь, вам за ваши денежки подавай документы и снимки. Так что они у меня под рукой, в моем, повторяю, банковском сейфе. И насчет дальнейшего вымогательства вы напрасно. Фотокопия вашего именного листка из водительских прав английским властям без надобности — да если вас и поймают с поддельными правами, так оштрафуют и все, какой вам смысл мне дальше платить? Или взять французские документы: ну, узнают тамошние власти, что какой-то англичанин разъезжает по Франции с фальшивыми документами на имя Андре Мартена, — ну, может быть, арестуют вас.

Сейчас-то это вам ни к чему, но если я снова начну к вам приставать, то вы эти документы выбросите и закажете другие, оно дешевле. И тогда ищи-свищи Андре Мартена: его уже и в помине нет, как не бывало.

— А почему бы мне и сейчас так не поступить? — по-прежнему задумчиво спросил англичанин. — Ведь новые документы и правда обойдутся дешевле — те же сто пятьдесят фунтов, не больше.

Фотограф поднял палец.

— Я делаю ставку на то, что для вас время — деньги. Документы Андре Мартена и мой молчок потребуются вам в ближайшее время и ненадолго. А пока еще вам изготовят новые документы — да они ведь наверняка будут хуже этих, эти-то превосходные, и они уже у вас в руках. А мой молчок обойдется вам в тысячу фунтов.

— Ну что же, изложено внятно. А почему вы думаете, что у меня с собой есть тысяча фунтов?

Фотограф терпеливо улыбнулся: он, мол, знает все ответы на все вопросы, но если любезный друг в этом сомневается, то пожалуйста.

— Сударь, вы — английский джентльмен, это сразу видно. А хотите выдать себя за пожилого французского рабочего. По-французски вы говорите почти без акцента, но чуть-чуть похоже на эльзасцев — я потому и поставил Андре Мартену место рождения Кольмар. Итак, вы проезжаете по Франции под видом Андре Мартена — великолепно, гениально! Кому придет в голову такого Мартена обыскивать? Значит, при себе у вас будет что-то очень ценное. Может быть, наркотики? Очень нынче модное увлечение среди английской богемы. А Марсель — один из торговых центров наркобизнеса. Или бриллианты? Не знаю уж, но заняты вы, конечно, прибыльным делом. Английские милорды не обчищают карманы на скачках. Давайте мы, сударь, не будем в жмурки играть, а? Позвоните вашим друзьям в Лондон, попросите их перевести вам тысячу фунтов, мы завтра вечером обменяемся пакетиками, и вы — прыг-скок — отправитесь по своим делам, hein?[64]

Англичанин грустно закивал, словно окидывая мысленным взором ошибки и прегрешения прошлого. Но вдруг он поднял голову и добродушно улыбнулся. Фотограф впервые увидел его улыбку, и у него точно гора с плеч свалилась: значит, этот хладнокровный человек примирился с положением вещей и не пытается как-нибудь извернуться, не то что иные прочие. Все в порядке — подумал и понял, что деваться ему некуда. Ну, вот и слава богу.

— Ладно, — сказал англичанин, — ваша взяла. Завтра к полудню достану тысячу фунтов. Но с одним условием.

— С условием? — бельгиец снова насторожился.

— Встретимся не здесь.

— Чем же здесь плохо? — фотограф пожал плечами. — Тихо, спокойно…

— А тем и плохо: вот вы говорите, вы тайком меня щелкнули, — и я вовсе не хочу, чтобы какой-нибудь ваш приятель исподтишка запечатлел наш с вами маленький обмен.

Бельгиец с явным облегчением расхохотался.

— Чересчур уж вы опасливы, cher ami. Ателье мое собственное, непритязательное, приходят сюда только по моему особому приглашению. Да мне ведь и не резон высовываться, я промышляю снимками для туристов, очень ходкий товар, но такие, знаете, в галастудии на Гран-плас не закажешь.

И он со скабрезной ужимкой потыкал пальцем в кулак.

Глаза англичанина заискрились, он ухмыльнулся и залился смехом. Фотограф обрадованно вторил ему, а тот крепко, по-дружески ухватил его за плечи. Он продолжал, хихикая, изображать половой акт — и вдруг ему в пах будто врезался грузовик.

Голова его дернулась вперед, руки упали и судорожно потянулись к больному месту, от которого державший его заказчик отнял правое колено; смех стал взвизгом, хлюпанием, рвотной натугой. Он опустился на колени — Шакал придержал его — и повалился ничком, корчась и подгребая руками.

Убийца перешагнул через него, оседлал его спину, просунул правую руку под горло, обхватив свой левый бицепс, и левой ладонью уперся ему в затылок. Потом резко рванул голову — назад, вверх и вбок.

Сломанный хребет негромко хрустнул — точно в тишине студии выстрелил маленький пистолетик. Тело фотографа дернулось и обмякло; Шакал еще подержал его и отпустил. Шея искривилась; мертвое лицо с высунутым прокушенным языком повернулось боком, уставившись в потертый узор линолеума широко раскрытыми глазами.

Англичанин отошел к занавесям, проверил, плотно ли они задернуты, затем перевернул тело и нащупал ключи в левом кармане брюк. Огромный сундук в углу отперся четвертым ключом, и минут за десять он вышвырнул на пол все его содержимое.

Затем он подволок тело под мышки, поднял его, перевалил и старательно уложил плашмя на дно опустошенного сундука. Через несколько часов оно оцепенеет и застынет, как уложено. Шакал подоткнул труп со всех сторон женским бельем, париками и прочей тряпичной мелочью, а сверху заставил коробками с кистями и гримировальными красками. Оставшиеся тюбики крема, две дамские сорочки, свитеры и джинсы, платье и несколько пар ажурных чулок совсем завалили труп и заполнили сундук с верхом. Он надавил на крышку: наконец пробой вошел в петлю, и был навешен замок.

Руки он с самого начала обмотал тряпицами, сброшенными в сундук. Замок и все внешние поверхности сундука обтер своим носовым платком; взял со стола и положил в карман пачку пятифунтовых бумажек, затем поставил стол на место, протер и его; погасил свет и сел на стул у стены — подождать, пока стемнеет. Через несколько минут он достал пачку сигарет, переложил оставшийся десяток в карман пиджака и закурил, стряхивая пепел в пустую пачку и пряча туда же окурки.

Он не сомневался, что раньше или позже исчезновение фотографа обнаружится, но случится это, вероятно, нескоро: лицам его профессии свойственно пропадать, никому не сказавшись. Вряд ли его друзья-приятели сразу всполошатся. Потом-то примутся искать — первыми, должно быть, заказчики поддельных документов и порнографических открыток. Кто-нибудь из них, может, и знает об этой студии, наведается сюда и потыкается в запертую дверь. Если же кто и проникнет в студию, ему еще надо будет все обыскать, взломать сундук и докопаться до трупа.

Ни одному преступнику, рассуждал он, и в голову не придет сообщать об этом в полицию; подумают, что это сделано по приказу какого-нибудь бандитского главаря. И то сказать: разве маньяк-заказчик, свихнувшийся на порнографии и случайно совершивший убийство, станет так тщательно прятать труп? Но все же в конце концов полиция дознается об убийстве. Опубликуют фотографию убитого, и бармен, на улице Нев, может быть, припомнит, что вечером первого августа видел его в обществе высокого блондина в клетчатом костюме и темных очках. Но пока еще доберутся до его банковского сейфа — а он почти наверняка зарегистрирован под чужой фамилией.

С барменом Шакал не разговаривал; правда, две недели назад заказывал официанту пиво. Положим, у этого официанта феноменальная память — он вспомнит, что белокурый клиент говорил с легким акцентом. Полиция примется с прохладцей искать высокого блондина, пусть даже набредут на след Александра Дуггана — но и тут Шакала еще искать и искать. Короче, он решил, что у него есть в запасе верный месяц, а больше ему и не требовалось. Убил он фотографа так же машинально, как раздавил бы таракана.

Докурив вторую сигарету, Шакал прошел в переднюю и глянул в окно. Было уже полдесятого; улочка тонула в сумраке. Он преспокойно вышел и запер наружную дверь. Прохожих не было. Через полмили он бросил связку ключей в люк канализации и услышал, как они булькнули. И поспел к позднему ужину.

На другой день, в пятницу, Шакал отправился за покупками в рабочее предместье Брюсселя и купил в спортивном магазинчике походные ботинки, длинные шерстяные носки, брезентовые штаны, ковбойку и рюкзак, а кроме того — несколько тонких листов поролона, продуктовую сетку, моток шпагата, охотничий нож, две кисточки и две баночки масляной краски — розовой и коричневой. Хотел было купить с лотка большой арбуз, но раздумал — еще испортится за три дня.

Теперь и паспорт, и права у него были на имя Александра Дуггана, и он заказал на утро прокатную машину, а старшему администратору отеля сообщил, что ему очень нужен на выходные дни отдельный номер с душем или ванной где-нибудь возле моря. Дело это было нелегкое, все-таки август, самый курортный месяц; но администратор лицом в грязь не ударил, забронировал обходительному англичанину комнатку в маленькой гостинице с видом на живописную рыбачью гавань в Зеебрюгге — и пожелал ему приятного отдыха.

7

В то утро, когда Шакал ходил по брюссельским магазинам, Виктор Ковальский звонил в Марсель с римского почтамта. Растолковав служащему, который немного знал по-французски, чего ему надо, и со второго захода еле-еле объяснив, как пишется мудреная фамилия «Гжибовский» и где он живет, Ковальский наконец узнал телефон Жожо, и еще через полчаса их соединили. В трубке трещало; голос у бывшего легионера был какой-то странный, и Жожо словно бы не торопился подтвердить дурные новости из письма. Да, он очень рад, что Ковальский позвонил, он его уже три месяца разыскивает.

К сожалению, да, насчет болезни маленькой Сильвии — это правда. Она все слабела, худела на глазах, доктор наконец разобрался в чем дело, и теперь уж она не встает. Она тут по соседству, в спальне. Нет, это квартира другая, они сняли новую, побольше. Что? Адрес? Жожо по буквам продиктовал его, а Ковальский медленно записал, помогая себе языком.

— Сколько она еще проживет, что лекари говорят? — прокричал он в трубку. Жожо понял его лишь с четвертого раза и долго молчал.

— Алло? Алло? — орал Ковальский, и Жожо наконец ответил:

— Говорят, с неделю, а может, и две-три.

Ковальский недоверчиво посмотрел на трубку в своей руке. Не сказав больше ни слова, он положил трубку, неуклюже выбрался из кабины, оплатил разговор, забрал почту, защелкнул планшет и побрел в гостиницу. Впервые за много лет он был совершенно растерян: никакого приказа нет, и вся его сила ни к чему.

А Жожо в своей прежней квартире, из которой он и не думал переезжать, повернулся от телефона к двум агентам Аксьон сервис с полицейскими кольтами сорок пятого калибра в руках: один был нацелен на него, другой — на его бледную как смерть жену, забившуюся в угол дивана.

— Подлюги, — злобно сказал Жожо. — Говнюки.

— Приедет? — спросил один.

— Он ничего не сказал, трубку положил.

Темные, пустые глаза корсиканца разглядывали его в упор.

— Надо, чтоб приехал. Таков приказ.

— Не слышал, что ль, я все ему сказал по-вашему. Он, верно, здорово растерялся и бухнул трубку. Я тут при чем?

— Надо, чтоб он приехал, ты меня понял, Жожо?

— Приедет, — хмуро сказал Жожо. — Если сможет, приедет. Из-за девочки.

— Вот и ладно. А дальше ты ни при чем.

— Ну и убирайтесь отсюда! — заорал Жожо. — Оставьте нас в покое.

Корсиканец поднялся, по-прежнему держа пистолет наготове. Другой продолжал сидеть, глядя на женщину.

— Уйти-то мы уйдем, — сказал корсиканец, — но и вас с собой заберем. А то вы болтать начнете или вообще в Рим позвоните, а, Жожо?

— Куда вы нас заберете?

— Немного отдохнете в горах, в чудесной новенькой гостинице. Солнце, воздух свежий. Тебе полезно, Жожо.

— Надолго? — уныло спросил тот.

— Как управимся.

Поляк посмотрел в окно на аллейки и рыбные лавки вокруг открыточного пейзажа Старого порта.

— Сейчас самый сезон, все поезда полны. Мы в августе зарабатываем больше, чем за целую зиму. Несколько лет потом расхлебывать.

Корсиканец рассмеялся, точно ему это показалось забавным.

— Да не считай ты свои убытки, Жожо. Это же все для блага Франции, твоей, можно сказать, второй родины.

Поляк резко обернулся.

— Плевать мне на вашу политику, кто там у власти, какая партия — дерьма-то на лопате! Но вашего брата я знаю, навидался на своем веку. Вы бы и Гитлеру служили. Или Муссолини, или ОАС — вам все одно. Режимы разные, а подлюги все такие же… — кричал он, ковыляя к агенту Аксьон сервис, чья рука с пистолетом даже не шевельнулась.

— Жожо! — вскрикнула женщина на диване. — Прошу тебя — не лезь ты к нему!

Поляк покосился на жену, будто вовсе забыл, что она здесь. Потом обвел глазами комнату: жена смотрела на него умоляюще, двое громил из тайной полиции — безразлично. Они давно притерпелись к оскорблениям — собака лает, ветер носит. Старший кивнул в сторону спальни.

— Иди собирайся. Жена потом.

— А Сильвия? Она вернется из школы к четырем — а нас не будет? — спросила женщина.

Корсиканец не сводил глаз с ее мужа.

— Поедем мимо школы — заберем и ее, уже договорились. Учительнице сказано, что ее бабушка при смерти и вся семья едет к ней. Все шито-крыто. Давайте поживее.

Жожо пожал плечами, еще раз взглянул на жену и заковылял в спальню; корсиканец последовал за ним. Жена его, комкая носовой платок, робко подняла глаза на агента помоложе, гасконца, который сидел на том же диване и держал ее под прицелом.

— А что… что с ним сделают?

— С кем, с Ковальским?

— С Виктором.

— Да ничего, хотят с ним поговорить.

Через час большой «ситроен» мчался в горы, к уединенной гостинице в распоряжении органов государственной безопасности; позади сидели Гжибовские с дочерью, впереди — два агента Аксьон сервис.

В субботу Шакал купался в Северном море, загорал, бродил по улочкам Зеебрюгге; в воскресенье проехался по фламандской провинции, побывал в Генте и в Брюгге и к вечеру вернулся в Брюссель, в свою гостиницу. Он заказал ранний завтрак в постель и попросил упаковать ему что-нибудь на обед, объяснив, что наутро он поедет в Арденнский лес, к могиле старшего брата, который погиб в январе 1945 года между Бастонью и Мальмеди.

Ковальскому самостоятельные решения давались нелегко; в субботу — воскресенье он нес караульную службу, а между сменами почти не спал: лежал на постели у себя в номере, курил и прихлебывал дешевое красное итальянское вино, которое охранникам доставляли ежедневно во фляге вместимостью в галлон и которому, конечно, далеко было до алжирского пинара, бывало плескавшегося во фляжках легионеров; и лишь в понедельник под утро наконец надумал, как быть.

Отлучится он ненадолго — на день или, может, на два, если выйдет заминка с рейсами. Как ни крути, а слетать все-таки надо. Патрону он объяснит потом — и патрон, конечно, поймет, хоть и здорово рассердится. Ему приходило на ум сейчас же все рассказать полковнику и отпроситься на сорок восемь хотя бы часов, но он был уверен, что полковник, какой он ни есть настоящий командир и за своих всегда горой, а его на этот раз нипочем не отпустит. Насчет Сильвии будет ему совсем уж непонятно, и как ему объяснишь, где взять нужные слова? Ковальский был не мастак объясняться. Отправляясь на утреннее дежурство, он тяжело вздохнул: за все годы службы в Легионе это у него будет первая самоволка.

Точно тогда же поднялся и Шакал, выспавшийся, собранный. Он принял душ, побрился, съел отличный завтрак, ожидавший его на подносе у постели. Затем вынул плоский чемоданчик из запертого гардероба; извлеченные оттуда части винтовки обернул поролоном, перевязал бечевкой и уложил на дно рюкзака, а поверх — баночки с краской и кисти, брезентовые штаны и ковбойку, носки и ботинки. В боковые карманы рюкзака он засунул продуктовую сетку и коробок с патронами.

Он надел одну из своих полосатых рубашек, легкий сизый костюм вместо обычного клетчатого, черные кожаные мокасины, повязал черный плетеный шелковый галстук.

Потом спустился на гостиничную стоянку к машине, запер рюкзак в багажнике, вернулся в вестибюль, забрал пакет с бутербродами, вежливо кивнул дежурному в ответ на его «Bon voyage»[65] и в девять часов выехал из города по старому шоссе Е-40 Брюссель — Намюр. Окрестная равнина купалась в солнечных лучах; предвиделся знойный день. Согласно дорожной карте, до Бастони было девяносто четыре мили; еще пять-шесть — и на лесистом всхолмье к югу от городка обязательно сыщется укромное местечко. Сто миль до полудня — это пустяки: он прибавил газу, и «симка-аронд» еще быстрее понеслась по ровной, прямой дороге через валлонскую равнину.

Солнце еще не достигло зенита, а он уже проехал Намюр и Марш, и дорожные знаки возвещали о приближении Бастони. Миновав этот небольшой городок, который зимою 1944 года пушки «королевских тигров» Хассо фон Мантейфеля сровняли с землей, он принял к югу, к холмам. Потянулось густолесье, дорога петляла, затененная развесистыми вязами и буками, и все реже пробивались меж деревьев яркие солнечные лучи.

Милях в пяти за городом Шакал свернул в лес по узкому проселку; еще через милю ответвилась дорожка в самую чащу. Он проехал несколько ярдов и укрыл машину за порослью молодняка. Закурив сигарету, он посидел немного в прохладной лесной тени, слушая, как затихает остывающий мотор, шелестит ветерок в листве и вдалеке воркуют голуби.

Потом не спеша вылез, перенес рюкзак из багажника на капот и переоделся. Щегольской, отутюженный сизый костюм он уложил на заднем сиденье, натянул брезентовые штаны и сменил рубашку с галстуком на ковбойку, а городские изящные туфли на туристские ботинки с шерстяными носками, в которые заправил брюки.

Один за другим развязывая поролоновые свертки, он собрал винтовку; глушитель и оптический прицел сунул в карманы штанов. Отсчитал двадцать патронов и ссыпал их в нагрудный карман, а в другой упрятал завернутый в салфетку патрон с разрывной пулей.

Оставив винтовку на капоте, обошел машину, вынул из багажника купленный вчера вечером и пролежавший там всю ночь арбуз. Потом захлопнул багажник, пристроил арбуз в рюкзаке с красками, кистями и охотничьим ножом, запер машину и направился в лес. Было начало первого.

Через десять минут отыскалась длинная, узкая прогалина ярдов на сто пятьдесят. Прислонив винтовку к дереву, Шакал отмерил сто пятьдесят шагов. Там тоже нашлось дерево, от которого видна была оставленная винтовка. Он выложил на траву содержимое рюкзака, раскрыл баночки и густо закрасил темно-зеленую кожуру арбуза — сверху и снизу коричневым, а посредине — розовым. Пока краска не высохла, он обозначил пальцем глаза, нос, усы и рот.

Он воткнул сверху нож в арбуз, чтобы взять его, не смазав краску пальцами, и осторожно опустил арбуз в продуктовую сетку. Сетка была тонкая, плетенье редкое: не скрадывались ни очертания арбуза, ни изображение лица.

Наконец он крепко всадил нож в ствол дерева примерно в семи футах от земли и повесил сетку с арбузом на рукоять. На фоне зеленоватой коры закачалось жутковатое, коричневое с розовым подобие человеческой головы без туловища. Он отступил и поглядел на свою работу. За сто пятьдесят ярдов — сойдет.

Закупорив баночки с краской, он зашвырнул их подальше в кустарник, кисти воткнул в землю щетиной вниз и затоптал; взял рюкзак и вернулся к ружью.

Он туго навинтил глушитель, приладил оптический прицел, отвел затвор и вложил первый патрон. Прищурившись в окуляр, он повел стволом в поисках висячей мишени и удивился: так близко и четко она была видна. Казалось, до нее ярдов тридцать, не больше. Можно было различить и тонкий переплет сетки, и черты арбузной физиономии. Для пущей устойчивости он прислонился к дереву и снова сощурился.

Осевое скрещенье было смещено по центру, и он, осторожно подкрутив болты, наладил его, тщательно прицелился в середину арбуза и спустил курок.

Отдача оказалась слабее, чем он ожидал, а приглушенный хлопок выстрела вряд ли был бы слышен на другой стороне тихой улицы. Шакал взял ружье под мышку и сходил к дереву проверить попадание. Пуля задела арбуз справа поверху, перервала сетку и впилась в дерево. Он возвратился и прицелился второй раз — пуля ушла еще правее на полдюйма. Еще два выстрела, и он убедился, что прицел действительно смещен вправо вверх. Он подправил его.

Следующая пуля ушла влево вниз. Он снова сходил к мишени: пробит был левый уголок рта арбузной головы. Он выстрелил еще три раза — пули ложились там же. И он чуть-чуть переместил крестик обратно.

Девятая пуля угодила прямо в лоб, куда он и метил. Шакал в третий раз прошелся по прогалине, вынул кусочек мела и обвел места попаданий: над правым виском, у левого угла рта и дырочку посредине лба.

Затем он без единого промаха попал в оба глаза, в переносицу, верхнюю губу и подбородок, а повернув мишень боком, — в висок, в ухо, в шею, в щеку, в скулу и загривок, и лишь одна пуля чуть-чуть отклонилась.

Теперь все было в порядке; он пометил положение болтов, регулирующих оптический прицел, достал из кармана тюбик бальзового клея и залил вязкой жидкостью головки болтов и бакелитовую поверхность трубки. Прошло полчаса, были выкурены две сигареты — и клей затвердел, а прицел был налажен как нельзя более точно — для этой винтовки, для этого стрелка, на сто тридцать метров расстояния.

Он извлек из второго нагрудного кармана патрон с разрывной пулей, зарядил его, поточнее прицелился в лоб и выстрелил.

Рассеялся голубой дымок у конца глушителя; Шакал оставил винтовку возле дерева и пошел по прогалине к своей сетке с арбузом. Она обвисла, почти пустая, у ствола расстрелянного дерева. В арбуз попало двадцать пуль, — и ничего, а теперь он рассыпался. Куски валялись на траве. Семечки и клочья мякоти ползли по стволу. Сетка с арбузными остатками свисала с ножа, словно обмякшая мошонка.

Он снял сетку и зашвырнул ее в кусты. От мишени и следа не осталось, одна каша. Нож он выдернул и сунул в ножны. По дороге к машине прихватил винтовку, а там разобрал ее, снова бережно завернул каждую часть в поролон и положил в рюкзак вместе с ботинками, носками, рубашкой и брезентовыми штанами. Он переоделся в городское, запер рюкзак в багажнике, присел и не спеша пообедал всухомятку.

Потом он выехал на шоссе и свернул налево, к Бастони, Маршу, Намюру, Брюсселю. В отель он вернулся в начале седьмого, отнес рюкзак в номер и спустился рассчитаться за прокат машины. Час с лишним, перед тем как принять предобеденную ванну, он протирал и смазывал винтовочные части; потом сложил их в чемоданчик и опять-таки запер в гардеробе. Поздно вечером рюкзак, остаток шпагата и клочья поролона были выброшены в мусорный бак, а двадцать одна гильза — в канализацию.

Утром в понедельник пятого августа Виктор Ковальский снова искал на римском почтамте кого-нибудь, кто понимает по-французски. На этот раз он хотел, чтобы позвонили куда надо и узнали, когда на этой неделе летают самолеты из Рима в Марсель и обратно. Нынче он, как оказалось, опоздал на самолет — через час он не успеет во Фьюмичино. А следующий прямой рейс — только в среду. Есть рейсы с пересадкой: синьору не подойдут? Нет? Значит, в среду? Да, да, отлетает в 11.15, прибывает в Марсель чуть за полдень, в аэропорт Мариньян. Обратный рейс — на другой день. Один билет? Туда и обратно? Разумеется, а как фамилия? Ковальский назвался по документам, которые лежали у него в кармане. В странах Общего рынка паспорта были упразднены, достаточно было удостоверения личности.

Его попросили явиться к стойке «Алиталии» во Фьюмичино за час до отлета. Наконец служитель положил трубку, а Ковальский забрал почту, запер свой стальной планшет и вернулся в отель.

Наутро состоялось последнее свидание Шакала с г-ном Гоосенсом. Шакал позвонил ему после завтрака, и оружейник имел удовольствие сообщить, что работа выполнена. В одиннадцать часов г-н Дугган сможет подъехать? Да, и пусть непременно захватит все, что нужно для примерки.

Он, как и прошлый раз, приехал за полчаса до назначенного; в руках у него был купленный тем же утром подержанный фибровый чемодан, а уж в нем — маленький «дипломат». Тридцать минут он озирал улицу и наконец неторопливо подошел к парадному г-на Гоосенса. Тот сразу отворил на звонок, и Шакал, не дожидаясь приглашения, проследовал в его кабинет. Гоосенс запер за ним входную дверь и старательно притворил дверь кабинета.

— Новых сложностей не возникло? — спросил англичанин.

— Да нет, на этот раз обошлось без сложностей.

Бельгиец достал откуда-то несколько свертков мешковины, положил их на стол и принялся развязывать, рядком укладывая стальные трубки, отделанные под алюминий. Потом, не глядя, протянул руку, и Шакал подал ему чемоданчик с винтовкой.

Части винтовки, одна за другой, точно входили в стальные футляры.

— Хорошо постреляли? — спросил оружейник, не прерывая работы.

— Пострелял хорошо.

Взяв оптический прицел, Гоосенс заметил, что болты жестко закреплены бальзовым клеем.

— Жаль, что пришлось заменить прежние болты на эти, маленькие, — сказал он. — С теми, конечно, было гораздо удобнее и надежнее. Но что поделать — иначе прицел в трубку не влезет.

И прицел скользнул в трубку, словно клинок в ножны. Все части ружья исчезли в футлярах; остались стальная закорючка и пять патронов.

— Это отдельно. — Он взял затыльник приклада, показал незаметный надрез в коже, упрятал туда спусковой крючок и заклеил надрез черным пластырем. Заклейка выглядела как заплатка, очень естественно. Из ящика стола он достал черный резиновый цилиндрик полтора дюйма в диаметре и два в высоту с торчащим посредине нарезным шпеньком.

— Ввинчивается в нижнюю трубку, — пояснил он. Вокруг шпенька были пять гнезд, и в каждое он вогнал патрон до самого капсюля.

— Когда завинтите до упора, патронов не будет видно, — сказал он. — А резиновый наконечник — это очень даже натурально. — Англичанин молчал. — Как вам кажется? — спросил Гоосенс, немного встревожившись.

Ни словечка не вымолвив, англичанин поочередно рассмотрел трубки, потряс каждую из них — не забренчит ли; но они были проложены изнутри двойным суконным слоем. Самой длинной была двадцатидюймовая трубка для ствола с казенником. Остальные, размерами около фута, вмещали верхний и нижний стержни приклада, глушитель и прицел. Кроме них, имелся затыльник приклада с запрятанным в кожаной обивке спусковым крючком и резиновый цилиндрик с пятью патронами. Угадать во всем этом охотничье ружье или винтовку убийцы не было никакой возможности.

— Превосходно, — неторопливо одобрил Шакал. — Лучше и быть не могло.

Бельгиец был доволен. Он и сам знал себе цену, однако похвала была ему приятна, как всякому другому, а к тому же похвалил его очевидный знаток.

Между тем Шакал снова обернул мешковиной трубки с винтовочными частями, плечевой упор и резиновый наконечник; обернул и уложил их в фибровый чемодан, а «дипломат» вернул оружейнику со словами:

— Он мне больше не понадобится. До поры до времени винтовка полежит здесь. — И положил на стол две сотенные пачки фунтов. — Итак, мы с вами в расчете, господин Гоосенс.

— Да, сударь, — отозвался бельгиец, пряча деньги, — если у вас больше нет ко мне никаких пожеланий.

— Одно есть, — сказал англичанин. — Не забывайте, пожалуйста, о чем я вас предупреждал две недели назад.

— Я не забуду, сударь, — вполголоса проговорил бельгиец.

Он снова испугался: а вдруг этот учтивый убийца решит, что мертвый молчаливей живого? Да нет, не решит. Начнется расследование, и высокий англичанин окажется на подозрении у полиции прежде, чем успеет пустить в ход винтовку, упрятанную в чемодан. Тот, по-видимому, угадал его мысли и усмехнулся.

— Не беспокойтесь, я убивать вас не стану. Вы же человек с головой, вы наверняка предусматриваете, что клиент может и убить. Вам, должно быть, примерно через час позвонят и, если телефон не ответит, приедут проверить, живы ли вы, так? И небось письмо оставлено у поверенного — с тем, чтобы его вскрыть в случае вашей смерти. Так что убивать вас — себе дороже обойдется.

Гоосенс был изумлен. Действительно, у поверенного хранилось письмо с пометкой «вскрыть в случае внезапной смерти». В письме полиции предлагалось заглянуть под такой-то камень в саду за домом. Под камнем была жестянка, а в ней — список ожидаемых на сегодня посетителей. Нынче, например, посетитель ожидался всего один — высокий, прекрасно одетый англичанин, именующий себя Дугганом. Словом, нечто вроде страховки.

Англичанин снова усмехнулся.

— Вот-вот, — сказал он. — Стало быть, не волнуйтесь. Однако же я непременно убью вас, если вы кому бы то ни было пророните хоть одно слово обо мне и о нашей сделке. Сейчас за мною закроется дверь — и меня словно и не было.

— Само собой, сударь. Так у меня со всеми заказчиками, и, смею сказать, я жду от них того же. Поэтому и серийный номер на вашей винтовке вытравлен. Мне ведь тоже надо беречься.

Англичанин снова усмехнулся.

— Ну, так мы друг друга понимаем. Всего вам доброго, господин Гоосенс.

И через минуту, заперев за ним дверь, бельгиец, который знал все об оружии, многое о преступном мире и почти что ничего о Шакале, облегченно вздохнул и удалился в кабинет — пересчитывать деньги.

Шакал не хотел показываться в гостинице с дешевым фибровым чемоданом и поэтому, хоть и опаздывал к обеду, съездил на вокзал, сдал чемодан в камеру хранения и спрятал квитанцию в свой бумажник из крокодиловой кожи.

Чтобы отметить успешное завершение дел во Франции и Бельгии, Шакал роскошно пообедал в лучшем ресторане Брюсселя, а потом вернулся к себе в «Амиго» и оплатил гостиничный счет. Уезжал он, как и появился, в клетчатом костюме с иголочки и темных круговых очках; портье поднес к такси два шикарных чемодана. Он стал на тысячу шестьсот фунтов беднее, но зато в чемоданишке на вокзале была спрятана превосходная винтовка, а в его внутреннем кармане — три отлично подделанных документа.

Самолет вылетел из Брюсселя в начале пятого; на таможне лондонского аэропорта его попросили раскрыть один из чемоданов и ничего подозрительного там, разумеется, не обнаружили, К семи вечера Шакал принимал душ у себя на квартире, намереваясь отужинать где-нибудь в Вест-Энде.

8

К несчастью для Ковальского, в среду утром ему не понадобилось никуда звонить с почтамта, а то бы он, глядишь, и опоздал на самолет. Он забрал пять писем на имя Пуатье, замкнул стальной планшет и поспешил в гостиницу. В полдесятого он сдал планшет с почтой полковнику Родену и был отправлен отдыхать до семи вечера перед ночным дежурством на крыше.

У себя в номере Ковальский не задержался. Он захватил кольт (Роден не позволял таскать его на улицу) и сунул его в кобуру под мышкой. Будь пиджак по фигуре, кобура с кольтом была бы приметна за сто ярдов, но костюм сидел на его туше мешком. Рулончик пластыря и купленный накануне берет он запихнул в один карман, в другой — пачку лир и франков, свои шестимесячные сбережения, и вышел в коридор.

Охранник за столом поднял голову.

— Послали позвонить, — буркнул Ковальский, указав большим пальцем на потолок. Охранник молча смотрел, как подъехал вызванный лифт и поляк зашел в кабину. На лицо Ковальский надел большие защитные очки.

В кафе напротив гостиницы человек в темных очках приопустил развернутый журнал и следил за Ковальским: тот искал такси, но свободных машин не было, и он зашагал к перекрестку. Человек с журналом вышел из кафе на тротуар; рядом с ним остановился маленький «фиат». Он залез в машину, и «фиат» пополз за Ковальским, который наконец поймал на углу такси и, усаживаясь, бросил шоферу:

— Во Фьюмичино.

В аэропорту он расплатился за билет наличными и кое-как объяснил девушке в форме, что у него нет ни багажа, ни ручной клади. Ему было сказано, что до посадки на марсельский рейс 11.15 еще час и пять минут. Ковальский провел это время в кафетерии за чашкой кофе, глядя в окно на взлеты и приземления самолетов: он не понимал, как и почему они летают, но аэропорты с их деловитой суетой ему почему-то нравились.

Наконец объявили посадку, и вереница пассажиров потянулась через стеклянные двери на сверкающую бетонную гладь к самолету, стоявшему за сто ярдов. В их числе был и Ковальский, в черном берете, с грубо залепленной пластырем щекой.

Двое агентов СДЕКЕ, следивших с террасы для встречающих, как он взошел по трапу, устало и многозначительно переглянулись. Турбовинтовой лайнер взял курс на Марсель, а они потихоньку спустились в зал. Один из них зашел в телефонную будку, набрал римский номер, назвался по имени и раздельно произнес:

— Улетел. «Алиталия», четыре-пять-один. Прибывает в Мариньян в двенадцать десять. Ciao.

Через десять минут об этом знали в Париже, еще через десять — в Марселе.

Улица, название которой Жожо продиктовал по телефону, находилась возле загородного шоссе; Ковальский вылез из такси, не доезжая до нее. Он подождал, пока машина скроется из виду, вынул клочок бумаги с названием и спросил официанта уличного кафе, как туда пройти. Глядя на многоэтажный новехонький дом, Ковальский подумал, что, наверно, Гжибовские расторговались и мадам завела свой ларек, о котором давно мечтала. Вспомнив о Сильвии — что это Жожо сказал? неделю? две? не может быть! — он взбежал со ступенькам к парадному и остановился в вестибюле перед двойным рядом почтовых ящиков. Вот — Гжибовский, квартира 23. Третий этаж, можно и пешком.

Дверь с новенькой табличкой «Гжибовский» возле звонка была в конце коридора, между 22-й и 24-й квартирами. Ковальский позвонил, дверь приоткрылась, и на голову ему тупым концом обрушился ледоруб. Он разодрал кожу и с глухим стуком отскочил от лобной кости. Распахнулись двери квартир 22 и 24, оттуда выскочили люди; все это случилось за полсекунды, и Ковальский осатанел. Он был тугодум и увалень, но уж драться умел на славу.

В узком коридоре было негде развернуться; сквозь заливающую глаза кровь он различил двоих перед собой и почуял четверых по сторонам — и ринулся в 23-ю квартиру.

Стоящий в дверях шарахнулся; нападавшие сзади хватали за ворот и полы пиджака. Он выдернул кольт из кобуры, обернулся и выстрелил в дверь, но удар ломиком по кисти отклонил пулю вниз. Она угодила кому-то в колено, и тот рухнул с пронзительным воплем. Еще удар по кисти, и Ковальский выронил револьвер из ослабевших пальцев. На него кинулись пятеро; дрались три минуты. Били его в основном по голове: врач насчитал около двадцати черепных ушибов. Оборвали ухо, размозжили нос, превратили лицо в кровавую кашу.

Он дрался почти бессознательно. Дважды он едва опять не завладел револьвером; наконец чья-то нога отшвырнула кольт в другой конец комнаты. Когда он бессильно упал ничком, его еще долго с размаху пинали; но на ногах оставались лишь трое.

Главарь перевернул Ковальского на спину, поднял ему веко, потом прошел к телефону у окна и, тяжело дыша, набрал номер.

— Взяли, — сказал он в трубку. — Дрался? Еще бы не дрался. Успел раз выстрелить, попал Гверини в колено. Капетти схлопотал между ног, Виссар по виску, вроде дышит… Чего? Ну да, поляк жив, вы же убивать не велели, а то бы все были целы… Да, уж он свое получил. Не знаю, он без сознания… Слушайте, хватит вам, кофе с молоком не надо, присылайте скорей санитарные машины.

Четверть часа спустя два санитарных «ситроена» остановились у здания, и наверх взбежал врач. Минут пять он осматривал Ковальского, потом засучил ему рукав, сделал укол, и двое санитаров, кряхтя, унесли на носилках огромное безжизненное тело.

Через двенадцать часов Ковальский лежал на койке в подвальной камере тюрьмы неподалеку от Парижа. На беленых стенах камеры, в пятнах, подтеках и плесени, там и сям были нацарапаны ругательства и молитвы. Стояла спертая духота, пахло карболкой, потом и мочой. На вцементированной койке был плоский тюфяк, под голову подложено скатанное одеяло. Лодыжки, бедра и кисти закрепили широкими кожаными ремнями; еще один ремень перетягивал грудь. Он был все еще без сознания и дышал глубоко и прерывисто. Кровь с лица смыли, лоб и ухо зашили, нос заклеили пластырем.

Склонившийся над ним человек в белом халате закончил осмотр, выпрямился, спрятал в сумку стетоскоп и кивнул другому, который дожидался поодаль; тот постучал в дверь. Их выпустили, и дверь снова захлопнулась, а тюремщик задвинул два огромных засова.

— Он что у вас, под поездом побывал? — спросил врач, когда они шли по коридору.

— Шесть человек поработали, — отозвался полковник Роллан.

— Нечего сказать, потрудились. Едва не отправили его на тот свет. И отправили бы, не будь он такой здоровяк.

— Иначе его было не взять. Он и так троих изувечил. Однако к делу: мне нужно задать ему несколько вопросов. — Роллан разглядывал огненный кончик сигареты. Они остановились: дальше им было не по пути. Один шел в тюремную клинику, другой — к лестнице на первый этаж. Врач неприязненно поглядел на начальника Аксьон сервис.

— Здесь у нас тюрьма, — тихо сказал он. — Сидят у нас государственные преступники, знаю. И все же я — тюремный врач, и во всей тюрьме с моим мнением как-никак считаются. Этот коридор, — он повел головой назад, — ваша, особая зона. Мне сказано было яснее ясного, чтобы я сюда нос не совал и вообще помалкивал. Однако учтите: если вы начнете «расспрашивать» — а я знаю, как вы расспрашиваете, — этого человека прежде, чем он хоть немного оправится — хотя бы от сотрясения мозга, — то он либо умрет, либо свихнется.

Полковник Роллан выслушал это предостережение совершенно хладнокровно.

— Сколько надо ждать? — спросил он. Врач пожал плечами.

— Трудно сказать. Может, он придет в сознание завтра, а может — через несколько дней. Но и после этого никакие допросы немыслимы — с врачебной то есть точки зрения: немыслимы еще две недели. Это как минимум — если сотрясение легкое.

— Имеются препараты, — проронил полковник.

— Имеются, только я их выписывать не собираюсь. Вы, конечно, наверняка их достанете, так хотя бы не через меня. И все равно ничего связного от него не добьетесь: будет молоть чепуху. Рассудок его, безусловно, поврежден, прояснится он или нет, неизвестно. Но уж не раньше своего времени. Психотропные препараты сделают из него идиота, вот и все. Словом, очнется он, вероятно, через неделю. Извольте подождать.

Но врач ошибся. Ковальский открыл глаза через трое суток, 10 августа, и в тот же день ему устроили первый и последний допрос.

А между тем Шакал завершал приготовления к решающей поездке во Францию.

В Автомобильной ассоциации он предъявил водительские права на имя Александра Дуггана — и получил на то же имя международные права. Приобрел три подержанных кожаных чемодана; в один из них были упакованы принадлежности облика пастора Пера Иенсена из Копенгагена. При этом он спорол английские и нашил датские ярлыки с трех купленных в Копенгагене сорочек на пасторскую рубашку, воротничок и манишку. К ним прилагалось все прочее: туфли, носки, белье и легкий костюм цвета маренго. Таким образом должен был возникнуть, если понадобится, пастор Пер Иенсен. В тот же чемодан Шакал уложил и пожитки американского студента Марти Шульберга: спортивные туфли, носки, джинсы, пуловеры и нейлоновую куртку.

В плотную двойную подкладку были зашиты паспорта этих двух иностранцев, запасных личин Шакала. И наконец, он положил в чемодан датский путеводитель по французским соборам, очки для пастора и для студента, две разноцветные пары контактных линз, завернутые в бумажные салфетки, и тюбики с краской для волос.

Второй чемодан содержал ботинки, носки, рубаху и брюки французского производства, купленные на парижском Блошином рынке в дополнение к долгополой шинели и черному берету. В подкладку были зашиты документы несуществующего француза Андре Мартена. Чемодан был неполон: оставалось место для стальных трубок со снайперской винтовкой.

Третий чемодан, немного поменьше, вмещал одежду Александра Дуггана: его туфли, носки, белье, рубашки, галстуки, платки и три элегантных костюма; а в подкладке — несколько тоненьких пачек десятифунтовых кредиток, общим счетом на тысячу фунтов — эти деньги Шакал снял со своего банковского счета, вернувшись из Брюсселя.

Чемоданы были заперты, замки проверены, ключи надеты на кольцо; сизый костюм вычищен, отутюжен и повешен в стенной шкаф — с паспортом, правами (английскими и международными) и сотней фунтов на мелкие расходы во внутреннем кармане пиджака.

Кроме трех чемоданов, имелся еще саквояж, а в нем — бритвенный прибор, пижама, губка в полиэтиленовом пакете, полотенце и кой-какие последние покупки: тоненький, но очень прочный бандаж, два фунта гипса, несколько широких марлевых мотков, полдюжины рулончиков лейкопластыря, три пачки ваты и туповатые, но мощные портновские ножницы. Шакал знал по опыту, что ручная кладь вроде саквояжа никакого интереса у таможенников не вызывает.

Таким образом, все практические приготовления были закончены. Личины пастора Иенсена и студента Марти Шульберга ему, надеялся он, вряд ли понадобятся: они у него были в запасе, на случай, если почему-либо прогорит Александр Дугган. Бегство — дело нешуточное, мало ли как оно обернется. А не понадобятся, так чемодан можно будет оставить где-нибудь в камере хранения. Зато без личины Андре Мартена никак не обойтись; но потом и от нее вместе с винтовкой надо будет избавиться. Короче, въезжал он во Францию с четырьмя местами багажа, а выехать располагал с двумя — саквояжем и чемоданом.

Да, все было в порядке; еще две бумажки — и можно трогаться в путь. Во-первых, парижский телефонный номер, чтоб узнавать, как обстоит дело с охраной французского президента. Во-вторых, требовалось оповещение от герра Майера из Цюриха — что на такой-то счет переведены двести пятьдесят тысяч долларов.

А дожидаючись бумажек, он расхаживал по квартире и учился хромать. Через два дня он разработал такую хромоту, что со стороны невозможно было усомниться: сломана лодыжка либо голень.

Первое письмо пришло утром 9 августа. В конверт со штемпелем римской почты был вложен листок, на котором напечатано:

«Свяжетесь с вашим другом по телефону Молитор 5901. Скажете: Ici Chacal.[66] Вам ответят: Ici Valmy.[67] Удачи».

Письмо из Цюриха прибыло только утром одиннадцатого. Шакал радостно улыбнулся — что бы там ни было, а если он останется жив, то до конца своих дней будет богатым человеком. Если удастся все остальное, то будет еще богаче. А что удастся — в этом он ничуть не сомневался. У него все было продумано с начала до конца.

Остаток утра он провел у телефона: звонил и заказывал билеты. Заказал на следующее утро, на 12 августа.

Виктора Ковальского начали допрашивать в той самой камере утром десятого августа; наконец после восьмичасовой пытки электричеством, в шестнадцать десять он сломался: включили магнитофон, и между всхлипами и вскриками появились ответные слова, а спрашивать его не уставали:

— Почему они там засели, Виктор… в этом отеле… Роден, Монклер и Кассон… чего они боятся… с кем они виделись… почему никто не приходил, Виктор… пожалей себя, скажи нам, Виктор… почему в Риме… В Вене почему, Виктор… где они были в Вене… какая гостиница… почему они там были, Виктор…

Ковальский выплевывал, выкашливал невольные слова вперемешку со стонами минут пятьдесят; записывали его, пока он не замолк; проверили — умер, и немедля отправили кассету из тюремного подвала в Париж, в резиденцию Аксьон сервис.

Извещенный об этом полковник Роллан явился, прервав ужин с друзьями в ресторане, в свой кабинет около часу ночи. Ему принесли вместе с чашкой кофе первый экземпляр распечатки показаний Ковальского.

Сперва он бегло прочел все двадцать шесть страниц, чтобы хоть немного разобраться в полубредовом словесном месиве. Посредине чтения что-то его насторожило; он нахмурился, однако дочитал машинопись до конца.

Второй раз он читал медленнее, внимательнее, обдумывая каждый абзац. На третий — взял черный фломастер и от строки к строке вычеркивал слова и фразы, относящиеся к Сильвии, «легконии», Индокитаю, Алжиру, Жожо, Ковачу, корсиканским ублюдкам, Иностранному легиону. Тут все было понятно, и Роллана ничуть не интересовало, равно как и упоминания о некой женщине по имени Жюли.

В конце концов показания сократились до шести страниц, и он попытался их как-нибудь связать. Рим, Рим, Рим. Три главаря находятся в Риме: а почему? Этот вопрос был задан Ковальскому восемь раз, и отвечал он примерно одно и то же. Не хотят, чтобы их похитили, как Аргу в феврале. Само собой, подумал Роллан: неужели же он зря потерял время на вызов, захват и допрос Ковальского? Правда, два раза в этих восьми ответах мелькнуло слово «тайный». Ничего тайного в том, что они в Риме, нет. Может, не «тайный», а «тайна»? Какая тайна?

Роллан в десятый раз дочитал протокол до конца и вернулся к началу. Три оасовца засели в Риме — и не хотят, чтобы их похитили. Если их похитят, может раскрыться тайна.

Роллан иронически улыбнулся. Ну вот то-то, а генерал Гибо думал, будто Роден станет прятаться с перепугу.

Тайна, значит. Что же это за тайна? Похоже, она как-то связана с их пребыванием в Вене. «Вена» всплывала три раза, но поначалу Роллан подумал, что Ковальский говорит не о Вене, а о Вьенне, городке в двадцати милях к югу от Лиона. Да нет, городок тут, видимо, ни при чем, должно быть, речь идет об австрийской столице.

Положим, у них было совещание в Вене. Оттуда они поехали в Рим и приняли все меры, чтобы их не похитили и не выпытали у них некую тайну. О чем же они совещались в Вене?

Тянулись ночные часы; чашкам кофе уж и счет был потерян, в снарядной гильзе росла гора окурков. Но еще не забрезжил рассвет над унылым фабричным предместьем к востоку от бульвара Мортье, а полковник Роллан почуял, что он близок к разгадке.

Многое, впрочем, оставалось неясным и теперь уж не прояснится: в три часа по телефону доложили, что новый допрос невозможен, Ковальский умер. Но, может, что-нибудь все-таки отыщется в этом бессильном словоизвержении, выдавленном из поврежденного сознания?

Роллан записывал на отдельном листке, казалось бы, случайные, никак не идущие к делу слова. Клейст, кого-то зовут Клейст. Поляк Ковальский произносил эту немецкую фамилию правильно, и Роллан, который еще с войны имел некоторое представление о немецкой речи, поправил неверно записанное слово. Фамилия? А если название места? Он позвонил и велел справиться по венской телефонной книге, какие там есть Клейсты. Через десять минут сообщили, что персональных абонентов два столбца, а есть еще начальная школа Эвальда Клейста и пансион «Клейст» на Брукнер-аллее. Роллан записал и школу, и пансион, но пансион подчеркнул. Потом снова стал вчитываться в протокол.

Несколько раз упоминался какой-то иностранец, и Ковальский то говорил о нем «bon», хороший, то вдруг называл его «fâcheur» — негодяй. В шестом часу утра полковник Роллан послал за кассетой и магнитофоном и целый час прослушивал запись. Наконец, выключив магнитофон, он тихо и яростно выругался, взял ручку и внес в текст исправления.

Вовсе не «bon» говорил Ковальский, а «blond», блондин. И другое слово плохо выговаривалось разбитыми губами: не «fâcheur», а «faucheur», убийца.

Все сразу стало куда яснее. И слово «шакал», которое Роллан всюду повычеркивал, потому что решил, будто так Ковальский честит своих преследователей и мучителей, приобрело иной смысл. Это была кличка белокурого убийцы-иностранца, с которым виделись три главаря ОАС в венском пансионе «Клейст» за несколько дней до того, как переехали в Рим и поселились в гостинице под охраной.

Вот, значит, зачем восемь недель грабили во Франции банки и ювелирные магазины. Этот блондин запросил с ОАС большие деньги, и запросить такие деньги он мог лишь за одно-единственное дело на свете. Не затем его вызывали, чтобы сводить счеты или утрясать дрязги.

В семь утра Роллан позвонил дежурному связисту и велел отправить «молнию» резиденту СДЕКЕ в Вене, пренебрегая установленным порядком (это полагалось делать только через отдел Р-3, Западная Европа). Потом он затребовал все экземпляры протокола и запер их у себя в сейфе. И наконец сел писать докладную записку, у которой был лишь один адресат, да еще с пометкой «строго конфиденциально».

Писал он без сокращений, вкратце описав предпринятую им по личной инициативе операцию по захвату Ковальского: как бывшего легионера удалось заманить в Марсель, передав ему окольным путем ложные сведения о болезни близкого человека; как его арестовали агенты Аксьон сервис; как он был затем подвергнут допросу (без лишних подробностей, разумеется) — и дал несколько путаные показания. Он счел нужным добавить, что при аресте Ковальский оказал сопротивление, изувечил двоих и пытался покончить с собой, вследствие чего пришлось его госпитализировать, и признания были им сделаны на больничной койке.

Следовал протокол допроса с комментариями Роллана. После этого он прервался, глядя на крыши в позолоте утреннего солнца. У него была, как он прекрасно знал, прочная и заслуженная репутация сдержанного и отнюдь не склонного к преувеличениям человека. Поэтому он тщательно взвесил каждое слово заключительного абзаца:

«Поиски дополнительных фактов, подтверждающих наличие предполагаемого заговора, ведутся в данный момент. Следует заметить, что в случае, если таковые обнаружатся, заговор этот представляет, на мой взгляд, еще небывалую опасность для жизни президента Франции. Если мои предположения верны, если некий убийца-иностранец нанят с целью произвести покушение на президента и в настоящее время это покушение подготавливает, то считаю своим долгом сообщить, что необходимы чрезвычайные меры общегосударственного масштаба».

Против всякого обыкновения полковник Роллан сам переписал докладную на машинке, вложил ее в конверт, оттиснул на сургуче свою личную печать и поставил штемпель, означавший высшую степень секретности. Он сжег рукописный черновик докладной над раковиной рукомойника в углу кабинета и смыл пепел.

Затем он вызвал к себе в кабинет связного-мотоциклиста, а заодно попросил принести ему яичницу, булочку с маслом, еще кофе — на этот раз большую чашку с молоком — и, наконец, аспирину: у него разболелась голова.

Он вручил связному запечатанный конверт, объяснил, куда и кому его доставить, съел яичницу с булочкой и уселся допивать кофе на подоконник у распахнутого окна в сторону Парижа. За несколько миль видны были шпили собора Парижской богоматери, а еще дальше, в разогретом мареве над Сеной, очертания Эйфелевой башни.

Был десятый час утра, и, должно быть, горожане, отрываясь от обыденных дел, чертыхались вслед завывающей сирене и мотоциклисту в кожаной куртке, который мчался в обгон и наперерез машинам к Восьмому округу Парижа.

9

В то же самое утро, ближе к полудню, министр внутренних дел Франции сидел за столом у себя в кабинете и угрюмо смотрел из окна на залитый солнцем овальный двор. В дальнем конце его были резные чугунные ворота с гербами Французской республики на створках, а за ним шумела площадь Бово: потоки машин выплескивались на нее с Фобур Сент-Оноре и с авеню Мариньи, образуя гудящий водоворот вокруг возвышавшегося в центре регулировщика.

Услышав за спиной шелест бумаги, министр крутнул кресло и повернулся лицом к столу. Его визави закрыл папку и почтительно положил ее на стол перед министром. Оба молча смотрели друг на друга, и слышно было лишь тиканье золоченых каминных часов против входной двери да отдаленный гул транспорта с площади Бово.

— Так что же вы думаете?

Комиссар Жак Дюкре, начальник личной охраны президента де Голля, был крупнейшим во Франции специалистом по всем вопросам безопасности, и особенно по части предотвращения покушений на убийство. Поэтому он и занимал свой пост, и поэтому же шесть организованных до того времени заговоров с целью убийства президента Франции закончились провалом либо были задушены в зародыше.

— Роллан прав, — сказал наконец Дюкре. Он произнес это ровным, спокойным, непререкаемым тоном, словно речь шла о заведомом исходе очередного футбольного матча. — Если все обстоит, как он пишет, то заговор представляет исключительную опасность. Иностранец, привлечен со стороны, действует в одиночку, без помощников, на собственный страх и риск. Вдобавок еще и профессионал… Против такого человека бессильны вся наша агентура, все нынешнее осведомители в ОАС, бесполезны тут и досье всех французских служб безопасности. Как сказано у Роллана… — Он полистал докладную шефа Аксьон сервис и прочел вслух: — «опаснейший умысел террористов», опаснее и быть не может.

— Ну, что ж, — после долгого раздумья сказал министр, снова обозревая слепящий двор, — необходимо поставить его в известность.

Полицейский промолчал. В положении технического исполнителя имелись преимущества: он делал свое дело, а руководящие решения принимали другие, за то им и деньги платили. Ему незачем было лезть вперед с дурными вестями. Министр обернулся к нему.

— Хорошо. Благодарю, комиссар. Постараюсь сегодня же попасть на прием и доложить президенту. — Он заговорил сухо и решительно. Делать так делать. — Вряд ли стоит напоминать вам о необходимости соблюдения строжайшей тайны до тех пор, пока я не ознакомлю президента с ситуацией и не получу соответствующих указаний.

Комиссар Дюкре встал и пешком отправился восвояси через площадь; оттуда до ворот Елисейского дворца оставалось метров сто. После его ухода министр внутренних дел придвинул к себе перламутрового цвета папку и еще раз внимательно перечел докладную. Роллан, несомненно, делал правильные выводы, Дюкре их подтвердил, и теперь деваться было некуда. Опасность существует, опасность серьезная, отмахнуться от нее нельзя, и президент должен знать о ней.

Он как бы нехотя нажал на рычажок диктофона: пластмассовый ящик тут же ожил, и министр распорядился:

— Соедините меня с генеральным секретарем Елисейского дворца.

Не прошло и минуты, как зазвонил красный телефон рядом с ящиком. Роже Фрей изложил свое дело в двух словах.

— Весьма и весьма срочно, Жак… Да, понимаю, но что поделаешь. Буду ждать. Пожалуйста, позвоните мне тотчас же.

Звонок воспоследовал примерно через час. Аудиенция была назначена на четыре, сразу после президентской сиесты. Министра потянуло было протестовать: листки с бювара взывали о деле поважнее сиесты, но он сдержался. В окружении президента все знали, как нежелательно пререкаться с этим обходительным служакой, вхожим к президенту в любое время дня и ночи и копившим на всех материалы интимного свойства, о которых поговаривали с опаской.

Без двадцати четыре Шакал вышел из ресторана «Каннингэм» на Керзон-стрит, изысканно и роскошно отобедав рыбными блюдами — лучшими, какие готовят в Лондоне. В конце концов, рассудил он, выезжая на Саут Одли-стрит, видимо, в ближайшее время пообедать в Лондоне не удастся, и это стоило как-то отметить.

В тот же самый момент из ворот французского министерства внутренних дел на площади Бово выехал черный лимузин «DS-19». Полицейские у чугунных ворот окликнули регулировщика, и он приостановил движение транспорта с прилегающих улиц, щелкнул каблуками и взял под козырек.

Через сотню метров «ситроен» свернул к серому каменному порталу Елисейского дворца. Постовых жандармов оповестили, и движение было опять-таки перекрыто; лимузин беспрепятственно развернулся и заехал под редкостно узкую арку. Двое республиканских гвардейцев у сторожевых будок по обе стороны портала дружно хлопнули белыми перчатками по карабинам, взявши «на караул», и министр въехал во двор.

На выезде из-под арки путь лимузину преградила низко свисавшая цепь; подошел дежурный инспектор, подчиненный Дюкре, и мельком заглянул в машину. Он поклонился министру, тот кивнул в ответ. Инспектор подал знак, цепь опустили на землю, и «ситроен» с хрустом проехал по ней. От ворот до фасада дворца было метров тридцать рыжеватого гравия. Водитель принял вправо и, обогнув двор против часовой стрелки, доставил своего шефа к подножию шестиступенчатой гранитной лестницы.

Дверцу распахнул швейцар в черном фраке, с серебряной цепочкой на животе. Министр выбрался из машины и взбежал по ступенькам. У стеклянных дверей его встретил старший служитель и провел внутрь. В вестибюле они задержались под огромной люстрой, свисавшей из-под свода на золоченой цепи, пока служитель звонил по телефону с мраморного столика слева от входа. Положив трубку и обернувшись, он раздвинул губы в улыбке и проследовал величественной неспешной походкой налево, вверх по устланным ковром гранитным ступеням.

На втором этаже они спустились по нескольким широким ступеням, и на площадке над холлом служитель мягко постучал в дверь слева. Изнутри донеслось: «Войдите!» — служитель распахнул дверь и отступил, пропуская министра в церемониальный зал.

Теплый солнечный свет струился из обращенных к югу широких окон и заливал ковер. Дальнее, во всю стену, окно было раскрыто, и из сада слышалось голубиное воркование. В пятистах метрах, отгороженные раскидистыми липами и буками, шумели Елисейские поля, но гул моторов доносился еле-еле, не громче того же воркования. В южной части Елисейского дворца коренному горожанину г-ну Фрею всякий раз казалось, что он перенесся в какой-то заброшенный замок в деревенской глуши. Президент, известное дело, большой любитель природы.

Дежурил полковник Тессер. Он поднялся из-за столика.

— Полковник… — Г-н Фрей повел головой влево, в сторону дверей с золочеными ручками. — Обо мне доложили?

— Разумеется, господин министр. — Тессер прошел в конец зала, постучал, приоткрыл створку и остановился на пороге.

— Господин президент, министр внутренних дел.

Из-за двери донесся одобрительный рокот. Тессер отступил, улыбнулся министру, и Роже Фрей прошел мимо него в личный кабинет Шарля де Голля.

Министр давно заметил, что в отделке и обстановке этого кабинета во всех мелочах виден его владелец. Справа были три высоких красивых окна, тоже выходивших в сад. Одно из них было раскрыто, и голубиное воркование, приглушенное на проходе, снова слышалось в полную силу.

Где-то между липами и буками укрылись стрелки с парабеллумами, вслепую пробивающие с двадцати метров пикового туза. Но беда, если кого из них заметят из окон второго этажа! Если бы им пришлось постоять за него, они стояли бы насмерть, но по дворцу ходили легенды о том, как гневался охраняемый, когда узнавал или замечал, как его охраняют. Тяжкий крест нес на себе Дюкре, исполнявший незавидные обязанности по охране человека, которому всякая охрана казалась унизительной.

Слева, рядом с застекленными книжными полками, стоял стол эпохи Людовика XV с часами эпохи Людовика XIV. Паркет был устлан ковром «савонри», вытканным на королевской мануфактуре Шайо в 1615 году. Президент как-то объяснил, что прежде там вытапливали мыло, потом стали ткать ковры, но они по-прежнему назывались «са-вонри» — с мыловарни.

Всюду — простота, вкус и достоинство; все напоминало о величии Франции. Таков же, по мнению Роже Фрея, был и человек, который поднялся из-за письменного стола и приветствовал его с обычной подчеркнутой любезностью.

— Дорогой Фрей!

— Мое почтение, господин президент! — министр пожал протянутую руку. Президент усадил его в гобеленовое кресло «бове» времен Первой империи. Пристроив гостя, Шарль де Голль уселся напротив, спиной к стене. Он откинулся на сиденье и возложил пальцы на полированную крышку стола.

— Мне передали, дорогой Фрей, что вы хотели видеть меня по срочному делу. Итак, что же вы имеете сообщить?

Роже Фрей набрал в грудь воздуху и приступил к делу. Он изъяснялся скупо и кратко, памятуя, что де Голль позволяет многословие только себе, и то лишь на официальных церемониях. В обиходе же генерал ценил краткость, в чем довелось убедиться кой-кому поречистее из его подчиненных.

Слово за словом слушатель министра все больше настораживался. Он глубже и глубже утопал в кресле и при этом как будто вырастал, а нос его казался командной высотой, с которой он взирал на доверенного слугу, ненароком протащившего к нему в кабинет какую-то пакость. Впрочем, Роже Фрей знал, что за пять метров президент еле-еле различает его лицо: он был близорук и скрывал это от посторонних, надевая очки лишь при надобности зачитать торжественную речь.

Министр внутренних дел говорил немногим больше минуты, упомянул под конец Роллана и Дюкре и закончил словами: «Докладная Роллана у меня с собой».

Без единого слова президент протянул руку через стол. Фрей передал извлеченную из портфеля докладную.

Шарль де Голль достал очки из нагрудного кармана, водрузил их на нос, развернул папку и углубился в чтение. Голубь за окном как будто понял, в чем дело, и перестал ворковать. Роже Фрей посмотрел на деревья, потом перевел взгляд на медную настольную лампу возле бювара. Это был изящный светильник, Фламбо де Вермей эпохи Реставрации с вмонтированной электрической лампочкой. За пять лет президентства де Голля этот светильник озарил не одну тысячу бумаг, чередой ложившихся на бювар главы государства.

Генерал де Голль читал быстро. На докладную Роллана ему не понадобилось и трех минут. Он неторопливо закрыл папку и скрестил поверх нее ладони.

— Итак, любезный Фрей, чего же вы от меня хотите?

Роже Фрей снова перевел дыхание и принялся кратко перечислять предполагаемые меры. Дважды он повторил: «…полагаю, господин президент, что в целях предотвращения опасности придется…» На тридцать третьей секунде он произнес: «Интересы Франции требуют…»

Продолжить ему не пришлось. Президент прервал его, и слово «Франция» раскатилось величественным эхом, как имя божества: так благоговейно оно не звучало ни до, ни после де Голля.

— Интересы Франции, любезный Фрей, требуют, чтобы Президент Франции не шарахался перед лицом какого-то жалкого наймита, к тому же… — Он сделал паузу, и в кабинете сгустилась атмосфера презрения, — иностранца.

Роже Фрей понял, что проиграл. Генерал не вышел из себя, как можно было опасаться. Он заговорил ясно и строго, словно втолковывая что-то собеседнику. Сквозь раскрытое окно отдельные слова доносились до полковника Тессера.

— Франция не может допустить… поступиться достоинством и величием из-за презренных угроз какого-то… какого-то Шакала.

Через две минуты Роже Фрей вышел от президента. Он сдержанно кивнул полковнику Тессеру, миновал церемониальный зал и спустился в вестибюль.

— Ого, — подумал старший служитель, проводив министра с крыльца к «ситроену» и глядя ему вслед, — видно, задали человеку задачу. Интересно, чего ему наговорил Старик. — Но он был в должности, и за двадцать лет здешней службы на лице его запечатлелось незыблемое спокойствие дворцового фасада.

По возвращении из Елисейского дворца министр тотчас вызвал своего ответственного секретаря, он же заведующий кадрами. Александр Сангинетти был родом с Корсики. Последние два года он, по поручению министра, организовывал и координировал действия органов французской государственной безопасности, чем и стяжал себе громкую репутацию, которую всякому предоставлялось оценивать сообразно своей политической принадлежности и представлению о гражданских правах.

Крайне левые ненавидели и опасались его: им не нравилось ни создание военизированных отрядов КРС,[68] ни те методы, какими действовали эти сорок пять тысяч отборных молодцов при разгоне всех и всяческих демонстраций.

— Невероятно, просто невероятно. Невозможный человек. Мы его охраняй, а он будет связывать нам руки. Уж как-нибудь добрались бы мы до этого Шакала. И вот вам, пожалуйста — никаких контрмер. Что же прикажете делать? Дожидаться выстрела? Сидеть и дожидаться?

Министр вздохнул. От своего ответственного секретаря он иного и не ждал, но криком делу не помогаешь. Он уселся за стол.

— Погодите, Александр. Начать с того, что правота Роллана все-таки еще под вопросом. Он делает свои выводы из бессвязных фраз этого… Ковальского. Может быть, Роллан и ошибается. В Вене еще не закончена проверка данных. Я узнавал у Гибо: он ожидает результатов нынче к вечеру. И надо признать, что пока нет особого смысла устраивать общегосударственную облаву на иностранца, о котором ничего не известно, кроме клички. Тут я согласен с президентом.

Затем у нас есть его инструкции… его прямые предписания. Повторю еще раз. Никакой гласности, никакого общегосударственного розыска, никакой утечки информации за пределы очень узкого круга лиц. Президент считает, что если пресса о чем-нибудь дознается, то у нас поднимется дикий вой, заграница начнет злорадствовать, и любые дополнительные меры безопасности и здесь, и там истолкуют так, будто какой-то иностранец в одиночку нагнал страху на президента Франции.

Этого он не потерпит, категорически не потерпит. Скажу больше… — министр поднял для пущей выразительности палец, — он ясно дал мне понять, что если по нашей милости хоть что-нибудь выйдет наружу, если в воздухе хоть что-то почувствуется, то мы люди конченые. И поверьте, он был тверд, как никогда.

— Но президентский регламент, — запротестовал чиновник-корсиканец, — его-то придется пересмотреть. Пока тот тип на свободе, надо отменить все публичные выступления. Должен же он…

— Ничего он не отменит. Даже не передвинет — все пойдет минута в минуту. Мы должны действовать в полном секрете.

— Как же действовать, если нам все запрещено?

— Этого я не говорил, — возразил Фрей. — Я сказал, что нам запрещено действовать в открытую. Все должно делаться втайне. У нас остается только один выход. Надо провести секретное расследование, установить личность убийцы, разыскать его — будь то во Франции или за границей — и немедля уничтожить.

— …немедля уничтожить. Такова, господа, единственная альтернатива.

Министр внутренних дел многозначительно помолчал и обвел взглядом участников совещания, сидевших за столом в конференц-зале. Всего собралось четырнадцать человек.

Министр стоял во главе стола. Справа от него сидел ответственный секретарь, слева — префект полиции, ее политический руководитель.

Правее Сангинетти занимали места начальник СДЕКЕ генерал Гибо и шеф Аксьон сервис полковник Роллан: экземпляр его докладной лежал перед каждым из присутствующих. Возле Роллана сидел начальник личной охраны президента комиссар Дюкре, а рядом с ним — сотрудник из Елисейского дворца, полковник авиации Сен-Клер де Виллобан, рьяный приверженец де Голля и, по достоверным сведениям, еще более рьяный честолюбец.

Слева от префекта полиции г-на Мориса Папона находился Морис Гримо, генеральный директор государственного криминального ведомства Сюрте насьональ, далее, один за другим, руководители пяти подведомственных ему управлений.

На страницах романов Сюрте насьональ — гроза преступного мира, на самом же деле так называется учрежденьице с небольшим штабом, которое координирует работу пяти управлений, действительно имеющих дело с преступниками. Функция Сюрте, как, кстати, и легендарного Интерпола, чисто административная, и в штате его нет ни одного детектива.

Весь сыскной аппарат Франции был в подчинении у соседа Мориса Гримо слева — Макса Ферне, начальника ПЖ — Уголовной полиции. Главное управление Уголовной полиции занимает громадное здание вдоль набережной Орфевр: его не сравнить со скромным домом на улице Соссэ, за углом от министерства внутренних дел, где находится Сюрте. Главное управление ведает семнадцатью областными филиалами, по числу полицейских округов французской метрополии. Кроме этого, существуют национальная жандармерия и дорожные патрули, поддерживающие порядок в сельской местности и на дорогах. Во многих районах жандармов и полицейских из практических соображений расквартировали в одних и тех же зданиях. Таким образом, под началом Макса Ферне в 1963 году состояло свыше десяти тысяч полицейских.

Третьим слева от Ферне сидел начальник Direction de la surveillance du territoire, ДСТ, — французской контрразведки, в обязанности которой входит также и постоянное наблюдение за аэродромами, морскими портами и границами Франции. На всех пограничных пунктах регистрационные карточки перед отправкой в архив поступали на просмотр к тамошнему дежурному офицеру ДСТ, и тот фиксировал прибытие во Францию нежелательных лиц.

Вереницу высокого начальства замыкал глава КРС, того самого сорокапятитысячного корпуса, который стараниями Александра Сангинетти снискал за последние два года особую известность и дурную славу.

Начальнику КРС сбоку места не хватило, и он сидел прямо напротив министра. Между ним и полковником Сен-Клером, на самом углу стола, стояло еще одно кресло. Его занимал грузный мужчина флегматичного вида, дымивший трубкой и тем явно раздражавший утонченный вкус полковника. Привел его Макс Ферне по специальному указанию министра. Это был комиссар Морис Бувье, глава Уголовного розыска.

— Вот так обстоят наши дела, господа, — продолжал министр. — Докладная полковника Роллана перед вами, вы все с нею ознакомились. Мы должны предотвратить угрозу. Однако вы слышали, какие жесткие условия президент счел нужным нам поставить ради соблюдения престижа Франции. Еще раз подчеркиваю, что как само расследование, так и любые проистекающие из него акции должны быть строго секретны.

Я созвал вас потому, что, на мой взгляд, все ваши учреждения раньше или позже окажутся тут при деле, и вам как руководителям надо знать, что к чему. В любую минуту может потребоваться личное и безотлагательное участие каждого из вас. Подчиненным нельзя перепоручать ничего, кроме заданий второстепенных, не наводящих на догадки.

Он опять помолчал. Кое-кто степенно кивнул. Другие выжидательно смотрели на министра или разглядывали свою копию досье. Комиссар Бувье на дальнем конце стола обозревал потолок и попыхивал трубкой, выпуская дым короткими струйками, словно подавал сигнал на манер индейца в дозоре. Сидевший рядом с ним полковник недовольно морщился.

— А теперь, — продолжал министр, — слово за вами. Полковник Роллан, удалось ли вам что-нибудь выяснить в Вене?

Глава Аксьон сервис поднял глаза от собственной докладной и покосился на шефа СДЕКЕ, но тот и бровью не повел.

Роллан с утра самочинно использовал для выяснений венскую агентуру СДЕКЕ, и генералу Гибо пришлось полдня успокаивать начальника своего третьего разведывательного отдела. Генерал этого не забыл, и теперь взгляд его был неподвижен.

— Да, — ответил полковник. — Во второй половине дня наши оперативники закончили расспросы в «Пансионе Клейст» — есть такой маленький частный отель на Брукнер-аллее. Их снабдили фотографиями Марка Родена, Рене Монклера и Андре Кассона. Снимков Виктора Ковальского в Вене под рукой не оказалось, а передать мы не успели.

Дежурный припомнил двоих, но кто они, сказать затруднялся. Ему сунули взятку, и он согласился просмотреть регистрационную книгу с 12 по 18 июня — 18-го все трое главарей ОАС поселились вместе в Риме.

В конце концов он заявил, что помнит в лицо Родена, который 15-го снял номер на имя Шульца. По словам дежурного, в номере происходила какая-то деловая встреча, а на другое утро Шульц уехал.

Запомнился он в особенности потому, что у него был дюжий и угрюмый спутник. С утра в номер явились какие-то двое, и началось совещание. Вероятно, это были Кассон и Монклер. Их снимки были ему предъявлены, и одного из них он как будто припоминает.

Они якобы весь день просидели в номере, только Шульц и верзила — так он окрестил Ковальского — днем отлучались куда-то на полчаса. Еды в номер никто не заказывал, в ресторан не спускались.

— Четверо, а пятого не было? — нетерпеливо вмешался Сангинетти.

Роллан продолжал все тем же ровным тоном.

— Вечером к ним на полчаса наведывался еще кто-то. Дежурный его запомнил, потому что человек этот вошел быстрым шагом и сразу направился к лестнице, промелькнул перед глазами. Он было подумал, что это кто-нибудь из постояльцев со своим ключом, но в спину ему все-таки посмотрел. Через несколько секунд тот вернулся в холл, и дежурный узнал его по одежде.

Он позвонил по внутреннему телефону и спросил Шульца из 64-го. Сказал что-то по-французски, положил трубку и снова пошел наверх. Через полчаса он спустился и вышел, не сказав ни слова. Примерно час спустя ушли поодиночке и оба других посетителя. Шульц с верзилой переночевали, позавтракали и отбыли.

Вечернего посетителя дежурный описывает так: высокий, неопределенного возраста, черты лица как будто правильные — впрочем, на нем были темные круговые очки — бегло говорит по-французски, блондин, волосы длинные, зачесаны назад.

— А нельзя ли с помощью дежурного сделать фоторобот этого блондина? — спросил префект полиции Папон.

Роллан покачал головой.

— Мои… наши агенты прикинулись венскими сыщиками. По счастью, один из них может сойти за венца. Но затягивать этот маскарад нельзя. Его и расспрашивать-то приходится на рабочем месте.

— Нужны приметы поточнее, — жестко заметил начальник архивного управления. — А как насчет имени или фамилии?

— Не упоминались, — сказал Роллан. — Это все, что удалось выжать из дежурного за три часа. По каждому пункту его расспрашивали снова и снова. Больше из него не вытянешь. В дополнение к этим приметам можно рассчитывать разве что на фоторобот.

— Почему бы вам не похитить его, как Аргу, и не изготовить фоторобот здесь, в Париже? — поинтересовался полковник Сен-Клер.

Вмешался министр.

— Хватит с нас похищений. Из-за Аргу у нас до сих пор нелады с министерством иностранных дел ФРГ.

— Но ведь положение серьезней некуда, а дежурный — не Аргу, его исчезновение особого шума не наделает, — возразил начальник ДСТ.

— Кроме всего прочего, — спокойно заметил Макс Ферне, — от опознавательного фото человека в круговых темных очках пользы маловато. Видели его мельком и вполглаза два месяца назад: портреты в таких случаях выходят самые приблизительные, и пойманные преступники на них, как правило, непохожи. Подозреваемых окажется с полмиллиона, и хорошо еще, если фото не будет сбивать с толку.

— Значит, кроме покойного Ковальского, который выложил то немногое, что ему было известно, только четверо во всем мире знают, кто этот Шакал, — сказал комиссар Дюкре. — Он сам и те трое, в римском отеле. А как бы нам заполучить одного из них?

Министр снова покачал головой.

— На этот счет мне сказано прямо. Похищения исключаются. Итальянское правительство из себя выйдет, если кого-нибудь начнут похищать в двух шагах от виа Кондотти. К тому же это вряд ли удалось бы. Как вы считаете, генерал?

Генерал Гибо поднял глаза.

— По сведениям моих агентов, которые не спускают глаз с Родена и его подручных, заслон там такой мощный, что о похищении и думать нечего, — сказал он. — Оборону держит отборная восьмерка бывших легионеров — семерка, если Ковальского не заменили. Стерегут все входы и выходы, лифты, пожарную лестницу и крышу. Чтоб взять хоть одного из главарей живьем, понадобится нешуточная пальба, придется пустить в ход пулеметы и дымовые шашки. А вдобавок и итальянцы вскинутся — и где ж тут доставить его за пятьсот километров во Францию. По таким делам у нас есть первейшие в мире специалисты; они говорят, что без десантных отрядов здесь нипочем не обойтись.

В зале воцарилось молчание.

— Что ж, господа, — сказал министр, — давайте думать дальше.

— Ясно одно — этот Шакал должен быть найден, — подал голос полковник Сен-Клер. За столом переглянулись; кое-кто вскинул брови.

— Что ясно, то ясно, — как бы соглашаясь, процедил министр. — Осталось только решить, с учетом нашего стесненного положения, как мы это сделаем и соответственно — кто этим займется.

— Защита президента республики, — провозгласил Сен-Клер, — при любом повороте событий зависит в конечном счете от личной охраны президента и его секретариата. Смею вас заверить, министр, что мы выполним свой долг.

В зале сидели опытнейшие знатоки своего дела, и многие из них брезгливо сощурились. Комиссар Дюкре метнул на полковника совершенно убийственный взгляд.

— Видно, забылся, думает, что перед Стариком, — едва слышно буркнул Гибо Роллану.

Роже Фрей пристально поглядел в глаза сановнику из Елисейского дворца и лишний раз доказал, что не зря он назначен министром.

— Разумеется, полковник Сен-Клер совершенно прав, — мягко проговорил он. — Все мы выполним свой долг. И полковник, конечно, понимает, что если чье-то ведомство будет в ответе за эту задачу и не справится с ней, и даже если дело по чьей-либо небрежности просто получит нежелательную огласку, то с руководителя ведомства взыщется, и боюсь, довольно строго.

Угроза повисла в воздухе над длинным столом явственней, чем сизая пелена дыма из трубки Бувье. Бледная и тощая физиономия Сен-Клера заметно вытянулась, и в глазах его мелькнула тревога.

— Всем здесь известно, что личная охрана президента имеет свою ограниченную специфику, — без обиняков заявил комиссар Дюкре. — Наше дело — неотлучно находиться возле президента. Расследование же явно потребует самых разносторонних усилий, и мои сотрудники не могут ради него отвлекаться от своих прямых обязанностей.

Никто не возразил: начальник президентской охраны говорил сущую правду. Однако взгляда министра все как-то избегали. Роже Фрей обвел сидящих взглядом и выбрал комиссара Бувье, восседавшего в дыму на дальнем конце стола.

— Что скажете, Бувье? Вас мы еще не слышали.

Детектив вынул трубку изо рта, ловко пустил напоследок смачную струю дыма под нос обернувшемуся Сен-Клеру и размеренно заговорил, как бы перечисляя очевидные для него простые факты.

— Я так полагаю, господин министр, что СДЕКЕ не может отыскать этого человека через своих агентов в ОАС — в ОАС ведь его тоже не знают; Аксьон сервис не может обезвредить его — неизвестно, кого надо обезвредить. ДСТ не перехватит его на границе — кого им хватать? — а архивисты не подберут о нем сведения — откуда им знать, что за сведения требуются? Полиция его не арестует — неизвестно, кого арестовывать, а КРС не изловит — было бы кого ловить. Нет имени — и парализована вся служба безопасности Франции. Вот я и полагаю, что на первый случай нам нужно выяснить имя — без него ни в каких мерах смысла нет. Есть имя — будет человек, где человек — там и паспорт, где паспорт — там и арест. А чтобы втайне выяснить имя, это уж задача для детектива.

Он замолк и снова прикусил трубку. Все обдумывали его слова. Возражений не находилось. Справа от министра утвердительно склонил голову Сангинетти.

— А кто, по-вашему, комиссар, лучший детектив у нас во Франции? — поинтересовался министр.

Бувье поразмыслил и потом опять извлек трубку изо рта.

— Лучший детектив во Франции, господа, мой заместитель, комиссар Клод Лебель.

— Вызовите его, — сказал министр внутренних дел.

Часть вторая. Технология облавы

10

Через час Клод Лебель вышел из конференц-зала смятенный и расстроенный. Минут пятьдесят он слушал, как министр внутренних дел вводил его в курс дела.

У него будет собственное бюро: неограниченный доступ ко всей нужной информации — все ведомства, возглавляемые участниками совещания, целиком к его услугам. Никаких ограничений в расходах.

Несколько раз было подчеркнуто, что необходима полная секретность: так распорядился сам глава государства. Лебель слушал и отчаивался. Они просили — нет, требовали — невозможного. Ему не с чего было начинать. Преступления пока что нет. Следов тоже. Нет и свидетелей — кроме троих, с которыми не побеседуешь. Известно только имя, вернее, кличка, и на тебе — обыскивай целый свет.

Клод Лебель и сам знал, что он толковый полицейский. Он всегда был толковым полицейским, неторопливым, тщательным, дотошным. Иной раз его осеняло, и толковый полицейский превращался в незаурядного сыщика. Но он никогда не упускал из виду, что успех в полицейском деле на 99 процентов складывается из черновой работы, кропотливого паучьего связывания деталей, пока детали не образуют целого, целое не станет паутиной, а паутина не облепит, наконец, преступника: и тогда если даже дело и не попадет на первые страницы газет, зато в суде не смогут придраться ни к одной улике.

После совещания размноженную докладную Роллана собрали и заперли в личном сейфе министра. Одному Лебелю разрешили оставить себе копию. С его стороны была одна просьба: чтоб ему было позволено конфиденциально сотрудничать с руководителями уголовного розыска крупнейших стран, где профессиональные убийцы вроде Шакала могут быть взяты на заметку. Он указал, что без такого сотрудничества нечего и начинать поиски.

Сангинетти спросил, можно ли на этих людей положиться, будут ли они помалкивать. Лебель ответил, что нужных людей он знает лично, запрос будет неофициальный и дело пойдет путем личных контактов на уровне высших полицейских чинов. Министр слегка поразмыслил и дал разрешение.

И вот Лебель стоял в холле, поджидая Бувье, и смотрел, как мимо него один за другим проходили начальники ведомств. Одни коротко кивали на ходу, другие сочувственно улыбались и желали доброй ночи. Пока Бувье поспешно заканчивал беседу в конференц-зале с Максом Ферне, в числе последних вышел аристократ-полковник из Елисейского дворца. Лебель успел уловить его имя, когда представляли сидевших за столом: Сен-Клер де Виллобан. Он остановился перед невысоким, кругленьким комиссаром и оглядел его с плохо скрытым раздражением.

— Надеюсь, комиссар, что вы справитесь с розыском, и незамедлительно, — сказал он. — Мы во дворце будем пристально следить за ходом расследования. И если вам не удастся отыскать этого бандита, то смею вас заверить, последуют кое-какие… неприятности.

И он прошествовал вниз по лестнице. Лебель не сказал ни слова и растерянно замигал.

Ему не хватало внушительной фигуры Бувье, живого воплощения надежности закона. Не был он и остер на язык, как многие из нового поколения следователей, нынче пополнявших кадры: те умели до слез запугать и унизить свидетеля. Он справлялся и без этого.

Допрашивал он мягко, почти извиняясь, и так деликатно выяснял что-нибудь у свидетеля, что тот, сам не свой от казенной грубости, оттаивал и готов был беседовать по душам.

Были у него и другие свойства. До недавнего времени Лебель возглавлял Отдел по расследованию убийств в прославленной и самой мощной европейской Уголовной полиции. Десять лет он прослужил следователем сыскной бригады. За его мягкостью и внешней простоватостью крылся проницательный ум и упрямая хватка человека, не ведающего страха при исполнении долга. Ему угрожали самые отпетые главари французских преступников. В ответ на это Лебель растерянно мигал: казалось, угрозы не пропали даром. Только потом, за тюремной решеткой, у бандитов было время сообразить, что они недооценили человека с мягкими карими глазами и усами щеточкой.

Выслушав полковника Сен-Клера, Клод Лебель замигал, как провинившийся школьник, и ничего не сказал. Он повел порученное дело по-своему, не считаясь ни с чьими репликами.

Морис Бувье вышел из конференц-зала последним. Он хлопнул Лебеля по плечу ручищей, похожей на окорок.

— Ну что, малыш Клод? Вот такие пироги. Чего греха таить, это ведь я предложил поручить дело Уголовной полиции. Другого ничего не оставалось. А то так бы и толкли воду в ступе. Пойдем, поговорим в машине.

Лебель спустился по лестнице следом за ним, и они вдвоем забрались на заднее сиденье «ситроена», ожидавшего во дворе.

Ехали молча. Наконец Бувье заговорил.

— Придется тебе бросить прочие занятия. Все до единого. Расчистишь стол. Я пришлю Фавье и Мальпоста — сдашь им самые неотложные дела. Новый кабинет нужен?

— Да нет, я предпочел бы остаться на своем месте.

— Ладно, пусть так, только теперь у тебя там будет штаб операции «Лови Шакала». Никаких посторонних дел, договорились? Нужен тебе кто-нибудь в помощь?

— Да, Карон, — сказал Лебель.

Карон был из молодых инспекторов: они вместе работали в отделе по расследованию убийств, и Лебель выдвинул его в заместители начальника сыскной бригады.

— Ладно, Карон так Карон. Дать еще кого-нибудь?

— Нет, спасибо. Но Карона придется ввести в курс.

Бувье немного подумал.

— Что ж делать! Чудес не бывает. Ясно, что тебе нужен помощник. И все ж таки погоди часок-другой. Я приеду к себе, позвоню Фрею и испрошу допуск по всей форме. Но больше чтоб никому. Если просочится, на другой день попадет в газеты.

— Никому, кроме Карона, — сказал Лебель.

— Bon. И еще одно, последнее. Как раз перед моим уходом Сангинетти предложил, чтобы всех присутствующих регулярно информировали о ходе дел. Фрей согласился. Мы с Ферне попытались было отбрыкаться, да не вышло. С завтрашнего дня будешь каждый вечер отчитываться в министерстве. Ровно в десять.

— О господи, — сказал Лебель.

— В принципе, — продолжал Бувье с издевкой в голосе, — тебе ведь понадобятся наши ценные советы и указания, вот мы и будем под рукой. Не горюй, Клод, без нас с Ферне там не обойдется, а мы не дадим тебя слопать.

— И так впредь до особых распоряжений? — спросил Лебель.

— Боюсь, что да. Операцию-то, хоть тресни, никак на этапы не разобьешь. Тебе всего-навсего надо обнаружить убийцу прежде, чем он доберется до Большого Шарля. Неизвестно, есть ли у него свое расписание, и если есть, то какое. Может, у него намечено завтра на утро, а может, впереди еще месяц. Либо ты его поймаешь, либо хоть выяснишь, где он и кто такой. А там уже твое дело сторона, все карты в руки ребятам из Аксьон сервис.

— Бандитская свора, — проворчал Лебель.

— Не спорю, — легко согласился Бувье, — но польза от них есть. В жуткое время мы живем, любезный Клод. И обычных-то преступлений пруд пруди, а тут вдобавок еще политическое. И как ни крути, а кое без чего не обойдешься. Вот Аксьон сервис и занимается кое-чем. Словом, ты уж расстарайся и отыщи этого субчика, ладно?

Через десять минут Клод Лебель снова сидел у себя в кабинете. Будь он человеком иного склада, ему пришло бы на ум, что за последние полтора часа его наделили полномочиями, делающими его — пусть на время — самым грозным полицейским в Европе; что, кроме президента и министра внутренних дел, никто не смел отказать ему ни в чем; что он, пожалуй, мог бы мобилизовать французскую армию, если б только удалось сделать это тайком. Пришло бы ему на ум, наверно, и то, что чрезвычайные полномочия были даны в расчете на успех, что в случае успеха его ждут почести, неудача же грозит полным крушением карьеры, как намекнул Сен-Клер де Виллобан.

Но человеком иного склада он не был и ни о чем таком не подумал. Он ломал голову, как бы объяснить Амели по телефону, что его неизвестно до каких пор не будет дома. В дверь постучали. Вошел Люсьен Карон.

— Мне только что позвонили от комиссара Бувье, — начал он. — Велено явиться к вам.

— Все правильно. Впредь до особого распоряжения меня освободили от непосредственных обязанностей и поручили довольно-таки необычное задание. А тебя прикомандировали ко мне.

Он не стал тешить самолюбие Карона и скрыл, что он сам испросил молодого инспектора себе в помощники. На столе зазвонил телефон, он поднял трубку и выслушал.

— Вот-вот, — кивнул он затем Карону, — это звонил Бувье, сообщил, что тебе предоставлен допуск, и теперь можно рассказать, в чем дело. Для начала почитай-ка вот это.

Пока Карон сидел на стуле для подследственных и читал докладную Роллана, Лебель собрал со стола все подшивки и записи и кое-как распихал их по захламленным полкам позади своего кресла. Вообще кабинет был не слишком похож на мозговой центр грандиозной облавы в истории Франции.

Карон дочитал и поднял взгляд.

— Дерьмо, — сказал он.

— Вот именно, дерьмо, да еще какое, — отвечал Лебель, который редко позволял себе крепкие словечки. — И все же, — продолжал он, — послушай, что я тебе скажу вдобавок. Пока еще есть время, а потом его у меня не будет.

За полчаса он кратко описал Карону вечерние происшествия. Карон слушал молча.

— Дьявол, — подытожил он, когда Лебель закончил, — ну и заарканили они вас. — Он с минуту подумал, потом тревожно и озабоченно поглядел на шефа. — Мой комиссар, вы понимаете, что дело-то они спихнули на вас, чтоб самим не рисковать? Вы понимаете, что они с вами сделают, если вы не успеете поймать этого типа?

Лебель печально кивнул.

— Да, Люсьен, понимаю. А что поделаешь? Мне поручена работа. Надо браться за нее, и все тут.

— Да с чего же начинать?

— Начнем с того, что нам с тобой предоставлены широчайшие полномочия, какие только бывали у пары французских полицейских, — со смешком ответил Лебель. — Вот и давай их использовать. Для начала садись-ка вон за тот стол. Бери блокнот и записывай. Моего секретаря придется куда-нибудь перебросить или пока отправить в отпуск. Понадобится — вызовем. Круг посвященных замкнулся. Ты мой помощник, и ты же мой секретарь. Принеси из каптерки раскладушки и белье, умывальные и бритвенные принадлежности. Из столовой пусть принесут молока, сахару и установят здесь кофейный автомат. Кофе нам будет нужен все время. Позвони на подстанцию и скажи, чтобы в наше распоряжение выделили десять внешних каналов и одного телефониста. Если заартачатся, сошлись на самого Бувье. Приготовь мне на подпись циркуляр для рассылки по всем ведомствам, представленным на нынешнем совещании; пусть знают, что ты теперь мой единственный помощник и вправе требовать от них чего угодно.

Карон дописал и поднял глаза.

— Понятно, шеф. За ночь справлюсь. Что самое неотложное?

— Подстанция. Мне там нужен кто потолковее, лучший работник, какой у них есть. Потревожь на дому их кадровика и опять же ссылайся на Бувье.

— Ясно. Что нам от них нужно на первый случай?

— Надо как можно скорее добиться в семи странах прямой связи с начальниками отделов по расследованию убийств. По счастью, я с ними почти со всеми перезнакомился на прошлых совещаниях Интерпола. Если с начальником не знаком, знаю первого заместителя. На худой конец и этот сойдет.

Страны: Соединенные Штаты, то есть федеральный розыск в Вашингтоне, Англия — скотленд-ярдский уполномоченный по уголовному розыску, Бельгия, Голландия, Италия, Западная Германия и Южная Африка. Доберись до руководителей сыска на службе или же дома.

С каждым из них мне нужно лично поговорить утром, от семи до десяти. Разговаривать буду из кабинета связи Интерпола, интервал между разговорами двадцать минут. Внуши им всем, что разговор у меня строго конфиденциальный, а дело первостепенной важности — и, пожалуй, не только для Франции.

Я пока что спущусь в картотеку отдела и проверю, нет ли у нас на подозрении какого-нибудь иностранного убийцы, который орудовал во Франции и не был выловлен. Честно говоря, мне что-то никто в этом роде на ум не идет, и, уж наверно, Роден поостерегся с выбором.

Клод Лебель вышел из кабинета и направился к лестнице. Часы собора Парижской богоматери на том же острове посреди Сены пробили полночь, и наступило 12 августа.

11

Полковник Рауль Сен-Клер де Виллобан приехал домой как раз к полуночи. Перед этим он три часа тщательно составлял и перепечатывал докладную о вечернем совещании в министерстве внутренних дел. Утром она должна лежать на столе генерального секретаря Елисейского дворца.

Особенно увлекаться не стоило: вдруг Лебель и в самом деле отыщет этого типа. Но уж если не отыщет, то неплохо и упредить события; кое-кто, мол, заранее был начеку и имел свои сомнения насчет передачи дела Лебелю.

К тому же Лебель отнюдь не вызвал у него доверия, пустяковый человечишка, решил он про себя. «Несомненно, обладающий безупречным послужным списком» — так сформулировал он это в отчете.

Лично он невысоко ставил шансы убийцы, даже если убийца и вправду где-то притаился. У президента была самая надежная охрана в мире, а в обязанности Сен-Клера при секретариате как раз входила организация публичных выступлений президента и составление его маршрутов. Нечего было и опасаться, что какому-то чужеземному бандиту удастся прорвать эту тщательно и глубоко продуманную систему обеспечения безопасности.

Он отпер парадную дверь квартиры и услышал из спальни голос недавно переехавшей в нему любовницы.

— Это ты, милый?

— Да, дорогая. Конечно, я. Соскучилась?

Сен-Клер оставил папку в передней, вошел в спальню и самодовольно посмотрел на Жаклин. Та призывно улыбнулась в ответ.

Она ненавидела его с первого дня, ненавидела и сейчас. И мужчина-то никудышний, одно утешение, что порядочный болтун. Особенно любил он расписывать свою роль в делах Елисейского дворца.

— Почему ты так задержался? — спросила она. — Я вконец извелась.

Сен-Клер мрачно покачал головой.

— Вот уж об этом, моя дорогая, тебе совершенно незачем знать.

— У, какой ты. — Она отпрянула на другой край постели, надула губки, отвернулась и поджала колени.

— Ну, в чем дело?

— Ни в чем.

— Послушай, дорогая, я был очень занят. Небольшой аврал — пришлось перед уходом привести дела в порядок.

— Не знаю, милый, какие у тебя там важные дела, но ты все-таки мог бы дать мне знать, что задерживаешься. Я целый вечер проволновалась.

— Хорошо, теперь волноваться уже нечего. Похоже, что ОАС не оставила президента в покое, — сказал он. — Сегодня днем раскрыли заговор. Пришлось этим заняться. Вот я и задержался.

— Не выдумывай, милый, с ними давно покончено.

— Покончено, как же! Теперь они наняли иностранного убийцу… Эй, не кусайся!

Через полчаса утомленный любовью полковник Рауль Сен-Клер де Виллобан спал, уткнувшись лицом в подушку, и уютно похрапывал. Любовница его лежала рядом в темноте и смотрела в потолок.

То, что она узнала, ужаснуло ее. Хотя Жаклин и понятия не имела ни о каком заговоре, но важность признаний Ковальского была ей яснее ясного.

Она в молчании ждала двух часов ночи, поглядывая на светящийся циферблат будильника. В два она выскользнула из постели и отключила штепсель отводного телефона.

Прежде чем подойти к двери, она склонилась над полковником и порадовалась, что он не из тех мужчин, которые любят спать в обнимку. Он все храпел.

Жаклин тихо притворила за собой дверь спальни, прошла через гостиную в холл и отгородилась еще одной дверью. Она набрала номер предместья Молитор. Минуту-другую пришлось подождать, потом отозвался сонный голос. Она торопливо проговорила минуты две, удостоверилась, что ее поняли, и повесила трубку. Еще через минуту она снова была в постели и попыталась заснуть.

Ночь напролет начальников уголовного розыска полиции пяти европейских стран, Соединенных Штатов и Южной Африки будили телефонные звонки из Парижа. Отвечали на них большей частью сонно и с раздражением.

Около четырех утра очередь дошла до мистера Энтони Мэлинсона, скотленд-ярдского уполномоченного по уголовному розыску. Он спал у себя дома в Бексли. В ответ на упорное дребезжание телефона у постели он протестующе забурчал, нащупал и снял трубку и проговорил: «Мэлинсон».

— Мистер Энтони Мэлинсон? — спросил чей-то голос.

— У телефона. — Он повел плечами, освобождаясь от простыни, и взглянул на часы.

— Говорит инспектор Люсьен Карон из французской Сюрте насьональ. Я звоню по поручению комиссара Клода Лебеля.

Мэлинсон с минуту подумал: «Лебель? А, да, тот коротышка, возглавляет расследование убийств у них там, в уголовной полиции. С виду невелика пташка, но толк от него был. Здорово помог в той истории с убитым английским туристом два года назад. Если б убийцу сразу не поймали, могли бы выйти осложнения с прессой».

— Ну, знаю комиссара Лебеля, — сказал он, прикрывая трубку ладонью. — В чем дело?

Рядом с ним жена его Лили, потревоженная разговором, забормотала во сне.

— У нас возникло неотложнейшее дело весьма секретного свойства. Я назначен помощником комиссара Лебеля. Дело крайне необычное. Комиссар желал бы иметь с вами личный телефонный разговор через кабинет связи Скотленд-Ярда в девять утра. Вы не смогли бы подойти туда к этому времени и ответить на вызов?

Мэлинсон поразмыслил.

— Это что, ординарный запрос в порядке полицейского сотрудничества? — спросил он. Если так, то обойдутся и телефонной связью Интерпола. В девять часов в Ярде все и все заняты.

— Нет, мистер Мэлинсон, дело обстоит иначе. Речь идет о некотором негласном содействии. Возможно, что дело, которое возникло, никак не касается Скотленд-Ярда. Скорее всего, что так. И если так, то лучше бы обойтись без формального запроса.

Мэлинсон обдумал услышанное.

— Ладно, записываю вызов. На девять часов.

— Очень вам признателен, мистер Мэлинсон.

— Спокойной ночи. — Мэлинсон положил трубку, перевел звонок будильника с семи на полседьмого и снова заснул.

Пока Париж был погружен в предрассветный сон, некий учитель средних лет расхаживал по своей холостяцкой комнатушке. Кругом царил дикий беспорядок: книги, газеты, журналы и рукописи были разбросаны по столу, стульям и тахте, валялись даже на покрывале узкой кровати, задвинутой в нишу в дальнем углу комнаты. В другой нише была раковина, загроможденная немытой посудой.

Когда над восточными предместьями занялся рассвет, учитель наконец присел и подобрал одну из газет. Он снова пробежал глазами передовицу на страничке зарубежных новостей. Она называлась: «Главари ОАС отсиживаются в римском отеле». Прочтя ее еще раз, он решился, набросил легкий дождевик — по утрам уже было холодновато — и вышел из квартиры.

На ближайшем бульваре он подхватил такси и велел шоферу ехать на Северный вокзал. Из такси он вылез на привокзальной площади и помешкал, но, как только машина отъехала, учитель пересек улицу и зашел в ближайшее ночное кафе.

Он заказал кофе и телефонный жетон, оставил кофе на стойке и пошел в конец зала звонить. Справочная соединила его с международной телефонной станцией, и там он спросил номер телефона римского отеля. Получив ответ через минуту, он повесил трубку и вышел из кафе.

Пройдя метров сто, он снова зашел в кафе позвонить: на этот раз он узнал в справочной, нет ли неподалеку от вокзала междугородного переговорного пункта. Разумеется, оказалось, что есть — в почтовом отделении за углом центрального здания вокзала.

На почте он заказал разговор с Римом по раздобытому номеру, не назвав отеля, и прождал двадцать мучительных минут.

— Мне нужен сеньор Пуатье, — сказал он итальянцу, снявшему трубку.

— Какой синьор? — спросил голос по-итальянски.

— Француз. Пуатье. Пуатье…

— Кто? — переспросил голос.

— Француз, француз… — сказали из Парижа.

— Ах, француз. Сейчас, минуточку…

Послышались щелчки, затем усталый голос произнес по-французски:

— Н-нда…

— Слушайте, — торопливо проговорил парижанин. — У меня мало времени. Берите карандаш и записывайте. Начинаю: «Вальми для Пуатье. Шакал накрылся». Повторяю: «Шакал накрылся. Ковальского взяли. Перед смертью раскололся. Все». Ясно?

— Н-нда… — сказал голос. — Передам.

Вальми положил трубку, поспешно оплатил счет и шмыгнул на улицу. Он тут же затерялся в толпе служащих, выплеснувшейся из главного вокзального выхода. Через пару минут после исчезновения Вальми к почте подкатил автомобиль, и двое из ДСТ кинулись внутрь. Они потребовали у телефониста описать звонившего, но его описание годилось на любого.

В Риме Марка Родена разбудили в 7.55; охранник с нижнего этажа потряс его за плечо. Он мигом проснулся и привскочил, отыскивая под подушкой пистолет. Тут же узнав в лицо склонившегося над ним легионера, Роден облегченно фыркнул. Он покосился на ночной столик: восемь, а он еще в постели.

Августовское римское солнце уже высоко стояло над крышами, а ведь за годы в тропиках полковник привык просыпаться в самую рань. Еще бы, неделю за неделей он только и делал, что литрами пил дешевое красное вино, вечерами картежничал с Монклером и Кассоном и даже не имел возможности поразмяться. Неудивительно, что он обленился и стал сонлив.

— Телефонограмма, полковник. Только что позвонили, вроде спешная.

Легионер протянул блокнотный листок, на котором были вразмашку нацарапаны бессвязные фразы Вальми. Роден прочел телефонограмму и выпрыгнул из-под простыни. Он обернул бедра куском полотна — тоже восточная привычка — и перечитал бумажку.

— Ладно. Можете идти.

Легионер отправился на свой этаж.

Роден несколько секунд яростно ругался про себя, комкая листок бумаги. Черт, черт, черт, черт побери Ковальского…

Первые два дня после исчезновения телохранителя он думал, что тот попросту дал тягу. С недавних пор случаи дезертирства участились: рядовой состав убеждался, что ставка ОАС бита, что им не удастся прикончить Шарля де Голля и свергнуть нынешнее французское правительство. Но казалось, что Ковальский-то будет верен до конца. Теперь Ковальского не было в живых, и Роден прекрасно понимал, какая тому выпала смерть.

Однако важнее всего было припомнить, что же именно мог сказать Ковальский. Встреча в Вене, название отеля. Это разумеется. Имена троих участников встречи. Невелика новость для СДЕКЕ. Но что он знал о Шакале? У дверей он не подслушивал, это точно. Он мог сказать, что к ним троим приезжал высокий белокурый иностранец. Факт сам по себе незначительный. Может, это был торговец оружием или кредитор ОАС. Имя его не упоминалось.

Но в телефонограмме Вальми названа условная кличка — Шакал. Откуда? Как это могли выпытать у Ковальского?

Вздрогнув от ужаса, Роден отчетливо припомнил, как они расставались. Они с англичанином стояли в дверях, Виктор — за несколько шагов в коридоре, раздраженный тем, что англичанин приметил его в нише — профессионал провел профессионала, — и ожидал стычки. Что он, Роден, тогда сказал? «Bonsoir, monsieur Chacal». Конечно, будь оно трижды проклято!

Перебрав все в памяти еще раз, Роден сообразил, что настоящего имени убийцы Ковальский никак не мог знать. Знали его только трое. Но все равно, Вальми прав. Раз СДЕКЕ имеет в руках признания Ковальского, то дело накрылось, и переиграть ничего нельзя. Они знают о встрече, знают отель, наверно, уже опросили дежурного: у них есть описание внешности, им известна условная кличка. Вне всякого сомнения, они догадались о том, о чем догадался и Ковальский: что тот белокурый — убийца. С этих пор заслон вокруг де Голля станет еще плотнее; генерал не будет появляться на публике, не будет выезжать из дворца, и убийца до него никак не доберется. Дело конченое: операция накрылась. Придется отозвать Шакала и настоять на возврате денег за вычетом расходов и вознаграждения за потраченное время и хлопоты.

Но прежде всего надо было срочно предупредить Шакала — пусть сматывает удочки. Роден еще не настолько утратил закваску боевого офицера, чтобы посылать подчиненного на задание, успешно выполнить которое стало невозможно.

Он вызвал телохранителя, которому со времени исчезновения Ковальского поручено было каждый день ходить на почтамт, забирать корреспонденцию и по мере надобности звонить оттуда, и подробно наставил его.

К девяти часам телохранитель был на почтамте и заказал телефонный разговор с Лондоном. Прошло двадцать минут, и на вызов ответили. Телефонистка указала французу на переговорную кабину. Он подождал, пока она положит трубку, приготовился говорить и услышал, как — дзз-дзз… пауза… дзз-дзз — звонил телефон в Англии.

В это утро Шакал поднялся рано: у него было много дел. Три своих чемодана он проверил и запаковал накануне вечером. Оставалось только уложить в саквояж губку и бритвенный прибор. Он, как обычно, выпил две чашки кофе, умылся, принял душ и побрился. Затем он запер упакованный саквояж и поставил все четыре вещи у двери.

В своей уютной кухоньке он наскоро позавтракал яичницей, выпил апельсинового соку и еще чашку черного кофе. Грязи и беспорядка он не терпел: остаток молока был вылит в раковину, над нею же расколоты два яйца. Ничто больше до его возвращения испортиться не могло. Апельсиновый сок он допил и выбросил жестянку в мусоропровод. Объедки хлеба, яичная скорлупа и кофейная гуща отправились следом.

Наконец он облачился в тонкую шелковую рубашку и костюм цвета маренго, в карманах которого были документы на имя Дуггана и сто фунтов наличными, надел темно-серые носки и узкие черные мокасины. Туалет завершали неизменные темные очки.

В четверть десятого он взял вещи по две в руку, захлопнул за собой дверь квартиры и спустился по лестнице. До Саут-Одли-стрит идти было недалеко; на углу он остановил такси.

— Лондонский аэропорт, корпус номер два, — сказал он шоферу.

Когда такси отъехало, в его квартире зазвонил телефон.

Было десять часов, когда легионер возвратился в отель возле виа Кондотти и сообщил Родену, что полчаса безуспешно дозванивался в Лондон.

— В чем дело? — спросил Кассон, который слышал разговор с легионером и видел, с каким лицом Роден отправил его обратно на пост.

Три главаря ОАС сидели у себя в гостиной. Роден извлек клочок бумаги из внутреннего кармана и протянул его Кассону.

Кассон прочел и передал бумажку Монклеру. Наконец, оба посмотрели на руководителя, ожидая разъяснений. Их не последовало. Роден глядел в окно на раскаленные римские крыши и задумчиво хмурил брови.

— Когда поступило сообщение? — спросил Кассон.

— Утром, — коротко ответил Роден.

— Надо его остановить, — запротестовал Монклер. — Они же поднимут пол-Франции на розыски.

— Пол-Франции будет искать высокого белокурого иностранца, — спокойно сказал Роден. — В августе во Франции иностранцев больше миллиона. Насколько можно судить, в СДЕКЕ не знают ни его имени, ни внешности, ни паспорта. Кстати, он профессионал и, вероятно, путешествует с фальшивым паспортом. Им еще придется изрядно попотеть, пока они до него доберутся. Немало шансов, что он позвонит Вальми и будет настороже, а там сможет и выехать.

— Если он позвонит Вальми, ему, конечно, будет велено прекратить операцию, — сказал Монклер. — Вальми распорядится.

Роден покачал головой.

— У Вальми нет таких полномочий. Ему приказано принимать информацию от девушки и передавать ее Шакалу, когда тот будет звонить. Больше он ничего делать не станет.

— Но Шакал и сам поймет, что дело его конченое, — возразил Монклер. — Ему надо будет выбираться из Франции после первого же разговора с Вальми.

— В принципе — да, — задумчиво сказал Роден. — Выберется — вернет деньги. Не только у нас, у него тоже много поставлено на карту. Все зависит от того, насколько он уверен в своих расчетах.

— Ты думаешь, у него есть шансы теперь… при таком повороте событий? — спросил Кассон.

— Честно говоря, нет, — сказал Роден. — Но он профессионал. Я тоже, в своем роде. Мы люди особого склада. Как-то не с руки бросать операцию, которую сам же спланировал.

— Ну, так отзови же его, ради бога, — взмолился Кассон.

— Не могу. Отозвал бы, да не могу. Он снялся с места. Он в пути. Как ему хотелось, так и будет. Мы не знаем, где он, не знаем, что у него намечено. Он действует в одиночку. Я даже не могу позвонить Вальми и передать через него указание Шакалу бросить все это дело. Так ведь и Вальми накрыться недолго. Теперь никто не может остановить Шакала. Слишком поздно.

12

Комиссар Клод Лебель вернулся в свой кабинет к шести утра. Усталый, измотанный инспектор Карон в нарукавниках сидел за столом. Перед ним было несколько листов бумаги, испещренных записями.

Лебель прошел к своему столу и плюхнулся в кресло. Хотя не спал он всего сутки, вид у него был усталый, не лучше, чем у Карона.

— Впустую, — сказал он. — Я проглядел все за последние десять лет. Не было у нас политических убийц-иностранцев: разве что Дегельдр пытался орудовать, а он на том свете. Кроме того, он из оасовцев, так у нас и зарегистрирован. Надо полагать, что Роден выбрал кого-нибудь, кто с ОАС никак не связан, и правильно сделал. За десять лет только четверо наемных убийц пытали счастья во Франции. Троих мы изловили. Четвертый отбывает пожизненное где-то в Африке. Опять же все они обычные бандиты, куда им стрелять в президента Франции!.. Я насел на Баржерона из Центрального архива, и они все перепроверяют, но чует мое сердце, что у нас этот тип нигде не значится. Уж это-то Роден поставил себе первым условием, отсюда и танцевал.

— Так что надо начинать из-за рубежа?

— Именно. Такой человек наверняка где-то набивал себе руку. Чего бы стоила его репутация, если б за ней не стоял ряд успешно сработанных дел? Пусть не президенты, но люди видные, не какие-нибудь главари преступного мира. Стало быть, его наверняка где-то кто-то взял на заметку. Обязательно. Что у тебя?

Карон извлек из кипы лист бумаги со списком фамилий и расписанием бесед в левой колонке.

— Договорился со всеми семью, — сказал он.

Следующие три часа Лебель и Карон просидели в цокольном кабинете связи над телефоном.

Переговаривались на переменных частотах и на такой длине волн, что перехват был исключен. Сыщики беседовали между собой, пока в мире пили утренний кофе или прощальный коктейль.

Лебель ничуть не сомневался, что такие люди, как начальники отделов по расследованию убийств, поймут, на что он намекает, хоть и не может сказать в открытую. Во Франции была только одна мишень для первостатейного политического убийцы.

Ответ без исключения был один и тот же. Да, конечно. Перероем все архивы и картотеки. Постараемся позвонить до вечера. Да, кстати, Клод, желаем удачи.

Беспокоили его только англичане. Он не сомневался в Мэлинсоне — свой брат полицейский не подведет. Но он знал, что уже сегодня этим займутся лица куда поважнее Мэлинсона.

Прошло всего семь месяцев с тех пор, как де Голль отбрил Великобританию, порывавшуюся вступить в Общий рынок: 14 января генерал провел на этот счет пресс-конференцию. После нее лондонский Форин офис устами своих политических корреспондентов непрерывно обличал французского президента с жаром едва ли не поэтическим. Об этом был наслышан даже Лебель, хоть политикой и не интересовался. Неужели они теперь воспользуются случаем отплатить Старику?

Лебель с минуту смотрел прямо перед собой, на угасший щиток передатчика. Карон не сводил с шефа спокойных глаз.

— Пойдем, — сказал комиссар, направляясь к двери. — Чего-нибудь перекусим и попробуем соснуть. Покамест с нас взятки гладки.

Уполномоченный Энтони Мэлинсон положил трубку и, нахмурившись, задумался. Он почти всю жизнь прослужил в полиции и отлично понимал, в какую переделку попал Лебель.

— Вот не повезло бедняге, — сказал он вслух. Затем нажал кнопку внутренней связи.

— Да, сэр? — послышался из селектора голос его личного помощника, сидевшего в соседнем кабинете.

— Будьте добры, Джон, зайдите ко мне.

Вошел молодой инспектор уголовного розыска в темно-сером костюме, с блокнотом в руке.

— Джон, вам надо будет отправиться в Центральный архив. Обратитесь там к заведующему, главному инспектору Маркему. У меня к нему личная просьба — потом я с ним объяснюсь, сейчас не имею права. Попросите его просмотреть все имеющиеся материалы об известных нам профессиональных убийцах — англичанах…

— Убийцах, сэр? — Личный помощник смотрел так, будто уполномоченный попросил подобрать материалы обо всех обнаруженных марсианах.

— Да, об убийцах. Не о той — повторите ему лишний раз, — не о той заурядной бандитской сволочи, которая сводила или сводит счеты между своими. Материалы о политических убийцах, Джон. О тех или о том, кто способен прикончить хорошо охраняемого политика или государственного деятеля.

— Это ведь скорее клиентура Особого отдела, сэр.

— Да, знаю. Я и хочу переправить все это в Особый отдел. Но сначала не худо и нам самим произвести обычную проверку. Да, кстати, тот или иной ответ нужен мне к полудню. Договорились?

— Хорошо, сэр, будет сделано…

Личный помощник постучался и вошел около двенадцати.

— Только что звонил главный инспектор Маркем из Центрального архива, — сказал он. — Похоже, что в материалах по уголовным делам нет никого подходящего. Известны семнадцать наемных убийц — уголовников, сэр: десять в тюрьме, семеро на свободе. Но все они состоят при крупных шайках — в Лондоне или других больших городах. Главный инспектор говорит, что ни один не возьмется прикончить политика. Он тоже предложил обратиться в Особый отдел, сэр.

— Ладно, Джон, спасибо. Это все, что мне было нужно.

Пока Мэлинсон писал отчет о проделанной работе, перевалило за половину первого. Он снял трубку и попросил соединить его с уполномоченным Диксоном, начальником Особого отдела.

— Алло, Алек? Тони Мэлинсон. Ты не можешь выкроить для меня минутку? Рад бы, да не выйдет. Нынче у меня на обед один голый сандвич. На днях — обязательно. Нет, мне бы пару минут повидаться с тобой перед твоим уходом. Вот и хорошо, сейчас приду.

Мэлинсон проговорил с Диксоном минут двадцать и опрокинул все его расчеты на спокойный обед в клубе. Уже взявшись за дверную ручку, Мэлинсон снова обернулся.

— Прости, Алек, но это и вправду больше по твоей части. Я со своей стороны думаю, что у нас в Англии такими крупными делами, пожалуй что, и некому заниматься. Тебе надо только проглядеть материалы, а там — телефонируй Лебелю и скажи, что мы ничем помочь не сможем. Вот уж кому на этот раз не завидую.

Уполномоченный Диксон, которому по роду службы приходилось держать на заметке всех английских сумасбродов, способных покуситься на жизнь политика, чувствовал всю безвыходность положения Лебеля еще острее, чем Мэлинсон. Охранять собственных и приезжих деятелей от фанатиков удовольствия мало, но тут хоть имеешь дело с любителями, и не им было тягаться с поднаторевшими профессионалами, подчиненными Диксона.

Куда хуже, если глава государства становится мишенью для отечественной организации закаленных отставных солдат. Однако французы разгромили ОАС, и как специалист Диксон восхищался ими. Но если на горизонте появляется наемный убийца — иностранец, тут хуже некуда. Было одно утешение, и то лишь для Диксона: кандидатур оставалось раз-два и обчелся, и уполномоченный не сомневался, что по материалам Особого отдела среди англичан не окажется такого матерого убийцы, какого разыскивает Лебель.

Мэлинсон ушел, и Диксон вызвал своего личного помощника.

— Передайте, пожалуйста, главному инспектору Томасу, что он понадобится мне в… — он посмотрел на часы, прикидывая, сколько займет у него весьма сокращенный обед, — ровно в два.

Шакал прилетел в Брюссель в начале первого. Он оставил три основных багажных места в автоматической камере хранения на аэровокзале и взял с собой в город только саквояж с предметами первой необходимости, а также гипсом, пластырем и бинтами. Он отпустил такси возле железнодорожного вокзала и пошел в камеру хранения.

Фибровый чемоданчик с винтовкой был на той же полке, куда служитель поставил его неделю назад. Шакал предъявил квитанцию и получил багаж.

Неподалеку от вокзала он отыскал маленькую грязноватую гостиницу, заказал на сутки отдельный номер, заплатил вперед бельгийскими франками, которые выменял в аэропорту, и поднялся к себе. В номере он для пущей надежности запер дверь, налил в таз холодной воды, выложил на постель гипс и бинты и принялся за работу, Когда все было готово, оставалось подождать еще часа два, чтобы гипс затвердел. Это время он просидел у окна спальни, глядя на унылое скопище крыш, покуривая сигареты с фильтром и возложив на стул отяжелевшую ногу. Он то и дело пробовал гипс большим пальцем и каждый раз решал подождать, пока не затвердеет еще немного.

Фибровый чемоданчик из-под винтовки валялся пустой. Остатки бинтов и гипса были упакованы в саквояж на случай, если придется что-нибудь подправлять. Наконец он встал, запихнул дешевый чемоданчик под кровать, проверил, не осталось ли в комнате еще каких-нибудь следов его пребывания, вытряхнул пепельницу в окно и собрался уходить.

Оказалось, что в гипсе поневоле приходится хромать, так что и притворяться не нужно. Спустившись по лестнице, он с облегчением заметил, что неопрятный и заспанный дежурный больше не сидит за конторкой, а удалился в заднюю комнатку — пристроился там пообедать; однако застекленная матовая дверь комнатки, выходившая прямиком к конторке, была распахнута.

Шакал бросил взгляд на входную дверь, убедился, что с улицы никто не идет, половчее прижал саквояж под мышкой, опустился на четвереньки и быстро, бесшумно перебежал по кафельному полу. Из-за летней жары парадная дверь была открыта, и Шакал выпрямился вне поля зрения дежурного на верхней из трех наружных ступенек.

Он кое-как прохромал вниз по ступенькам и по тротуару до перекрестка. Через полминуты его подхватило такси, и он покатил обратно в аэропорт.

С паспортом в руке он появился у столика «Алиталии». Девушка за конторкой улыбнулась ему.

— У вас тут должен быть билет на Милан, заказан два дня назад, фамилия Дугган, — сказал он.

Она проверила списки пассажиров дневного рейса на Милан. Самолет отлетал через полтора часа.

— Да, конечно, — засияла она. — Мейстер Дугган. Билет заказан, но еще не оплачен. Желаете оплатить?

Шакал снова расчелся наличными, получил билет и был уведомлен, что посадку объявят через час.

Все были к нему донельзя предупредительны. Ему помогли усесться в автобус и озабоченно следили, как он проковылял по трапу к дверце самолета. Миловидная итальянская стюардесса встретила его широчайшей улыбкой и устроила на удобном месте в среднем салоне, где сиденья расположены друг против друга.

— Здесь вашей ноге будет посвободнее, — заметила она.

Другие пассажиры, занимая места, старательно обходили ногу в гипсе, а Шакал откинул голову и мужественно улыбался.

В четверть пятого лайнер был на взлетной полосе, и вскоре Шакал уже летел на юг, к Милану.

Главный инспектор Брин Томас вышел из кабинета уполномоченного около трех в преотвратительном настроении. Мало того, что лето, как назло, выдалось на редкость холодное, а тут еще на него навалили новое задание и испортили ему весь день.

Он позвонил двум инспекторам, которые у него были заняты не слишком срочной работой, и велел им по своему примеру бросить все дела и явиться к нему в кабинет. Информировал он их более сжато, чем был информирован сам. Он ограничился сообщением о том, кого искать, но не сказал зачем. Подозрения французской полиции, будто некий тип взялся убить генерала де Голля, не имели никакого отношения к прочесыванию архивов и картотек Особого отдела Скотленд-Ярда.

Самолет Шакала приземлился в миланском аэропорту Линате в начале седьмого. Заботливая стюардесса свела англичанина по ступенькам на гудрон, девушка из группы обслуживания препроводила его в центральное здание аэровокзала. На таможне его приготовления — он переложил составные части винтовки из чемодана в менее подозрительное место — окупились сторицею. Проверка паспорта была формальностью, но, когда чемоданы из багажного отделения, подпрыгивая, проехали по конвейеру и улеглись на таможенную скамью, риск стал нешуточным.

Шакал подозвал носильщика, который выставил три чемодана рядком. Шакал присоединил к ним саквояж. Завидев, как он прохромал к скамье, один из таможенников подошел к нему.

— Синьор? Это весь ваш багаж?

— Ну да, три чемодана и этот саквояж.

— Ценностей, недозволенных вещей не везете?

— Нет.

— Вы по делам, синьор?

— Нет, я приехал отдохнуть, но, пожалуй, заодно придется и подлечиться. Собираюсь поехать на север, на озера.

На таможенника это не произвело впечатления.

— Позвольте ваш паспорт, синьор.

Шакал протянул паспорт. Итальянец внимательно просмотрел его и молча протянул обратно.

— Откройте, пожалуйста, вот этот.

Он указал на один из трех чемоданов. Шакал достал кольцо с ключами, выбрал нужный и открыл чемодан. Носильщик положил его плашмя, чтоб было удобнее открывать. По счастью, это был чемодан с вещами мнимого датского пастора и американского студента. Порывшись в вещах, таможенник оставил без внимания темно-серый костюм, белье, белую рубашку, теннисные туфли, черные полуботинки, защитные очки и носки. Книга на датском языке тоже не заинтересовала его. На обложке было цветное фото Шартрского собора, а датское название, похожее на английское, в глаза не бросалось. Он не разглядел аккуратно зашитого шва в боковой подкладке и не нашел фальшивых документов. При серьезном обыске документы обнаружились бы, но таможенник по-обычному ворошил вещи: настоящий обыск начинается, если подвернется что-нибудь подозрительное. Разобранная снайперская винтовка находилась за метр от него, через конторку, но ему это было невдомек. Он закрыл чемодан и сделал Шакалу знак снова запереть его. Потом быстро расчеркнулся мелом на всех четырех вещах. С делом было покончено, и лицо итальянца расплылось в улыбке.

— Счастливо отдохнуть.

Носильщик пригнал такси, получил хорошие чаевые, и вскоре Шакал мчался в Милан. Он попросил доставить его на Центральный вокзал.

Там он снова подозвал носильщика и проковылял за ним к камере хранения. В такси переложил стальные ножницы из несессера в карман брюк. Он сдал в камеру хранения саквояж и два чемодана, оставив себе тот, где была французская шинель, а также вдосталь свободного места.

Отпустив носильщика, он заковылял в мужской туалет. В длинном ряду умывальных раковин по левую сторону от писсуаров была занята лишь одна. Он опустил чемодан на пол и принялся тщательно мыть руки. Когда туалет на секунду опустел, Шакал метнулся в кабинку и заперся.

Поставив ногу на сиденье унитаза, он минут десять бесшумно расковыривал гипс, пока тот не начал отваливаться, обнажая ватные тампоны, благодаря которым создавалось впечатление сломанной лодыжки, уложенной в гипс.

Дочиста облупив гипс на ноге, он снова надел шелковый носок и узкий кожаный мокасин, примотанный пониже икры. Затем собрал обломки гипса, клочья ваты и отправил их в унитаз. Воду пришлось спускать два раза.

Он пристроил чемодан на крышке бачка, разложил стальные трубки с винтовочными частями между складками шинели, и чемодан постепенно заполнился доверху. Потом он затянул внутренние ремни, чтобы содержимое не побрякивало, запер чемодан и выглянул из-за дверцы. Два человека стояли у раковин, и еще двое у писсуаров. Он вышел из кабинки, повернул к выходу и взбежал по ступенькам в главный вокзальный холл; вряд ли кто из бывших в туалете при всем желании успел бы его заметить.

Он не мог пойти обратно в камеру хранения целым и невредимым, только что выйдя оттуда калекой, и поэтому подозвал носильщика, объяснил ему, что торопится и хочет как можно быстрее обменять валюту, получить багаж и найти такси. Багажную квитанцию он сунул в руку носильщику вместе с тысячей лир, указав ему на камеру хранения. Он знаками объяснил, что пойдет к стойке обмена валюты менять свои английские фунты на лиры.

Итальянец радостно кивнул и отправился за багажом. Шакал обменял свои последние двадцать фунтов на итальянскую валюту, и в этот момент подоспел носильщик с вещами. Через две минуты Шакал был уже в такси, которое неслось в обгон прочих машин через площадь Герцога д'Аоста к отелю «Континенталь».

У приемного окошечка в роскошном парадном холле он сказал дежурному:

— У вас должен быть забронирован для меня номер. Фамилия — Дугган. Заказан по телефону из Лондона два дня назад.

К восьми Шакал не спеша побрился и принял душ у себя в номере. Впереди были коктейль, обед — и скорее в постель, потому что завтра, тринадцатого августа, предстоит тяжелый день.

13

— Ничего.

В кабинете Брина Томаса молодой инспектор захлопнул последнюю папку и перевел взгляд на шефа.

Его коллега закончил проверку с тем же результатом. Томас досмотрел свою долю минут пять назад; теперь он стоял у окна и глядел на огни машин, проносившихся в сумерках.

Голова его болела от табачного дыма и оттого, что приходилось весь вечер звонить и отвечать на звонки: уточнять данные на разных сомнительных лиц, зарегистрированных в отчетах и картотеках. Все было без толку. Либо человек на виду, либо за убийство французского президента явно не возьмется.

— Ладно, значит, на том и порешим, — твердо сказал он, повернувшись от окна. — Мы сделали все, что могли, и по нашим данным нет ни одной годной кандидатуры.

Молодые помощники собрали папки с материалами и направились к двери. Оба они были семейные, а один со дня на день ожидал рождения первенца. Он торопливо вышел, а другой задержался.

— Шеф, мне тут за проверкой пришла в голову одна мысль. Если среди англичан есть такой человек, то в Англии-то он как раз и не станет орудовать. Надо же ему где-нибудь иметь базу. Прибежище, что ли, место, куда вернуться. В своей-то стране такой человек, пожалуй, будет добропорядочным гражданином.

— Ну-ну, — сказал Томас, внимательно глядя на него.

— В общем, по-моему, такой преступник будет орудовать только за границей. Органам безопасности о нем знать неоткуда. Вот в разведке, может, что и слышали.

Томас поразмыслил, потом медленно покачал головой.

— Забудь об этом, парень, и иди домой. Я напишу отчет.

Инспектор ушел, но оброненная им мысль крепко засела у Томаса в голове. Он мог хоть сейчас сесть и отчитаться. Нет, и все тут. Пустой номер. Материалы обследованы, и дело с концом. Но вдруг запрос из Франции имеет какие-то основания? Скорее всего, французы просто так дрожат и трясутся за жизнь своего драгоценного президента. Ну, а если не просто так? Если они и вправду набрели на еле заметный след, если и сами толком не знают, кого ищут, то им небось приходится наводить сейчас справки по всему свету. Сто против одного, что этого убийцы и в заводе нет, а если есть, то он родом из какой-нибудь страны, где политические убийства в обычае. Но что, если французы напали-таки на след? И если убийца все-таки англичанин или хотя бы родом из Англии?

Главному инспектору Брину Томасу до пенсии оставалось два года. Чтоб ненароком не оскандалиться под занавес, лучше выверить все. Томас снял трубку и назвал номер…

Двое мужчин встретились после восьми, чтобы распить бокал-другой в тихом кабачке у реки. Они поговорили о регби, и Томас заказал выпивку. Но Ллойд догадывался, что вряд ли сотрудник Особого отдела зазвал его в прибрежный кабачок, чтобы потолковать о спорте. К тому же до начала сезона оставалось еще два месяца. Бармен пододвинул к ним бокалы, они отпили по глотку, и Томас сделал головой знак в сторону террасы над причалом.

— Тут такое дело, дружище, — начал Томас. — Я подумал, может, ты пособишь.

— Что ж… если смогу, — отозвался Ллойд.

Томас рассказал про запрос из Парижа и про тщетные поиски по материалам уголовного архива Особого отдела.

— Мне пришло в голову, что если это не блеф и такой англичанин существует, то он скорее всего здесь, у нас, ни во что не замешан, понимаешь. Ему сподручнее орудовать только за границей. Но следы-то он оставлял, а значит, мог попасть на заметку Службе.

— Службе? — спокойно переспросил Ллойд.

— Ладно тебе, Барри. Мало ли что мы про кого знаем. — Томас говорил чуть слышно. — Как-никак я главный инспектор Особого отдела. Ты же не можешь таиться от всех на свете, верно?

Ллойд смотрел в бокал.

— Это что, официальный запрос?

— Нет, мне этого никто не поручал. Французский запрос тоже неофициальный, от Лебеля к Мэлинсону. Тот ничего не отыскал в Центральном архиве, так и сообщил французам, но все ж таки переговорил с Диксоном. А Диксон попросил меня проверить на скорую руку. Все втихую, понимаешь? Иногда приходится и так. Это дело тонкое. Чтоб не просочилось в прессу, туда-сюда. Скорее всего, мы Лебелю ничего не сможем подсказать. Я просто решил для очистки совести напоследок обратиться к тебе.

— Предполагают, что он охотится за де Голлем?

— Надо думать, что так, судя по характеру запроса. Но французы темнят. Очевидно, опасаются гласности.

— Очевидно. А почему бы им не связаться прямо с нами?

— Запрос об имени возможного убийцы поступил по прямому проводу, на высшем уровне. Лебель обратился лично к Мэлинсону. Должно быть, у французской разведки просто нет личных контактов с вашим сектором.

Если Ллойд и заметил намек на заведомо никудышные отношения между СДЕКЕ и Интеллидженс сервис, то виду не подал.

— Что скажешь? — спросил Томас немного погодя.

— Забавно, — сказал Ллойд, уставившись на другой берег. — Примерно в январе 61-го года диктатора Доминиканской Республики Трухильо убили на глухой дороге в окрестностях Сьюдад-Трухильо. Сообщалось, что убили партизаны: врагов у него хватало. Тогда как раз прибыл оттуда наш человек, и мы с ним сидели в одном кабинете, пока его куда-то не перебросили. Он рассказывал, что, по слухам, машину Трухильо остановили одним винтовочным выстрелом — потом уже подбежали из засады, взорвали автомобиль и добили диктатора. Выстрел был поразительный: со ста пятидесяти ярдов по мчащейся машине. Пришелся точно в водительский ветрячок — все остальные окна были из пуленепробиваемого стекла. Сам автомобиль бронирован. Шоферу пробило горло, и машина перевернулась. Тут-то и подоспели партизаны. Любопытно, что, по слухам, стрелял англичанин.

Последовала долгая пауза.

— Тот … человек… о котором ходили слухи… Фамилию его он не называл?

— Может, и называл. Не помню. Говорили мы между делом, в офисе было столпотворение, а что нам карибский диктатор?

— Разговоры разговорами, а донесение-то он по этому поводу составлял?

— Должно быть. Это у нас принято. Только учти, это был обычный слух, не более того. Мало ли что болтают! А мы принимаем во внимание только факты, надежную информацию.

— Но хоть где-то это зафиксировано?

— Наверно, да, — ответил Ллойд. — Сущий пустяк, слухи. Они там на своем острове только слухами и пробавляются.

— А ты не мог бы поднять старые отчеты? Поглядеть, нет ли там фамилии этого стрелка?

Ллойд оторвался от перил.

— Ты поезжай домой, — сказал он главному инспектору. — Я тебе позвоню, если отыщется что-нибудь дельное.

— Заранее спасибо, — сказал Томас, пожимая Ллойду руку. — Может быть, все это пустое. Но чем черт не шутит!

Когда Томас и Ллойд беседовали над водами Темзы, а Шакал смаковал последний глоток «дзибальоне» в ресторане на крыше миланского отеля, комиссар Клод Лебель присутствовал на первом рабочем совещании в конференц-зале французского министерства внутренних дел.

Кругом были те же лица, что и сутки назад. Во главе стола сидел министр внутренних дел, по сторонам — начальники ведомств. Лебель занимал место напротив министра, и перед ним лежала тощая папка. Министр коротко кивнул, подавая знак начинать.

Первым выступил начальник канцелярии министерства. За истекшие сутки, доложил он, все таможенники на всех пограничных пунктах Франции получили указание обыскивать при въезде багаж высоких белокурых мужчин-иностранцев. Предписано особо тщательно проверять их паспорта: агенты будут просматривать каждый на случай подделки. Туристы и бизнесмены, приезжающие во Францию, могут и заметить внезапное усиление бдительности на таможнях, но вряд ли кто-нибудь из подвергнутых обыску сообразит, что по всей стране взяты под особый надзор высокие блондины. Если какой-нибудь дотошный журналист сделает запрос, ему объяснят, что это всего лишь обыкновенная выборочная проверка. Впрочем, никакого запроса, вероятно, не будет.

Сангинетти сделал еще одно сообщение. Предлагалось рассмотреть вопрос о возможности захвата одного из главарей ОАС в Риме. На Кэ д'Орсэ, в министерстве иностранных дел, этому решительно воспротивились, а президент их поддержал. Таким образом, этот способ выпутаться из затруднений отпал.

Генерал Гибо от имени СДЕКЕ сообщил, что в результате самой доскональной проверки разведывательных архивов не удалось обнаружить ни одного профессионального политического убийцы вне круга ОАС и лиц, с нею связанных; все же известные убийцы были наперечет.

Начальник архивного управления сообщил, что поиски в картотеках французских преступников дали те же результаты, причем проверены не только французы, но и иностранцы, пытавшиеся действовать во Франции.

Затем сделал сообщение глава ДСТ. В половине восьмого утра был перехвачен телефонный звонок с почты близ Северного вокзала в римский отель, где находятся трое главарей ОАС. С тех пор как они там засели восемь недель назад, телефонистам международных линий была дана инструкция немедля сообщать обо всех звонках по этому номеру. Но утренний дежурный замешкался. Он принял заказ, не заметив, что номер значится в особом списке. Он соединил абонента и только потом позвонил в ДСТ. Однако у него все же хватило смекалки подслушать разговор. Телефонограмма гласила: «Вальми для Пуатье. Шакал накрылся. Повторяю. Шакал накрылся. Ковальского взяли. Перед смертью раскололся. Все».

В зале несколько минут стояло молчание.

— Откуда они узнали? — спокойно спросил Лебель с дальнего конца стола.

Все взгляды обратились к нему, и только полковник Роллан в глубокой задумчивости смотрел перед собой.

— Дьявол, — отчетливо выговорил он, не сводя взгляда со стены.

Все перевели глаза на шефа Аксьон сервис.

Полковник встрепенулся.

— Марсель, — коротко сказал он. — Чтобы получить Ковальского из Рима, мы использовали в качестве приманки его старого друга, некоего Жожо Гжибовского с женой и дочерью. Мы держали их всех под превентивной охраной, пока не взяли Ковальского. Тогда им было позволено вернуться домой. От Ковальского мне требовалась только информация о шефах. Тогда еще не было оснований подозревать заговор с участием этого Шакала. Потом, конечно, все переменилось. Должно быть, этот поляк Жожо уведомил агента Вальми. Моя оплошность.

— Вальми задержали на почте? — спросил Лебель.

— Нет, мы опоздали на пару минут и упустили его из-за нерасторопности телефониста, — ответил шеф ДСТ.

— Ряд непростительных упущений, — вдруг отчеканил полковник Сен-Клер де Виллобан. На него обратились недружелюбные взгляды.

— Мы действуем ощупью, наудачу, против неизвестного врага, — сказал генерал Гибо. — Если господину полковнику угодно руководить операцией и взять на себя всю ответственность…

Полковник из Елисейского дворца листал свои бумаги, будто в них было кое-что поважнее и посущественнее, чем скрытая угроза шефа СДЕКЕ. Но он понял, что его замечание было не из удачных.

— В известном смысле, — задумчиво произнес министр, — может быть, оно и к лучшему, пусть знают, что их наемный убийца раскрыт. Ведь им теперь наверняка придется отменить операцию.

— Именно, — сказал Сен-Клер, стараясь загладить промах. — Министр совершенно прав. Они с ума еще не сошли.

— А он, собственно, не раскрыт, — спокойно сказал. Лебель. Про него почти позабыли. — Мы до сих пор не знаем его имени. Предупрежденный, он лишь примет дополнительные, усиленные меры предосторожности. Фальшивые бумаги, грим, переодевание…

Оптимизм, который зародился было за столом после замечания министра, тут же улетучился. Роже Фрей с уважением поглядел на низкорослого комиссара.

— Я думаю, господа, что нам лучше всего будет выслушать комиссара Лебеля. В конце концов, именно он возглавляет расследование. Мы лишь должны по мере возможности помогать ему.

После такого поощрения Лебель доложил о мерах, принятых за сутки. После полной проверки всех французских источников он все больше укрепляется во мнении, что этот иностранец может оказаться на заметке лишь у какой-нибудь иностранной полиции, если он вообще взят на заметку. Согласно разрешению министра, он наводит справки за пределами Франции. Имел ряд конфиденциальных бесед по линии Интерпола с полицейским начальством семи стран.

— Ответы поступили сегодня в течение дня, — заключил он. — Вот они: из Голландии — нужными сведениями не располагают. Из Италии — известны несколько наемных убийц, но все они под началом у мафии. В ответ на секретный запрос из жандармерии римский главарь мафии заверил, что ни один из их людей без приказа не пойдет на политическое убийство, а мафия не занимается убийствами иностранных государственных деятелей. — Лебель поднял глаза. — Лично я склонен этому верить. Из Англии пока сведений нет, но расследование препоручено другому ведомству, Особому отделу, проверка продолжается.

— Как всегда, по-черепашьи, — проворчал Сен-Клер.

Лебель расслышал его и снова поднял голову.

— Зато они все доводят до конца, наши английские друзья. Не нужно недооценивать Скотленд-Ярд. — И он продолжал чтение: — Америка. Две кандидатуры. Один — подручный крупного международного торговца оружием, базирующегося во Флориде, в Майами. Был морским пехотинцем, затем — агентом ЦРУ в Карибском районе. Отчислен за убийство в драке кубинского эмигранта перед самым вторжением на Плайя-Хирон. Кубинец должен был командовать одним из отрядов десанта. Потом этого бывшего агента подобрал торговец оружием, один из тех, кого ЦРУ неофициально использовало для снабжения плайя-хиронских интервентов. Босс, очевидно, использовал его, чтобы устранить двух конкурентов, убийства которых до сих пор не расследованы. Видимо, в торговле оружием конкуренция жесточайшая. Имя этого человека — Чарлз (Чак) Арнольд. В настоящее время выясняется его местонахождение.

Второй — некто Марко Вителлино, в прошлом личный телохранитель главаря нью-йоркской мафии Альберта Анастасиа. Его босса пристрелили в парикмахерском кресле в октябре 57-го, и Вителлино бежал из Штатов, опасаясь за свою жизнь. Осел в Венесуэле, в Каракасе. Пытался организовать собственный рэкет, но успеха не имел. Тамошний преступный мир не дает ему хода. Если он на полной мели, то за сходную цену возьмется убивать по заданию иностранной организации.

В зале была тишина. Четырнадцать человек слушали, затаив дыхание.

— Бельгия. Одна кандидатура. Убийца-маньяк, ранее служил у Чомбе в Катанге. В 1962 году был захвачен в плен отрядами ООН и выслан из Конго. В Бельгию ему путь закрыт: над ним висит обвинение в убийстве. Типичный наемник, но убийца ловкий и опасный. Вероятно, тоже эмигрировал в Центральную Америку. Зовут Жюль Беранже. Бельгийская полиция уточняет, где он может находиться.

ФРГ. Один возможный вариант. Ганс Дитер Кассель, бывший оберштурмбанфюрер СС, осужденный в двух странах за военные преступления. После войны жил в Западной Германии под чужим именем и действовал по заданиям подпольной организации бывших эсэсовцев — ОДЕССА. Подозревается в убийстве двух левых социалистов, которые требовали от правительства более энергично расследовать военные преступления. Был обнаружен, но успел бежать в Испанию, предупрежденный высокопоставленным полицейским чином: тому это стоило места. Предположительно — живет на отдыхе в Мадриде… — Лебель снова поднял взгляд. — Кстати, он староват для такого дела. Ему пятьдесят семь… Наконец, Южная Африка. Одна кандидатура. Профессиональный наемник. Зовут Пиит Шуипер. Тоже из головорезов Чомбе. Отличный стрелок и явно предпочитает действовать без помощников. В последний раз о нем слышали после краха катангских сепаратистов, в начале этого года: его выслали из Конго. Вероятно, застрял где-то в Западной Африке. Южноафриканский Особый отдел продолжает поиски.

Он замолк и поднял голову. Четырнадцать человек вокруг стола глядели на него пустыми глазами.

— Конечно, — сказал Лебель извиняющимся тоном, — боюсь, что все это очень расплывчато. Во-первых, я навел справки только в семи наиболее вероятных странах. Шакал может быть швейцарцем, австрийцем или еще кем-нибудь. Затем, из трех стран сообщили, что у них никого нет на примете. Они могли ошибиться. Может быть, Шакал — англичанин, голландец или итальянец. Или же южноафриканец, немец, бельгиец, американец, но не из числа упомянутых. Почем знать! Приходится брести ощупью и надеяться на удачу.

— На одних надеждах далеко не уедешь, — резко бросил Сен-Клер.

— Может быть, полковник имеет предложить что-нибудь другое? — вежливо спросил Лебель.

— Лично я полагаю, что убийцу, несомненно, отозвали, — ледяным тоном сказал Сен-Клер. — Теперь, когда его план раскрыт, ему никак не подобраться к президенту. И сколько бы там Роден и его присные ни обещали заплатить этому Шакалу, они теперь потребуют деньги назад и отменят операцию.

— Вы полагаете, что убийцу отозвали, — мягко заметил Лебель, — но полагать и надеяться — это примерно одно и то же. Я предпочел бы пока что продолжать расследование.

— В какой стадии находится расследование в данный момент, комиссар? — спросил министр.

— В настоящий момент, господин министр, полицейские управления тех стран, из которых поступили данные, высылают по телексу полные досье. По моим расчетам, завтра к середине дня все они будут здесь. Фотоснимки также вышлют по телеграфу. В нескольких странах полиция продолжает розыски с целью установить местонахождение подозреваемых лиц.

— Не желает ли еще кто-нибудь высказаться? — спросил Фрей. Роллан поднял и опустил руку.

— В Мадриде мы имеем своего резидента, — сказал он. — В Испании осело немало оасовцев, приходится за ними следить. Мы можем все разузнать об этом нацисте Касселе, не прибегая к услугам западных немцев. Как я понимаю, наши отношения с боннским министерством иностранных дел все еще не блестящие.

— Спасибо, — сказал полицейский комиссар, — было бы очень кстати, если б вы смогли выследить этого Касселя. Прибавить ничего не имею: хотелось бы только, чтобы все ведомства и в дальнейшем содействовали мне так же, как в прошлые сутки.

— Что ж, до завтра, господа, — отрывисто сказал министр и поднялся, собирая свои бумаги. Совещание закрылось.

Снаружи, на лестнице, Лебель с облегчением вдохнул полной грудью теплый ночной воздух Парижа. Часы пробили двенадцать, и наступил вторник, 13 августа.

В самом начале первого Барри Ллойд позвонил главному инспектору Томасу домой в Чизуик. Томас как раз собрался погасить ночник, решив, что звонок из Интеллидженс сервис будет утром.

— Я разыскал копию того донесения, — сказал Ллойд. — В общем-то, я был прав. В ней упоминается о слухе, который тогда разнесся по острову. Подшито к делу и тут же помечено: «Не придавать значения». Я же говорил, мы тогда были по уши в других делах.

— Имя упоминается? — спросил Томас вполголоса, чтобы не потревожить спящую жену.

— Да, с острова примерно в то же время исчез английский бизнесмен. Может, он был и ни при чем, но вокруг его имени ходили пересуды. Некий Чарлз Калтроп.

— Спасибо, Барри. Утром пойду по следу. — Он положил трубку.

Для порядка Ллойд составил краткую докладную о запросе и предоставленной информации и положил ее в «исходящее». Рано поутру дежурный чиновник с минуту недоуменно разглядывал ее, и так как дело касалось Парижа, то докладная была подложена к пачке бумаг для французского отдела Форин офис, а всю пачку надлежало по обыкновению представить утром на личный просмотр начальнику Франции.

14

Шакал встал, как обычно, в половине восьмого, выпил поданный в постель чай, умылся, принял душ и побрился. Одевшись, он извлек из-за подкладки чемодана пачку с тысячу фунтов, переложил ее в нагрудный карман и спустился позавтракать. В девять он вышел из отеля на виа Мандзони. Два часа он ходил по банкам, частями обменивая английскую валюту. Двести фунтов он обменял на итальянские лиры, а остальные восемьсот — на французские франки.

Покончив с этим делом, Шакал устроил перерыв и выпил чашку «эспрессо» на веранде кафе. Затем продолжил поиски. После долгих расспросов он оказался на захолустной улочке Порта Гарибальди, рабочего района вокруг вокзала Гарибальди. Здесь он нашел то, что искал: блок закрытых гаражей. Один из них он снял у владельца, который держал бензоколонку на углу улицы. За два дня пришлось заплатить десять тысяч лир — вовсе не дешево, но за короткий срок дерут вдвое.

В ближайшей скобяной лавчонке он купил спецовку, ножницы для резки металла, несколько ярдов тонкой стальной проволоки, паяльник и с фут припоя. Все это он уложил в брезентовый саквояж, купленный там же, и оставил саквояж в гараже. Ключ от гаража он положил в карман и пошел обедать в тратторию ближе к центру города, в более фешенебельном районе.

Около двух, договорившись по телефону из траттории, он подъехал на такси к маленькой и не слишком преуспевающей фирме проката автомобилей. Здесь он нанял подержанную «альфу-ромео», двухместную модель 1962 года. Шакал объяснил, что в ближайшие две недели хочет отдохнуть и проехаться по Италии и возвратит машину перед отъездом из страны.

Оттуда он приехал на «альфе» в «Континенталь», припарковался на гостиничной стоянке, поднялся в номер и забрал чемодан с разобранной снайперской винтовкой. Вскоре после чая он снова был на боковой улочке возле запертого гаража.

Он тщательно запер за собой дверь, подключил паяльник к патрону в потолке, пристроил на полу мощный фонарь так, чтобы машина освещалась снизу, и принялся за работу. Два часа он старательно припаивал тонкие стальные трубки с винтовочными частями к шасси «альфы». Шакал не зря выбрал «альфу»: порывшись в Лондоне в автомобильных журналах, он выяснил, что из всех итальянских машин у «альфы» особенно массивные стальные шасси с глубокими внутренними пазами.

Когда он кончил, спецовка была вся в масле, а руки ныли от напряжения: пришлось натуго обматывать шасси проволокой. Зато все в порядке. Трубки почти невозможно было обнаружить, разве что при внимательном осмотре машины снизу; к тому же их скоро запорошит пылью и облепит грязью.

Он уложил спецовку, паяльник и остатки проволоки в брезентовый саквояж и зарыл его в груду старого тряпья в дальнем углу гаража. Ножницы для резки металла он положил в перчаточное отделение.

Над городом снова сгущались сумерки, когда он наконец вырулил из гаража «альфу» с чемоданом в багажнике. Он закрыл и запер дверь гаража, положил ключ в карман и поехал обратно в отель.

Через двадцать четыре часа после прибытия в Милан Шакал снова был в своем номере и принимал душ, смывая дневную усталость: натруженные руки он отмочил в тазу с холодной водой, затем переоделся к обеду и отправился в коктейль-холл выпить свое излюбленное кампари с содовой.

По пути он остановился возле окошечка дежурного и попросил после обеда приготовить счет, а утром разбудить его в половине шестого и подать чаю.

Он снова роскошно пообедал, заплатил по счету оставшимися лирами и в двенадцатом часу уже спал.

Сэр Джаспер Квигли был начальником Франции — не в том буквальном смысле, что распоряжался страной за проливом, о дружбе с которой на его веку было немало говорено, хоть дружба и не клеилась, — нет, он возглавлял отдел Форин офис, занятый изучением происшествий, устремлений, деяний, а зачастую и умыслов, имеющих место в этой треклятой стране; и все это с тем, чтобы докладывать о них первому заместителю министра, а там и самому ее величества министру иностранных дел.

Он удовлетворял всем основным требованиям, иначе не получил бы этого назначения: долгая, отмеченная наградами дипломатическая карьера за пределами Англии, неизменное здравомыслие в политических суждениях, нередко ошибочных, но всегда увязанных с соображениями начальства: словом, беспорочная служба, вызывающая законную гордость. За ним не числилось ни нашумевших ошибок, ни неуместной правоты, он никогда не поддерживал опальных взглядов и не выдвигал никаких мнений, не справившись прежде, что думают наверху.

Женитьба на перезрелой дочери начальника канцелярии берлинского консульства (впоследствии помощника заместителя государственного секретаря) тоже отнюдь не повредила. Это помогло кое-кому закрыть глаза на неудачный меморандум из Берлина в 1937 году: в нем утверждалось, что перевооружение Германии не будет иметь никаких политических последствий для Западной Европы.

Вернувшись в Лондон во время войны, он некоторое время заведовал балканским отделом Форин офис, затем молодого Квигли перевели во французский отдел.

Здесь он отличился, громче всех требуя британской помощи генералу Жиро в Алжире. Из этого вышла бы отличная политика, если бы всех не обошел другой, скороспелый французский генеральчик, живший в Лондоне и все пытавшийся сколотить какие-то вооруженные силы под названием Свободная Франция. Зачем Уинстону понадобился этот тип, никто из профессиональных дипломатов так никогда и не понял.

Конечно, все французы — шваль на один покрой. Никто не смог бы сказать про сэра Джаспера, получившего в 61-м титул пэра за свои заслуги на дипломатическом поприще, что ему не хватает главнейшего качества, потребного для настоящего начальника Франции. У него была врожденная неприязнь к Франции и всему французскому. Однако это были еще цветочки по сравнению с теми чувствами, которые он испытывал к особе французского президента после пресс-конференции 14 января 1963 года, когда де Голль преградил Англии путь в Общий рынок и это стоило сэру Джасперу двадцати минут неприятной беседы с министром.

В дверь постучали. Сэр Джаспер отпрянул от окна. Он взял с бювара и поднес к глазам тонкий синий листок, будто его застали за чтением.

— Войдите.

В кабинет вошел младший сотрудник, притворил за собой дверь и приблизился к столу.

Сэр Джаспер поглядел на него поверх серповидных очков.

— А, Ллойд. Я тут как раз просматриваю вашу вечернюю докладную. Интересно, интересно. Высокопоставленный французский сыщик направляет неофициальный запрос высокопоставленному чину британской полиции. Тот переправляет его не кому-нибудь, а главному инспектору Особого отдела, а этот находит возможным проконсультироваться — неофициально, разумеется, — с младшим чином разведывательной службы. М-м-м?

— Да, сэр Джаспер.

Ллойд уперся взглядом в невзрачную фигурку дипломата, стоящего у окна и изучающего его докладную, будто она только что попалась ему на глаза. Он, во всяком случае, понял, что сэр Джаспер отлично знаком с содержанием докладной и что, вероятно, его бесстрастный вид — не более чем поза.

— А этот младший чин находит возможным по собственной инициативе, не консультируясь с начальством, высказывать свои предположения сотруднику Особого отдела. Предположения — помимо всего прочего, бездоказательные, — что британский гражданин, очевидно бизнесмен, на самом деле может быть хладнокровным убийцей. М-м-м?

«Какого дьявола надо этому старому хрычу?» — подумал Ллойд.

Вскоре это выяснилось.

— Я недоумеваю, любезный Ллойд, каким образом об этом запросе — неофициальном, разумеется, — сделанном вчера утром, глава министерского отдела, имеющего самое близкое касательство к французским делам, узнает лишь сутки спустя. Странное положение вещей, вы не находите?

— Со всем должным уважением, сэр Джаспер, вынужден заметить, что адресованный мне запрос главного инспектора Томаса — как вы заметили, неофициальный — был сделан вчера в девять вечера. Докладная составлена в полночь.

— Справедливо, справедливо. Но я успел заметить, что вы поторопились ответить на запрос еще до полуночи. Не могли бы вы мне это разъяснить?

— Мне казалось, что запрос о каналах, вернее, возможных каналах расследования относится к разряду обычного межведомственного сотрудничества, — ответил Ллойд.

— Да неужели, да неужели? — Сэр Джаспер оставил мягко вопросительный тон и дал волю гневу. — Но, очевидно, не относится к разряду межведомственного сотрудничества вашей службы с французским отделом, м-м-м?

— Мой отчет у вас в руках, сэр Джаспер.

— Поздновато, сэр. Поздновато.

Ллойд решил не остаться в долгу. Он знал, что если допустил ошибку, не посоветовавшись с начальством, прежде чем позвонить Томасу, то советоваться надо было с собственным шефом, а не с сэром Джаспером Квигли. А глава Интеллидженс сервис стяжал любовь сотрудников и неприязнь чинуш из Форин офис тем, что никому не позволял распекать своих подчиненных.

— Поздновато для чего, сэр Джаспер?

Сэр Джаспер метнул на него яростный взгляд. Он не собирался попадать в ловушку, выдав, что поздновато для того, чтобы помешать сотрудничеству с Томасом и ответу на его запрос.

— Вы, разумеется, отдаете себе отчет, что речь идет о добром имени британского гражданина. О человеке, против которого нет и тени подозрения, не говоря уж об уликах. Не кажется ли вам, что несколько странно подобным образом порочить доброе имя, а судя по характеру вопроса, и репутацию человека?

— Я не думаю, что сообщить чье-то имя главному инспектору Особого отдела для целей дополнительного расследования — значит опорочить его, сэр Джаспер.

Дипломат плотно сжал губы, сдерживая злобу. Нахальный щенок, еще и вывернуться норовит. За ним нужен глаз да глаз. Он взял себя в руки.

— Понятно, Ллойд. Понятно. Но, даже учитывая ваше очевидное рвение — весьма похвальное рвение, разумеется, — все-таки можно было ожидать, что вы с кем-нибудь посоветуетесь, прежде чем очертя голову кидаться на помощь Особому отделу?

— Вы спрашиваете, сэр Джаспер, почему я не посоветовался с вами?

Сэр Джаспер остервенел.

— Да, сэр, спрашиваю, сэр. Именно это самое я и спрашиваю.

— Сэр Джаспер, при всем уважении к вашему чину, я, однако, вынужден обратить ваше внимание на тот факт, что я состою в штате разведывательной службы. Если вас не устраивает мой вчерашний образ действий, то уместнее будет жаловаться на меня моему начальству, а не мне лично.

Уместнее? Уместнее? Этот выскочка и молокосос смеет указывать начальнику Франции, что уместно, а что неуместно?

— Так оно и будет, сэр, — отрезал сэр Джаспер, — так оно и будет. В самых резких выражениях.

Не спросив разрешения, Ллойд повернулся и вышел из кабинета. Он почти не сомневался, что его ждет нагоняй от Старика, и оправдываться он мог разве тем, что запрос Брина Томаса показался ему неотложным, а проволочка могла оказаться губительной. Если Старик решит, что надо было использовать обычные каналы, то ему, Ллойду, здорово влетит. Но по крайней мере влетит от Старика, а не от Квигли. А, черт бы побрал Томаса!

Однако сэр Джаспер был в большом сомнении, жаловаться или нет. Ему могло не поздоровиться от острого на язык шефа Интеллидженс сервис: ведь офицера разведки вызвали, не испросив на то разрешения. Кроме того, глава Интеллидженс сервис, по слухам, был весьма близок кое с кем на самом верху.

— Что напортили, то напортили, — заметил сэр Джаспер в начале второго своему гостю за ленчем в клубе. — Видно, уж они пойдут дальше и примутся сотрудничать с французами. Надеюсь, они их до смерти не загоняют, а?

Шутка была хорошая, и он повеселился на славу. К несчастью, он недооценил своего гостя, который тоже был весьма близок кое с кем на самом верху.

Личный доклад главного уполномоченного британской полиции попался на глаза премьер-министру около четырех, когда он вернулся к себе на Даунинг-стрит, 10, после парламентских дебатов; и почти одновременно его ушей достигла шутка сэра Джаспера.

В десять минут пятого в кабинете главного инспектора Томаса зазвонил телефон.

Томас с самого утра пытался выследить человека, о котором он не знал ничего, кроме имени. Как обычно при выяснении личности — если точно известно, что человек был за границей, — начал он с паспортного стола.

Наведавшись туда к девяти утра, времени открытия, Томас раздобыл у них фотокопии заявлений шести Чарлзов Калтропов о выдаче паспорта. Увы, все это были разные лица, с различными вторыми именами.

Провинциальные Калтропы отпали; из двух лондонских один оказался зеленщиком в Кэтфорде и стоял за прилавком, когда два тихих человека в штатском явились побеседовать с ним. Жил он над своим магазином и паспорт представил через несколько минут. В паспорте не было никаких свидетельств о пребывании владельца в Доминиканской Республике. Расспросив его, сыщики убедились, что он даже не знает, где это такой остров.

С последним Калтропом дело обстояло сложнее. Заявление о выдаче паспорта было подано четыре года назад; по указанному в нем хейгетскому адресу находился многоквартирный дом. В домоуправлении подняли архивы и выяснили, что жилец съехал в декабре 1960 года. По какому адресу, указано не было.

Тут-то и пригодилось, что Томас знал его второе имя. Поиски в телефонной книге не дали ничего, зато на главном почтамте Томасу как представителю Особого отдела сообщили, что некий Ч. Г. Калтроп абонирует не зарегистрированный в телефонной книге номер в Западном Лондоне. Инициалы совпадали с именами искомого Калтропа: Чарлз Гарольд. Тогда Томас связался с регистрационным столом нужного района.

Да, сказал ему голос из районной регистратуры, действительно, мистер Чарлз Гарольд Калтроп снимает квартиру по такому-то адресу и числится в этом районе в списках избирателей.

Затем отправились к нему на квартиру. Она была заперта, и на звонки никто не отвечал. Никто из соседей, по-видимому, не знал, куда отлучился мистер Калтроп. Когда наряд ни с чем вернулся в Скотленд-Ярд, Томас испробовал другой подход. Он обратился в налоговое управление: нельзя ли проверить по ведомостям платежные взносы некоего Чарлза Гарольда Калтропа, домашний адрес такой-то. Просьба уточнить, где он служит и где служил последние три года.

Тут-то и зазвонил телефон. Томас снял трубку, назвался и несколько секунд слушал.

— Меня? — спросил он. — То есть как, лично? Да, конечно, выхожу. Пять минут у меня есть? Сейчас буду.

Звонил Джеймс Харроуби, начальник охраны премьер-министра. Он встал, когда вошел Томас.

— Заходите, Брин. Рад вас видеть.

— В чем дело? — спросил Томас. Харроуби изумленно поглядел на него.

— Я-то надеялся, что вы мне это скажете. Четверть часа назад он позвонил сам, назвал вашу фамилию и велел вам немедленно явиться. Что-нибудь натворили?

Томас знал за собой только одно и был удивлен, что об этом так быстро прослышали наверху. Что ж, если премьер пока не желает вводить в курс собственную охрану, это его дело.

— Что-то ничего не припомню, — сказал он. Харроуби снял трубку и попросил соединить его с кабинетом премьер-министра. В трубке затрещало, и голос сказал: «Да?»

— Господин премьер-министр, говорит Харроуби. Тут у меня главный инспектор Томас… да, сэр. Сию минуту. — Он положил трубку. — Едва дослушал. Наверняка вы что-нибудь натворили. В приемной два министра дожидаются. Пойдемте.

Харроуби провел Томаса по коридору к обтянутой зеленым сукном двери в дальнем конце. Выходивший оттуда секретарь заметил их, отступил и придержал дверь. Харроуби пропустил Томаса внутрь, раздельно произнес: «Главный инспектор Томас, господин премьер-министр» — и удалился, тихо прикрыв за собой дверь.

Человек, стоявший у окна, повернулся.

— Добрый день, главный инспектор. Садитесь, пожалуйста.

— Добрый день, сэр. — Он выбрал высокий стул и примостился на краешке. Премьер-министр молча пересек комнату и сел напротив.

— Главный инспектор Томас, до меня дошло, что вы сейчас ведете расследование в связи с запросом о содействии, полученным вчера утром по телефону из Парижа от высокопоставленного деятеля французской уголовной полиции.

— Да, сэр… да, господин премьер-министр.

— И этот запрос продиктован опасениями французских органов государственной безопасности, что где-то затаился человек… профессиональный убийца, видимо нанятый ОАС, с тем чтобы действовать во Франции?

— Собственно, об этом можно только догадываться, господин премьер-министр. Нас запросили на предмет выяснения личности такого профессионального убийцы, не известен ли нам кто-нибудь в этом роде. А зачем им нужны такие сведения, этого нам не объяснили.

— И тем не менее, главный инспектор, какие вы делаете выводы из самого факта такого запроса?

Томас слегка пожал плечами.

— Те же, что и вы, господин премьер-министр.

— Именно. Не нужно особого гения, чтобы догадаться, что французские власти желают выявить подобный… человеческий экземпляр по одной-единственной причине. А как вы полагаете, в кого будет стрелять этот человек, раз уж он так заинтересовал французскую полицию?

— Насколько я понимаю, господин премьер-министр, они боятся, что убийцу наняли с целью покушения на их президента.

— Именно. Это ведь был бы не первый случай такого покушения.

— Нет, сэр. Их уже было шесть.

— Известно ли вам, главный инспектор, что в нашей стране есть лица, занимающие немаловажные посты, лица, которые ничуть бы не огорчились, если б ваше расследование велось как можно менее энергично?

Томас был искренне удивлен.

— Нет, сэр. — С чего бы это у премьер-министра такие мысли в голове?

— Будьте добры вкратце осветить мне положение дел на данный момент.

Когда Томас закончил, премьер-министр встал и подошел к окну, за которым виднелась залитая солнцем зеленая лужайка. Добрых несколько минут он смотрел во двор, и плечи его сутулились. «Что у него на уме?» — подумал Томас.

Может быть, он вспоминал алжирское побережье, где когда-то гулял и разговаривал с высокомерным французом, который теперь сидел в другом кабинете за триста миль отсюда и вершил судьбами своей страны. Тогда они были на двадцать лет моложе, многое из того, чему суждено было случиться, еще не случилось, и между ними еще почти ничего не стояло.

Или, может быть, он думал о том, как восемь месяцев назад тот же француз, восседая в золоченом зале Елисейского дворца, размеренными, звучными фразами сокрушил надежды английского премьер-министра увенчать свою политическую карьеру вступлением Англии в Европейское сообщество, а затем удалиться на покой с гордым сознанием, что мечты его сбылись?

А может быть, он думал о недавних мучительных месяцах, когда откровения сводника и шлюхи[69] чуть не свергли британское правительство. Мир теперь стал совсем другим, мир был полон новыми людьми с новыми идеями, а он — человек из прошлого. Понимал ли он, что нынче властвуют иные нравственные нормы, почти чуждые его разумению и враждебные ему?

Он глядел на залитую солнцем траву и, вероятно, понимал, что его ожидает. Хирургическую операцию особенно откладывать было нельзя, а стало быть, надо уходить от руководства. Скоро мир перейдет в руки иных людей. Уже и теперь многое перешло к ним в руки. Пусть так, но неужели этим миром будут править сводники и шлюхи, шпионы и… убийцы?

Томас увидел, как плечи премьер-министра распрямились, и старик повернулся к нему лицом.

— Главный инспектор Томас, запомните, что генерал де Голль — мой друг. Если ему угрожает хоть малейшая опасность и если эта опасность исходит от английского гражданина, то она должна быть ликвидирована. С настоящей минуты вы отдаете все свои силы этому расследованию. В ближайший час ваше начальство получит мое личное указание оказывать вам всемерное содействие. У вас не будет никаких ограничений ни в штате, ни в расходах. Вы получите право привлекать под свое начало кого угодно и допуск к официальной документации всех учреждений страны, какая только понадобится в процессе расследования. Вам я даю личное указание сотрудничать с французскими властями в этом деле без всякой оглядки. Только в случае, если вы полностью убедитесь, что человек, которого хотят опознать и арестовать французы, кем бы он ни был, не является британским подданным и никак не связан с Англией, вы можете прекратить расследование. Об этом вы доложите мне лично. В случае же, если будет достоверно установлено, что этот Калтроп или любой другой обладатель британского паспорта именно тот, кого ищут французы, вы задержите этого человека. Кто бы он ни был, его нужно остановить. Вам все ясно?

Куда уж яснее. Томас был убежден, что до слуха премьер-министра дошли какие-то сведения, отчего он и разразился этими инструкциями. Наверно, что-то крылось за странным намеком на лиц, желающих застопорить его расследование. А впрочем, как знать.

— Да, сэр, — сказал он.

Премьер-министр наклонил голову в знак того, что беседа окончена. Томас встал и пошел к двери.

— Э-э… господин премьер-министр.

— Да.

— Вот какое дело, сэр. Я не уверен, как по-вашему, надо ли сейчас сообщать французам насчет расследования слуха об этом Калтропе — ну, в Доминиканской Республике, два года назад.

— Достаточно ли вы осведомлены о его прошлом, чтобы решить, что он подходит под описание, данное французами?

— Нет, господин премьер-министр. Ни одному Чарлзу Калтропу мы не можем поставить в вину ничего, кроме слуха двухлетней давности. А про того Калтропа, которого мы пытались нынче выследить, мы даже не знаем, был ли он в районе Карибского моря в январе 61-го. Если это не он, то мы вытянули пустой номер.

Премьер-министр немного подумал.

— По-моему, не стоит тратить время вашего французского коллеги на версии, основанные на неподтвержденных и давних слухах. Заметьте, главный инспектор, я говорю — неподтвержденных. Пожалуйста, продолжайте расследование, и как можно энергичнее. Как только вы сочтете, что накопилось достаточно информации об этом или другом Чарлзе Калтропе, подтверждающей слух об участии его в убийстве генерала Трухильо, сразу же сообщите французам и одновременно выследите этого человека, где бы он ни находился.

— Слушаюсь, господин премьер-министр.

— И будьте добры попросить ко мне мистера Харроуби. Я немедленно распоряжусь насчет ваших полномочий.

К концу дня в кабинете Томаса все совершенно переменилось. Он подобрал группу из шести лучших инспекторов Особого отдела, подробно разъяснил им задание, взял подписку о неразглашении и сел у телефона, отвечая на непрерывные звонки. В начале седьмого налоговое управление отыскало ведомости платежей Чарлза Калтропа. Один сыщик был послан за ведомостью, другой поехал на квартиру Калтропа выяснить, не знает ли кто из соседей и местных лавочников, куда он мог деться; прочие остались у телефонов… Фотографию, приложенную Калтропом к заявлению о выдаче паспорта четыре года назад, пересняли, размножили в фотолаборатории и вручили по экземпляру каждому инспектору, Из налоговых платежей подозреваемого явствовало, что последний год он нигде не работал, а до того провел год за границей. Большую же часть финансового 1960/61 года он служил в фирме, владелец которой, по сведениям Томаса, был одним из ведущих британских производителей и экспортеров огнестрельного оружия. За час главный инспектор выяснил фамилию управляющего фирмой и дозвонился в графство Суррей, в дачный поселок биржевиков. Томас условился о немедленном свидании, и, когда Темзу окутали сумерки, полицейский «ягуар» несся над рекой по направлению к деревне Вирджиния Уотер.

Патрик Монсон был мало похож на торговца орудиями убийства; впрочем, рассудил Томас, все они таковы. От Монсона Томас узнал, что Калтроп прослужил в оружейной фирме чуть меньше года. Важнее было то, что в декабре 1960 — январе 1961 года он был командирован в Сьюдад-Трухильо с поручением сбыть шефу полиции Трухильо партию списанных с вооружения английской армии станковых пулеметов.

Томас неприязненно оглядел Монсона. А как там потом распорядятся, не наше дело, так, что ли, парень, подумал он, но высказывать свою неприязнь не счел нужным. Почему Калтроп столь поспешно покинул Доминиканскую Республику?

Монсон, видимо, был удивлен вопросом. Разумеется, потому, что убили Трухильо. Весь режим рухнул в несколько часов. А чего ждать от нового режима человеку, который явился на остров продавать прежним хозяевам оружие и боеприпасы? Конечно, ему надо было скорее убираться.

Томас поразмыслил. Оно, конечно, так. Монсон сказал, что, по рассказам Калтропа, они как раз сидели в кабинете шефа полиции диктатора и обсуждали сделку, когда стало известно, что генерала убили в засаде за городом. Шеф полиции побелел и тут же уехал к себе в имение, где у него всегда был наготове самолет с пилотом. Через несколько часов толпы метались по улицам и выискивали приверженцев старого режима. Калтропу пришлось подкупить рыбака, чтоб выбраться с острова.

А почему, спросил тогда Томас, Калтроп покинул фирму? Его уволили — был ответ. Почему? Монсон задумался, подбирая слова. Наконец он сказал:

— Видите ли, главный инспектор, торговля подержанным оружием связана с острой конкуренцией. Тут, можно сказать, пощады не бывает. Если конкурент хочет перехватить сделку, то ему позарез нужно знать, что предложено на продажу и по какой цене. Скажем так: мы были не вполне удовлетворены лояльностью Калтропа по отношению к компании.

По пути обратно в город Томас все это обдумывал. В тогдашнем калтроповском объяснении причин поспешного бегства из Доминиканской Республики была своя логика. И это объяснение не подтверждало, а скорее опровергало слух, о котором впоследствии доносил карибский резидент Интеллидженс сервис, — слух о его причастности к убийству.

С другой стороны, если верить Монсону, Калтроп был нечист на руку. Может быть, он прибыл как полномочный представитель компании по сбыту огнестрельного оружия и в то же время предложил свои услуги повстанцам?

Томаса смутила одна фраза Монсона: тот упомянул, что, когда Калтропа приняли на службу, он неважно разбирался в оружии. Уж снайпер-то знает в оружии толк? С другой стороны, он, само собой, мог подучиться и за время службы в компании. Но если стрелок он был зеленый, то с чего бы партизанам нанимать его, раз надо было одним выстрелом остановить машину генерала на полном ходу? Или он в свое время не был нанят? Может, версия Калтропа и есть чистая правда?

Томас пожал плечами. Ничего не доказано, ничего не опровергнуто.

Но в кабинете его ждали новости, от которых он насторожился. Позвонил инспектор, занимавшийся расспросами по месту жительства Калтропа. Он отыскал соседку по этажу, которая весь день была на работе. Та сказала, что мистер Калтроп вот уж несколько дней как уехал и при этом обмолвился, что хочет поездить по Шотландии. На заднем сиденье его машины, которая стояла возле дома, женщина видела что-то вроде набора удочек.

Удочек? Главного инспектора Томаса вдруг зазнобило, хотя в кабинете было тепло. Едва он положил трубку, как вошел другой инспектор.

— Шеф?

— Да?

— Тут мне кое-что пришло в голову.

— Выкладывай.

— Вы по-французски говорите?

— Нет, а ты?

— Я — да, моя мать была француженка. Этот убийца, которого разыскивают французы, у него ведь кличка Шакал?

— Дальше что?

— Так вот, «шакал» по-французски будет «chacal», а Чарлз — Шарль. Получается, Ша-кал. Понимаете? Может, это и простое совпадение. Что же он — чурбан чурбаном, взял кличку, пусть и французскую, составленную из первых букв своего имени и первых букв…

— Семь чертей и одна ведьма, — сказал Томас и оглушительно чихнул. Потом потянулся к телефону.

15

Третье заседание в министерстве внутренних дел в Париже началось немногим позже десяти вечера. Первым заслушали генерала Гибо из СДЕКЕ. Он был краток и говорил по существу. Агентами мадридского отделения контрразведки установлено местопребывание бывшего нациста, убийцы Касселя. Он тихо и мирно проживал в своей мадридской квартире, завел в городе на паях с другим бывшим эсэсовцем-десантником процветающее дело и, насколько удалось выяснить, связей с ОАС не имел. Во всяком случае, когда из Парижа затребовали дополнительные сведения, в мадридском отделении уже имелось на него досье, и там считали, что он вообще никогда не был связан с ОАС.

Принимая во внимание возраст Касселя, участившиеся приступы ревматизма, из-за чего ему все труднее было ходить, и чрезмерное пристрастие к спиртному, решили, что на роль Шакала он не годится.

Генерал закончил, и все глаза обратились к Лебелю. Он не мог сообщить ничего утешительного. Из Америки поступили сведения, что Чак Арнольд, коммивояжер фирмы по сбыту оружия, сейчас в Колумбии, где по поручению своего патрона-американца пытается заключить сделку — всучить начальнику генштаба партию боевых винтовок типа AR-10 из списанного снаряжения армии США. Кстати, в Боготе он находится под постоянным наблюдением ЦРУ, и нет никаких указаний на то, что, помимо этой неугодной власти США сделки, он замышляет что-то еще.

Тем не менее досье на этого человека было передано по телексу в Париж, как и досье на Вителлино. Последнее свидетельствовало, что бывший убийца из Коза ностра, обнаружить которого пока не удалось, был ростом пять футов четыре дюйма, приземист и непомерно широк в плечах, имел черные как смоль волосы и смуглую кожу. Поскольку эти данные расходились с приметами Шакала, которые сообщил венский портье, Лебель заключил, что и Вителлино можно сбросить со счетов.

В Южной Африке установили, что Пиит Шуипер в настоящее время командует военизированной охраной, которую некая алмазная корпорация содержит в одной из западноафриканских стран Британского Содружества. Хозяева подтвердили его местонахождение, он, несомненно, пребывал на своем посту в Западной Африке.

Бельгийская полиция подняла досье на бывшего легионера. В картотеке раскопали донесение посольства из одной республики в Карибском районе: согласно донесению, прежний наемник Чомбе три месяца назад был убит в драке в гватемальском баре.

Лебель дочитал последнее донесение из лежавшей перед ним папки.

— Похоже, все наши предположения повисают в воздухе.

— Повисают в воздухе, — съязвил Сен-Клер, — вот они, плоды ваших «чисто детективных методов»! Все повисает в воздухе! — Он свирепо взглянул на двух детективов, Бувье и Лебеля, мгновенно почуяв, что остальные молчаливо поддерживают его.

— Похоже на то, господа, что мы, — министр незаметно употребил форму множественного числа, включив в это «мы» и комиссаров полиции, — вернулись к тому, с чего начали. Как говорится, снова на нуле, а?

— Боюсь, что так, — ответил Лебель. Бувье решил принять удар на себя.

— Моему коллеге фактически приходится действовать наугад, вслепую и разыскивать, пожалуй, одного из самых неуловимых типов на свете. Такие субъекты не афишируют своей профессии или местопребывания.

— Мой дорогой комиссар, мы помним об этом, — холодно возразил министр, — однако вопрос…

Его прервал стук в дверь. В дверях появился робкий и вконец смешавшийся министерский швейцар.

— Прошу прощения, господин министр. Комиссара Лебеля просят к телефону. Из Лондона. — Почувствовав крайнее недовольство заседавших, он попробовал оправдаться: — Говорят, что очень срочно…

Лебель встал.

— С вашего позволения, господа?

Он вернулся через пять минут. За время его отсутствия атмосфера конференц-зала не потеплела.

— Думаю, господа, что мы располагаем именем человека, который нам нужен, — начал он.

Через полчаса все расходились чуть ли не в легкомысленном настроении. Когда Лебель пересказал свой разговор с Лондоном, участники совещания испустили дружный вздох, как состав, подходящий к платформе после длинного перегона. Каждый знал, что теперь-то наконец и ему есть чем заняться. За тридцать минут все быстро согласились, что вполне возможно, соблюдая строжайшую секретность, прочесать Францию в поисках человека по имени Чарлз Калтроп, найти его и, если понадобится, устранить.

Во Франции он или еще нет — не суть важно. До его приезда будет сохранена полнейшая тайна, а когда он объявится, его схватят.

— Эта мерзкая тварь, тип по имени Калтроп, можно сказать, уже в наших руках, — сообщил полковник Рауль Сен-Клер де Виллобан своей любовнице, лежа с ней той же ночью в постели.

Часы на камине мелодично пробили полночь, и наступило 14 августа.

Главный инспектор Томас откинулся на спинку своего рабочего кресла и оглядел группу из шести инспекторов, которых он снял с других заданий сразу же по окончании разговора с Парижем. Снаружи в тишине летней ночи часы на Большом Бене отбили полночь.

Инструктаж занял час. Первому инспектору было поручено разузнать все о юности Калтропа: где проживают или проживали его родители, какую школу он посещал, состоял ли в школьном военном отряде, и если да, то какие результаты показал на стрельбищах. Проявлял ли особые способности, бывал ли отмечен и т. п.

Второму вменялось в обязанность раздобыть материал о его ранней молодости от окончания школы до призыва, о военной службе, включая послужной список и оценки по стрелковой подготовке, о работе после армии вплоть до ухода из фирмы по сбыту оружия, уволившей его по подозрению в двурушничестве.

Третьему и четвертому детективам была поставлена задача ознакомиться с его образом жизни после ухода с последнего известного места работы в октябре 1961 года. Где бывал, с кем встречался, сколько и откуда получал денег, к тому же в полицейской картотеке Калтроп не фигурировал и, следовательно, отпечатков его пальцев не имелось, а Томасу требовались любые и особенно недавние его фотографии.

Два последних инспектора должны были постараться установить местонахождение Калтропа в настоящий момент. Тщательно осмотреть квартиру, нет ли где отпечатков пальцев; выяснить, где был куплен автомобиль, проверить в лондонском муниципалитете, не выдавали ли ему водительские права, и если нет, то запросить отделы выдачи водительских прав в провинции. Установить марку, год выпуска, цвет машины, ее номер. Найти гараж, услугами которого он пользуется, и узнать, не собирался ли он в длительную автопоездку, проверить списки пассажиров, следовавших паромом через Ла-Манш, обойти все авиакомпании, не заказывал ли он билета на самолет, не важно куда.

Все шестеро подробно записали задание. И только когда Томас закончил, они встали и гуськом вышли из кабинета. В коридоре двое последних переглянулись.

— Насквозь и подчистую, — сказал один. — Больше ничего и не придумаешь.

— Обрати внимание, — заметил другой. — Старик так и не сказал, что именно натворил или собирается натворить этот парень.

— Одно-то уж точно: такую кашу и не заваришь без приказа, сам знаешь откуда. Можно подумать, этот паршивец задумал пристрелить самого таиландского короля.

Чтобы разбудить мирового судью и дать ему подписать ордер на обыск, потребовалось мало времени. В предрассветный час, когда обессиленный Томас задремал в служебном кресле, а Клод Лебель, еще более измотанный, у себя в кабинете прихлебывал крепкий черный кофе, два инспектора из Особого отдела прочесывали квартиру Калтропа. К шести утра квартира была выпотрошена до нитки.

Большинство соседей, столпясь на площадке, показывали друг другу глазами на закрытую дверь Калтропа и перешептывались, но сразу замолкли, как только полицейские показались на лестнице.

Один нес чемодан с частными бумагами и личными вещами Калтропа. Он спустился вниз, вскочил в ожидавший его полицейский автомобиль и укатил к главному инспектору Томасу. Второй приступил к долгой процедуре опросов. Он начал с соседей, памятуя, что большинство из них через час-другой отправятся на работу. Местные лавочники могли и подождать.

Несколько минут Томас перебирал груду вещей, вываленных на пол в его кабинете. Тем временем инспектор сыскной полиции извлек из кучи синюю книжечку и, подойдя к окну, принялся листать ее при свете восходящего солнца.

— Взгляните-ка, шеф. — Он ткнул пальцем в открытый паспорт, держа его перед собой. — Слушайте… «Доминиканская Республика, аэропорт Сьюдад-Трухильо, декабрь 1960, въезд…» Он-таки там побывал. Это он самый и есть.

Томас взял паспорт, пробежал глазами и уставился в окно.

— Верно, старина, он-то нам и нужен. Но тебе не приходит в голову, что его заграничный паспорт у нас в руках?

— Ах ты… — прошептал инспектор, когда до него дошел смысл сказанного.

— Вот именно, — сказал Томас, которому религиозное воспитание позволяло употреблять сильные выражения лишь в самых исключительных случаях. — Если он разъезжает без паспорта, так с чем же он разъезжает? Дай сюда телефон и вызови Париж.

К этому времени Шакал уже пятьдесят минут как был в дороге, оставив Милан далеко позади. До французской границы у Вентимильи по карте было двести пятьдесят километров, то есть около ста тридцати миль, и он, рассчитав, что доберется до нее от Милана за два часа, не выбился из расписания. Правда, когда в самом начале восьмого он попал в колонну грузовиков, шедших из Генуи в доки, ему пришлось снизить скорость, но уже через четверть часа он вырвался на шоссе А-10 до Сан-Ремо и границы.

Когда без десяти восемь он прибыл на самый сонный из французских пограничных постов, обычное движение на дорогах оживилось, а солнце начало припекать.

Полчаса он прождал в очереди, затем ему жестом приказали въехать на пандус для таможенного осмотра. Полицейский забрал у него паспорт, внимательно просмотрел и, пробормотав: «Одну минутку», исчез в таможенном бараке.

Через несколько минут он появился с человеком в штатском, который держал паспорт.

— Добрый день.

— Добрый день.

— Это ваш паспорт?

— Да.

Паспорт был уже тщательно изучен.

— Какова цель вашего приезда во Францию?

— Туризм. Я еще не бывал на Лазурном берегу.

— Понимаю. Это ваша машина?

— Нет. Я взял ее напрокат. В Италии у меня деловая командировка, но неожиданно выдалась свободная неделя. Вот я и взял напрокат машину, чтобы немного попутешествовать.

— Документы на машину у вас при себе?

Шакал предъявил международные водительские права, контракт на прокат и две страховые квитанции. Штатский просмотрел обе.

— Вы с багажом?

— Да, три чемодана в багажнике и еще саквояж.

— Попрошу вас принести их в здание таможни.

Он ушел. Полицейский помог Шакалу выгрузить три чемодана и саквояж и отнести их на таможню.

Прежде чем выехать из Милана, он вытащил старую шинель, замызганные штаны и ботинки Андре Мартена, несуществующего француза, чьи документы были зашиты в подкладку третьего чемодана, скатал вещи и сунул в глубь багажника. Одежду из двух других чемоданов он распределил по трем. Медали положил в карман.

Над каждым чемоданом работали двое таможенников. Пока они занимались своим делом, Шакал заполнял стандартную анкету для лиц, въезжающих во Францию. Из содержимого чемодана ничто не вызвало интереса. Был один неприятный момент, когда таможенники извлекли флаконы с краской для волос. Он предусмотрительно перелил ее в опорожненные бутылочки из-под лосьона после бритья. В то время лосьон не был моден во Франции, он едва успел появиться на рынке и пользовался спросом главным образом в Америке. Шакал увидел, как таможенники переглянулись, но положили флаконы обратно в саквояж.

Краешком глаза он наблюдал через окошко, как другой служащий проверяет багажник и капот «альфы-ромео». К счастью, таможенник не стал заглядывать под корпус. Сверток с шинелью и штанами он развернул и брезгливо их осмотрел, но, видимо, решил, что шинель для того, чтобы укрывать капот в морозные ночи, а старое тряпье — на случай, если придется чинить машину в пути. Он свернул одежду и закрыл багажник.

Когда Шакал заполнил анкету, двое таможенников закрыли чемоданы и кивнули человеку в штатском. Тот в свою очередь взял въездную учетную карточку, проверил ее, еще раз сравнил с паспортом и вернул паспорт владельцу.

— Спасибо. Счастливого пути.

Десять минут спустя «альфа» на полной скорости въезжала в восточный пригород Ментоны. Безмятежно позавтракав в кафе с видом на старый порт и яхт-рейд, Шакал повел машину вдоль Корниш Литтораль[70] на Монако, Ниццу и Кан.

В своем лондонском кабинете главный инспектор Томас помешал ложечкой крепкий черный кофе и провел ладонью по щетине на подбородке. У противоположной стены лицом к начальнику сидели два инспектора, которым было поручено установить местонахождение Калтропа. Все трое ожидали прибытия подкрепления — шести сержантов, освобожденных от своих прямых обязанностей в Особом отделе после серии телефонных звонков, которым Томас посвятил предшествующий час.

Сержанты стали поодиночке подходить в начале девятого, после того как, явившись на службу, получали там направление под начало Томаса. Когда все были в сборе, Томас их проинструктировал.

— Итак, мы разыскиваем одного человека. Я не обязан вам сообщать, почему он нам нужен, — вам это знать не обязательно. Но мы должны его заполучить, и как можно скорее. Мы знаем, по крайней мере считаем, что в данный момент он находится за границей. И мы почти уверены, что он путешествует с фальшивым паспортом.

— Вот… — он передал им пачку увеличенных копий с фотографии на калтроповском ходатайстве о паспорте, — так он выглядит. Не исключено, что он изменил свою внешность, а потому не обязательно должен походить на собственное фото. От вас требуется вот что: отправиться в паспортное бюро и получить полный список всех ходатайств о паспортах за недавнее время. Начнете с поданных за последние пятьдесят дней. Если ничего не обнаружите, возьмете ходатайства за предыдущие пятьдесят. Придется порядком попотеть.

Затем он вкратце описал самый распространенный способ получения фальшивого паспорта, которым, кстати, и воспользовался Шакал.

— Самое главное, — сказал он напоследок, — не ограничиваться одними свидетельствами о рождении. Поднимите свидетельства о смерти. Поэтому, получив список из паспортного бюро, перебазируйтесь в Сомерсет-хаус,[71] устройтесь как следует, разделите список между собой и займитесь свидетельствами о смерти. Если удастся найти ходатайство, поданное человеком, которого уже нет в живых, самозванец, скорее всего, и окажется тем, кто нам нужен. Приступайте.

Восемь агентов гуськом вышли из кабинета, а Томас переговорил по телефону с паспортным бюро и с бюро записи актов гражданского состояния в Сомерсет-хаус, чтобы обеспечить своим людям максимальное содействие.

Через два часа, когда он брился чужой электробритвой, подключив ее к настольной лампе, позвонил старший из двух инспекторов, поставленный начальником над группой. За последние сто дней, сообщил он, было подано восемь тысяч сорок одно ходатайство о выдаче заграничного паспорта. Лето, объяснил он, самое время отпусков, когда ходатайств подается больше всего.

Брин Томас положил трубку и высморкался.

— Чертово лето, — сказал он.

В начале двенадцатого тем же утром Шакал прикатил в Кан. Как всегда, когда он был при деле, он начал искать отель получше и, покружив несколько минут по улицам, вырулил на площадку перед «Мажестиком». На ходу поправляя прическу, он широким шагом вошел в вестибюль.

Время близилось к полудню, большинство постояльцев разошлись по городу, и в холле было малолюдно. Светлый элегантный костюм и самоуверенная повадка выдавали английского джентльмена, поэтому никто не удивился, когда он спросил коридорного, как пройти к телефону. Шакал подошел к дежурной за конторкой между коммутатором и гардеробом, и та подняла глаза.

— Дайте, пожалуйста, Париж, Молитор, 5901, — попросил он.

Через пару минут она жестом пригласила его в кабину возле коммутатора и проводила взглядом, когда он прикрыл за собой звуконепроницаемую дверцу.

— Говорит Шакал.

— Вальми слушает. Слава богу, что позвонили. Мы два дня пытаемся с вами связаться.

Если бы кто-нибудь посмотрел сквозь дверное стекло, то увидел бы, как англичанин у телефона вдруг подобрался и нахмурился. Он пробыл в кабине минут десять и большей частью слушал. Изредка шевелил губами, задавая короткие, отрывочные вопросы. Но никто на него не смотрел: телефонистка с головой ушла в душещипательный роман и очнулась, только когда гость вырос над ней, уставившись на нее стеклами темных очков. Она взглянула на цифру, указанную счетчиком, и приняла деньги.

Шакал вынес кофейник на террасу, откуда открывался вид на Круазетт и сверкающее море, где с озорными криками резвились загорелые купальщики. Он погрузился в раздумье, глубоко затягиваясь сигаретой.

Он представлял себе Ковальского, здоровенный поляк запомнился ему по венской гостинице. Чего он не мог понять, так это откуда телохранитель, находившийся за закрытыми дверями, узнал его кличку и проведал, для чего его наняли.

Шакал подвел баланс. Вальми советовал ему завязать и возвращаться домой, но признался, что не получал от Родена распоряжений отменить операцию. Подтверждались худшие опасения Шакала насчет расхлябанности в ОАО. Но он знал кое-что другое, скрытое от них и тем более от французской полиции. А именно: что он путешествует под чужим именем и с законным паспортом, выданным на это имя, да еще с тремя отдельными комплектами фальшивых бумаг про запас, включая два заграничных паспорта плюс соответствующий грим.

На что конкретно могла опереться французская полиция и этот человек, о котором говорил Вальми, комиссар Лебель? На очень расплывчатое описание: высокий белокурый иностранец. Но в августе во Франции таких тысячи. Не забирать же их всех подряд!

Другое преимущество — французская полиция охотится за человеком с паспортом на имя Чарлза Калтропа. Ну и пусть себе охотится, на здоровье. Он — Александр Дугган и может это доказать.

Ковальский мертв — одним меньше; зато теперь уже никто, даже Роден со своими присными, не знает, как его зовут и где он находится. Наконец-то он действует сам по себе, как ему всегда хотелось.

Тем не менее опасность возросла, сомнений быть не могло. Идея убийства вышла на свет, и теперь ему придется атаковать крепость, возведенную охраной. Вопрос в том, можно ли с помощью разработанного им плана убийства пробить стену этой крепости. Взвесив все «за» и «против», он мог с уверенностью сказать: да.

Однако вопрос оставался, и его требовалось решить. Отступить или продолжать? Отступить значило схватиться с Роденом и его шайкой за право распоряжаться четвертью миллиона долларов, лежавших на его счете в Цюрихе. Если он откажется возвратить деньги, они без малейших колебаний его выследят, заставят под пыткой подписать бумаги на выдачу денег со счета, а затем пристукнут. Скрываться же от них — стоит денег, больших денег, чуть ли не всех, какие у него есть.

Продолжать значило подвергнуть себя новым опасностям до завершения операции. Чем ближе намеченный день, тем труднее станет в последнюю минуту отступление.

Принесли счет, он глянул и поморщился. Бог мой, ну и дерут! Чтобы жить такой жизнью, нужно быть богатым, иметь доллары, доллары и еще раз доллары. Он посмотрел на алмазное море и на гибких загорелых девушек, разгуливающих по пляжу; на шипящие «кадиллаки» и рычащие «ягуары», что на малой скорости ползут по Круазетт; на шоколадных молодых людей, которые, сидя за рулем, одним глазом следят за дорогой, а другим шарят по сторонам, выискивая подходящий «кадр». Вот к какому существованию он стремился долгие годы, еще с тех дней, когда прижимался носом к витринам туристических агентств и глазел на рекламные плакаты, живописавшие другую жизнь, другой мир, такой далекий от сутолоки пригородных поездов и анкет в трех экземплярах, от канцелярских скрепок и остывшего чая. За последние три года он почти добился своего, урывками, но добился. Он привык к хорошей одежде, дорогим блюдам, шикарной квартире, спортивному автомобилю, элегантным женщинам. Отступить значило отказаться от всего этого.

Шакал заплатил по счету и оставил щедрые чаевые. Он забрался в «альфу» и, покинув «Мажестик», устремился в сердце Франции.

Сидя за письменным столом, комиссар Лебель чувствовал себя так, словно он никогда в жизни не спал и вряд ли поспит в будущем. В углу на раскладушке громко храпел Люсьен Карон. Он всю ночь возглавлял архивные поиски, задачей которых было обнаружить во Франции Чарлза Калтропа. На рассвете его подменил Лебель.

Сейчас перед ним громоздилась кипа донесений из различных инстанций, ведавших регистрацией и контролем за передвижением иностранцев по территории Франции. Все они подтверждали одно: с начала этого года (на более отдаленные сроки проверка не распространялась) лицо под таким именем не пересекло границы законным порядком ни в одном из пунктов.

Утренний звонок от главного инспектора Томаса отодвинул надежды на скорую поимку неуловимого убийцы еще дальше. Снова всплыла фраза «на нуле», правда, на этот раз, к счастью, лишь в разговоре с Кароном. Участники вечернего совещания еще не знали, что след Калтропа, очевидно, ведет в тупик. Но в десять часов придется сообщить им об этом. Если он не сумеет предложить им другое имя, можно представить, как опять будет издеваться Сен-Клер и укоризненно промолчат остальные.

Карон выдвинул предположение, что британская полиция могла спугнуть Калтропа в его отсутствие, пока он был в городе по своим делам, что паспорта на другое имя у него не оказалось, что он затаился и отказался от операции.

Лебель вздохнул.

— О большей удаче не приходится и мечтать, — сказал он своему помощнику, — но не рассчитывай на нее. Британский Особый отдел сообщил, что в ванной не нашли ни умывальных, ни бритвенных принадлежностей, а соседу Калтроп якобы говорил, будто уезжает поразмяться и порыбачить. Если Калтроп не взял с собой паспорта, так потому только, что он ему больше не нужен. Не рассчитывай, что он наделает кучу ошибок. Чем дальше, тем больше не нравится мне этот Шакал.

Тот, за кем охотилась полиция двух стран, решил избежать мучительных «пробок» на убийственном отрезке Гранд-Корниш от Кана до Марселя и объехать стороной южный участок магистрали RN-7 за Марселем, где она поворачивает на север к Парижу. Он знал, что в августе обе дороги представляют собой изощренный вариант земного ада.

Чувствуя себя в безопасности под чужим именем и с чужими документами, он решил, свернув с побережья, неспешно проехаться через Приморские Альпы, где на высоте было не так жарко, и далее по холмистой Бургундии. Особенно торопиться было некуда, день, выбранный им для охоты, был еще неблизок, и он знал, что приехал во Францию с небольшим опережением графика.

От Кана он повернул на север по шоссе RN-85, миновал живописный городок Грае и поехал к Кастеллану, где бурный Вердон, усмиренный высокой плотиной в нескольких милях вверх по течению, уже послушно стекал по Савойе, чтобы у Кадараша влиться в Дюранс.

Днем он проехал Систерон, где дорога плавно заворачивала в северном направлении, все еще следуя вдоль левого берега Дюранса в его верхнем течении до самой развилки, а там шоссе RN-85 шло прямо на север. Сумерки застали его в небольшом городке Гап. Он успел бы проехать дальше, до Гренобля, но спешить было некуда, а в августе в маленьком городке снять номер больше шансов, и он решил поискать гостиницу в сельском стиле. Сразу за городом он обнаружил здание «Отель дю Серф» с великолепной остроконечной крышей — бывшую резиденцию какого-то савойского герцога, сулившую непритязательный уют и хорошую кухню.

Несколько номеров были свободны. Отказавшись от привычного душа, он понежился в ванне и облачился в шелковую сорочку, вязаный галстук и серый костюм с сиреневым отливом.

Отужинал он в обшитом панелями зальчике с видом на лесистый склон, под громкий треск цикад, доносившийся из соснячка. Было тепло, окна закрыли лишь после того, как в середине ужина одна декольтированная дама в платье без рукавов заметила метрдотелю, что стало прохладно.

У Шакала осведомились, не будет ли он против, если закроют окно, у которого он сидит, и указали ему глазами на даму, попросившую об этом. Шакал обернулся и посмотрел на нее. Она ужинала одна — красивая женщина лет под сорок, с белыми нежными руками и полной грудью. Шакал утвердительно кивнул метрдотелю и едва заметно поклонился женщине. Та ответила холодной улыбкой.

Еда была великолепна. Он заказал пятнистую речную форель на рашпере, обжаренную над огнем, и шашлык на угольях с тимьяном и сладким укропом. Пил он местное кот-дю-рон, густое, с тонким букетом, подававшееся в бутылках без этикетки. Очевидно, бочковое вино из подвала; хозяин рекомендовал его как фирменное. Оно было почти на всех столах — и недаром.

Доедая шербет, Шакал услышал за спиной низкий и властный голос женщины, приказавшей метрдотелю подать ей кофе в общую гостиную, тот кланялся, величая ее «мадам баронесса». Через несколько минут Шакал, распорядившись, чтобы ему тоже подали кофе в гостиную, прошел за нею следом.

Из Сомерсет-хаус главному инспектору Томасу позвонили в четверть одиннадцатого. Звонил старший инспектор, возглавляющий группу. Голос у него был усталый, однако с ноткой оптимизма: он надеялся, что его сообщение избавит их всех от каторжного труда по розыску сотен свидетельств о смерти, которых не существовало в природе, поскольку владельцы паспортов благополучно здравствовали.

— Александр Джеймс Квентин Дугган, — лаконично объявил он, когда Томас поднял трубку.

— Ну, а дальше? — спросил Томас.

— Родился 3 апреля 1929 года в Сэмборн-Фишли, приход святого Марка. Ходатайство о паспорте подано в обычной форме и обычным порядком 14 июля сего года. Паспорт выписан на другой день и 17 июля выслан почтой по адресу, указанному в ходатайстве. Адрес, скорее всего, фиктивный.

— Почему? — спросил Томас. Он не любил, когда его заставляли ждать.

— Потому что Александр Джеймс Квентин Дугган погиб в автомобильной катастрофе в родной деревне 8 ноября 1931 года двух с половиной лет от роду.

Томас подумал с минуту.

— Пускай остальные заканчивают проверку, вдруг обнаружится еще одна фальшивка, — распорядился он. — Передай командование второму старшему, а сам выясни, что это за адрес, на который выслали паспорт. Как только выяснишь, немедленно позвони. Если в доме живут, побеседуй с хозяином. Привезешь мне все сведения об этом лже-Дуггане и дубликат фотокарточки, представленной с ходатайством. Хочу поглядеть на нашего друга Калтропа в его новом обличье.

Старший инспектор позвонил около одиннадцати. В Пэддингтоне по указанному адресу находилась лавчонка, торгующая табачными изделиями и газетами, одна из тех, что выставляют в витрине карточки с адресами проституток. Разбудили владельца, живущего над лавкой, и тот признался, что получает и передает корреспонденцию своих клиентов, не имеющих постоянного адреса. За определенную мзду. Инспектор показал хозяину Калтропа, но тот не опознал его. Ему также показали карточку Дуггана с ходатайством, и он сказал, что второго человека вроде бы припоминает, но ручаться не станет. Может, тот был в темных очках. Из тех, кто ходит к нему покупать разложенные под прилавком журналы с голыми девчонками, многие носят темные очки.

— Забирай его, — приказал Томас, — и являйся сам.

Затем он поднял трубку и заказал Париж.

Второй раз вызов из Лондона поступил в разгар вечернего совещания. Комиссар Лебель объяснял, что Калтроп, безусловно, не может находиться во Франции под собственным именем, разве только он тайно высадился на берег из рыбацкой лодки и перебрался через границу, в каком-нибудь богом забытом месте. Лично он считает, что профессионал не станет этого делать: стоит ему уже во Франции попасть под выборочную проверку документов, как его тут же схватит полиция, потому что документы-то у него не в порядке, то есть в паспорте не будет отметки о въезде.

Есть две возможности, заявил Лебель. Этот тип не стал обзаводиться фальшивым паспортом, полагая, что ему ничего не грозит. В этом случае полицейский налет на его лондонскую квартиру должен был застать его врасплох. Лебель объяснил, почему он в это не верит: люди главного инспектора Томаса обнаружили, что в шкафу — нехватка одежды, в белье — недостача, а умывальных и бритвенных принадлежностей и вовсе нет; стало быть, человек собрался заранее и отбыл из своей лондонской квартиры. К тому же соседу своему Калтроп якобы говорил, что прокатится в автомобиле по Шотландии. Ни британская, ни французская полиция не видели оснований верить словам Калтропа.

Либо же Калтроп раздобыл фальшивый паспорт: эту версию и обрабатывает сейчас британская полиция. То ли он покамест за границей готовится к операции, то ли уже пробрался во Францию, не вызвав ни у кого подозрений.

Это предположение вызвало негодующий взрыв.

— Уж не хотите ли вы сказать, что он может находиться во Франции, даже в центре Парижа? — запротестовал Александр Сангинетти.

— Дело в том, — объяснил Лебель, — что он действует по графику, и график этот известен только ему. Мы ведем расследование семьдесят два часа. Почем знать, на какой стадии мы подключились? Одно несомненно: убийца знает, что нам известно о существовании заговора против жизни президента, но чего мы успели добиться, он знать не может. Поэтому у нас есть реальные шансы арестовать его, застав врасплох, как только станет известно его новое имя и установлено точное местонахождение.

Но совещание и не думало успокаиваться. Одна мысль о том, что убийца может находиться в какой-нибудь миле от них и что в его графике покушение на президента может быть помечено завтрашним днем, вызывала у всех острую тревогу.

— Не исключено, разумеется, — прикинул полковник Роллан, — что, узнав от Родена через неизвестного нам агента Вальми о разоблачении плана по существу, Калтроп исчез, чтобы уничтожить следы подготовки к покушению. Скажем, вот сейчас он утопил винтовку и патроны в каком-нибудь шотландском озере, чтобы вернуться и предстать перед своей полицией как ни в чем не бывало. Трудненько будет подыскивать улики.

Над гипотезой Роллана поразмыслили и энергично закивали в знак согласия.

— Скажите нам, однако, полковник, — сказал министр, — будь вы наняты для такого дела и узнай вы о разоблачении заговора, поступили бы вы именно так, даже если вас пока и не опознали?

— Разумеется, господин министр, — ответил Роллан. — Будь я опытный убийца, я понял бы, что наверняка фигурирую в какой-нибудь картотеке и поэтому с разоблачением заговора ко мне рано или поздно нагрянет полиция и устроит обыск. Понятно, я бы постарался отделаться от улик, а что надежнее затерянного шотландского озера?

Серия улыбок, которыми его одарили из-за стола, показала, насколько всех устраивал ход его рассуждений.

— Из этого, однако, не следует, будто мы можем позволить птичке упорхнуть. Я все же считаю, что нам следует… позаботиться об этом господине Калтропе.

Улыбки исчезли. На несколько секунд воцарилось молчание.

— Не понял вас, — сказал генерал Гибо.

— Очень просто, — пояснил Роллан. — Нам было приказано разыскать и уничтожить этого человека. Может быть, он на время и отказался от своего плана. Но снаряжения он мог и не уничтожить, только припрятать, чтобы обвести британскую полицию. А после вернуться к тому, на чем кончил, но уже с новым планом, раскрыть который будет еще сложнее.

— Но если он все еще в Англии и британская полиция его обнаружит, она, конечно же, задержит его? — спросил кто-то.

— Не обязательно. Скорее, напротив. У них, вероятно, не будет никаких доказательств, одни подозрения. А наши друзья-англичане, как известно, весьма щепетильны насчет своих пресловутых «гражданских свобод». Боюсь, они его разыщут, снимут показания, а затем отпустят за отсутствием улик.

— Конечно, полковник прав, — вмешался Сен-Клер. — Британскую полицию вывел на него слепой случай. Они ведут себя как последние идиоты, у них еще и не такие разгуливают на свободе. Следовало бы поручить отделу полковника Роллана обезвредить этого Калтропа раз и навсегда.

Министр заметил, что все это время комиссар Лебель оставался молчалив и серьезен.

— А вы, комиссар, что скажете? Вы согласны с полковником Ролланом, что в настоящий момент Калтроп разбирает и прячет или же уничтожает снаряжение и бумаги?

Лебель посмотрел на два ряда напряженных лиц по обе стороны стола.

— Надеюсь, — произнес он тихо, — что полковник прав. Но боюсь, что он ошибается.

— Почему? — Вопрос прозвучал, как выстрел.

— Потому что, — мягко ответил Лебель, — Калтроп мог и не отменять операцию. Сообщение Родена до него могло и не дойти или же дошло, но он все равно решил идти до конца.

Тут-то Лебеля и вызвали к телефону. На сей раз он отсутствовал двадцать с лишним минут, а когда вернулся, то проговорил еще десять перед затаившим дыхание обществом.

— Что предпримем теперь? — спросил министр, когда комиссар закончил. Не торопясь, со свойственным ему спокойствием Лебель начал отдавать распоряжения, как генерал, разворачивающий вверенную ему армию, и никто из присутствующих, хотя все они были выше чином, не оспорил ни одного его слова.

— Итак, — подвел он итог, — все мы спокойно и без шумихи проведем общегосударственный розыск Калтропа — Дуггана. Тем временем британская полиция займется проверкой в кассах авиакомпаний, на паромах через Ла-Манш и так далее. Если они первыми обнаружат его, то сами арестуют или сообщат нам, если он выехал. Если мы обнаружим его во Франции, мы его арестуем. Если окажется, что он в какой-то третьей стране, мы можем либо подождать, пока он, ни о чем не подозревая, въедет сюда, и взять его на границе, либо… прибегнуть к другим мерам. Тогда мое дело будет сделано: преступник найден. Однако до этой минуты, господа, я был бы вам очень обязан, если бы вы согласились работать так, как я укажу.

Вызов был такой откровенный, а самоуверенность — столь беспредельная, что возражений не последовало. Все просто кивнули. Промолчал даже Сен-Клер де Виллобан.

И лишь приехав домой в самом начале первого, он нашел слушателя, которому излил все свое бешенство: подумать только, этот коротышка, этот буржуйчик-полицейский оказался прав, а лучшие эксперты государства ошибались.

Он ничком лежал на постели, любовница слушала его с сочувствием и пониманием, одновременно массируя ему шею. И лишь перед самым рассветом, когда полковник крепко заснул, она смогла выскользнуть в прихожую и позвонить.

Главный инспектор Томас посмотрел на два различных ходатайства о паспорте и на две фотокарточки, разложенные на бюваре в круге света от настольной лампы.

— Прогоним еще раз, — приказал он старшему инспектору, сидевшему рядом. — Готов?

— Так точно.

— Калтроп: рост — пять футов одиннадцать дюймов. Верно?

— Так точно.

— Дугган: рост — шесть футов.

— Утолщенный каблук, сэр. Особые ботинки могут прибавить до двух с половиной дюймов роста. Коротышки на подмостках сплошь и рядом пользуются этим из тщеславия. К тому же, когда смотрят в паспорт, на ноги не глядят.

— Хорошо, — согласился Томас, — ботинки на утолщенном каблуке. Калтроп: цвет волос — шатен. Это еще ничего не значит: цвет может иметь разные оттенки, от светлого до темно-каштанового. Судя по карточке, должен быть темно-каштановый. У Дуггана тоже отмечено: шатен. Но он похож на светлого шатена.

— Совершенно верно, сэр. Но на фотографиях волосы обычно выходят темнее. Все зависит от освещения и где стоит лампа, ну, и так далее. Опять же он мог окрасить их посветлее, чтобы стать Дугганом.

— Хорошо, допустим. Калтроп: цвет глаз — карие, Дугган: цвет глаз — серые.

— Контактные линзы, сэр, проще простого.

— Прекрасно. Калтропу тридцать семь. Дуггану в апреле исполнится тридцать четыре.

— Пришлось помолодеть, — объяснил инспектор, — ведь настоящий-то Дугган, мальчонка, что умер двух с половиной лет, родился в апреле 1929-го. Этого не переменишь. Но кому придет в голову подозревать тридцатисемилетнего, если в паспорте сказано, что ему тридцать четыре! Поверят паспорту.

Томас взглянул на фотокарточки. На вид Калтроп был солиднее, полнее лицом, крепче сбит. Но чтобы стать Дугганом, он мог изменить внешность. Больше того, он, вероятно, изменил ее еще до первой встречи с главарями ОАС, с тех пор таким и остался и был таким, когда ходатайствовал о паспорте на чужое имя. Люди подобного типа, очевидно, обязаны были уметь месяцами жить под чужой личиной, чтобы избежать разоблачения. Оттого, вероятно, Калтроп и не числился ни в одной из полицейских картотек мира, что он человек ловкий и педантичный. Если б не тот карибский слушок, им бы никогда про него не дознаться.

Приметы Дуггана вместе с номером паспорта и фотокарточкой он спустил к операторам, чтобы их передали по телексу в Париж.

В эту минуту позвонили из Сомерсет-хаус. Там кончили проверять последнее ходатайство, и все оказалось в порядке.

— Прекрасно. Поблагодарите сотрудников и закругляйтесь. В восемь тридцать утра всем быть у меня, — сказал Томас.

Он откинулся на спинку кресла, чтобы немного соснуть. Пока он спал, незаметно наступило 15 августа.

16

Баронесса де ла Шалоньер остановилась у дверей своего номера и повернулась к молодому англичанину, который провожал ее. В полутьме коридора его лицо расплывалось неясным пятном.

Вечер прошел приятно, и она не могла решить, настаивать ли ей, чтобы на том он и кончился. Вот уже час, как этот вопрос не давал ей покоя.

День она провела в офицерском училище в Барселонетте, высоко в Альпах, где присутствовала на выпускном параде — ее сына назначили вторым лейтенантом в полк альпийских стрелков, где когда-то служил его отец. Она, безусловно, была самой привлекательной из приехавших туда матерей, однако церемониал присвоения ее сыну звания офицера французской армии заставил ее с чувством, близким к ужасу, полностью осознать, что через несколько месяцев ей исполнится сорок и у нее уже взрослый сын…

— Я очень приятно провела вечер.

Опустив ладонь на ручку двери, она рассеянно подумала: «Вдруг он вздумает меня поцеловать?» Не то чтобы ей этого не хотелось. Слова были банальны, но в глубине ее существа проснулось желание. Может быть, виной тому было вино, или злой кальвадос, заказанный к кофе, или пейзаж при лунном свете, но только она знала, что не таким виделось ей окончание вечера.

Она почувствовала, как незнакомец неожиданно заключил ее в объятия, и ощутила на своих губах его губы. Они были горячими и упругими. «Хватит», — подсказал разум. Через секунду она ответила на его поцелуй, не разжимая губ. От вина у нее кружилась голова, ну, конечно, это все вино виновато. Объятия, почувствовала она, заметно окрепли, и руки у него были сильные и твердые.

Дверь комнаты подалась под ее тяжестью внутрь; она вырвалась из объятий и сделала шаг в комнату.

— Входи, дикарь.

Он вошел и закрыл дверь.

За ночь все архивы в Пантеоне перерыли заново, на этот раз в поисках Дуггана, и с успехом. Раскопали карточку, согласно которой Александр Джеймс Квентин Дугган прибыл во Францию экспрессом «Брабант» из Брюсселя 22 июля. Через час обнаружили второе донесение с того же пограничного пункта: имя Дуггана было в списке пассажиров экспресса, следовавшего из Парижа в Брюссель 31 июля.

Из префектуры поступила гостиничная карточка, заполненная на имя Дуггана, с номером паспорта, который соответствовал номеру паспорта Дуггана, указанному в сообщении из Лондона. Из карточки явствовало, что он проживал в небольшом отеле у площади Мадлен с 22 по 31 июля.

Инспектор Карон ратовал за налет, но Лебель предпочел незаметно сходить туда рано поутру и лично побеседовать с хозяином. Он убедился, что нужное ему лицо на 15 августа в отеле не проживало, а хозяин был благодарен комиссару за то, что тот проявил благоразумие и не стал будить всех постояльцев.

Лебель приказал сыщику в штатском поселиться в гостинице под видом постояльца и впредь до особых инструкций никуда не отлучаться — на тот случай, если Дугган объявится вновь.

— Этот июльский визит, — сказал Лебель Карону, вернувшись к себе в половине пятого, — был рекогносцировкой. Не знаю, каковы его планы, но у него все уже на мази.

Он посмотрел на две присланные из Лондона фотокарточки — Калтропа и Дуггана. Калтроп превратился в Дуггана, изменив рост, цвет волос и глаз, возраст и, вероятно, манеру держаться. Он попытался представить себе этого человека. Что это за противник? Уверенный, самонадеянный, убежденный в собственной неуязвимости. Опасный, изворотливый, педантичный, ни в чем не полагающийся на случай. Конечно, носит при себе оружие — но какое? Автоматический пистолет под мышкой? Метательный нож на шнурке за пазухой? Винтовку? Но где он ее спрячет во время таможенного досмотра? Как удастся ему приблизиться к генералу де Голлю с таким предметом, когда за двадцать метров от президента даже у дам проверяют сумочки, а мужчин с продолговатыми свертками без всяких церемоний гонят взашей и близко не подпускают к тому месту, где появляется президент?

— О господи, а этот полковник из Елисейского дворца думает, что мы имеем дело с очередным головорезом! — Лебель понимал, что одно преимущество у него все-таки есть: он знает новое имя убийцы, а убийце и невдомек, что он это знает. Единственный козырь, а всю игру ведет Шакал, но на вечерних совещаниях никто не может и не хочет этого понять.

Если он учует, что тебе это известно, прежде чем ты его изловишь, и еще раз сменит личину, подумал Лебель, тут-то тебе, друг мой, Клод, и каюк.

— Каюк, — произнес он вслух. Карон поднял голову:

— Вы правы, шеф. У него нет никаких шансов.

Лебель вспылил, что было на него не похоже. Очевидно, начало сказываться недосыпание.

В семь утра, на рассвете, местный жандарм подкатил к «Отель дю Серф», слез с велосипеда и прошел в вестибюль.

— Вот карточки, — сказал хозяин, протягивая из-за конторки маленькие белые карточки, заполненные накануне вновь прибывшими постояльцами. — Вчера вечером приехало всего трое.

Только в восемь утра жандарм вернулся в комиссариат Гапа с сумкой, набитой регистрационными гостиничными карточками. Их принял участковый инспектор, пробежал глазами и положил в проволочный ящичек для бумаг, откуда их позже должны были забрать для отправки в главную префектуру Лиона, а уже оттуда — в Главное архивное управление в Париже. Смысла в этом инспектор не видел.

Покуда в комиссариате инспектор складывал карточки в ящик, госпожа Колетт де ла Шалоньер расплатилась по счету, села за руль своего автомобиля и поехала на запад. Этажом выше Шакал проспал до девяти часов.

Главный инспектор Томас дремал, когда на столе пронзительно зажужжал телефон внутренней связи.

— Алло!

В ответ раздался голос старшего инспектора полиции.

— Наш друг Дугган, — начал он, сразу переходя к делу, — вылетел из Лондона в понедельник утром рейсовым самолетом БЕА. Билет был заказан в субботу. Ошибки быть не может, Александр Дугган. За билет заплатил в аэропорту наличными.

— Куда? В Париж?

— Нет, шеф. В Брюссель.

Томас быстро стряхнул остатки дремоты.

— Хорошо, слушай. Он улетел, но может вернуться. Продолжай проверять заказы по книгам авиакомпаний, вдруг встретишь еще заказы на его имя. Особенно если он заказывал билет, а самолет только должен вылететь из Лондона. Проверь заблаговременно заказы. Я хочу знать, успел ли он уже вернуться из Брюсселя. Хотя вряд ли. Думаю, мы его упустили. Правда, он отбыл из Лондона за несколько часов до начала расследования, так что мы тут ни при чем.

— Так точно. Как быть с розысками настоящего Калтропа по Соединенному Королевству? В них занято много полицейских на местах, нам только что звонили из Скотленд-Ярда и жаловались.

— Прекратите розыски, — сказал Томас. — Я больше чем уверен, что его здесь нет.

Он поднял трубку внешнего телефона и попросил соединить его с кабинетом комиссара Лебеля в парижской Уголовной полиции.

Утром в четверг инспектор Карон был уверен, что окончит свой век в сумасшедшем доме. Сначала в пять минут одиннадцатого позвонили англичане. Он сам снял трубку, но главный инспектор Томас потребовал к телефону Лебеля, и он пошел к раскладушке в углу будить спящего. Лебель выглядел, как труп недельной давности. Но к телефону подошел. Как только Томас убедился, что разговаривает с Лебелем, Карону снова пришлось взять трубку, чтобы переводить. Он перевел то, что сказал Томас, и реплики Лебеля.

— Передай ему, — сказал Лебель, когда сообщение улеглось у него в голове, — что с бельгийцами мы сами свяжемся. Скажи, что я очень благодарен за помощь и что, если удастся выследить убийцу на континенте, а не в Англии, я сразу же дам ему знать, чтобы он освободил своих ребят.

Кончив разговор, Лебель и Карон вернулись к своим рабочим местам.

— Соедини меня с брюссельской полицией, — сказал Лебель.

Шакал проснулся, когда солнце стояло уже высоко над холмами, обещая еще один великолепный летний день. Он принял душ и оделся, получив свой хорошо отутюженный клетчатый костюм из рук горничной Марии Луизы, зардевшейся, когда он ее поблагодарил.

Немногим позже половины одиннадцатого он отправился на «альфе» в город, на почту, чтобы позвонить по междугородному в Париж. Через двадцать минут он вышел оттуда торопливым шагом, плотно сжав губы. В хозяйственном магазине неподалеку Шакал приобрел кварту густо-синего глянцевого лака и полпинты белого, а также две кисти, одну тонкую, верблюжьего волоса, для надписей, другую — двухдюймовую из мягкой щетины. Еще он купил отвертку. Сложив все это в перчаточный ящик, он вернулся в «Отель дю Серф» и потребовал счет.

Пока дежурный портье разменивал в конторе купюру, чтобы принести ему сдачу, англичанин перелистал книгу регистрации постояльцев, в которую портье готовился занести имена приезжающих в этот день, и, перевернув предшествующую страницу, нашел записи, сделанные накануне, и среди них имя госпожи баронессы де ла Шалоньер, Верхний Шалоньер, департамент Коррез.

Через несколько секунд после того, как счет был оплачен, у подъезда раздался рев «альфы-ромео», и англичанин исчез.

Около полудня к Лебелю поступили новые сообщения, Из брюссельской полиции передали по телефону, что в понедельник Дугган провел в столице всего пять часов. Он прибыл самолетом БЕА из Лондона, но в тот же вечер вылетел рейсом «Алиталии» в Милан. За билет расплатился в кассе не чеком, а наличными, заказал же его еще в субботу по телефону из Лондона.

Лебель немедля соединился с миланской полицией.

Не успел он положить трубку, как снова зазвонил телефон. На этот раз позвонили из ДСТ, чтобы сообщить: обычным порядком получено донесение, что среди въехавших накануне во Францию из Италии через пограничный пункт Вентимилья числится Александр Джеймс Квентин Дугган, заполнивший, как и положено, регистрационную карточку.

Лебель взорвался.

— Почти тридцать часов, — заорал он. — Больше суток…

Он хлопнул трубку на место. Карон вскинул бровь.

— Карточка, — устало объяснил Лебель, — шла до Парижа из Вентимильи. Сейчас разбирают вчерашние утренние карточки со всей Франции. Говорят, что их за двадцать пять тысяч. И это за один только день. Зря я погорячился. Одно по крайней мере мы знаем: он здесь. Совершенно точно. Во Франции. Если я явлюсь завтра на вечернее заседание с пустыми руками, они с меня шкуру спустят. Кстати, позвони главному инспектору Томасу и поблагодари его еще раз. Передай, что Шакал во Франции и мы займемся им сами.

Едва Карон переговорил с Лондоном, как позвонили из штаб-квартиры ПЖ в Лионе. Лебель выслушал сообщение и торжествующе посмотрел на Карона. Трубку он прикрыл рукой.

— Теперь он наш. Вчера вечером он на двое суток снял номер в «Отель дю Серф», что в Гапе.

Убрав руку, он заговорил в трубку:

— Значит, так, комиссар. Я не имею права сообщать вам, зачем нам понадобился этот Дугган, но поверьте мне, это очень важно. Я хочу, чтобы вы сделали следующее…

Он говорил десять минут, а когда кончил, затрещал телефон на столе Карона. Опять звонили из ДСТ, сообщили, что Дугган въехал во Францию в белой «альфе-ромео», двухместной спортивной модели под номером MI-61741, взятой напрокат.

— Дать команду по всем полицейским участкам задержать ее? — спросил Карон.

Лебель с минуту подумал.

— Нет, еще не время. Если он разъезжает по окрестностям, его, чего доброго, задержит какой-нибудь деревенский жандарм, который решит, что дело идет об угнанном спортивном автомобиле. Шакал убьет любого, кто попытается перехватить его. Винтовка должна быть спрятана где-то в машине. Важно, что он снял номер на двое суток. К тому времени, как он вернется, нужно стянуть к отелю целую армию. Попробуем, если удастся, обойтись без жертв. А сейчас пошли, а то вертолет улетит без нас.

Пока происходил этот разговор, полицейские силы Гапа в полном составе перекрывали все дороги, ведущие из города и от гостиницы, а снайперы занимали посты в кустарнике возле застав. Так приказал Лион. В Гренобле и Лионе полицейские с автоматами и карабинами размещались в «черных мариях», пригнанных из двух автопарков. На базе в Сатори близ Парижа подготовили вертолет, на котором комиссар Лебедь собирался лететь в Гап.

Даже в тени под деревьями полуденный зной был изнурителен. Раздевшись до пояса, чтобы не слишком пачкать одежду, Шакал проработал над машиной два часа.

Ближе к четырем он закончил покраску и отошел на несколько шагов. Автомобиль поблескивал темно-синим глянцем, краска в основном уже высохла. Работа явно не профессиональная, но вполне сойдет, если, понятно, к машине особо не приглядываться, тем более в сумерках. Два отвинченных номерных щитка лежали на траве вниз номерами. У каждого на обороте белой краской был выведен несуществующий французский номер с двумя последними цифрами 75 — знак парижской регистрации. Шакал знал, что машины с такими номерами чаще всего встречаются на дорогах Франции.

Документы на прокат и страховые квитанции, выданные на белую итальянскую «альфу», никоим образом не годились для синей французской, и если дорожный патруль его остановит, то без документов ему крышка. Стирая вымоченной в бензине тряпкой следы краски с рук, он раздумывал только об одном: трогаться сразу же, рискуя, что дилетантство его работы будет бросаться в глаза при ярком солнечном свете, или выждать до сумерек.

Раз уж стало известно его новое имя, прикинул он, станет известен и пограничный пункт, через который он въехал во Францию, а там начнутся розыски автомобиля. До убийства оставалось еще несколько дней, и ему было просто необходимо отыскать место, где он мог бы затаиться и подготовиться. Значит, нужно попасть в департамент Коррез, двести пятьдесят миль по сельской местности, и быстрее всего этот путь проделать в автомобиле. Рискованно, но другого выхода не предвидится. Что ж, прекрасно, и чем скорее, тем лучше, пока каждый полицейский автоинспектор во Франции не начал высматривать «альфу-ромео» с белокурым англичанином за рулем.

Он привинтил новые номерные щитки, выбросил остатки краски и обе кисти, натянул шелковую спортивную рубашку и куртку и включил двигатель. Выехав на шоссе, он посмотрел на часы. Было без девятнадцати четыре.

В небе у него над головой протрещал вертолет, направляясь на восток. До селения Ди было семь миль. Он достаточно хорошо знал французский, чтобы не читать названия на английский манер,[72] но совпадение все же заметил. Он не был суеверен, однако, когда он въехал в центр поселка, глаза у него сузились. На главной площади, рядом с памятником погибшим воинам, посредине дороги стоял рослый полицейский из мотопатруля в черной кожаной форме. Он знаком приказал ему съехать на правую обочину и остановиться. Шакал помнил, что трубки с частями винтовки все еще закреплены на раме машины, ни пистолета, ни ножа у него не было. Какое-то мгновение он колебался, не зная, то ли ему остановиться, то ли сбить полицейского крылом автомобиля и ехать дальше, а там бросить машину через дюжину миль и попробовать с четырьмя местами багажа на руках без зеркала и воды превратиться в пастора Енсена.

За него решил полицейский. Как только «альфа» начала притормаживать, полицейский о ней забыл, повернулся кругом и стал изучать дорогу в противоположном направлении. Шакал съехал на обочину, смотрел и ждал.

С дальнего конца поселка до него донесся вой автомобильных сирен. Что бы ни случилось, действовать было уже поздно. В поселок влетела колонна из четырех полицейских «ситроенов» и шести «черных марий». Патрульный отскочил в сторону и вздернул руку, отдавая честь, колонна пронеслась мимо «альфы» и свернула на дорогу, по которой приехал Шакал. Сквозь зарешеченные оконца, отчего французы прозвали «черных марий» «салатницами», он разглядел сидевших в ряд полицейских в шлемах и с автоматами на коленях.

Колонна исчезла так же мгновенно, как появилась. Патрульный опустил руку, лениво махнул Шакалу, чтобы тот ехал дальше, и прошествовал к своему мотоциклу возле памятника. Он все еще пытался завести мотоцикл, когда синяя «альфа» исчезла за углом, повернув на запад.

Они достигли «Отель дю Серф» без десяти пять. Клод Лебель, приземлившийся по другую сторону городка и доставленный к гостинице в полицейском автомобиле, подошел к парадному входу в сопровождении Карона, который под наброшенным на правую руку плащом прятал заряженный и взведенный пистолет-пулемет МАТ-49. Указательный палец он держал на спуске. К этому времени весь городок знал, что что-то происходит, не знал только хозяин гостиницы. Отель вот уже пять часов держали в кольце, но хозяина беспокоило только одно: почему не появляется продавец форели со свежим уловом.

Портье вызвал хозяина, который потел над счетами у себя в конторе. По мере того как тот отвечал на вопросы Карона, стоявший рядом Лебель все больше горбился.

Через пять минут гостиницу наводнили полицейские в форме. Они допросили служащих, перерыли номер, обыскали двор. Лебель в одиночестве вышел на дорожку у подъезда и уставился на близлежащие холмы. К нему подошел Карон.

— Вы думаете, шеф, что сюда он уже не вернется?

Лебель кивнул.

— Он удрал, ясное дело.

— Но ведь он же снял номер на двое суток. Вам не кажется, что хозяин с ним заодно?

— Нет. Он и его персонал говорят правду. Где-то нынче утром Шакал передумал. И выехал. Сейчас вопрос стоит так: куда, к черту, он отправился и не начал ли подозревать, что мы знаем, кто он на самом деле?

— Откуда ж ему подозревать? Об этом он знать не может. Здесь наверняка просто совпадение. Наверняка.

— Дай-то бог, дорогой Люсьен.

— Сейчас мы располагаем только номером его машины.

— Да. Тут моя ошибка. Нужно было распорядиться задержать автомобиль. Свяжись-ка с радистами из полиции в Лионе — воспользуйся передатчиком одной из наших машин — и дай команду по всем полицейским участкам. Экстренное задание. Разыскивается белая «альфа-ромео» с итальянским номером MI-61741. Проявлять осторожность, водитель может быть вооружен и опасен. Ну, и дальше все по форме, сам знаешь. И еще одно: газетчикам ни слова. Вставь в приказ, что подозреваемый, вероятно, не знает о том, что его подозревают, и, если он по чьей-то милости услышит об этом по радио или прочтет в газетах, я спущу с виновного шкуру. Я скажу лионскому комиссару Гайяру, чтобы принял здесь командование на себя. После этого возвращаемся в Париж.

— Вы олух, господин комиссар, олух. Вы держали его в руках и дали ему улизнуть.

Для пущей выразительности Сен-Клер привстал и гневно уставился на макушку Лебеля по ту сторону длинного полированного стола красного дерева. Комиссар продолжал изучать бумаги с таким видом, будто Сен-Клера вообще не существует.

— Если вы ознакомитесь с копией донесения, лежащей перед вами, любезный полковник, — спокойно сказал он, когда тот кончил, — вы заметите, что он не был у нас в руках. Донесение из Лиона о том, что некто Дугган остановился в одной из гостиниц Гапа накануне вечером, поступило лишь сегодня днем в четверть первого. Теперь мы знаем, что Шакал внезапно выехал из отеля в пять минут двенадцатого. В любом случае у него был в запасе целый час. Больше того, я не могу согласиться с вашей огульной критикой по адресу французской полиции. Вы забываете о распоряжении президента вести это дело в строжайшей тайне. Следовательно, нельзя было бросить всю сельскую жандармерию на поиски человека по имени Дугган, не рискуя вызвать гвалт в прессе. Регистрационную карточку, заполненную Дугганом в «Отель дю Серф», забрали обычным порядком и в обычное время и с очередной партией отправили в главную префектуру Лиона. Только там обнаружили, что Дугган — именно то лицо, которое мы разыскиваем. Проволочка была неизбежной. Этого бы не случилось, если бы велся общегосударственный розыск. Я таких полномочий не имею. И последнее: Дугган снял номер в гостинице на двое суток. Мы не знаем, что заставило его в одиннадцать часов сегодня утром передумать и скрыться.

— Очевидно, то, что кругом болтались ваши полицейские, — отрезал Сен-Клер.

— Я уже объяснял, что никто не «болтался» там до четверти первого, а к этому времени прошло два часа, как его след простыл, — сказал Лебель.

— Нам, конечно, не повезло, очень не повезло, — вмешался министр. — Однако мне по-прежнему неясно, почему розыски автомобиля не были организованы тотчас же. Комиссар?

— Я согласен, господин министр, что в свете дальнейших событий это оказалось ошибкой. У меня были основания считать, что преступник находится в отеле и намерен провести там ночь. С чего ему срываться с места? А если бы мотопатруль опознал и задержал его машину где-нибудь поблизости, он почти наверняка убил бы не подготовленного к такой встрече полицейского.

— Когда был отдан приказ о задержании белой «альфы»? — спросил начальник ПЖ Макс Ферне.

— Я дал распоряжение в четверть шестого, будучи в гостинице, — ответил Лебель. — К семи должны были оповестить все главные подразделения дорожного патрулирования, а в больших городах будут ставиться в известность заступающие на ночное дежурство полицейские. Поскольку это опасный тип, я сообщил, что речь идет о краже машины: заметив ее, надлежит тут же дать знать в районную префектуру, а не пытаться справиться с похитителем в одиночку. Если совещание решит изменить мои распоряжения, то я попросил бы совещание принять на себя и всю ответственность за вытекающие отсюда последствия.

Желающих не нашлось. Заседание, как обычно, закончилось около полуночи. Через тридцать минут наступила пятница, 16 августа.

17

Синяя «альфа-ромео» выехала на привокзальную площадь Юсселя около часа ночи. Через площадь, напротив вокзала, еще было открыто кафе, и несколько запоздалых пассажиров потягивали кофе в ожидании поезда. Шакал провел по волосам расческой и, миновав террасу со штабелями столиков и стульев, прошел прямо к бару. Он замерз, потому что при скорости за шестьдесят миль горный воздух обжигал холодом; от маневрирования «альфой» на бесчисленных поворотах горной дороги у него онемели руки и болела поясница; он проголодался, так как после ужина в гостинице двадцать восемь часов ничего не держал во рту.

Он заказал два больших ломтя тонкого батона, разрезанного вдоль и намазанного маслом, и четыре яйца вкрутую, еще — большую чашку кофе с молоком.

Пока ему мазали хлеб, а кофе цедился через фильтр, он поискал глазами телефонную кабинку. Кабинки не было, однако на другом конце стойки стоял телефон.

— У вас есть местная телефонная книга? — спросил он бармена. Занятый своим делом, бармен молча кивнул на груду справочников, что лежали на полке за стойкой.

— Пожалуйста, — сказал он.

Фамилию барона он нашел на букву «Ш» под словами «Шалоньер, г-н барон де ла…», и адрес значился: «Замок в Верхнем Шалоньере». Шакал это знал, но на его дорожной карте деревушка не была обозначена. Однако у телефона был эглетонский номер, и Эглетон он нашел без труда. Еще тридцать километров от Юсселя по 89-му шоссе. Он принялся за бутерброды.

Без нескольких минут два он миновал каменную тумбу с надписью «Эглетон — 6 км» и решил бросить автомобиль в придорожном лесу. Метров через триста-четыреста он приметил тропинку, которая вела в лес и была отделена от шоссе перекинутой поперек жердью, украшенной доской с надписью «Частные угодья». Он убрал жердь, подъехал к лесу и вернул жердь на место.

Затем он углубился в лес на полмили. В свете фар кривые силуэты деревьев походили на сердитых призраков, пытавшихся сучьями уцепиться за нарушителя. Под конец он остановился, выключил фары и извлек из перчаточного отделения садовые ножницы и фонарик.

Час он провозился под машиной, спина у него взмокла от росы. Стальные трубки со снайперской винтовкой были наконец высвобождены из тайника, где провели шестьдесят часов, и переложены в чемодан — вместе со старьем и армейской шинелью. Он в последний раз осмотрел машину, чтобы убедиться, не забыл ли чего-нибудь, способного навести на след водителя, и загнал ее в самую середину густых зарослей дикого рододендрона.

Еще час он занимался тем, что срезал ножницами ветки рододендрона с соседних кустов и втыкал их в землю перед колеей, которую проделала в зарослях «альфа», пока надежно не замаскировал ее.

Два чемодана он связал за ручки галстуком и завалил их через плечо на манер вокзального носильщика, третий чемодан и саквояж взял в руки и двинулся назад к шоссе.

Шел он медленно. Через каждую сотню ярдов останавливался, опускал чемоданы на землю и возвращался по собственному следу, заметая веткой едва различимые отпечатки шин «альфы» во мху и сломанные веточки. На то, чтобы добраться до шоссе, нырнуть под жердь и отойти от начала лесной тропинки на полмили, ушел еще час.

Его клетчатый костюм был выпачкан в земле и грязи, пропотевшая рубашка упрямо липла к телу, мышцы разболелись. Выстроив чемоданы в ряд, он уселся и принялся ждать; небо на востоке уже чуть-чуть посветлело. В сельской местности, напомнил он самому себе, автобусы начинают ходить рано.

Ему повезло. Без десяти шесть появился деревенский грузовичок с прицепом сена, ехавший на рынок в город.

— Машина сломалась? — проорал шофер, нажимая на тормоза.

— Нет, получил увольниловку на субботу и воскресенье и добираюсь до дому на попутных. Вчера вечером доехал до Юсселя, а оттуда решил податься до Тюля. У меня там дядюшка, он мне может устроить грузовик до Бордо. Но хватило меня только досюда.

Он улыбнулся шоферу, который рассмеялся и пожал плечами.

— Ты что, сдурел, топать ночью по этой дороге? Тут, как стемнеет, никакого движения. Залезай в прицеп, подброшу до Эглетона, там тебе что-нибудь подвернется.

В городок они прикатили без четверти семь. Шакал поблагодарил крестьянина, улизнул от него, обогнув вокзал, и направился к кафе.

— Такси у вас в городе есть? — спросил он, глотая кофе.

Бармен дал ему номер, он позвонил в таксомоторную компанию, и ему ответили, что машина освободится через полчаса. За это время он воспользовался нехитрыми удобствами в виде крана с холодной водой в уборной при кафе, чтобы умыться, переоделся в свежий костюм и почистил зубы, покрывшиеся налетом от кофе и сигарет.

В половине восьмого пришло такси — древняя развалюха «рено».

— Знаете деревню Верхний Шалоньер? — спросил он водителя.

— Еще бы.

— Это далеко?

— Восемнадцать километров. — Шофер ткнул большим пальцем в сторону холмов. — На горах.

— Туда и поедем, — сказал Шакал; два чемодана и саквояж он поместил в багажник на крыше, а один взял с собой в кабину.

Он велел доставить его на деревенскую площадь перед «Кафе де ла Пост». Таксисту из ближнего городка было вовсе не обязательно знать, что он приехал в замок. Когда такси уехало, он перенес вещи в кафе. На площади здорово припекало, и два вола, запряженные в тележку с сеном, задумчиво пережевывали жвачку, не мешая жирным черным мухам прогуливаться вокруг своих кротких терпеливых глаз.

В кафе было сумрачно и прохладно. Он не увидел, скорее услышал, как посетители повернулись за столиками, чтобы рассмотреть приезжего. Старая крестьянка в черном платье, отделившись от компании батраков за столиком, прошла за стойку.

— Что прикажете? — прокаркала она.

Он поставил чемоданы и оперся на стойку. Местные, как он успел заметить, пили красное вино.

— Пожалуйста, кружку красного.

— Далеко ли до замка? — спросил он, когда ему налили вино. Она наградила его острым взглядом хитрых глаз, похожих на черные мраморные шарики.

— Два километра.

Он устало вздохнул.

— Этот кретин шофер пытался меня уверить, что никакого замка здесь нет, и высадил меня на площади.

— Шофер эглетонский? — спросила она. Шакал кивнул. — В Эглетоне одни дураки, — сказала она.

— Мне нужно добраться до замка, — заметил он.

Кольцо наблюдавших за ним из-за столиков не шелохнулось. Никто не спешил с советом. Он вытащил новенькую стофранковую купюру.

— Сколько с меня за вино?

Она впилась глазами с ассигнацию. Синие холщовые штаны и блузы у него за спиной пришли в движение.

— У меня не будет сдачи, — сказала старуха.

Шакал вздохнул.

— Найдись у кого-нибудь фургончик, он мог бы забрать сдачу себе, — сказал он.

Кто-то поднялся и подошел к нему сзади.

— Есть у нас в деревне фургон, — прорычал голос.

Шакал обернулся, изобразив на лице удивление.

Коллет де ла Шалоньер сидела в постели, пила кофе и перечитывала письмо. Злость, охватившая ее при первом чтении, прошла, уступив место какому-то безнадежному отвращению.

Она не знала, как ей жить дальше. Накануне вечером она вернулась домой, не спеша проделав весь путь от Гапа, и была встречена старухой Эрнестиной, горничной, находившейся у них в услужении еще со времен отца нынешнего барона, и садовником Луизоном, из крестьян, женившимся на Эрнестине, когда та ходила еще в младшей прислуге. Теперь эта пара, по существу, была хранительницей замка, в котором две трети комнат пустовали.

Она посмотрела на глянцевитую вырезку из парижского великосветского журнала, столь заботливо пересланную подругой, на физиономию мужа — с глупой улыбкой, зафиксированной вспышкой, и глазами, разбегающимися между объективом и выдающимся бюстом восходящей дивы, из-за плеча которой он вытягивал шею. Журнал приводил слова этой кафешантанной танцовщицы, в прошлом барменши: она надеялась, что «когда-нибудь» сможет выйти за барона, своего «очень хорошего друга».

Ну что ж, Альфред, подумала она, в эту игру можно играть и вдвоем. Она тряхнула головой, рассыпав доходившие до плеч черные волосы, так что одна прядь упала на щеку и скользнула на грудь. Сейчас она жалела, что не осталась в Гапе. Он был хорошим любовником. Быть может, они бы неплохо отдохнули вместе, путешествуя под вымышленными именами, как сбежавшие из дому влюбленные. На кой черт было возвращаться домой?

Во дворе послышалось тарахтенье старого фургончика. Она лениво запахнула пеньюар и подошла к окну, выходящему во дворик перед замком. Там стоял деревенский фургон с распахнутыми задними дверцами. Двое мужчин что-то выгружали с откидного бортика. Луизон бросил полоть декоративную лужайку и теперь направлялся к ним, чтобы помочь.

Один из мужчин вышел из-за фургона, на ходу засовывая в карман какие-то бумажки, сел за руль и включил зажигание. Кто это и что доставили в замок? Она ничего не заказывала. Фургон тронулся с места, и она вздрогнула от неожиданности: на гравии стояли три чемодана и саквояж, а рядом — человек. Светлые волосы знакомо блестели на солнце; от радости она широко улыбнулась.

И вот уже Эрнестина бежала вверх по лестнице со всей прытью, на какую были способны ее старые ноги.

— Госпожа, к вам гость.

Вечернее совещание в министерстве было в эту пятницу короче обычного. Сообщить можно было только то, что сообщать нечего.

— Придется принять одно из двух, — разъяснил Лебель хранившим молчание коллегам. — Либо он все еще считает себя вне подозрения, то есть его отъезд из «Отель дю Серф» был непреднамерен и явился простым совпадением; в этом случае у него нет причин бояться открыто разъезжать в своей «альфе-ромео» и останавливаться в гостиницах под видом Дуггана. Тогда рано или поздно мы его обнаружим. Другая возможность — он решил отделаться от машины, пустив ее где-нибудь под откос, и положиться на собственные силы. В таком случае возникает еще одна альтернатива. Либо у него нет других фальшивых документов, на которые он бы мог положиться, тогда ему далеко не уйти: придется регистрироваться в гостинице или же на пограничном пункте при выезде. Либо у него есть фальшивые документы на другое имя, и он ими воспользовался. В таком случае он все еще крайне опасен.

— Почему вы считаете, что у него могут быть документы на другое имя? — спросил полковник Роллан.

— Напрашивается вывод, — ответил Лебель, — что раз ОАС предложила ему, по всей видимости, огромную сумму за это убийство, он должен быть одним из лучших профессиональных убийц на свете. Следовательно, человек с опытом. Однако он умудрился не попасть ни под подозрение властей, ни в одну государственную полицейскую картотеку. Добиться этого он мог только потому, что все свои задания выполнял, действуя под чужим именем и изменив внешность. Другими словами, он, кроме всего прочего, еще и эксперт по маскировке.

Из сопоставления двух фотокарточек мы знаем, что Калтроп, прежде чем превратиться в Дуггана, прибавил себе роста туфлями на утолщенном каблуке, похудел на несколько килограммов, изменил цвет глаз с помощью контактных линз и перекрасил волосы. Если он мог проделать это один раз, было бы непозволительной роскошью думать, будто он не сможет повторить подобную процедуру.

— Но нет никаких оснований считать, будто он подозревает, что его разоблачат раньше, чем он подберется к президенту, — запротестовал Сен-Клер. — Зачем ему такая сложная страховка: еще одна или несколько личин?

— Знакомясь с досье на Калтропа, переданным английской полицией, я обратил внимание, что воинскую повинность он отбывал сразу же после войны в парашютно-десантном полку. Может быть, он воспользовался опытом, наплевал на удобства и скрывается сейчас в горах? — предположил Макс Ферне.

— Может быть, — согласился Лебель.

— В таком случае он вряд ли так уж потенциально опасен.

Лебель подумал.

— Я бы не рискнул утверждать это, пока он не окажется за решеткой.

— Или в могиле, — сказал Роллан.

— Если у него есть хоть какие-то мозги, он попытается выбраться из Франции, покуда цел, — сказал Сен-Клер.

На этом совещание закрылось.

Тот, за кем они охотились, лежал на свежих простынях в замке в глуши департамента Коррез. Он помылся, отдохнул и набил живот домашним паштетом и тушеным кроликом, запив их терпким красным вином, черным кофе и бренди. Упершись взглядом в позолоченные завитушки на потолке, он мысленно расписывал дни, оставшиеся до его парижской операции. Через неделю, думал он, ему придется сняться с места, и отъезд может обернуться сложной штукой. Но он с этим справится. Он придумает, почему ему нужно уехать.

Прошло три дня, а Лебель все еще не вышел на свежий след. Каждый вечер на совещании все громче раздавалось мнение, что Шакал удрал из Франции, поджав хвост. На совещании 19-го числа один только Лебель продолжал настаивать, что убийца все еще где-то во Франции, затаился и выжидает подходящий момент.

— Чего выжидает? — вопил Сен-Клер на очередном заседании. — Единственное, чего он может ожидать, если он еще здесь, так это удобного случая пуститься наутек к границе. Как только он выскочит из укрытия, мы его сцапаем. Против него брошены все силы, ему некуда деться, негде спрятаться, если, конечно, ваше предположение, что у него начисто отсутствуют контакты с ОАС и их сторонниками, верно.

За столом послышался одобрительный шепот. Большинство участников начинало укрепляться во мнении, что первоначальное заявление Бувье, будто розыск убийцы — задача для детектива, было неверным.

Лебель упрямо покачал головой. За восемь дней, прошедших с момента, когда на него свалилось это дело, он поневоле научился отдавать должное молчаливому человеку с винтовкой, человеку, чье поведение нельзя было предугадать и у кого все, вплоть до непредвиденных обстоятельств, было рассчитано до мельчайших подробностей. Признаваться в своих чувствах перед лицом политиканов, собравшихся за столом, значило поставить крест на собственной карьере. Небольшим утешением служила лишь массивная фигура Бувье, который сидел рядом, втянув голову в плечи, и безучастно рассматривал крышку стола.

— Чего выжидает, этого я не знаю, — ответил Лебель. — Но чего-то он выжидает: может быть, назначенного дня. Я думаю, господа, что Шакал еще о себе напомнит. Почему я так думаю, объяснить не могу.

Министр с сомнением поглядел на него.

— По вашему мнению, комиссар, следует продолжать расследование? — спросил он. — Вы полагаете, что реальная опасность по-прежнему существует?

— На второй вопрос, ваше превосходительство, я затрудняюсь ответить. Что касается первого, то я считаю: мы должны искать до тех пор, пока не добьемся полной ясности.

— Что ж, пусть так. Господа, я желаю, чтобы комиссар продолжил расследование и чтобы мы, как и раньше, собирались по вечерам для заслушивания его сообщений.

Утром 20 августа лесничий Марканж Калле занимался отстрелом вредителей в хозяйских угодьях между Эглетоном и Юсселем, департамент Коррез, и подстрелил лесного голубя в самой чаще: тот исступленно бился на водительском сиденье открытого спортивного автомобиля, кем-то, судя по всему, здесь брошенного.

Около полудня деревенский жандарм повертел ручку своего домашнего телефона и передал в комиссариат Юсселя донесение о том, что в ближнем лесу обнаружен брошенный автомобиль. Белый? — спросили его. Он заглянул в записную книжечку. Нет, синий. Итальянский? Нет, с французским номером, неизвестной марки.

В начале пятого автомобиль отбуксировали во двор юссельского комиссариата, а без нескольких минут пять полицейский механик, осматривавший машину на предмет опознания, заметил, что она чудовищно плохо покрашена. Он вытащил отвертку и поцарапал по крылу. Под синей краской обозначилась белая полоса. Вконец запутавшись, он тщательно проверил номерные щитки и увидел, что они вроде бы перевернуты. Через пару минут передний щиток валялся на земле кверху белым номером — М1-61741, — а полицейский бежал через двор к зданию комиссариата.

До Клода Лебеля новость дошла около шести вечера. Сообщил ее комиссар Валантэн из районного комиссариата ПЖ в Клермон-Ферране, главном городе Оверни. Когда Валантэн начал докладывать, Лебеля подбросило в кресле.

— Так вот, слушай, это очень важно. Не могу объяснить почему, могу только сказать, что очень. Сейчас же собери людей и отправляйся в Юссель. Бери самых лучших и сколько сможешь. Расследование начинайте с того места, где нашли автомобиль. Пометь его на карте, оно будет центром, от него по радиусу поведете широкий поиск. Расспрашивайте в каждом доме, каждого крестьянина, всех, кто регулярно ездит по этой дороге, в каждой деревенской лавочке и кафе, во всех гостиницах и лесных сторожках. Вы ищете высокого блондина, он англичанин, но хорошо говорит по-французски. При себе имел три чемодана и саквояж. Имеет при себе крупную сумму денег наличными и хорошо одет, но может выглядеть так, будто ночевал под кустом. Твои люди должны опрашивать, где он был, куда направлялся, что пытался купить. Да, еще одно: нельзя подпускать к этому делу газетчиков, чего бы это ни стоило.

На закате полицейские силы Клермон-Феррана с подкреплением из Юсселя расположились на площади малюсенькой деревушки, ближайшей к тому месту, где нашли автомобиль. Из радиофургона Валантэн отдавал распоряжения полицейским автоотрядам, стянутым к другим окрестным деревням. Он решил начать с круга радиусом в пять миль от места, где нашли автомобиль, и проработать всю ночь. С наступлением темноты жителей скорее можно было застать дома. Хотя, с другой стороны, в этом краю извилистых равнин и холмистых скатов в темноте у его людей было больше шансов сбиться с пути или проглядеть какую-нибудь неприметную сторожку, где может скрываться беглец.

Было и еще одно, что Валантэн не мог объяснить Парижу по телефону и что, он весьма опасался, ему придется объяснять Лебелю лично. Он не знал, что кое-кто из его людей столкнулся с этим еще до полуночи. Несколько полицейских опрашивали крестьянина из домика, находившегося в двух милях от места, где нашли автомобиль.

Он стоял на пороге в ночной рубахе, демонстративно не пригласив полицию в дом. Керосиновая лампа у него в руке бросала на полицейских мигающие блики.

— Ну же, Гастон, ты частенько ездишь этой дорогой на рынок. Так ты ехал по ней до Эглетона в пятницу утром?

Крестьянин окинул их взглядом из-под прищуренных век.

— Может, и ехал.

— Так как же, ехал или не ехал?

— Не помню.

— Ты не видел на дороге человека?

— Я своим делом занят.

— Мы не об этом. Ты человека видел?

— Никого и ничего я не видел.

— Высокого блондина спортивного вида, и при нем три чемодана и саквояж?

— Ничего я не видел.

Так продолжалось двадцать минут. Наконец они ушли, причем один сыщик что-то педантично отметил в книжечке. Псы рычали и рвались с цепей, едва не хватали полицейских за ноги, заставляя их отскакивать в сторону и ступать в навозную кучу. Крестьянин провожал их взглядом, пока они не выбрались на шоссе и не укатили в своей машине. Тогда он захлопнул дверь, пинком отшвырнув с дороги не в меру любопытную козу, и снова забрался в супружескую постель.

— Это тот малый, которого ты подвез, разве нет? — спросила жена. — И чего он им сдался?

— Не знаю, — ответил Гастон, — но только никто не скажет про Гастона Грожана, что он помог им заполучить еще одного бедолагу.

Он отхаркался и сплюнул в очаг на головешки.

— Грязные шпики.

Он прикрутил фитиль и задул лампу, перебросил ноги через край деревянной кровати и протолкнулся поглубже в постель, к обильным формам супруги.

— Удачи тебе, приятель, где бы ты ни был!

Лебель положил бумаги и обратился к совещанию.

— Господа, как только совещание закончится, я вылетаю в Юссель, чтобы лично руководить поисками.

Последовало короткое молчание.

— Какие, по-вашему, выводы отсюда напрашиваются, комиссар?

— Два вывода, господин министр. Мы знаем, что цвет автомобиля он изменил с помощью краски, и следствие, я боюсь, обнаружит, что если в ночь с четверга на пятницу он проехал от Гапа до Юсселя, то уже в перекрашенном автомобиле. В этом случае, расследование по этой линии ведется, выходит, что краску он купил еще в Гапе. Если это так, значит, его предупредили. Кто-то ему позвонил, или он позвонил кому-то, здесь или в Лондоне, и этот кто-то сообщил ему о раскрытии псевдонима Дугган. Из чего он мог заключить, что охота за ним и за его автомобилем начнется еще до полудня. Поэтому он поспешил убраться.

Ему показалось, что роскошный потолок зала совещаний вот-вот даст трещину, настолько гнетущим было молчание.

— Вы серьезно предполагаете, — спросил кто-то как будто за тысячу километров, — что отсюда происходит утечка информации?

— Этого я не говорил. Существуют телефонисты, операторы на телексе, средний и младший персонал, которым приходится передавать приказы. Кто-то из них может оказаться тайным агентом ОАС. По крайней мере одно проявляется все более отчетливо. Ему сообщили о разоблачении в принципе плана убийства президента Франции — он все равно решил продолжать. И ему сообщили о раскрытии фиктивной личности Александра Дуггана. В конечном счете один-единственный источник информации в ОАС у него все-таки оказался. Подозреваю, что это Вальми, чей разговор с Римом был перехвачен.

— А каков второй вывод, комиссар? — спросил министр.

— Второй вывод таков: когда он узнал о разоблачении Дуггана, он не сделал попытки уехать из Франции. Напротив, он ринулся прямо в сердце Франции. Другими словами, он все еще охотится за главой государства. Он просто-напросто бросил всем нам вызов.

Министр встал и собрал бумаги.

— Мы не станем вас задерживать, господин комиссар. Найдите его, и сегодня же. Покончите с ним, если понадобится. Так я приказываю вам от имени президента.

Часом позже вертолет Лебеля поднялся со взлетной площадки на базе Сатори и взял курс на юг.

— Наглая свинья! Да как он посмел! Намекать, что, так или эдак, мы, представители верховных французских властей, оказались не на высоте. Я, конечно, упомяну об этом в очередном докладе.

Жаклин притянула голову любовника себе на грудь.

— Расскажи мне все, — проворковала она.

18

Утро 21 августа было таким же ослепительно ясным, как все предыдущие за две недели этого периода летней жары. Из окон замка Верхний Шалоньер, обращенных к одетым вереском волнистым холмам, оно казалось спокойным и мирным, ничто в нем не намекало на суматоху полицейских опросов, которая уже в этот час завладела городком Эглетоном в восемнадцати километрах от замка.

В халате, наброшенном на голое тело, Шакал стоял у окна в кабинете барона, заказав ежедневный утренний разговор с Парижем. Его любовница спала наверху после очередной ночи яростной близости.

Когда его соединили, он произнес обычное: «Говорит Шакал».

— Вальми слушает, — ответил хриплый голос на другом конце. — Дело опять завертелось. Нашли автомобиль…

Он слушал еще две минуты, один раз прервал говорившего кратким вопросом. С прощальным «мерси» он положил трубку и стал нашаривать в карманах сигареты и зажигалку. Было ясно, что новое известие меняет его планы, хочется ему того или нет. Он думал пробыть в замке еще два дня, но теперь ему придется уезжать, и чем скорее, тем лучше. В этом телефонном разговоре ему не понравилось и кое-что другое, чего никак не должно было быть.

Сначала он не придал этому значения, но, пока курилась сигарета, ему неотступно сверлила голову одна мысль. Догадка пришла сама собой, когда он докурил сигарету и выбросил окурок на дорожку через открытое окно. Не успел он начать разговор, как в трубке что-то щелкнуло. За три предыдущих разговора такого не случалось ни разу. В спальне стоял второй аппарат, но Коллет, когда он уходил, наверняка крепко спала. Наверняка… Он повернулся, проворно взлетел по лестнице, бесшумно ступая босыми ногами, и ворвался в спальню.

Трубка уже покоилась на рычажке. Но шкаф был распахнут, три чемодана валялись на полу, и все они были открыты. Рядом лежало его кольцо с ключами от чемоданов. Баронесса, стоявшая на коленях среди этого погрома, подняла на него широко открытые немигающие глаза. Вокруг были разбросаны тонкие стальные трубки. Полые концы их были открыты, тут же валялись затычки из мешковины. Из одной трубки выглядывал задник оптического прицела, из другой — рыльце глушителя. Когда он вошел, она с ужасом разглядывала предмет, который держала в руках. Это был ствол и казенник винтовки.

Она медленно поднялась, выпустив ствол, который с лязгом упал посреди других деталей.

— Ты хочешь убить его, — прошептала она. — Ты один из них, из ОАС. А это — винтовка, ты хочешь убить де Голля.

Молчание Шакала уже было ответом. Она бросилась к дверям. Он без труда перехватил ее и через всю комнату швырнул на постель; три быстрых шага — и он был рядом. Пружины подбросили ее на скомканных простынях, она открыла рот, чтобы закричать. Удар слева в сонную артерию задушил крик. Схватив баронессу левой рукой за волосы, он перегнул ее через край кровати. Последнее, что она успела заметить, был узор на ковре, и тут сокрушительный удар справа ребром ладони обрушился сзади ей на шею.

Шакал подошел к дверям и прислушался, но снизу не доносилось ни звука. Эрнестина на кухне в глубине дома, как обычно, готовила на завтрак булочки к кофе, Луизону скоро отправляться на рынок. К счастью, старики были глуховаты. Он уложил детали винтовки в трубки, а трубки — в третий чемодан, к армейской шинели и грязной одежде Андре Мартена, и похлопал по подкладке, чтобы убедиться, на месте ли документы. Затем запер чемодан. Второй чемодан, с одеждой датского пастора Пера Енсена, также был открыт, но его содержимого не трогали.

В ванной рядом со спальней он потратил пять минут на умывание и бритье. Потом вооружился ножницами и следующие десять минут занимался тем, что укорачивал свои длинные белокурые волосы, приподнимая их гребешком, на два дюйма. Затем он нанес на них столько краски, сколько понадобилось, чтобы превратить их в седеющие волосы человека средних лет. Влажные волосы он в конце концов сумел уложить в прическу, поглядывая на фотокарточку в паспорте Енсена, который он поставил перед собой на туалетную полочку. В заключение он вставил серые контактные линзы.

Он тщательно стер с раковины следы краски, собрал бритвенные принадлежности и вернулся в спальню. На голое тело подле кровати он не обращал внимания.

Когда он закончил сборы, было около восьми и с минуты на минуту должна была появиться Эрнестина с утренним кофе. Баронесса старалась держать их связь в тайне от прислуги — старики души не чаяли в бароне, когда тот был еще мальчиком, а позже — главой дома.

Из окна он видел, как Луизон на велосипеде проехал по широкой дорожке к воротам поместья, и корзина подпрыгивала у него на багажнике. Тут Эрнестина постучалась в дверь спальни. Он замер. Она постучала еще раз.

— Госпожа, ваш кофе, — прокричала она через закрытую дверь. Шакал решился и сонным голосом громко произнес по-французски:

— Оставь снаружи. Мы возьмем, когда встанем.

По ту сторону двери Эрнестина изобразила ртом укоризненное О. Стыд и срам. Подумать только… да еще в спальне хозяина. Она поспешила вниз, чтобы разыскать Луизона, но тот уже укатил, и ей пришлось удовольствоваться кухонной раковиной, перед которой она долго распространялась об испорченности нынешних нравов, совсем, совсем не таких, как во времена старого барона. По этой причине она не услышала, как чемоданы, спущенные из окна на перекрученной простыне, с мягким стуком плюхнулись в клумбу перед фасадом.

Не слышала она и того, как дверь спальни заперли изнутри, как безжизненное тело хозяйки уложили на кровати в естественной позе спящего человека, натянув одеяло до подбородка, как в спальне хлопнула оконная рама, когда седоватый мужчина присел на подоконнике и вслед за тем приземлился на лужайке, легко и осторожно спрыгнув вниз.

Услышала она рев мотора, когда в гараже, бывшей конюшне, у стены замка завели хозяйкин «рено», и из окошка судомойни мельком увидела, как автомобиль свернул на аллею, ведущую к воротам, и укатил прочь.

Вскоре после завтрака Клод Лебель вернулся вертолетом в Париж. Как он позднее сказал Карону, Валантэн проделал работу на «отлично», невзирая на ослиное упрямство этих чертовых крестьян. К восьми утра он проследил путь Шакала вплоть до эглетонского кафе, где тот позавтракал, и теперь разыскивал таксиста, приехавшего по вызову. Тем временем он распорядился перекрыть все дороги вокруг Эглетона в радиусе двадцати километров, и к полудню заставы должны были быть на местах.

Учитывая статус Валантэна, Лебель намекнул ему, насколько важно обнаружить Шакала, и тот пообещал взять Эглетон в кольцо.

Маленький «рено» несся по горной дороге от Верхнего Шалоньера на юг, в сторону Тюля. Шакал рассчитал, что если накануне вечером полиция начала массированные поиски от того места, где нашли «альфу», то к рассвету следы приведут в Эглетон. Бармен в кафе расскажет, таксист расскажет, и к полудню, если не произойдет чуда, полиция будет в замке.

Пусть так, но они будут разыскивать белокурого англичанина, благо он принял все предосторожности, чтобы никто не видел его в облике седеющего пастора. Погоня, однако, все равно будет следовать по пятам. Он гнал автомобильчик кратчайшим путем, по проселкам, пока не выскочил на шоссе в восемнадцати километрах к юго-западу от Эглетона и в двадцати километрах от Тюля. Он взглянул на часы: без двадцати десять.

Когда он исчез за поворотом, со стороны Эглетона показалась небольшая колонна машин. Она состояла из полицейского автомобиля и двух крытых фургонов. Колонна остановилась перед поворотом, и шестеро полицейских принялись устанавливать стальное заграждение.

— Как это нет? — орал Валантэн на плачущую жену эглетонского таксиста. — Куда он поехал?

— Не знаю, не знаю. Каждое утро он встречает на вокзальной площади поезд из Юсселя. Когда нет пассажиров, возвращается домой, в гараж, и чего-то там чинит. А если не возвращается, значит, нашел клиента.

Валантэн похлопал ее по плечу.

— Хорошо. Не надо расстраиваться. Мы его подождем.

Он обратился к одному из сержантов:

— Пошли человека на вокзал и еще одного — на площадь, к кафе. Номер такси ты знаешь. Как только он объявится, немедленно ко мне. Живо.

За шесть миль от Тюля Шакал сбросил в ущелье чемодан со всей английской одеждой и паспортом Александра Дуггана. Он хорошо ему послужил. Чемодан перелетел через парапет моста и с треском врезался в густые заросли на дне провала.

Покружив по Тюлю и выяснив, где вокзал, он поставил машину на тихой улочке за три квартала так, чтобы она не бросалась в глаза, и оставшиеся полмили прошел пешком с двумя чемоданами и саквояжем в руках.

— Будьте добры, один билет до Парижа, второй класс, пожалуйста, — сказал он кассиру. — Сколько я плачу?

Он заглянул поверх очков в уютное гнездышко кассы.

— Девяносто семь новых франков.

— Пожалуйста, в какое время следующий поезд?

— Одиннадцать пятьдесят. Вам придется обождать около часа. На перроне есть ресторан. На Париж с первой платформы.

Шакал взял вещи и направился к контролю. Ему прокомпостировали билет, он еще раз подхватил чемоданы и прошел на перрон. На пути у него выросла фигура в синем.

— Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Жандарм из КРС был молод и пытался выглядеть солиднее, чем позволял возраст. Через плечо у него был переброшен автомат. Шакал снова поставил вещи и вручил ему датский паспорт. Жандарм перелистал его и не понял ни слова.

— Вы датчанин?

— Простите?

— Вы… датчанин? — Он постучал по корочке паспорта.

Шакал расцвел и радостно закивал.

— Датчанин… да, да.

Жандарм вернул паспорт и кивнул в сторону перрона. С равнодушным видом он шагнул вперед, преграждая дорогу другому пассажиру, пропущенному через контроль.

Луизон вернулся с рынка около часа, пропустив по дороге стаканчик-другой вина. Жена, пребывавшая в расстроенных чувствах, поведала ему свою скорбную новость. Луизон взял дело в свои руки.

— Я заберусь, — объявил он, — и загляну в окошко.

Поначалу у него вышли разногласия с лестницей. Она вела себя как заблагорассудится. Однако в конце концов ее удалось прислонить к кирпичной кладке под окном хозяйкиной спальни, и Луизон, пошатываясь, забрался наверх. Через пять минут он спустился.

— Госпожа баронесса почивает, — объявил он.

— Она никогда не спит так поздно, — возразила Эрнестина.

— А вот сегодня почивает, — ответил Луизон, — и не нужно ее беспокоить.

Парижский поезд запаздывал. Он прибыл в Тюль точнехонько в час. Среди севших в Тюле пассажиров был седой протестантский пастор. Он выбрал купе, в котором ехали лишь две женщины средних лет, устроился в уголке, нацепил очки для чтения в золотой оправе, достал из саквояжа толстую книжицу о церквах и соборах и начал читать. В Париж, сказали ему, поезд прибывает этим же вечером в двадцать часов десять минут.

Шарль Бове, стоя у неподвижного такси, посмотрел на часы и выругался. Полвторого, самое время подкрепиться, а он застрял тут между Эглетоном и деревушкой Ламазьер в самом безлюдном месте. Со сломанным валом. Можно, конечно, бросить автомобиль, попытаться дойти пешком до соседней деревеньки, оттуда автобусом доехать до Эглетона и вечером вернуться с аварийной машиной. Но одно это станет ему в недельный заработок. Тем более, что дверцы не запираются, а ветхая колымага — все его достояние. Не бросать же такси на растерзание вороватым деревенским мальчишкам! Лучше уж немного потерпеть и дождаться попутного грузовика, который отведет его на буксире назад в Эглетон. Еды у него не было, в машине лежала бутылка вина. Правда, уже почти пустая: когда копаешься под машиной, здорово сохнет глотка. Он забрался на заднее сиденье и принялся ждать. На обочине было адски жарко, никакой грузовик не тронется с места, пока не станет чуточку прохладней. У крестьян сейчас сиеста. Он устроился поудобнее и крепко заснул.

К четырем часам Эрнестине удалось настоять на своем.

— Полезай наверх еще раз, разбуди госпожу, — надоедала она Луизону, — не может такого быть, чтобы человек целый день все спал да спал.

Старик Луизон снова поднялся по лестнице, на сей раз поуверенней, осторожно приподнял раму и шагнул в комнату. Некоторое время спустя он высунулся в окно и хрипло позвал жену.

— Эрнестина, госпожа вроде померла.

И вот он уже катил по дорожке, нажимая на педали изо всех сил, какие оставались в его дрожащих от страха ногах. Доктора Матье, который пятый десяток пользовал жителей Верхнего Шалоньера, он нашел в конце сада, где тот дремал под абрикосовым деревом. Старик согласился немедленно отправиться в замок. Когда его автомобиль, тарахтя, въехал во двор, перевалило за половину пятого, и прошло еще четверть часа, прежде чем он выпрямился у постели и обратился к двум слугам, стоявшим в дверях.

— Она мертва. Ей сломали шею, — с дрожью в голосе произнес он. — Нужно вызвать жандарма.

Клод Лебель позвонил из Парижа Валантэну в половине седьмого.

— Что нового, Валантэн?

— Пока ничего, — ответил Валантэн. — Мы перекрыли дороги… Минуточку, только что поступило новое донесение.

Трубка замолкла, но Лебель слышал скороговорку того, с кем переговаривался Валантэн на другом конце провода. Затем снова раздался голос комиссара:

— Чертовщина какая-то! Произошло убийство.

— Где? — оживился Лебель.

— В соседнем замке. Только что поступил рапорт от деревенского жандарма.

— Кто убит?

— Владелица замка. Один момент… баронесса де ла Шалоньер.

Карон видел, как побледнел Лебель.

— Валантэн, слушай внимательно. Это он. Скрылся он уже из замка?

В полицейском участке Эглетона снова посовещались.

— Да, — ответил Валантэн, — уехал нынче утром в машине баронессы. Маленький «рено». Тело обнаружил садовник, но ближе к вечеру. Он думал, что баронесса спит. Потом влез через окно и увидел, что она мертва.

— Номер и приметы автомобиля у тебя есть? — спросил Лебель.

— Да.

— Так подними тревогу по всем постам. Секретность уже ни к чему. Теперь мы охотимся за убийцей — и в открытую. Я объявлю общегосударственный розыск, но ты постарайся, если сможешь, взять след на месте преступления. Постарайся выяснить, в каком направлении он скрылся.

— Есть, исполню. Вот теперь можно взяться за дело по-настоящему.

Лебель положил трубку.

— Господи, к старости я начинаю плохо соображать. Фамилия баронессы де ла Шалоньер была в списке «Отель дю Серф» как раз в тот вечер, когда там останавливался Шакал.

Совершавший обход полицейский обнаружил машину на невзрачной улочке Тюля в семь тридцать вечера. Он вернулся в участок без четверти восемь, а без пяти восемь Тюль связался с Валантэном. Комиссар из Оверни позвонил Лебелю в пять минут девятого.

— Примерно в полкилометре от вокзала, — сказал он Лебелю.

— У тебя есть под рукой расписание?

— Да, должно где-то быть.

— Во сколько парижский утренний отошел из Тюля и когда он должен прибыть на Аустерлицкий вокзал? Скорее, ради бога, скорее!

На другом конце провода послышались приглушенные голоса.

— Всего два поезда в сутки, — сказал Валантэн. — Утренний отошел в одиннадцать пятьдесят и в Париж прибывает… ага, вот оно, в двадцать десять…

Лебель ринулся из кабинета, крикнул Карону, чтобы тот следовал за ним.

Восьмичасовой экспресс величаво подплыл к перрону Аустерлицкого вокзала точно по расписанию. Не успел сверкающий состав остановиться, как дверцы всех вагонов распахнулись, и поток пассажиров хлынул на платформу. Одних встречали родные, другие же сразу шли к аркам, через которые можно было попасть к стоянке такси. Среди этих других был седоватый человек в пасторском воротничке. Он оказался на стоянке одним из первых и, поднатужившись, загрузил саквояж и два чемодана в багажник «мерседеса».

Водитель включил счетчик и осторожно тронулся с места, чтобы съехать по наклонному спуску на улицу. Проезжая дорожка огибала привокзальную площадь дугой, один конец которой упирался во въездные ворота, другой — в выездные. Такси заскользило вниз к выезду. Водитель и пассажир одновременно услышали нарастающий вой сирен, который перекрыл крики пассажиров, пытавшихся привлечь к себе внимание таксистов. Когда такси выехало к повороту на улицу и притормозило, прежде чем влиться в поток машин, три полицейских автомобиля и две «черные марии» влетели через въездные ворота и остановились перед центральными арками возле главного зала.

— Ишь как забегали, сукины дети, — заметил водитель. — Куда прикажете, господин аббат?

Священник дал ему адрес маленькой гостиницы на набережной Гран-Огюстэн.

Вернувшись к себе в девять часов, Клод Лебель нашел записку с просьбой позвонить комиссару Валантэну в тюльский комиссариат. Его соединили за пять минут. Валантэн говорил, а он делал пометки в блокноте.

— Автомобиль проверили на отпечатки пальцев? — спросил Лебель.

— Конечно, и комнату в замке тоже. Полным-полно отпечатков, и все сходятся.

— Переправь их сюда, да поскорее.

— Слушаюсь. Не прислать ли заодно и жандарма из КРС, с вокзала в Тюле?

— Спасибо, не надо, он не расскажет нам ничего нового. Спасибо за старание, Валантэн. Теперь мы сами им займемся.

— Вы уверены, что датский пастор? — спросил Валантэн. — Может, совпадение?

— Нет, — сказал Лебель, — конечно, это он. Один чемодан он выбросил, скорее всего, вы найдете его где-то между Верхним Шалоньером и Тюлем. Поищите в речках и ущельях. Но три оставшихся багажных места — слишком уж все сходится. Конечно, это он.

Лебель положил трубку.

— А теперь извольте, пастор, — с горечью сказал он Карону, — датский пастор. Как звать, неизвестно, жандарм не мог припомнить фамилию в паспорте. Таковы люди, и ничего с этим не поделаешь. Таксист засыпает на дороге, садовник не решается выяснить, почему его хозяйка проспала шесть лишних часов, полицейский запамятовал фамилию в паспорте. Скажу тебе одно, Люсьен: это мое последнее дело. Совсем я старею. Старею и начинаю плохо соображать. Распорядись, чтобы подавали машину. Пора на вечернюю пытку.

Заседание в министерстве проходило в натянутой и напряженной атмосфере. Около часа собравшиеся слушали последовательный отчет о событиях: как был найден след, приведший из леса в Эглетон, как потерялся крайне необходимый свидетель-таксист, как узнали об убийстве в замке и о том, что седоватый высокий датчанин сел в Тюле на парижский экспресс.

— Короче говоря, — произнес Сен-Клер ледяным тоном, когда Лебель кончил, — убийца сейчас в Париже под новым именем и с новой личиной. Похоже, мой дорогой комиссар, что вы опять сели в лужу.

— Отложим обвинения на будущее, — вмешался министр. — В данный момент, господа, нам остается только одно. Я буду просить президента о новой аудиенции и попрошу отменить все общественные мероприятия с его участием до тех пор, пока этот тип не будет изловлен и уничтожен. Тем временем каждого датчанина, приехавшего в Париж сегодня вечером, надлежит рано утром поименно и безотлагательно проверить. Я могу положиться на вас, комиссар? И на вас, господин префект полиции?

Лебель и Бувье утвердительно кивнули.

— В таком случае, господа, на сегодня — все.

— Чего не могу переварить, — сказал Лебель Карону позднее в их кабинете, — так это то, что они настаивают, будто все дело в его везении и нашей глупости. Конечно, ему везет, но он еще и чертовски умен. А нам не везет, и мы наделали ошибок. И я наделал. Но есть еще один момент. Два раза мы с ним разминулись. Тогда он в последнюю минуту удрал из Гапа в перекрашенном автомобиле. Сейчас он скрывается из замка, убив к тому же свою любовницу, через несколько часов после того, как нашли «альфу-ромео». И каждый раз это происходит утром, а накануне я сообщаю совещанию, что он окружен и его поимка — вопрос ближайших двенадцати часов. Люсьен, друг мой, я начинаю подумывать о том, чтобы воспользоваться своими неограниченными полномочиями и устроить маленькое прослушивание телефонных разговоров.

Он стоял, опершись на подоконник, и смотрел поверх плавно текущей Сены в сторону Латинского квартала, где ярко сияли огни и над освещенной водой носился смех.

Метрах в трехстах от него другой человек, опершись на подоконник в своем номере, задумчиво созерцал в летней ночи массивное здание ПЖ, высящееся левее залитых прожекторами [шпилей] собора Парижской богоматери. На человеке были черные брюки, дорожные ботинки и шелковая спортивная рубашка, закрывавшая белую сорочку, и черный нагрудник священника. Он курил длинную английскую сигарету с фильтром. Пряди седеющих волос плохо сочетались с его моложавым лицом.

Не подозревая об этом, двое людей смотрели в направлении друг друга поверх вод Сены, а тем временем в пестром перезвоне церковных колоколов наступило 22 августа.

Часть третья. Технология убийства

19

Отдохнуть Лебелю не удалось. Едва он заснул, как в половине второго его разбудил Карон.

— Простите, шеф, но я тут кое-что надумал. У этого Шакала, у него теперь датский паспорт, верно?

— Ну и что? — Лебель встряхнулся.

— Ну и либо он фальшивый, либо краденый. Раз он покрасился, значит, наверно, краденый.

— Значит, ну и что?

— В июле он съездил на разведку в Париж, а так-то все был в Лондоне. Стало быть, украл паспорт здесь или там. А датчанин что сделает, коли у него пропал паспорт? Он, датчанин, обратится в свое консульство.

Лебель вскочил на ноги.

— Да ты, друг Люсьен, пожалуй, далеко пойдешь. Звони в Лондон Томасу домой, а потом звони здешнему датскому генеральному консулу.

Битый час он провел у телефона — и уговорил обоих встать и поехать на службу, а сам снова улегся около трех. В четыре его разбудил звонок из префектуры: им в полночь и в два доставили девятьсот с лишним регистрационных карточек датчан-постояльцев, и они теперь их сортируют: «вероятные», «возможные» и «прочие».

До шести он не ложился и как раз пил кофе, когда позвонили перехватчики из ДСТ, которым Лебель дал инструкции в начале первого. Перехватили. Через пять минут они с Кароном мчались в машине по светлым безлюдным улицам, к Управлению ДСТ. В подвальной лаборатории они прослушали запись разговора.

Вслед за громким щелчком послышалось верещание: набирали семизначный номер. Затем протяжный гудок и снова щелчок: сняли трубку.

Сипловатый голос сказал: «Алло?»

Женский голос сказал: «Ici Jacqueline».

Мужской отозвался: «Ici Valmy».

Женщина быстро проговорила:

— Они знают, что он — датский пастор. В полночь, а потом в два и в четыре они соберут по гостиницам регистрационные карточки всех датчан в Париже. Потом всех проверят.

После паузы мужской голос сказал: «Merci», и раздались один за другим два щелчка.

Лебель глядел на медленно вращающиеся бобины.

— Номер засекли? — спросил он.

— Конечно. Определяется по возврату диска. Молитор пять-девять-ноль-один.

— Адрес узнали?

Связист протянул ему листок бумаги. Лебель взглянул на листок.

— Пойдемте, Люсьен. Надо навестить господина Вальми.

В семь часов, когда учитель готовил на конфорке утренний кофе, в дверь постучали. Он нахмурился, прикрутил газ и пошел открывать. В дверях стояли четверо: он сразу, понял, кто они и зачем пришли. Двое в форме подались вперед, однако низенький человечек добродушного вида сделал им знак подождать.

— Ваш телефон прослушивали, — спокойно сказал он. — Вы — Вальми.

Учитель ничуть не смутился и отступил, пропуская незваных гостей.

— Можно одеться? — спросил он.

— Да-да, конечно.

Под присмотром двух полицейских он натянул поверх пижамы рубашку и брюки. Молодой человек в штатском оставался в дверях. Старший прошелся по квартире, оглядывая кипы книг и папок.

— Да тут за сто лет не справишься, а, Люсьен? — сказал он.

— Слава богу, это не наша забота.

— Вы готовы? — обратился он к учителю.

— Да.

— Отведите его в машину.

Комиссар остался один в квартире и принялся просматривать бумаги, разложенные на столе. Это были правленые экзаменационные сочинения. Видимо, учитель брал работу на дом, чтобы не отлучаться: ведь Шакал мог позвонить в любое время суток. В 7.10 телефон зазвонил. Секунду-другую Лебель колебался, затем рука его точно бы сама протянулась и сняла трубку.

— Алло?

Послышался ровный, тусклый голос:

— Ici Chacal.

Лебель лихорадочно соображал.

— Ici Valmy, — сказал он и замолк. Никакие слова не шли на ум.

— Что нового? — спросил голос.

— Ничего. Они потеряли след в Коррезе.

Лоб его покрылся испариной. Главное — чтобы Шакал еще несколько часов не трогался с места. Раздался щелчок, и телефон заглох. Лебель положил трубку и стремглав кинулся по ступенькам вниз, к машине у тротуара.

— Обратно! — сердито крикнул он водителю.

А в вестибюльчике маленькой гостиницы на берегу Сены Шакал задумчиво глядел сквозь стекло телефонной будки. Ничего нового? Что-то сомнительно. Комиссар Лебель отнюдь не растяпа. Наверняка они отыскали таксиста в Эглетоне, наверняка выследили его до Верхнего Шалоньера. И убитую, конечно, нашли, и «рено» хватились, а потом обнаружили машину в Тюле, выспросили станционную охрану. Да они почти наверняка…

Он прошел от телефонной будки к окошечку администратора.

— Пожалуйста, счет, — сказал он. — Я спущусь через пять минут.

В 7.30 Лебель вошел в свой кабинет, и тут же позвонил главный инспектор Томас.

— Уж извините, — сказал он. — Этих датчан пока добудишься, да пока они раскачаются… Словом, вы в точку попали. 14 июля датский пастор доложил в консульство о пропаже паспорта. Подозревал, что украли из номера, но доказать не мог — и не стал жаловаться в полицию, на радость хозяину отеля. Пастор Пер Иенсен из Копенгагена. Шесть футов ростом, голубые глаза, седоватый.

— Он, это он, спасибо, инспектор, — Лебель положил трубку. — Звони в префектуру, — велел он Карону.

Четыре полицейских фургона остановились у отеля на набережной Гран Огюстен в 8.30. Номер 57-й они переворотили сверху донизу.

— Прошу прощения, господин комиссар, — обратился владелец гостиницы к невзрачному сыщику, который руководил обыском, — но, если позволите, господин Иенсен уже час как съехал.

Шакал подхватил такси и поехал на Аустерлицкий вокзал, куда прибыл накануне вечером, рассудив, что уж там-то его искать не станут. Он сдал в камеру хранения чемодан с винтовкой, шинелью и прочим облачением Андре Мартена и оставил себе другой — личину и бумаги американского студента Марти Шульберга, а также саквояж со всякой всячиной.

С чемоданом и саквояжем в руках, в темном костюме и белом пуловере, скрывавшем пасторскую манишку, он заявился в жалкую привокзальную гостиницу. Дежурный сунул ему бланк регистрации, а паспорта не спросил, так что даже и Пера Иенсена среди жильцов не оказалось.

У себя в номере Шакал тут же начал менять внешность. Он промыл растворителем седые волосы и снова сделался блондином, а затем — шатеном, под стать Марти Шульбергу. Голубые глаза он оставил, а очки в золотой оправе сменились другими — в массивной роговой, на американский манер. Черные туфли, носки, рубашку, манишку и строгий костюм он уложил в чемодан заодно с паспортом пастора Иенсена из Копенгагена. И, надев другие носки, джинсы, мокасины, безрукавку и штормовку, превратился в молодого американца, студента из города Сиракузы, штат Нью-Йорк.

Около десяти утра преобразившийся Шакал положил в один нагрудный карман американский паспорт, а в другой — пачку французских франков. Чемодан с облачением пастора Иенсена он запер в платяном шкафу, а ключ от шкафа спустил в унитаз. Удалился он пожарной лестницей — только его здесь и видели. Через несколько минут он сдавал саквояж в камеру хранения на Аустерлицком вокзале, и вторую квитанцию положил к первой, в задний карман джинсов. Затем переехал в такси на левый берег, вышел на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Юшетт — и затерялся в бурливой толпе студенческой молодежи, заполняющей Латинский квартал.

За дешевым обедом в прокуренном подвальчике Шакал размышлял, где бы ему переночевать. Он ничуть не сомневался, что пастора Пера Иенсена Лебель уже ищет, а Марти Шульберга начнет искать через сутки, не больше.

— Чтоб он сдох, этот Лебель, — злобно подумал он и, широко улыбнувшись официантке, сказал:

— Спасибо, деточка.

Лебель позвонил Томасу в десять часов: тот глухо застонал и вежливо ответил, что сделает все, что сможет. Положив трубку, Томас вызвал старшего инспектора, который занимался делом Шакала всю прошлую неделю.

— Садитесь, садитесь, — сказал он. — Лягушатники не отстают, они его опять упустили. Теперь он у них болтается в Париже и снова, понимаете, сменил физиономию. А наше дело телячье: обзвонить все лондонские консульства, узнать, у кого пропали или украдены паспорта с первого июля. Негры и азиаты не в счет, из прочих считаются только мужчины выше пяти футов восьми дюймов ростом. Приступайте немедля.

Дневное совещание в министерстве перенесли на 14.00. Лебель докладывал, как всегда, негромко и монотонно, и на него были устремлены холодные, невидящие взгляды.

— Черт побери! — воскликнул министр, прерывая доклад на полуслове. — Ну и везет же этому мерзавцу!

— Нет, господин министр, то есть ему, конечно, везет, а иной раз не очень, но не только в этом дело. Он, понимаете, отлично осведомлен о каждом нашем шаге, знает, что мы предпринимаем. Поэтому он и навострил лыжи из Гапа. Поэтому же убил баронессу де ля Шалоньер и едва-едва успел выскользнуть из силка. Дело в том, что я каждый вечер докладывал вам о своих делах и планах. Мы его три раза ну чуть не настигли. Нынче-то его всполошил арест Вальми, да я вот не сумел ему толком ответить по телефону. Это, конечно, только все-таки в первом и во втором случаях он именно что рано поутру узнал о грозящей опасности.

Вокруг стола презрительно безмолвствовали.

— Если я не ошибаюсь, комиссар, вы уже однажды высказывали подобное предположение, — сухо сказал министр. — Надеюсь, на этот раз оно не голословно?

В ответ Лебель поставил на стол магнитофончик, нажал клавишу — и в тишине конференц-зала зловеще проскрежетал перехваченный разговор. Все замерли в жутком недоумении, не сводя глаз с умолкнувшего аппарата; лишь полковник Сен-Клер, посерев, дрожащими руками засовывал свои бумаги в папку.

— Чей это был голос? — спросил наконец министр. Лебель промолчал. Сен-Клер медленно поднялся, и все оглянулись на него.

— К сожалению, должен сообщить вам… господин министр, что этот голос… это моя близкая знакомая. В настоящее время она живет у меня. Прошу прощения.

Он поспешно вышел и отправился в Елисейский дворец — подавать заявление об отставке. Никто не поднимал глаз.

— Ну что ж, комиссар, — как нельзя более спокойно произнес министр, — продолжайте, прошу вас.

Лебель доложил о запросе в Лондон относительно утраченных за последние пятьдесят дней паспортов.

— Надеюсь, — заключил он, — что к вечеру у меня останется одна или две фамилии с паспортными описаниями, подходящими для Шакала. И я тут же запрошу в соответствующих странах их фотографии: уж наверно, Шакал будет теперь больше похож на своего нового двойника, чем на Калтропа, Дуггана или Иенсена. Даст бог, завтра к полудню и фотографии будут.

— Я же со своей стороны, — сказал министр, — хочу проинформировать вас об имевшей место беседе с президентом де Голлем. Он наотрез отказался менять что бы то ни было в своем расписании из-за какого-то убийцы. Собственно, этого и следовало ожидать. Но все же одной уступки я от него добился: ситуацию разрешено приоткрыть. Ведь теперь Шакал, кроме всего прочего, — обыкновенный преступник. Он был застигнут за кражей драгоценностей, убил баронессу де ля Шалоньер, сбежал и, по-видимому, скрывается в Париже. Версия ясна, господа?

Сегодня же она попадет в вечерние выпуски газет. Как только вам, комиссар, станут известны его точные приметы и теперешняя фамилия — пусть даже две-три фамилии, — вы их сообщите прессе. Таким образом, утренние газеты снова поднесут публике всю эту историю. А если завтра утром вы действительно получите фотографию того разини-иностранца, у которого украли паспорт, то ее поместят в вечерних газетах — завтра — и покажут по телевидению, так что убийство с погоней опять-таки освежится в памяти.

Кроме того, приказываю сразу по выяснении фамилии вывести весь личный состав парижской полиции и КРС на улицы и начать поголовную проверку документов.

Префект полиции, шеф КРС и начальник Уголовного розыска черкали у себя в блокнотах. Министр продолжал:

— ДСТ вместе с архивистами возьмут на учет всех известных нам сторонников ОАС; за их жилищами установить неусыпное наблюдение. Выполнимо?

Глава ДСТ и заведующий архивом согласно кивнули.

— Всех детективов снять с других заданий и подключить к розыску убийцы.

Кивнул Макс Ферне.

— Попрошу впредь оповещать меня заранее и заблаговременно о каждом шаге и всяком намерении президента; сам же он не должен знать о чрезвычайных мерах по обеспечению его безопасности. Мы рискуем вызвать его гнев, но в данном случае приходится идти на такой риск. И разумеется, я полагаюсь на сугубую бдительность службы президентской охраны, комиссар Дюкре.

Начальник личной охраны де Голля Жан Дюкре слегка наклонил голову.

— Сыскная бригада, — министр поглядел на комиссара Бувье, — несомненно, имеет среди уголовников уйму платных осведомителей. Сообщите им фамилию и приметы преступника, пусть следят в оба.

Морис Бувье нехотя кивнул. Ему все это очень не нравилось. Видывал он облавы на своем веку, но это уж едва ли не слишком. Чуть не сто тысяч человек, от агентов тайной полиции до уголовников, враз кинутся рыскать по улицам, гостиницам, барам и ресторанам: потом расхлебывай.

— Н-ну вот, пожалуй, и все. Комиссар Лебель, теперь нам нужны от вас лишь имя, приметы и фотография. Думаю, после этого Шакал и шести часов не прогуляет на свободе.

— Собственно, у нас есть еще целых три дня, — вдруг заметил Лебель, почему-то уставившись в окно. На него изумленно обернулись.

— Собственно, почему вы так думаете? — спросил Макс Ферне.

Лебель растерянно замигал.

— Ну да, извините, конечно. Очень глупо с моей стороны, мог бы и раньше догадаться. Я… это… уж неделю как уверен, что у Шакала нашего есть план и что свой день он выбрал, подобрал заранее. Почему вот он, сбежавши из Гапа, не сделался тут же пастором? Что бы ему сразу поехать в Валанс и сесть на парижский экспресс? Почему он, как вы думаете, целую неделю прожил во Франции, словно турист?

— Ну, и почему же? — спросил кто-то.

— Да потому, что день у него определенно намечен, — сказал Лебель, — и торопиться ему вовсе незачем. Вот, комиссар Дюкре, президент, он как, собирается сегодня, завтра или в субботу выезжать из дворца?

Дюкре покачал головой.

— А в воскресенье, 25 августа?

Послышался общий вздох, словно колосья зашелестели на ветру.

— Еще бы, — выговорил за всех министр, — да это же День Освобождения! Мы ведь здесь, боже мой, почти все были тогда с ним, в сорок четвертом, в день освобождения Парижа!

— Вот-вот, — сказал Лебель. — Видите, какой он, Шакал, психолог. Он сообразил, что есть один день в году, ну так сказать, главный день, когда генерал де Голль уж непременно предстанет перед парижанами. Этого-то дня он и дожидается.

— В таком случае, — оживился министр, — его песенка спета. Связного мы взяли, и теперь этому Шакалу в Париже укрыться негде, кто станет на свою голову прятать убийцу и грабителя? Попался он, попался. Комиссар Лебель, мы ждем от вас его новой фамилии.

Клод Лебель встал и направился к дверям. Участники совещания выходили из-за стола: пора было обедать.

— Да, погодите, — окликнул Лебеля министр, — как же вы догадались, что надо прослушивать именно домашний телефон полковника Сен-Клера?

Лебель обернулся в дверях и развел руками.

— Я не строил догадок, — сказал он. — Прошлой ночью все ваши домашние телефоны прослушивались. Всего хорошего, господа.

В пять часов вечера Шакал — в таких же темных очках, как и все кругом в этот солнечный день, — сидел на террасе кафе возле площади Одеон; и при виде двух мужчин, прогуливающихся по улице, ему наконец представился возможный выход из положения. Он заплатил за пиво, встал и удалился, а ярдов за сто от кафе сделал кое-какие закупки в парфюмерном магазине.

В шесть часов в типографиях срочно набирались новые заголовки: они кричали с первых страниц вечерних выпусков газет Assassin de la belle Baronne se refugie a Paris;[73] под заголовками — одна и та же фотография, снимок пятилетней давности из парижской светской хроники, обнаруженный в архивах фотоагентства.

В восемь часов позвонил из Лондона главный инспектор Томас. Голос у него был усталый: хлопотный выдался день. В одних консульствах охотно шли навстречу, в других отнекивались.

За последние пятьдесят дней заявили о пропаже или краже паспортов, не считая женщин, негров, азиатов и низкорослых мужчин, восемь человек. Такие-то: фамилии, номера паспортов, приметы.

— А теперь давайте работать методом исключения, — предложил он Лебелю. — Трое потеряли свои паспорта, когда еще Шакала, он же Дугган, в Лондоне не было. До первого июля все по всем спискам проверено — не было его. Восемнадцатого он вечером вылетел в Копенгаген. А дальше БЕА сообщает, что он слетал в Брюссель — никаких чеков, заплатил наличными — и оттуда обратно в Англию шестого числа.

— Сходится, — сказал Лебель. — Мы тут, между прочим, выяснили, что он часть этого времени был вовсе не в Брюсселе, а в Париже. С двадцать второго по тридцать первое июля.

— Ну, так стало быть, — дальний голос из-за Ла-Манша чуть-чуть похрюкивал, — не будем, что ли, считать три паспорта, которые за это время не то пропали, не то украдены?

— Не будем, — согласился Лебель.

— Тогда остаются пятеро пострадавших, из них один — громадина, шесть футов шесть дюймов, по-вашему, больше двух метров. К тому же он итальянец, а это значит, что рост его обозначен в метрах и сантиметрах и любой французский таможенник, едва раскрыв паспорт, тут же заметит несообразность — разве что Шакал ваш странствует на ходулях.

— Высоковат, вы правы. Бог с ним. А прочие четверо?

— Один — толстяк, весит двести сорок два фунта, то бишь свыше ста килограммов. Это вашему Шакалу надо так утяжелиться, что он и шагу не ступит.

— Тоже не годится. Ну, а остальные?

— Еще один староват. Рост в самый раз, но на восьмом десятке. Конечно, можно загримироваться, только нужен под рукой первоклассный гример.

— Нет, нет, — сказал Лебель. — Там вроде еще два?

— Ну да, норвежец и американец, — подтвердил Томас. — Оба как на заказ: высокие, широкоплечие, возраст подходящий — двадцать тире пятьдесят. Норвежец по двум статьям сомнителен. Во-первых, блондин: вряд ли Шакал, который только что накололся под видом Дуггана, останется в той же — в своей! — масти. Опять выходит Дугган, зачем ему это. А во-вторых, норвежец заявил своему консулу, что паспорт он потерял, катаючись с девушкой на лодке по серпантину в Гайд-парке. Точно, говорит, знаю, что был в кармане, когда свалился в воду, а когда вылез, хватился минут через пятнадцать — его нет как нет. Американец, наоборот, оставил письменное заявление в полиции лондонского аэропорта, что паспорт у него был в саквояже, а саквояж увели, пока он зевал по сторонам. Кто вам больше нравится?

— Будьте добры, — сказал Лебель, — вышлите мне данные на этого американца. Фотографию я сам запрошу из Вашингтона, из паспортного отдела. И большое вам еще раз спасибо за все ваши хлопоты.

В министерстве состоялось второе совещание на день — в десять вечера. Оно было очень короткое. За час до этого всем, кому надо, разослали паспортные описания Марти Шульберга, подозреваемого в убийстве прекрасной баронессы. Вскорости ожидалась фотография: ее должны были опубликовать на первых полосах вечерних газет, которые поступят в продажу часам к десяти утра.

Министр выпрямился во весь рост.

— Господа, как вы помните, когда мы собрались впервые, комиссар Бувье предположил, что выявление убийцы под кличкой Шакал — дело уголовного розыска. Задним числом не могу с этим не согласиться. И по счастью, за эти десять дней провел большую работу комиссар Лебель. Несмотря на то, что убийца трижды сменил облик: из Калтропа он стал Дугганом, из Дуггана — Иенсеном, из Иенсена — Шульбергом, и невзирая на прискорбную утечку информации из этого зала, комиссару все же удалось идентифицировать преступника и выследить его до самых пределов Парижа. Принесем же ему благодарность за его неусыпные труды.

Министр слегка поклонился Лебелю; тот смущенно поежился.

— Но теперь, господа, вся ответственность ложится на наши плечи. Нам известны фамилия, приметы, номер паспорта, национальность. Через несколько часов у нас будет и фотография преступника. Мы располагаем достаточными силами, и я убежден, что его поимка — дело ближайшего будущего. Уже сейчас парижская полиция, КРС и все сыщики получили соответствующие инструкции. Наутро, самое позднее — к полудню он окажется в наших руках.

Позвольте же еще раз поздравить вас с успехом, комиссар Лебель, и освободить вас от тяжкого бремени вышеупомянутой ответственности. В дальнейшем ваше неоценимое содействие более нам не понадобится. Ваша задача выполнена, и выполнена отлично. Спасибо вам.

Закончив речь, он как бы выжидал. Лебель подумал, поморгал и поднялся. Он искоса обвел взглядом собрание хозяев жизни, которым подвластны были тысячи и тысячи человек, которые ворочали миллионами и миллионами франков. Они ему улыбались. Он повернулся и вышел из зала.

Впервые за десять дней комиссар Клод Лебель отправился домой — спать. Ключ повернулся в замке, жена разразилась накопленными попреками, часы пробили полночь. Настало 23 августа.

20

Шакал вошел в бар за час до полуночи и, сощурясь, огляделся в полутьме. Слева, за длинной стойкой, тянулись зеркально удвоенные ряды разноцветных бутылок. Бармен сразу во все глаза уставился на незнакомца.

Справа, за узким проходом, стояли маленькие столики; дальше, в большом салуне, четырех- и шестиместные. И за столиками, и на высоких табуретах у бара сидели вечерние завсегдатаи; свободных мест почти не было.

Ближние к дверям оборачивались; понемногу стихали остальные, и вскоре все до единого разглядывали высокого, стройного новичка. Порхнул шепоток, кто-то хихикнул. Шакал заприметил незанятый табурет у дальнего конца стойки, не спеша подошел к нему и ловко уселся. За его спиной проворковали:

— Oh, regarde-moi ca![74] Боже, что за мускулы, это же с ума можно сойти!

Бармен скользнул вдоль стойки, торопясь присмотреться поближе. Его подкрашенные губы кокетливо улыбались.

— Bonsoir, monsieur.[75]

Позади дружно и пакостно захихикали.

— Donnez-moi un Scotch.[76]

Бармен восторженно протанцевал к бутылкам. Ой, мужчина, мужчина, мужчина пришел. Ах, вот уж нынче будет переполох! Не зря, небось, petites folles[77] за теми столиками коготки навострили. Они-то все больше поджидают своих обычных самцов, но есть там и такие, что пришли подкадриться. Ну, какой новый мальчик, подумал он, ну это прямо ой что будет, что будет!

Сосед Шакала обратил на него томный взгляд. Златокудрый, напомаженный, с изящным начесом на лоб — юный греческий бог, да и только… с подведенными глазами, подкрашенными губами и припудренными щеками. Впрочем, из-под маски проступало пожилое, увядшее лицо, жадно поблескивали голодные глаза.

— Tu m'invites?[78] — по-девически пролепетали яркие губы.

Шакал медленно покачал головой. Педераст повел плечиком и отвернулся: снова послышались шепотки и взвизги, насмешливо-укоризненные. Шакал снял куртку, потянулся за стаканом — и на его плечах и спине под безрукавкой заиграли мускулы.

Бармен умирал от восхищения. Неужели «мужик»? Да нет, какой мужик, он и не пришел бы сюда — зачем? И не самочку подыскивает — иначе с чего бы он так обидел бедняжку Коринну, когда она всего-то попросила поставить ей стаканчик? Нет, он… ой, какая прелесть! Он наш, красавчик самец, и нужна ему краля, он на дом хочет. Вот уж вечерок нынче выдался, о-ой!

Самцы прибывали один за другим после полуночи, рассаживались за столиками, оглядывали присутствующих, иногда подзывали бармена — пошептаться. Тот возвращался за стойку и делал знак кому-нибудь из «девочек».

— Мсье Пьер хочет с тобой перемолвиться словечком, лапонька. Только будь умницей и не плачь, как прошлый раз, ладно?

В начале первого Шакал сделал свой выбор. Его уже несколько минут оглядывали двое мужчин. Они сидели за разными столиками и друг друга явно терпеть не могли. Оба пожилые: один тучный, с крохотными глазками, поблескивавшими из-под тяжелых век, с толстыми складками на жирном затылке. Ни дать ни взять — сидячий боров. Другой — стройный, щеголеватый, жилистая шея слегка изогнута, лысина аккуратно прикрыта зализанными прядями. Костюм от портного, брюки в обтяжку, из-под рукавов пиджака — манжетные кружева; шелковый шейный платок затейливо повязан. Артист, подумал Шакал, а может быть, модельер или парикмахер.

Жирный подозвал бармена и что-то шепнул ему на ухо. В тесный брючный карман заползла крупная купюра. Возвратившись за стойку, бармен с ухмылкой тихо сообщил Шакалу:

— Мсье приглашает вас распить с ним за компанию бокал-другой шампанского.

Шакал поставил стакан с виски на стойку.

— Передайте мсье, — раздельно сказал он, и «девочки» у стойки сладостно насторожились, — что он меня не волнует.

Кто-то ахнул от ужаса, и шустрые, тоненькие молодые люди соскользнули с табуретов и на всякий случай подобрались поближе. Бармен испуганно разинул рот.

— Миленький, ну почему же не выпить с ним шампанского? Он не какой-нибудь, он набит деньгами. Не упускай случая.

Вместо ответа Шакал соскочил с сиденья, взял свое виски и направился ко второй крале.

— Можно я сяду за ваш столик? — спросил он. — А то ко мне пристают.

«Артист» был на седьмом небе, а разобиженный толстяк вскоре злобно удалился, между тем как соперник его невзначай поглаживал костлявой старческой рукой кисть своего новоявленного юного друга и вполголоса сетовал на невыносимую, ну просто, знаете, невыносимую человеческую бестактность. Они покинули бар в начале второго ночи; за несколько минут до этого Жюль Бернар дружески спросил Шакала, где он остановился, и тот застенчиво ответил, что нигде, что он студент, остался на мели и не знает, как дальше-то и быть. Бернар едва поверил своему счастью. Вот уж тут, сообщил он юному другу, ему и беспокоиться нечего, у него, Бернара, как раз совершенно очаровательная квартирка, очень удобная, очень тихая, никто не помешает, даже и соседи, он с ними, кстати, давно рассорился, они такие, знаете, приставучие. И пока Мартен — можно вас так называть? — в Париже, то, пожалуйста, он будет очень рад. Шакал изобразил неописуемую благодарность и согласился. Перед самым уходом он наведался в уборную (уборная была только одна) и появился оттуда с накрашенными ресницами, напудренными щеками и намазанными губами. Бернар, по-видимому, очень расстроился, но до поры предпочел смолчать и лишь на улице возмутился:

— Ну зачем вам все это? С кого вы берете пример — с этих шлюх у стойки? Вы такой красивый молодой человек, вам вовсе не нужно мазаться.

— Ой, ради бога, простите, Жюль, а я думал, вам понравится. Сейчас приедем, и я все-все смою.

Бернар смягчился и пошел к машине. По дороге домой надо было еще заехать на Аустерлицкий вокзал за вещами нового друга — он попросил. На первом же перекрестке им преградил путь постовой. Едва он наклонился к водителю, как Шакал включил в машине свет. Полицейский взглянул на него и гадливо отпрянул.

— Allez! — скомандовал он без лишних слов и добавил вслед им: — Sales pedes.[79]

Еще раз остановили перед самым вокзалом и спросили документы. Шакал кокетливо хихикнул.

— Душка, милый, документы — и все? — спросил он, вытянув губы.

— А ну вас к чертям, — и полицейский отошел.

— Да не дразните вы их, — вполголоса попросил Бернар. — Еще арестуют, чего доброго.

Шакал забрал свои вещи под брезгливым взглядом кладовщика и бросил их на заднее сиденье.

За двести-триста метров от дома Бернара, на перекрестке, их опять остановили: патруль КРС, рядовой и сержант. Рядовой прошел к дверце, поглядел на Шакала и отшатнулся.

— Господи, боже ты мой. Куда едете? — рявкнул он.

Шакал поджал губы.

— Тебе, котинька, непонятно, куда?

Патрульный передернулся.

— Есть же на свете погань. Езжайте…

— Надо было у них все-таки документы спросить, — сказал сержант, когда красные огоньки уже исчезли за поворотом.

— Да ладно тебе, начальник, — отмахнулся тот, — так тоже нельзя. Ведь мы кого ищем? Который затрахал и прикончил баронессу, при чем тут педики?

К двум часам Бернар с Шакалом были на месте. Шакал попросил постелить ему на кушетке в гостиной, и Бернар спорить не стал, хоть и подглядывал в щелочку из спальни, когда гость раздевался. Мускулы какие, прямо стальные. Да, видно, нелегко будет его соблазнить, но дело того стоит.

Ночью Шакал обследовал холодильник в уютной, по-женски опрятной кухоньке и решил, что еды, пожалуй, хватит на три дня на одного, но на двоих — едва ли. Поутру Бернар хотел сходить за молоком, однако Шакал не пустил его — зачем, не надо, он больше любит сгущенное. Они поболтали, потом Шакал попросил включить телевизор, посмотреть полуденные новости.

Сообщили о розыске убийцы баронессы де Шалоньер, убитой двое суток назад. Жюль Бернар испуганно взвизгнул.

— Ой, не могу я все эти ужасы…

Экран заполнило лицо, приятное лицо молодого человека в массивных роговых очках, с темно-каштановой шевелюрой — вот он, убийца, американский студент по имени Марти Шульберг. Всех, кто его видел или что-нибудь о нем знает, просят…

Бернар, сидевший на кушетке, обернулся, поднял голову и подумал напоследок, что вовсе не голубые глаза у Марти Шульберга: глаза, глядевшие на него, когда стальные пальцы сдавили ему горло, были серые…

Через несколько минут тело бывшего Жюля Бернара, всклокоченного, с перекошенным лицом и вывалившимся языком, было запихнуто в стенной шкаф в прихожей. А Шакал присмотрел журнал на полке и уселся в кресло — ему надо было еще переждать два дня.

За эти два дня Париж перевернули вверх дном: такого еще не бывало. Проверили все гостиницы — от самых роскошных до самых паскудных, — да что гостиницы: все бордели, пансионы, общежития, ночлежки. По всем барам, ресторанам, ночным клубам, кабаре и кафе рыскали агенты в штатском, предъявляя фотографию и расспрашивая официантов, барменов, вышибал. Были задержаны семьдесят с лишним молодых людей, отдаленно похожих на убийцу, — потом их, извинившись, отпустили, поскольку все они оказались иностранцами, а с иностранцами, известно, разговор особый.

Останавливали прохожих на улицах, задерживали такси и автобусы, у всех проверяли документы. Въездные пути в Париж перегородили заставами; а ночным гулякам никакого житья не стало.

Сто тысяч государственных служащих — от инспекторов уголовного розыска до рядовых жандармов — были подняты на ноги. Примерно пятьдесят тысяч уголовников и иже с ними уясняли встречных и поперечных. В студенческом кафе, барах и клубах, на любых собраниях и встречах было полным-полно молодых и моложавых шпиков. Агентства по размещению иностранных студентов на частных квартирах получили соответствующие предупреждения.

Вечером 24 августа комиссара Клода Лебеля, который пребывал на субботнем отдыхе и, облачившись в поношенный свитер и латаные штаны, копался у себя в садике, вызвали по телефону к министру. Машина пришла за ним в шесть часов.

При виде министра Лебель слегка оторопел. Полновластный охранитель французской государственной безопасности выглядел усталым и измученным. Казалось, он состарился за двое суток: черные тени легли под бессонными глазами. Он указал Лебелю на стул перед столом; сел и сам в свое кресло-вертушку, в котором любил оборачиваться к площади Бово за широким окном. На этот раз он к окну не оборачивался.

— Не можем мы его найти, — обронил он. — Исчез этот ваш Шакал, точно сквозь землю провалился. И в ОАС наверняка знают не больше нашего, где он прячется. И уголовники ничего не разнюхали.

Он замолк и тяжело вздохнул, глядя через стол на невзрачного сыщика: тот лишь растерянно моргал.

— Боюсь, мы за целых две недели толком не поняли, с кем имеем дело. А вы думаете, где он?

— Здесь, в городе, — сказал Лебель. — Как вы распорядились назавтра?

Лицо министра болезненно перекосилось.

— Президент категорически не желает ничего отменять или изменять. Я разговаривал с ним нынче утром, он был очень недоволен и лишний раз подчеркнул, что завтра все пойдет по намеченному. В десять он зажигает вечный огонь у Триумфальной арки. В одиннадцать — торжественная месса в соборе Парижской богоматери. В двенадцать тридцать он будет возле усыпальницы героев Сопротивления в Монвалерьене; потом возвращается во дворец, на обед и на отдых. Отдохнув, вручит медали десяти ветеранам, о которых наконец-то вспомнили.

Это будет в четыре, на площади перед Монпарнасским вокзалом, так он приказал. Через год, вероятно, вокзал уже снесут, это в последний раз.

— С толпой как будет? — спросил Лебель.

— Мы это все вместе продумали. Публику будут держать дальше обычного. И стальные барьеры будут поставлены за несколько часов до каждой церемонии, а внутри оцепления все обыщут, вплоть до канализации. Каждый дом, каждую квартиру. Перед каждой церемонией и во время ее на крышах разместят наблюдателей. За барьеры пропускаются только должностные лица — те из них, кто принимает участие в церемониях.

Мы приняли чрезвычайные меры. Даже на карнизах собора будут расставлены полицейские: на крыше и у шпилей — тоже. Священников, служек и певчих обыщут всех до единого. Полиции и агентам КРС завтра утром будут розданы особые значки — вдруг он попробует между ними затесаться.

А за последние сутки мы еще надумали поставить ему в «ситроен» пуленепробиваемые стекла. Вы, кстати, об этом молчок, даже президент не должен об этом знать, он просто в ярость придет. Машину ведет, как всегда, Марру, ему сказано ехать побыстрее, а то как бы наш голубчик не вздумал обстрелять машину на ходу. Дюкре подобрал рослых ребят, чтобы получше прикрыть генерала незаметно от него.

Что же еще — ну в пределах двухсот метров всех велено обыскивать — всех без исключения. Дипкорпус, конечно, вой поднимет, и пресса грозит скандалом. Опять-таки завтра рано поутру всем сотрудникам прессы и дипломатам обменяют пропуска — это на случай, если Шакал вздумает затесаться среди них. И уж само собой, любого с какой-нибудь поклажей, тем более — с продолговатым свертком велено тут же хватать без всяких и волочь в участок. Вы что-нибудь еще можете предложить?

Лебель немного подумал, заложив сплетенные руки между колен, точно школьник перед учителем. По правде говоря, он никак не мог притерпеться к величественным порядкам Пятой республики: он-то был всего-навсего обыкновенный полицейский, и ловил он преступников лучше других просто потому, что глаз не смыкал, когда не надо, вот и все.

— По-моему, извините, — сказал он наконец, — Шакал этот никак подставляться не станет. Он ведь наемник, за деньги работает. Ему надо как-нибудь смыться, а там уж и деньги тратить в свое удовольствие. Все у него продумано заранее, план разработан за последнюю июльскую неделю. И вот ежели бы он хоть чуть сомневался, что не выйдет у него убийство или не получится удрать, то он бы уже и сейчас смотался.

Значит, нет, значит, он себе на уме. Он так это, знаете, сообразил, что в этот самый день, ну в День освобождения, генерал де Голль ни за что не станет прятаться, наплюет на любую опасность. Он, этот Шакал, видите ли, господин министр, он, особенно когда его обнаружили, принял во внимание все ваши мероприятия. И все-таки продолжает.

Лебель встал и, забыв про всякий чиновный этикет, прошелся туда-сюда.

— Продолжает все-таки. И продолжит. А почему? А потому, вы знаете, что думает — получится, и сойдет с рук. Стало быть, как? — он, значит, чего-то такое надумал, что думает всех обойти. Либо что-нибудь взорвет издали, либо выстрелит. Взрывчатка — это, пожалуй, нет, найдут взрывчатку, и дело с концом. Стало быть, будет стрелять. Потому он и во Францию приехал на автомобиле. Там-то она и винтовка была — приварена к шасси или к обшивке.

— Но к де Голлю-то он с винтовкой близко не подойдет! — воскликнул министр. — К нему никакого подступу нет, считанные люди, да и тех обыщут. Как же он, как вы думаете, проникнет с ружьем за наши барьеры?

Лебель остановился напротив министра и пожал плечами.

— Вот уж не знаю. Но он-то думает, что проникнет, и он, заметьте, промашки пока не дал, хотя счастье его по-разному оборачивалось. Нашли мы его, охотятся за ним две лучшие в мире полицейские службы, а он — вот он, и где — неизвестно. Ружье при нем, он прячется, новая, стало быть, личина и новые документы. Вот что я вам скажу, господин министр. Завтра он, как ни крути, появится, где-нибудь да появится. А появится — тут-то его и прихлопнуть. Словом, только одно и остается: разевай глаза.

Ну что же еще вам предложить, господин министр? Насчет мер безопасности вы здорово все придумали, чего ж бы еще. Можно, я у вас там всюду буду ходить, вдруг подвернется этот-то. А больше чего же думать? Пожалуй, все.

Министр был разочарован. Помнится, две недели назад Бувье порекомендовал этого типа как лучшего сыщика во Франции: что же он — какая-нибудь хотя бы догадка, какое-нибудь такое откровение. Разевай, изволите видеть, глаза. Министр встал.

— Насчет этого будьте уверены, — холодно сказал он. — Но и вы соизвольте действовать, господин комиссар.

В тот же вечер, попозже, Шакал заканчивал свои приготовления в спальне Жюля Бернара. На постели были разложены стоптанные черные туфли, серые шерстяные носки, поношенные брюки и рубашка с открытым воротом, а также длиннополая солдатская шинель с орденскими ленточками и черный берет — принадлежности французского ветерана Андре Мартена. А поверх всего — брюссельские фальшивые документы, скреплявшие новый облик.

Рядом он положил легкий сетчатый бандаж, изготовленный в Лондоне, и пять стальных — а по виду алюминиевых — трубок, содержавших приклад, ствол с патронником, глушитель и оптический прицел снайперской винтовки. И возле них — черный резиновый наконечник с пятью начиненными ртутью патронами. Из двух патронов он вынул пули плоскогубцами, обнаруженными на кухне, в хозяйственном ящике, затем извлек стерженьки кордита, а гильзы вместе с пулями бросил в мусорное ведро. Осталось три патрона: больше и не надо.

Он не брился два дня и зарос желтоватой щетиной. Завтра ее надо будет грубо сбрить опасной бритвой, купленной сразу по приезде в Париж. Подле опасной бритвы на полочке стояли две склянки из-под лосьона: в них была серая краска, уже пригодившаяся, и растворитель. Каштановую краску, приличествующую Марти Шульбергу, он уже смыл с волос и, сидя перед зеркалом в ванной, обстригался все короче и короче, и наконец его голова обрела вид плохо подстриженной ежиком.

Он еще раз проверил, все ли готово к утру; потом изжарил себе омлет, уселся перед телевизором, посмотрел варьете и лег спать.

В воскресенье 25 августа 1963 года было очень жарко. Это была самая середина летнего зноя, точно как за год и три дня до того, когда полковник Жан-Мари Бастьен-Тири и его сообщники попытались убить Шарля де Голля на дорожной развилке у Пти-Кламара. В тот вечер, в 1962 году, никому из заговорщиков и в голову не приходило, что из-за них начнется такая катавасия, настоящий конец которой придет лишь в это душное воскресенье, в праздничном Париже.

Однако же в этом Париже, который праздновал девятнадцатую годовщину освобождения от гитлеровцев, семьдесят пять тысяч человек обливались потом в своих голубых саржевых блузах и тяжелых мундирах — они поддерживали порядок. Газеты старательно разблаговестили о торжествах и созвали на них несметные толпы народу. Мало кому довелось хоть мельком увидеть главу государства за плотными рядами охранников и полицейских.

Загораживали его от взглядов и целые когорты офицеров и чиновников, весьма польщенных неожиданной близостью к светилу и ничуть не подозревавших, что они подобраны всего-навсего по росту и служат внешним живым щитом президента; внутренним служили четыре телохранителя.

По счастью, будучи близорук и не желая при этом носить очки на публике, президент почти ничего не видел дальше своего носа и уж вовсе не замечал окружавшие его могучие туши Роже Тессье, Поля Комити, Рэймона Сасия и Анри д'Жудера.

В газетах их называли «гориллами», и с виду они эту кличку как будто вполне заслуживали. Между тем их вид и походка объяснялись очень просто. Кряжистые и мускулистые, они владели всеми навыками рукопашного боя и держали врастопырку руки с полураскрытыми ладонями; к тому же под левой мышкой у каждого был пистолет, который мог в любую секунду понадобиться.

Но пистолеты не понадобились. Церемония у Триумфальной арки проходила в точности по-намеченному, между тем как на крышах зданий вокруг площади Звезды за трубами скрючились сотни охранников-наблюдателей с биноклями и винтовками. Когда наконец президентский кортеж умчался по Елисейским полям к собору Парижской богоматери, они, облегченно вздыхая, стали спускаться вниз.

В соборе тоже все обошлось как нельзя лучше. Обедню служил архиепископ парижский; и он, и вся его пышная свита облачались под бдительным надзором. На хорах — о чем не знал и сам архиепископ — сидели двое с винтовками. Среди паствы было полным-полно полицейских в штатском, которые не преклоняли колен и не смыкали вежд, но про себя молились так же истово, как от века молятся полицейские: «Пронеси, Господи, пока я на посту!»

Двух подозрительных сцапали метров за двести от портала, когда они полезли за пазуху. Один чесал под мышкой, другой доставал портсигар.

И все было тихо-мирно. Не щелкнул выстрел с крыши, не разорвалась бомба. Полицейские косились друг другу на лацканы со значками, выданными утром, дабы Шакал не смог прикинуться блюстителем порядка. Патрульного КРС, который потерял значок, живо сгребли, отобрали карабин и погрузили в «воронок», а отпустили только вечером, когда человек двадцать его опознали и поручились за него.

Особенно взволнованы все были в Монвалерьене — все, кроме президента, который сохранял полнейшую невозмутимость, а если и заметил общее волнение, то виду не подал. Эксперты рассудили, что в самом склепе генералу ничего не угрожает, но по дороге, на узких улочках рабочего предместья и особенно на перекрестках, где машина сбавляла скорость, убийца мог улучить момент. Однако Шакала в Монвалерьене не было.

Пьеру Вальреми все это осточертело. Жара донимала его, блуза промокла хоть выжимай, и ремень карабина натер плечо, горло пересохло, время было обеденное, а обеда не предвиделось. И черт его дернул пойти служить в КРС!

Оно вроде показалось заманчиво, когда его в Руане поперли с завода из-за реконструкции, а чиновник на бирже труда показал ему на плакат, с которого улыбчивый молодец в форме КРС сообщал всем и каждому, что за свое будущее он спокоен и живет дай бог всякому. Мундир у парня на плакате, и правда, был такой, словно его кроил сам Балансиага. И Вальреми завербовался.

Это уж потом он отведал казарменной жизни — что твоя тюрьма, да в этих казармах раньше тюрьма и была. Зверская муштра, ночные учения, колкая саржевая блуза, часы за часами в холод и в жару на уличных перекрестках: вот-вот, мол, арестуешь Того Самого, но арестовать ему никого не довелось. И бумаги у всех прохожих были в порядке, и спешили они по своим безобидным делам — словом, в пору запить, да и только.

Теперь вот их наконец вывезли из Руана, и не куда-нибудь, а в Париж. Он-то надеялся хоть столицу, что ли, посмотреть, да где там! Сержант Барбише — он как в казарме раскомандовался, так и тут не унимается. Вальреми, говорит, видишь барьер? Вот и стой возле него, как штык, следи, чтоб никто не просочился, понял? Вот тебе какой пост доверен, смотри у меня, парень!

Да уж, пост, нечего сказать! Видно, они все тут с ума посходили со своим Днем Освобождения. Это же надо, сколько тысяч понагнали отовсюду на помощь парижским. Из десяти городов у них в казармах вчера перезнакомились ребята. Вроде ожидается в Париже какая-то катавасия, а то зачем бы им столько постовых. Слухи разные ходят, именно что слухи. А толку-то!

Вальреми обернулся и взглянул на улицу Ренн. Барьер, он барьер и есть — ну, протянули здоровенную цепь через улицу, метров за двести пятьдесят от площади 18 Июня. Фасад вокзала был еще двумястами метрами дальше, а перед ним площадочка, там ходили разметчики и размечали, где стоять ветеранам, где начальству, где оркестру республиканской гвардии. Три часа еще, не меньше, а то и… Боже, конец-то этому будет?

За барьером начали собираться зрители. Вот, ей-богу, набрались терпения, подумал он. Это ж те же три часа проторчать на солнцепеке и углядеть, если повезет, за триста метров толпу вокруг де Голля — он там где-то такое внутри. Ну, им бы только разок еще поближе оказаться к старику Шарлю.

Собралась сотня-другая народу, и какой-то старикан, здравствуйте, приковылял, еле на ногах держится. Берет на голове промок от пота, шинель к ногам липнет. А на груди целая выставка медалей. Его пропускали и жалостно косились.

Носится это старичье со своими медалями, подумал Вальреми: ладно, у них и в жизни-то, небось, ничего другого не осталось. Особенно ежели ногу отстрелили на войне. Небось, в свое-то время бегал на двух ногах не хуже другого, подумал Вальреми, глядя на старикана, теперь не побегаешь. Вот так, вспомнил он, чайка одна ни за что не хотела подыхать, видел такую на море, в Кермадеке.

Нет, это не приведи бог ковылять до могилы на одной ноге, подпираясь алюминиевым костылем. Старик подошел поближе.

— Je peux passer?[80] — робко спросил он.

— Погоди, папаша, у тебя документы как?

Ветеран порылся где-то под рубашкой, которую сильно не мешало бы постирать, вытащил два удостоверения и протянул их Вальреми. Андре Мартен, французский гражданин, пятьдесят три года, родился в Кольмаре, Эльзас, живет в Париже. На втором удостоверении сверху была надпись: «Инвалид войны».

«Да, брат, что инвалид, то инвалид», — подумал Вальреми.

Он рассмотрел фотографии: он самый, только в разное время снимали. И поднял глаза на инвалида:

— Сними-ка берет, папаша.

Старик сдернул берет и скомкал его в руке. Вальреми поглядел ему в лицо, потом еще раз на фотографию: ну да, он самый. Только наяву чуть постарше и больной, что ли. За бритьем, видать, порезался, промокал кровь туалетной бумагой. Серое, потное, сальное лицо. Разлохмаченные, кое-как подстриженные волосы торчат во все стороны. Вальреми отдал ему удостоверения.

— Тебе туда зачем надо-то?

— Да живу я там, — сказал старик. — Вышел на пенсию и живу. Мансарду вот снял.

Вальреми взял обратно удостоверение личности: адрес — дом 154, улица Ренн, Шестой округ. Он поднял голову, взглянул на табличку: дом 132. Все правильно, 154-й, значит, в конце улицы. Такого приказа не было, чтоб стариков домой не пускать.

— Проходи, давай. Только сиди дома и не высовывайся. Сюда через два часа сам Шарло нагрянет.

Старик, пряча документы, улыбнулся, переступил с ноги на костыль и чуть не растянулся — Вальреми его поддержал.

— Знаю, — проговорил старик. — Один мой старый друг сегодня медаль получает. Я-то свою давно получил, два года назад, — он тронул на груди медаль «За освобождение», — мне ее министр навесил, а ему вот сам президент.

Вальреми пригляделся к медальке. Скажите на милость, медаль! За освобождение! Пустячный кругляшок, а за него подавай ногу. Он вспомнил, что он не кто-нибудь, а постовой, и коротко кивнул. Старик медлительно заковылял по улице. Вальреми перехватил ловкача, который вздумал пробраться под шумок.

— Ну-ну, нечего. Ступайте, ступайте обратно.

И обернувшись на старого солдата в долгополой шинели, увидел, как тот исчез в подъезде неподалеку от площади.

Мадам Берта изумленно подняла глаза от вязанья, когда на нее упала чья-то тень. Денек выдался просто ужас, полицейские расхаживали по всему дому, и бог еще знает, что сказали бы жильцы — спасибо, почти все поразъехались на отдых.

Когда полицейские закончили обход и обыск, она снова уселась у подъезда и принялась вязать. Предстоящая церемония за сто с лишним ярдов на привокзальной площади ее ничуть не интересовала.

— Excusez-moi, madame…[81] я просто… мне бы стаканчик воды, если можно. А то еще долго ждать и жарко очень…

Она окинула взглядом старика в шинели, как у покойного мужа, с медалями под левым отворотом. Он тяжело опирался на костыль, из-под шинели виднелась одна-единственная нога. Лицо у него было потное, измученное. Мадам Берта свернула вязанье и положила его в карман фартука.

— Oh, mon pauv' monsieur.[82] Такая жара, вы так тепло одеты, а начнется-то часа через два, не раньше… Проходите, проходите…

И она заторопилась к себе за стаканом воды для усталого ветерана. Тот ковылял следом.

Она отвернула кухонный кран и за шумом хлынувшей воды не услышала, как плотно притворилась наружная дверь, и совсем уж незаметно, совсем неожиданно охватили ее шею длинные, цепкие пальцы левой руки, а правый кулак ударил костяшками пониже уха. Водяная струя и стакан рассыпались в ее глазах красно-черными осколками, и обмякшее тело было тихо опущено на пол.

Шакал распахнул шинель, отстегнул сзади за поясом бандаж и высвободил правую ногу, туго притянутую к ягодице. Потом с гримасой боли распрямил ногу и разогнул затекшее колено. Он переждал минуту-другую, пока кровообращение восстановится, и осторожно ступил на ногу.

Через пять минут бесчувственное тело мадам Берты, крепко связанное по рукам и ногам найденным под кухонной раковиной бельевым шпагатом, было упрятано в буфетной. Рот ее Шакал заклеил широким куском пластыря.

Квартирные ключи обнаружились в ящике стола. Застегнув шинель, он взял наперевес костыль, на который опирался две недели назад в аэропортах Брюсселя и Милана, и выглянул за дверь. Вестибюль был пуст. Он запер квартиру консьержки и взбежал по лестнице.

На седьмом этаже он, подумавши, постучал в дверь мадемуазель Беранже. Никто не откликнулся. Он выждал и постучал еще раз. Ни звука в ответ — ни оттуда, ни из соседней квартиры супругов Шарье. Шакал перебрал связку, нашел ключ с фамилией «Беранже» и вошел в квартиру, заперши дверь за собой.

Потом осторожно подошел к окну. Напротив, на крышах, рассаживались полицейские: успел, значит, в самый раз. Стоя боком, он отпер шпингалет и тихо отворил створки вовнутрь до отказа, еще немного посторонившись. На ковер лег большой квадрат солнечного света; остальная комната была в тени.

Только не попасть в этот квадрат, и наблюдатели тебя не заметят.

Он глянул в щель между задернутыми занавесями: наискосок внизу отлично была видна за сто тридцать метров залитая светом привокзальная площадь. Шакал передвинул и установил небольшой столик футах в восьми сбоку от раскрытого окна; снял вазон с искусственными цветами и скатерть и положил две подушки с кресла: хороший упор для ствола.

Затем сбросил шинель, закатал рукава и принялся разбирать костыль, для начала отвинтив черный резиновый наконечник. Блеснули капсюли трех оставленных патронов. Из двух других он съел кордит, и тошнота только-только начала отступать, пот уже не так прошибал.

Бесшумно выскользнул глушитель, за ним — оптический прицел и, наконец, из самой толстой части костыля — ствол с казенником.

Из костыльной рамы появились и были тут же свинчены прикладные штыри, а плечевой упор, никак не скрытый, но скрывавший под кожей спусковой крючок, встал на свое место.

Он собирал винтовку любовно и бережно — накрепко приладил к стволу с патронником приклад и затыльник, навинтил глушитель и спуск. И наконец очень тщательно вставил и закрепил прицел.

Поудобнее усевшись на стуле, пристроив винтовку на верхней подушке, он заглянул в прицел — и четко увидел солнечную площадь пятьюдесятью футами ниже. Показалась — примерно там, где нужно, — голова подготовителя церемонии. Он повел за ним дуло: голова видна была ясно и отчетливо, ни дать ни взять арбуз в Арденнском лесу.

Все было готово, все правильно; и Шакал выстроил рядком три патрона, нежно отвел затвор большим и указательным пальцами и вставил первый из них. Должно хватить и одного, а ведь еще два в запасе. Он двинул затвор вперед — донышко гильзы скрылось, — тихонько повернул его и запер. Осторожно уложив винтовку на подушке, он достал сигареты и спички.

Потом глубоко затянулся, откинулся на спинку стула и приготовился ждать еще час и три четверти.

21

Комиссару Клоду Лебелю еще никогда в жизни так не хотелось пить. Гортань его пересохла; язык не то что прилип, а был точно припаян к небу. Но отнюдь не только из-за жары: впервые за многие-многие годы он по-настоящему перепугался. Что-то непременно вот-вот должно было стрястись, это он чуял, но где и как — не знал.

Был он утром у Триумфальной арки, потом в соборе и в Монвалерьене — и ничего не стряслось. За обедом он оказался среди уже привычных комитетских лиц — последнее заседание комитета провели в министерстве рано поутру — и слушал, опустив глаза в тарелку, как у них смятение и злоба сменялись восторженным самодовольством. Оставалась всего-навсего пустячная церемония на площади 18 Июня: и уж тут-то, будьте уверены, все было прочесано и наглухо запечатано.

— Да нет, он смылся, — сообщил Роллан на выходе из гриль-бара близ Елисейского дворца — сам генерал обедал во дворце, — обделался и смылся. Ну, то-то. И все равно он где-нибудь да объявится, не уйдет от моих молодцов.

После этого Лебель, мало на что надеясь, обходил посты за двести метров от бульвара Монпарнас — площадь оттуда и видно-то почти что не было. И полицейские, и постовые КРС, точно сговорившись, отвечали одно и то же: нет, мол, как барьеры в двенадцать поставили, так никто-никто не проходил.

Улицы, переулки, ходы-выходы — все было перекрыто. На крышах посты, а уж на вокзале, бесчисленные окна и оконца которого глядели на площадь, — там агентов было видимо-невидимо. Они засели и на крышах огромных пустых паровозных депо, и над платформами, благо поездов нынче нет, все отведены на вокзал Сен-Лазар.

И внутри, как проверишь, все было прочесано, от чердака до подвала. Квартиры-то большей частью пустовали: разъехались люди на отдых, кто в горы, кто к морю.

Короче, затиснули площадь 18 Июня, как сказал бы Валантэн, «уже мышкиной жопки». Лебель улыбнулся, вспомнив распорядительного полицейского из Оверни, но улыбку точно стерли с его лица: какой ни есть Валантэн, а Шакал-то его объегорил.

Лебель прошел переулочками, предъявляя свой на все годный пропуск, — и вышел на улицу Ренн, и там было то же самое. Улица перетянута цепью метров за двести от площади, за цепью — толпа, на улице — никого, кроме патрульных КРС. Лебель, собравшись с силами, снова принялся расспрашивать.

Никого такого не заметили? Нет, сударь, не заметили. Кто-нибудь проходил за барьер? Никто, сударь, не проходил. Вдали, на привокзальной площади, послышались нестройные звуки — оркестранты, наверно, приготовляются. Лебель взглянул на часы. Да, сейчас приедет. Здесь никто не проходил? Нет, сударь, здесь — никто. Ладно, вы свое дело знаете.

Перед вокзалом кто-то гулко скомандовал, и президентский кортеж вылетел на площадь 18 Июня. Вон они свернули к вокзалу. Полиция навытяжку, честь отдает. Толпа глядит, распялив глаза, на черные лощеные лимузины. Он посмотрел на крыши: ну вот, молодцы ребята. Вниз и глазом не косят, скрючились и глаз не спускают с крыш и окон напротив; чуть что, они тут как тут.

Лебель дошел до западного конца улицы Ренн. Паренек из КРС стоял, властно расставив ноги, у барьера от номера 132. Он показал удостоверение, парень вытянулся.

— Проходил здесь кто-нибудь?

— Никак нет.

— Давно стоишь?

— С двенадцати, сударь, как закрыли проход.

— И никто-никто за цепь не проходил?

— Никак нет, сударь. Хотя… прошел один калека-старичок, больной совсем, он там живет.

— Что за калека?

— Да что, сударь, старик. Еле на ногах держался. Все я у него проверил — и удостоверение, и инвалидную карточку. Адрес — улица Ренн, 154. Как было его не пропустить, сударь, еле, говорю, с ног не падает, ну совсем больной. И то сказать — как он в своей шинели вообще не умер. Совсем, видать, обалделый.

— В шинели?

— Ну. В длинной, знаете, шинели старого образца. В такой-то шинели да в такую жару.

— С ног падает?

— Я же говорю, жара, а он в шинели!

— Я не про то. Он что, покалеченный?

— Одна нога, сударь, другой нет. Ковыляет, знаете, с костылем.

С площади послышался звонкий трубный глас: «Allons, enfants de la patrie, ie jour de gloire est arrive…»[83] В толпе подхватили знакомый запев Марсельезы.

— С костылем? — Лебель едва узнал свой далекий голос. Постовой участливо поглядел на него.

— Ну. С костылем, а как же ему иначе. С алюминиевым костылем…

Лебель помчался по улице, крикнув парню, чтобы он не отставал.

На солнечной площади все выстроились угол к углу. Машины стояли одна за другой вдоль вокзального фасада. А напротив машин, у ограды, замерли в строю десять ветеранов, которым глава государства должен был сам навесить медали. Справа подровнялись чиновники и дипломаты в костюмах маренго, там и сям расцвеченных розетками орденов Почетного легиона.

Слева стеснились сверкающие каски и красные плюмажи республиканских гвардейцев; оркестр стоял немного впереди почетного караула.

Возле одного из лимузинов сгрудились чиновники и дворцовая челядь. Оркестр продолжал Марсельезу.

Шакал поднял винтовку и сощурился, оглядывая привокзальный дворик. Он взял на прицел ближнего ветерана, которому награда причиталась первому. Толстенький, невысокий, вытянулся в струнку. Прекрасно просматривалась его голова. Еще несколько минут — и примерно на фут выше в прицеле появится другая голова — горделивый профиль и кепи цвета хаки с двумя золотыми звездами.

«Marchons, marchons, qu'un sang impur…» Трам-бам-ба-ба-ба-бам. Замерли последние звуки государственного гимна, и воцарилась тишина. Послышалась зычная команда: «Внимание! НА-КРАУЛ!» Раз-два-три — и руки в белых перчатках перехватили карабины, щелкнули каблуки. Толпа возле машины расступилась надвое. Выделилась высокая фигура, твердо шествующая к строю ветеранов. За пятьдесят метров от них свита остановилась: рядом с де Голлем пошел министр по делам фронтовиков, который должен был представить одного за другим ветеранов президенту, и чиновник, который нес на бархатной подушке десять медалей и десять цветных ленточек. Эти двое и де Голль — и все.

— Здесь, что ли?

Лебель, вконец запыхавшись, остановился у подъезда.

— Да вроде здесь, сударь. Ну да, второе от площади. Сюда он зашел.

Коротышка-сыщик бросился в подъезд, и Вальреми последовал за ним — слава тебе, господи, от жары отдохнешь. Тем более что и начальство, стоя навытяжку у ограждения, начало не по-хорошему коситься на их беготню. Ну ладно: он в случае чего скажет, что гонялся за этим, будто бы полицейским комиссаром.

Тот, между прочим, ломился в квартиру консьержки.

— Где консьержка? — кричал он.

— Вот уж не знаю, сударь.

И не успел он рот разинуть, как тот, коротышка, локтем вышиб матовое стекло, сунул руку внутрь и отпер дверь.

— За мной! — приказал он и ринулся в чужую квартиру.

Да уж конечно, за тобой, подумал Вальреми, следуя за ним. Ты, братец, свихнулся, кто тебя знает, чего натворишь.

А сыщик был уже у двери буфетной. Заглянув ему через плечо, Вальреми увидел консьержку, связанную и все еще бесчувственную.

— Ну и ну! — Он вдруг сообразил, что этот коротышка-то — не шутник. Он и правда сыщик, они правда бегут за преступником. Вот и пожалуйста, мечтал и получил, только лучше бы этого не было, а он был бы обратно в казарме.

— На верхний этаж! — заорал коротышка и припустился по лестнице прытко на диво; Вальреми поспешал за ним с автоматом наготове.

Между тем президент Франции остановился возле первого в шеренге ветерана и преклонил слух к речи министра: тот поведал о воинских подвигах девятнадцатилетней давности. Когда министр закончил, президент кивнул ветерану, повернулся к чиновнику с подушкой и взял первую медаль. Оркестр отнюдь не в полную силу заиграл что-то вроде «Маржолены», и долговязый генерал нацепил медаль на выпяченную грудь пожилого героя. Потом он отступил назад и взял под козырек.

На высоте седьмого этажа, в ста тридцати метрах от происходящего, Шакал, сощурясь, выровнял прицел. Лицо было отлично видно: затененный козырьком лоб, гордо выпученные глаза, здоровенный носище. Вот и рука опустилась от козырька, висок поймался на скрещенье нитей… Шакал мягко, плавно спустил курок.

Не веря глазам своим, он глядел на привокзальную площадь. В ту малую долю секунды, когда пуля вылетала из ствола, президент Франции вдруг резко опустил горделиво закинутую голову. В недоумении смотрел убийца, как он расцеловал ветерана в обе щеки. Ритуал обычный для Франции и некоторых других стран, но англосаксам непонятный.

Словом, президент не вовремя нагнулся.

Потом установили, что пуля чиркнула едва-едва поверх головы президента. Слышал он ее смертельный свист или не слышал — это уж и вовсе неизвестно. Виду, во всяком случае, не подал. Министр и чиновник ничего не слышали, а об охране за пятьдесят метров и говорить нечего.

Пуля впилась в размякший от жары термакадам, и страшный разрыв ее никому не повредил. Оркестр по-прежнему играл «Маржолену». Президент окончил целование ветерана, выпрямился и передвинулся к следующему награждаемому.

А Шакал, сжимая в руках винтовку, тихо и яростно выругался. Ни разу в жизни он еще не промазал за сто пятьдесят ярдов по неподвижной цели. Выругался и успокоился: ладно, еще не вечер. Он отвел затвор, выбросив на ковер пустую гильзу, взял второй патрон, сунул его в казенник и задвинул шпенек.

Клод Лебель, хватая ртом воздух, вбежал на седьмой этаж: сердце его, казалось вот-вот выскочит из груди. Окнами на улицу две квартиры. Он посмотрел на одну, на другую дверь, и как раз подбежал паренек из КРС, с автоматом у бедра.

Пока Лебель раздумывал, из-за двери послышался хлопок. Он ткнул туда пальцем.

— Стреляй, — велел он и отступил. Мальчик расставил ноги и разнес замок длинной очередью. Брызнули в разные стороны щепки, осколки, расплющенные пули. Дверь перекосилась и мотнулась внутрь. Вальреми вбежал первым, Лебель — за ним.

Растрепанные седые вихры Вальреми узнал, а больше узнавать было нечего. Обе ноги у мужика в целости, шинель он скинул, винтовку держал в мускулистых молодых руках. И времени ему никакого не дал: вскочил из-за стола, пригнулся и выстрелил от бедра. Выстрел был неслышный, у Вальреми в ушах еще не отзвучала его собственная автоматная очередь. Пуля впилась ему в грудь, разорвалась и разнесла грудную клетку. Больно было невыносимо, боль разрывала; потом боль тоже пропала. Свет померк, словно лето превратилось в зиму. И ударил его в щеку ковер, он уже лежал на ковре. Потом омертвели живот и ноги, грудь и шея. Последнее, что осталось, — соленый вкус во рту, морской вкус, вроде как на берегу в Кермадеке после купанья, еще одноногая чайка сидела на столбе. И обрушилась вечная темнота.

А Клод Лебель поднял глаза над его трупом. Сердце было уже ничего, уже не билось сердце.

— А, Шакал, — сказал он.

— А, Лебель, — отозвался тот. Он спокойно оттянул затвор: гильза блеснула и упала на пол. Взял что-то со стола и заправил в казенник. Серые глаза его разглядывали Лебеля.

«Это он меня завораживает, — подумал Лебель, точно в кино. — Зарядил, выстрелит. И убьет меня».

Он оторвал глаза, поглядел на пол. Скрючился мертвый мальчишка из КРС; автомат его лежал у ног Лебеля. Он машинально упал на колени, схватил автомат, нащупывая спуск. И нащупал — как раз когда Шакал щелкнул затвором. И нажал на спуск.

Треск автоматной очереди огласил комнату и был слышен на площади. Потом журналистам объяснили, что где-то там какой-то дурак завел, понимаете, мотоциклет. А Шакалу разорвали грудь чуть не двадцать девятимиллиметровых пуль: он вскинулся и рухнул на пол в дальнем углу, у софы, неопрятным трупом. За ним упал торшер. И в это самое время внизу оркестр заиграл «Mon Regiment et Ma Patrie».[84]

В шесть часов вечера инспектору Томасу позвонили из Парижа. Он вызвал старшего группы.

— Все, отбой, — сказал он. — Взяли они его там, у себя в Париже. Конец — делу венец, только вы все-таки съездите к нему на квартиру, малость там разберитесь.

В восемь часов, когда инспектор перебрал все до тряпочки и собрался уходить, в раскрытую квартиру кто-то вошел. Инспектор обернулся. На пороге стоял крепкий, коренастый мужчина.

— Вам здесь чего надо? — спросил инспектор.

— Да нет, извините, это я не понимаю, чего вам тут надо. Вы здесь с какой стати?

— Тихо, тихо, — сказал инспектор. — Вы кто такой?

— Я-то Калтроп, — ответил тот. — Чарлз Калтроп. Это вот моя квартира. Ну-ка, а вы кто такой?

Инспектор очень пожалел, что у него нет с собой пистолета.

— Ладно, — сказал он как можно осторожнее. — Пойдемте, пожалуйста, в участок, там разберемся…

— Пойдемте, пойдемте, — громогласно согласился Калтроп. — Вы мне там объясните, по какому праву…

Объяснять пришлось все-таки Калтропу. Мало того, его еще задержали на двадцать четыре часа, пока три депеши из Парижа не подтвердили, что Шакал мертвее мертвого, а пять барменов из Сазерлендского графства в Шотландии не удостоверили, что Чарлз Калтроп как есть провел три предыдущие недели за альпинизмом и рыбной ловлей — и он им лично известен.

— Ну, ежели Шакал — не Калтроп, — сказал Томас, когда Калтроп, наконец отпущенный, хлопнул дверью, — то кто же такой Шакал?

— Даже и речи не может быть, — заявил на другой день полицейский уполномоченный начальнику Диксону и помощнику Томасу, — чтобы наше, Ее Величества правительство признало этого какого-то Шакала своим подданным. По-видимому, некоторое время некий англичанин находился под некоторым подозрением. Нынче подозрений нет. Известно, впрочем, что так называемый англичанин, так сказать… м-м-м… пребывая во Франции, воспользовался фальшивым английским паспортом. Мало ли — он выдавал себя, как известно, за датчанина, американца и за француза, имел два краденых паспорта и французские удостоверения личности. Насколько нам известно — вот так вот, мы установили, что некий, как выяснилось, убийца путешествовал во Франции с фальшивым паспортом на имя Дуггана и под этим именем его проследили до… как там он у них называется? Гапа. Вот и все. Дело кончено, джентльмены.

Наутро на кладбище Пер-Лашез похоронили безымянного мертвеца. Свидетельство о смерти гласило, что похоронен иностранный турист, погибший 25 августа 1963 года в автомобильной катастрофе. На похоронах присутствовали: священник, полицейский, регистратор и два могильщика. Равнодушными взглядами проводили они в могилу простой некрашеный гроб. Был там еще, правда, некто в штатском. Тот немного призадумался. Отказавшись назваться, он повернулся и пошел по кладбищенской тропке домой: к жене и детям.

День Шакала закончился.

Дик Френсис

Ставка на проигрыш

Глава 1

Письмо из «Тэлли» пришло в тот день, когда погиб Берт Чехов. Самое обычное письмо: предложение из иллюстрированного журнала написать статью о скачках на Золотой кубок. Я перебросил конверт через стол редактору спортивного отдела и продолжал разбор почты, которая всегда накапливалась к моим приходам по пятницам. Люк-Джон пробурчал нечто нечленораздельное и вяло протянул руку к конверту, рассеянно моргая при этом в ответ на какой-то бесконечный монолог по телефону.

— Да, да... сорви с них покровы, — сказал он.

Срывание покровов было генеральной политикой «Санди блейз», да будет благословенно ее черствое сердце. Почему я не пишу для «Санди таймс», часто спрашивала моя теща, вместо того чтобы строчить репортажи для такой драной подстилки, как «Санди блейз»? Да больно я им нужен — вот почему. Понять это она была не в силах и всякий раз, когда на нее «накатывало», принималась оправдываться перед любым встречным и поперечным за мою службу. О том, что в «Блейз» платили на двадцать восемь процентов больше, чем в «Таймс», и что содержание ее дочери влетало мне в копеечку, она почему-то забывала.

Я вскрыл дешевый коричневый конверт — какой-то придурок сообщал, что только безнравственные и беспринципные халтурщики вроде меня могут хорошо отзываться о человеке, за которого мне пришлось вступиться в воскресном репортаже. Письмо было написано на туалетной бумаге, и злоба сочилась из него, словно болотный газ. Дерри прочитал его, стоя у меня за спиной, и рассмеялся.

— Говорил же тебе — расшевелишь осиное гнездо!

— Мне только повод дай влезть в неприятности, — согласился я.

Дерри строчил прилизанные нейтральные статейки в еженедельник, благополучно сплавляя мне материалы, возмущавшие спокойствие граждан. Спина у меня, постоянно твердил он, шире.

Еще восемь корреспондентов выражали примерно такое же мнение. И все, разумеется, анонимно. «Проблем у них, — решил я, сбрасывая письма в корзину для бумаг, — было куда больше, чем у меня».

— Как жена? — осведомился Дерри.

— Спасибо, прекрасно.

Не глядя в мою сторону, он кивнул. Ему никак не удавалось преодолеть некоторое смущение в разговорах об Элизабет. И не ему одному.

Разговор Люка-Джона вышел на финишную прямую:

— Непременно, обязательно... Позвоню... Самое позднее в шесть. — Он повесил трубку и с профессиональной скоростью пробежал глазами письмо из «Тэлли». — «Глубокое исследование»... До чего обожают эту фразу шикарные журналисты! Хочешь заняться?

— Если заплатят прилично.

— Я думал, ты все еще бьешься над биографией Бастера Фигга.

— Застрял на шестой главе; Мой герой ускользнул на Багамские острова и не оставил материалов.

— И сколь глубоко ты успел погрузиться в его ужасную и ничтожную жизнь?

— Дошел до конца ученичества и первой победы в классических скачках.

— Это купят?

— Не знаю, — вздохнул я. — Его интересуют только деньги. Все, что он помнит о скачках, — это стартовые ставки. Они доходили до тысяч. Просил написать о самых крупных его выигрышах. Считает, что теперь, когда он удалился от дел, лицензию отобрать не имеют права...

Люк-Джон сопел, потирая веснушчатой рукой резко выступавший на шее кадык, и, опустив тяжелые веки, изучал письмо из «Тэлли». В моем контракте с «Блейз» были свои ограничения: сочинять книги — пожалуйста, сколько угодно, но для того чтобы написать статью для другого журнала или газеты, требовалась санкция Люка-Джона, добиться которой было нелегко.

Дерри столкнул меня со стула и уселся на него сам. Бывая в конторе только по пятницам, постоянного места я не имел и при каждом удобном случае пользовался столом моего более юного коллеги. В верхних трех ящиках у него хранилась настоящая библиотечка из скачечных программ, а также полбутылки виски, в нижнем — сотни две бумажных пурпурных сердечек и каталог порнографических фильмов — свидетельство того, каким лихим парнем хотел казаться Дерри, а совсем не тем законопослушным, умеренным и несколько отрешенным молодым человеком, каковым он был на самом деле.

Облокотившись на край стола, я вслушивался в стрекот пишущих машинок и телефонный перезвон — неделя катилась к субботе. По вторникам учреждение замирало, в субботу здесь, казалось, гудит целый рой растревоженных ДДТ мух. По пятницам я сидел в «Блейз», по субботам ходил на скачки. Воскресенье и понедельник — официальные выходные. Со вторника по четверг я измышлял какую-нибудь возбуждающую умы тему и писал. По пятницам относил материал Люку-Джону, а потом редактору — читать и править.

Результат — тысяча слов в неделю, груды бранных писем и чек, не покрывающий и части моих расходов.

Люк-Джон поднял голову:

— А кто у нас идет на скачки, ты или Дерри?

— Я! — выпалил Дерри в ту же секунду.

— Ты как. Тай, не против? — вопросительно взглянул на меня Люк-Джон.

— Нет, конечно. Это сложный гандикап, как раз по его части.

Люк-Джон поджал и без того тонкие губы и (неожиданная щедрость!) вымолвил:

— В «Тэлли» хотят всю подноготную, намеками тут не отделаться. Что ж, почему бы тебе и не поработать на них, коли есть желание?

В нижнем углу листа он накарябал жирное «о'кей» и подписался.

— Только уж будь другом — если раскопаешь какую тухлятину, попридержи для нас, — добавил он.

«Вот она, цена твоему проклятому благородству», — желчно подумал я. Душа Люка-Джона всецело принадлежала «Блейз», и пробным камнем всех решений было: может ли данное дело прямым или косвенным образом сослужить службу газете? Время от времени одного из служащих спортивного отдела безжалостно приносили в жертву на этот алтарь. Отсроченные отпуска, несостоявшиеся свидания, упущенные возможности — ничто не останавливало его ни на миг.

— Само собой, — коротко ответил я. — И спасибо.

— Как жена? — спросил он.

— Спасибо, прекрасно.

Он исправно задавал мне этот вопрос каждую пятницу. Почему бы и не проявить внимание и чуткость, тем более что «Блейз» это ничего не стоило? А может, это и впрямь его интересовало? Интересовало лишь в той степени, что, если она чувствовала себя не «прекрасно», могла пострадать работа.

Я завладел телефоном Дерри и набрал номер.

— Журнал «Тэлли». Чем могу служить? — Девичий голос, ровный, утомленный, с западнокентским акцентом.

— Я хотел бы поговорить с Арнольдом Шенкертоном.

— Простите, кто его спрашивает?

— Джеймс Тайрон.

— Минуту... — Щелканье, пауза. — Соединяю.

Столь же ровный, интеллигентный голос провозгласил себя Арнольдом Шенкертоном из отдела очерков. Я поблагодарил за письмо и сказал, что готов принять предложение. В меру приветливым тоном он проронил, что это очень мило с моей стороны, а я в свою очередь добавил:

— Если, конечно, оплата будет приличной.

— Ну разумеется! Сколько вы хотите?

«Придумай цифру и помножь на два».

— Двести гиней плюс расходы.

Люк-Джон приподнял брови, а Дерри присвистнул.

— Вы разбогатеете!

— Наши доходы весьма ограниченны... — с оттенком жалобы заметил Шенкертон. — Сто гиней — абсолютный предел.

— Я плачу слишком большие налоги.

По проводу донесся тяжкий вздох.

— В таком случае — сто пятьдесят. Но очерк должен быть на уровне.

— Постараюсь.

— От вашего старания журнал прогорит. Нам нужны стиль и интуиция, а не скандал. Ясно?

— Ясно, — согласился я, нимало не обидевшись. — На сколько слов?

— Это основной материал. Примерно три с половиной тысячи.

— А иллюстрации?

— Закончите работу, и я свяжу вас с одним из наших фотографов.

— Прекрасно, — вежливо заметил я. — Каковы сроки?

— Номер идет в печать... так, сейчас посмотрим... двадцатого ноября. Значит, материал мы должны получить самое позднее утром семнадцатого. Но чем раньше, тем лучше.

Я взглянул на настольный календарь. До семнадцатого десять дней.

Люк-Джон бросил мне письмо через стол, но Дерри перехватил его и пробежал глазами.

— "Глубокое исследование", — иронически скривил он губы. — Что ж, тебе не привыкать к глубинам. Там ты чувствуешь себя как дома.

— Да, — рассеянно согласился я. — Но стоит ли погружаться из-за ста пятидесяти гиней?

Мне неожиданно пришло в голову, что интересно было бы извлечь из глубин людей, обычно остающихся в тени. Имена «звезд» подолгу не сходят со страниц прессы. Подпольные же «звезды» не фигурируют в разделе новостей. Надо же хоть иногда вытаскивать их на свет Божий!

Пару раз подобного рода оригинальные идеи уже приносили мне неприятности. Но что решено, то решено. Тогда я и понятия не имел, чем все это закончится.

* * *

К часу дня Люк-Джон, Дерри и я утрясли все свои делишки и под мелким моросящим дождем отправились в бар «Девере», что в Девере-корт, напротив Дворца правосудия.

Там уже сидел Берт Чехов и, обжигая пальцы о спички, тщетно пытался разжечь свою старую вонючую трубку. Его тушу обтягивал бесформенный твидовый пиджак, как всегда щедро обсыпанный пеплом, на ногах красовались стоптанные, запыленные ботинки. Водянистые голубые глаза Берта блестели ярче, чем полагалось бы в этот час и в этом месте, — видно, ленч у него начался минут на сорок раньше, по самым скромным моим подсчетам.

Люк-Джон поздоровался с ним, но он ответил лишь мутным, ничего не выражавшим взглядом. Дерри принес каждому по полпинте и вежливо пригласил Берта присоединиться, хотя не питал к нему особого расположения.

— Двойной скотч, — буркнул Берт. Дерри, по-видимому, вспомнил о своих закладных и помрачнел.

— Как дела? — осведомился я и тут же спохватился: Берт был поистине неистощим по части жалоб и воркотни.

Однако на этот раз плотина была перекрыта. Он с усилием сфокусировал на мне водянистый взор, и еще одна спичка обожгла ему пальцы. Он, казалось, и не заметил.

— С-с-совет тебе дам, — пробормотал он и тут же замолчал. Совет остался при нем.

— Ну так выкладывай свой совет, — предложил Люк-Джон. — Он ему всегда пригодится.

Чехов перевел взор с меня на моего босса и рыгнул на всю катушку. Бледное лицо Дерри брезгливо искривилось, и Берт это заметил.

«И вот так каждую пятницу, и в следующую тоже», — подумал я, но ошибся. Берту Чехову оставалось жить меньше часа.

Люк-Джон, Дерри и я сидели на табуретках у стойки и поглощали холодное мясо с маринованным луком, а Берт, покачиваясь, стоял сзади, выпуская трубочный дым и пары виски нам в затылки. Время от времени он издавал нечленораздельное мычание, сопровождавшее, по-видимому, ход его мыслей.

Что-то с ним неладно. Но меня это мало заботило: своих проблем по горло!

Люк-Джон взглянул на Берта с состраданием и предложил еще виски. Алкоголь затопил мутно-голубые глазки, сократив зрачки до величины булавочной головки, что придавало взгляду совсем уж бессмысленное выражение.

— Пойду-ка, пожалуй, провожу его до конторы, — неожиданно для самого себя предложил я. — Не то еще под автобус угодит.

— И поделом ему, — тихо, чтобы не услышал Люк-Джон, прошептал Дерри.

Ленч завершился сыром и второй кружкой пива. Чехова мотало из стороны в сторону, и он опрокинул содержимое моей кружки на брюки Дерри и на ковер. Ковер воспринял это стоически, чего нельзя сказать о Дерри. Одним глотком я допил пиво и принялся подталкивать Берта через толпу к выходу.

— Бар еще не закрыт, — неожиданно отчетливо проговорил он.

— Для тебя закрыт, старина.

Он привалился к стене, размахивая трубкой, зажатой в пухлом кулаке.

— Никогда не уходи из пивной до закрытия. Никогда не бросай рассказ незаконченным. Никогда не держи женщину на пороге дома. Абзацы и юбки должны быть короткими, а фазаны и грудки — пухленькими.

— Точно, — вздохнул я. Вот тебе и совет!

Я взял его под руку, и без особых помех мы выбрались на тротуар Флит-стрит. Нетвердое наше продвижение в сторону Сити вызвало немало косых взглядов, но к столкновениям не привело. Слитые воедино, мы перешли улицу и двинулись на запад вдоль знаменитых фронтонов редакции «Телеграф» и черных стеклянных витрин «Экспресс». Флит-стрит немало повидала на своем веку, и пожилой репортер, накачавшийся, словно бурдюк, вином во время ленча, был никому не интересен.

— Совет, — сказал он вдруг, резко остановившись. — Небольшой совет.

— Ну? — терпеливо спросил я.

Он скосил на меня глаза.

— А ведь мы прошли мимо «Блейз».

— Ага.

Он попытался развернуть меня в обратную сторону.

— У меня дело в Лудгейт-серкус. Нам сегодня по пути, — солгал я.

— П-правда?.. — Он рассеянно кивнул, и мы потащились дальше. Еще через несколько шагов он снова остановился. — М-м-маленьки-ий... совет...

Он смотрел прямо перед собой. Я был уверен, что он ничего не видит, не замечает уличной суеты. Ничего, кроме какой-то одной навязчивой мысли, его не занимало.

Мне надоело ждать совета, который никак не мог материализоваться. Стало опять накрапывать. Я взял его под руку и попытался протащить последние оставшиеся до дверей редакции пятьдесят ярдов. Он не стронулся с места.

— Запомни последние слова, — вдруг сказал он.

— Чьи?

— Мои, ясное дело... Запомни последние слова. Маленький совет...

— Непременно, — вздохнул я. — Вымокнем тут.

— Я не пьяный.

— Ну, конечно.

— Могу написать свою колонку в любую минуту. Хоть сейчас.

Он пошатнулся, и мы направились к входу в редакцию. Еще три ступеньки, и он будет в тепле, в безопасности. Покачиваясь, он стоял у дверей.

— Если кто попросит, — выдавил он наконец, — не соглашайся.

По бледному мясистому лицу пробежала тень озабоченности. Нос был усеян крупными порами, на подбородке проступала жесткая черная щетина.

Рука его скользнула в карман, и выражение озабоченности сменилось радостной гримасой, когда она вновь вынырнула на свет Божий с наполовину недопитой бутылкой виски.

— Надо же, а я уж думал, что потерял... — пробормотал он.

— Ладно, пока, Берт!

— Не забывай, помни мой совет!

— Ладно. — Я уже повернулся, как вдруг он сказал:

— Тай!

Мне это надоело.

— Ну что еще?

— С тобой этого не случится. Ты не допустишь... я знаю, но иногда именно самые стойкие попадают в худшие переделки. Я хочу сказать... Они не понимают, где надо остановиться.

Внезапно он качнулся вперед и ухватился за лацканы моего пальто. В нос мне ударил запах перегара, горячее дыхание смешивалось с сырым воздухом.

— Ты вечно будешь нищим из-за этой твоей... жены. Люк-Джон мне рассказывал, я знаю. Вечно без гроша, будь я проклят. Но не соглашайся, не продавай свою бессмертную душу!

— Ладно, постараюсь, — устало пробормотал я, но он, казалось, не слышал.

С параноической настойчивостью, свойственной сильно пьяным, он продолжал:

— Сначала они покупают тебя, потом шантажируют...

— Кто?

— Не знаю... Только не продавай... не продавай свою колонку!

— Не буду! — вздохнул я.

— Я тебе серьезно говорю. — Он придвинулся еще ближе. — Никогда не продавай свою колонку.

— Берт, а ты?

Он молчал. Потом отвалился от меня и снова зашатался. Криво подмигнул:

— Вот такой совет...

Развернувшись, как на шарнирах, он нетвердой походкой направился через вестибюль к лифтам. Я видел, как он стоял в освещенной кабине, сжимая в руке бутылку, и твердил: «Совет, совет...» Тяжелые двери сомкнулись. Я пожал плечами и, несколько озадаченный, двинулся обратно к «Блейз». Зашел в машбюро посмотреть, готов ли материал. Они еще не закончили. Просили зайти в понедельник.

Когда я снова вышел на улицу, там кричала женщина. Прохожие оборачивались. Резкий истерический крик перекрывал шум колес и визг автомобильных клаксонов. Вслед за другими я побежал посмотреть, в чем там дело.

На тротуаре, в пятидесяти ярдах от «Блейз», быстро собиралась толпа. Я еще подумал, что именно в этом месте недостатка в штатных репортерах не будет. Примчатся через секунду.

На асфальте лежал Берт. Мертвый. Плиты мостовой вокруг него были усеяны сверкающими бутылочными осколками, и острый запах алкоголя смешивался с вонью выхлопных газов.

— Он упал, упал! — Женщина была на грани истерики и кричала не умолкая. — Выпал из окна, я видела! Вон оттуда! Упал!

* * *

— Бог мой! — несколько раз подряд повторил Люк-Джон. Похоже, событие действительно потрясло его. Дерри выложил на стол груду газетных вырезок и начал рассеянно собирать их в стопку.

— А Берт точно погиб? — спросил он.

— Его комната на седьмом этаже.

— Да... — Словно не веря, он покачал головой. — Бедный старик!

Nil nisi bene.[85] Вот уж поистине резкая перемена в отношении!

Люк-Джон выглянул из окна на улицу. Изуродованные останки Берта убрали. Мостовую вымыли. Ничего не ведающие прохожие бодро шагали по плитам, на которых он принял смерть.

— Он был пьян, — сказал Люк-Джон. — Пьян, как никогда.

Сослуживцы Берта утверждали, что тот вернулся с ленча в совершенно невменяемом состоянии и просто выпал из окна. Нашлись и непосредственные свидетели происшествия — две девочки-секретарши. Они видели, как Берт, стоя у окна, хлестал виски прямо из горлышка, потом покачнулся, окно распахнулось, и он вывалился наружу. И удивляться нечему, если учесть, что Берт был пьян в стельку.

Но я вспомнил, с каким отчаянным упорством твердил он мне о каком-то совете. И призадумался.

Глава 2

Во внешности девушки, распахнувшей передо мной резную дверь особняка в стиле Тюдор в Вирджиния-Уотерс, меня поразили две особенности. Во-первых, ее осанка. Во-вторых, элегантность, с которой она была одета. И потом — цвет кожи. Кожа кофейно-медового оттенка, большие темные глаза и копна блестящих черных волос до плеч. Несколько широковатый в переносице нос и довольно крупный рот дополняли эту картину, над которой на славу потрудились негритянские и европейские гены.

— Добрый день, — сказал я. — Джеймс Тайрон. Я звонил.

— Входите, — кивнула она. — Гарри и Сара скоро будут.

— Что, до сих пор играют в гольф?

— М-м... — Она повернулась, улыбнулась слегка и сделала рукой приглашающий жест. — До сих пор завтракают, я полагаю.

Без десяти четыре... А почему бы, собственно, и нет?

Она провела меня через холл — прекрасно отполированный паркет, тщательно подобранные цветы, обтянутая кожей стойка для зонтиков — в уставленную хризантемами гостиную с мебелью, обитой ситцем. Потолок украшали балки из темного дуба с машинной резьбой. На гладких кремовых стенах резким пятном выделялась одна-единственная картина — модерновое импрессионистское изображение какого-то космического взрыва. Масляные краски были наляпаны на холст щедрыми кусками.

— Располагайтесь. — Она повела изящной рукой в сторону пышного дивана. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю.

— А я думала, журналисты только и знают, что пьянствуют день и ночь.

— Если вы пьете и пишете одновременно, перо теряет свою остроту.

— Пожалуй, — кивнула она. — Дилан Томас говорил: для того чтобы писать страстно, голова должна оставаться холодной, как лед.

— Ну, это совсем другой класс. Немного повыше, — улыбнулся я.

— Но тот же принцип.

— Абсолютно.

Слегка склонив голову набок, она пристально рассматривала меня. Зеленое платье неподвижными складками стекало со стройного тела. Совершенно потрясающие ноги в новомодных сетчатых чулках были обуты в блестящие зеленые туфельки с золотыми пряжками. Единственным, кроме них, украшением служили золотые часы на широком браслете, охватившем правое запястье.

— Вы любите лошадей?

— Да, — сказал я.

— Еще полгода назад я и представить себе не могла, что буду ходить на скачки.

— Сейчас ходите?

— Жизнь круто изменилась в нашем захолустье с тех пор, как Гарри выиграл в лотерею Эгоцентрика.

— Вот именно об этом я и хотел бы написать.

Я приехал сюда за материалами для «Тэлли». И выбрал нетипичных владельцев скаковой лошади — Гарри и Сару Хантерсонов. В этот момент они как раз появились в гостиной, внеся с собой смешанный аромат свежего воздуха спортивной площадки, запах дорогих сигар и недавно выпитого джина.

Гарри оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с властными манерами, несколько тяжеловесным обаянием и непоколебимой приверженностью к партии тори. Я понял, что читает он исключительно «Телеграф» и водит «Ягуар» с автоматической коробкой передач. Он крепко пожал мне руку и осведомился, оказала ли мне его племянница должное гостеприимство. Я поблагодарил его.

Сара спросила:

— Гейл, милочка, почему же ты не предложила мистеру Тайрону выпить?

— Он отказался.

Две женщины обращались друг к другу подчеркнуто любезным, ледяным тоном. Сара была лет на тридцать постарше Гейл, но усердно трудилась, чтобы удержать природу в рамках. А как тщательно продуман был весь ее туалет — от красновато-коричневого платья с золотистой каймой до плотных коричневых туфель для гольфа! Лишь глубокая складка под подбородком выдавала все ухищрения. Злоупотребление гольфом и джином почти не оставило следов, разве что мелкие морщинки вокруг глаз. Рот сохранил свежесть и красивую форму. Подобная оболочка предполагала и богатое внутреннее содержание, но надежды эти были беспочвенны. Нельзя сказать, что Сара не являлась цельной натурой, ее суждения и поступки были столь же размеренны, упорядочены и подражательны, как и вся обстановка в доме.

Гарри был возбужден только что выигранной партией, и разговорить его не составляло труда.

— Я, знаете ли, купил этот лотерейный билет на танцах, в гольф-клубе. Какой-то парень его продавал, приятель одного приятеля, что ли, ну я и дал ему фунт... Ну, знаете, как это всегда там, на танцах... В целях благотворительности... Я еще подумал, что целый фунт, пожалуй, слишком жирно за лотерейный билет, даже если играть на лошадь. Да и не нужна мне была никакая лошадь, заметьте себе! А потом, черт меня подери, взял да и выиграл ее! Целая проблема... Потом вдруг получилось, что эта самая лошадь меня оседлала! — Он захохотал, ожидая награды за шутку.

Я оказал ему должную поддержку. Выражение на лицах Сары и Гейл говорило, что фраза о том, как Гарри оседлала лошадь, произносилась в их присутствии неоднократно, и они были готовы зубами скрежетать при каждом ее повторении.

— Расскажите о себе, — попросил я. — О своей семье и вообще о жизни.

— Всю биографию? — Он громко рассмеялся, оглядываясь на Сару и Гейл, словно ожидая поддержки с их стороны. Лицо его было отмечено своеобразной, несколько тяжеловесной красотой, разве что шея чересчур мясистая. Загорелая лысина и усы очень ему шли. — Биографию... — повторил он. — Откуда же начать?

— Начните с начала, с рождения, ну и так далее, по порядку.

Лишь знаменитости, которым часто приходится давать интервью, да еще крайне застенчивые люди способны устоять перед подобным соблазном. Глаза загорелись, речь полилась с энтузиазмом.

Родился он на окраине Суррея, в небольшом домике, раза в два меньше нынешнего. Ходил в дневную школу. В армию его не взяли, так как вскоре после окончания школы он заболел плевритом. Работал в Сити, в головном отделении одной финансовой компании, и с должности младшего клерка дошел до директорской, активно подбирая на этом долгом пути обрывки сведений, которые помогли ему сколотить скромный, но кругленький капиталец на фондовой бирже. Никаких темных делишек, никакого риска, однако вполне достаточно для того, чтобы поддерживать пристойный уровень жизни и после выхода на пенсию.

В двадцать четыре года он женился, а через пять лет в его автомобиль врезался грузовик и убил жену, трехлетнюю дочку и вдовую мать. В течение лет пятнадцати Гарри, активно приглашаемый на вечеринки и обеды, что называется «присматривался». Наконец на каком-то собрании сторонников партии консерваторов встретил Сару, и три месяца спустя они поженились.

Жизнь Гарри шла, но событий в ней было мало. Ничего интересного для «Блейз» и очень немного для «Тэлли». Смирившись с этим, я спросил, намерен ли Гарри держать Эгоцентрика и дальше.

— Да, думаю, да. Он очень оживляет нашу жизнь.

— Каким образом?

— Приподнимает еще на несколько ступенек вверх, — холодно заметила Гейл. — Есть чем похвастаться на вечеринках.

Все обратили на нее свои взоры. По ее виду трудно было понять, нарочно ли она старается раздразнить или разозлить их. На лице Гарри застыло неуверенное выражение. Ясно одно: она задела их за живое, и Сара не замедлила наказать ее за это.

— Гейл, детка, почему бы тебе не приготовить нам всем чаю?

Казалось, каждой жилочкой Гейл противится приказу. Наконец нарочито медленно она поднялась и вышла из комнаты.

— Славная девушка, — кисло заметила Сара. — Правда, иногда с ней бывает нелегко ладить.

Неискренность свела на нет ее улыбку, однако она сочла нужным продолжить и пустилась в откровения, прибегнуть к которым не упускала случая при любой возможности и с любым, кто попадется под руку.

— Сестра Гарри замужем за адвокатом... Очень неглупый человек... но, знаете ли... африканец.

— Понимаю, — сказал я.

— Конечно же, мы очень любим Гейл, и вот, поскольку ее мать уехала на родину мужа, как только страна обрела независимость, и потом, раз девочка родилась в Англии и хотела остаться, мы решили... в общем, вот... она и живет здесь, с нами.

— Понимаю, — сказал я опять. — Здесь ей, должно быть, хорошо.

«Как это грустно, — подумал я, — что они считают нужным в чем-то оправдываться. Гейл в этом не нуждается».

— Она преподает в школе изобразительных искусств, в Виктории, — добавил Гарри. — Рисунки для мод.

— Моделирование, — поправила Сара. — Она очень способная! Ее ученики получают призы и все такое. — В голосе ее звучало облегчение: я воспринял все нормально, и теперь ей хотелось поразить меня своим великодушием. Надо отдать ей должное — она приложила немало усилий для преодоления давних, въевшихся в плоть и кровь предрассудков. Жаль только, что она не в состоянии замаскировать свое чрезмерное старание.

— Ну а вы? — спросил я. — Расскажите мне о своей жизни. И что вы думаете об Эгоцентрике?

Ее судьба, начала она извиняющимся тоном, не столь интересна. Первый муж, оптик, умер за год до того, как она встретила Гарри, и вся жизнь, за исключением благотворительности, сводится к ведению дома. Она довольна, что Гарри выиграл лошадь, ей нравится бывать на скачках в роли владелицы, и она считает игру на скачках захватывающей, но ставка в десять шиллингов — ее предел.

Они с Гейл страшно забавлялись, придумывая костюм для жокея Гарри.

— А какие цвета?

— Пурпурные и бирюзовые вопросительные знаки по белому полю, бирюзовые рукава, красное кепи.

— Очень красиво, — улыбнулся я. — Теперь буду следить за ним на скачках.

Гарри сообщил, что тренер планирует провести Эгоцентрика еще через один тур соревнований до начала скачек на Золотой кубок. Может быть, тогда я и увижу лошадь.

— Может быть, — согласился я, и тут Гейл внесла чай.

Гарри и Сара торопливо осушили по три чашки, одновременно взглянули на часы и сообщили, что пора собираться на коктейль.

— Я, пожалуй, не пойду, — проговорила Гейл. — Вы извинитесь перед ними, но мне надо поработать. Могу заехать за вами, если хотите. Позвоните, когда соберетесь домой.

— Прежде чем мы попрощаемся, — сказал я, — мне хотелось бы взглянуть на все газетные вырезки, какие у вас есть. И фотографии.

— Ради Бога, ради Бога... — забормотал Гарри. — Гейл вам все покажет. Ладно, милочка? А сейчас надо бежать. Старина Марроу, заметьте себе, не кто-нибудь, а президент гольф-клуба... Рад был познакомиться. Надеюсь, вы узнали все, что необходимо... Звоните, если возникнут еще вопросы.

— Спасибо, — ответил я, но он уже исчез. Они поднялись наверх, потом спустились в холл, входная дверь хлопнула, от дома отъехал автомобиль. Дом погрузился в тишину.

— Они не то чтобы пьяницы, — произнесла Гейл. — Просто живут от одной выпивки до другой.

Очередь Гейл объяснять. Однако в ее тоне я не уловил ни малейшего желания оправдываться, не то что у Сары.

— Наслаждаются жизнью, — откликнулся я.

Гейл приподняла брови.

— Правда? Да, пожалуй. Мне и в голову не приходило.

«Эгоистична, — подумал я. — Холодна. Бесчувственна... Все, что я ненавижу в женщинах. Все, что мне необходимо в женщине. Слишком соблазнительна».

— Посмотрите фотографии? — спросила она.

— Да, пожалуйста.

Она принесла альбом в дорогой коже, и мы перелистали его. Все газетные вырезки я знал. Ни одна из фотографий не оказалась достаточно изысканной для «Тэлли». Я сказал, что придется заехать еще раз с фотографом. Гейл отложила альбом и встала.

— Они позвонят от Марроу часа через два, не раньше. Может, останетесь и выпьете чего-нибудь?

Я взглянул на часы. Поезда ходили через каждые тридцать минут. Ну, допустим, на следующий я не успею... Там была Элизабет. А здесь — Гейл. И времени всего час.

— Хорошо, — сказал я. — Остаюсь.

Она налила мне пива. И сама взяла стакан. Я снова сел на диван, а она грациозно опустилась на огромный бархатный пуф.

— Вы, конечно, женаты?

— Да.

— Все интересные мужчины обычно женаты.

— А вы почему не выходите замуж?

В улыбке блеснули белые влажные зубы.

— А-а... С этим можно подождать.

— И долго ждать?

— Ну, думаю, пока не встречу человека, расставания с которым не смогу перенести.

— А вы уже расстались с несколькими?

— Да, с несколькими. — Она кивнула, глотнула пива и вызывающе посмотрела на меня. — А вы? Вы не изменяете жене?

Я заморгал. И ответил осторожно:

— Почти нет.

— А иногда?

— Нечасто.

Выдержав долгую задумчивую паузу, она коротко произнесла:

— Хорошо.

— Это что же, прикажете рассматривать как философское замечание или как конкретное предложение?

Она рассмеялась:

— Просто хочу четко представлять ситуацию.

— Чтобы знать, на что рассчитывать.

— Ненавижу всяческую неразбериху, — кивнула она.

— Особенно, наверное, эмоциональную неразбериху.

— Вы правы.

«Она никогда не любила, — подумал я. — В ее жизни был секс, но любви не было. Как раз то, что мне нужно». Я поборол коварный внутренний голос и задал типично журналистский вопрос о работе.

— Работа как работа. — Она пожала плечами. — Из ста студентов, может быть, один по-настоящему талантлив. По большей части амбиций у них в пять раз больше, чем идей.

— А сами вы занимаетесь моделированием?

— Почти нет. Придумываю иногда что-нибудь для себя или для Сары. Мне нравится преподавать. Доводить художественное невежество до уровня подлинного мастерства.

— И замечать потом отголоски своих идей по всей Оксфорд-стрит?

Она кивнула, глаза ее блестели и улыбались.

— Сейчас на пяти крупнейших фабриках готового платья работают мои ученики. Стиль одного из них настолько индивидуален, что, глядя на витрину, можно безошибочно отличить его работы от других.

— Я вижу, вам нравится осознавать свою власть?

— А кому-то не нравится?

— Как сказать...

— Власть всегда разлагает? — Голос ее звучал саркастически.

— Каждого в своей мере. Интересно знать, в чем Ваша слабость?

Она засмеялась:

— Деньги, я думаю. Преподавателям их вечно не хватает.

— Но зато у вас есть власть.

— Надо же иметь хоть что-нибудь, раз нельзя получить все.

Я опустил голову, чувствуя, как исказилось мое лицо. Трудно подобрать более точные слова для обрисовки положения, в котором я пребывал вот уже одиннадцать лет.

— О чем задумались? — спросила Гейл.

— О том, как бы заполучить вас в постель.

Она, казалось, онемела от возмущения. Я поднял глаза, готовый к любым проявлениям женского самолюбия. Ведь я мог и ошибиться в ней.

Но я не ошибся. Она смеялась. Польщенная.

— Весьма откровенно.

— Ага.

Я поставил стакан на стол и поднялся, улыбаясь:

— Опаздываю на поезд.

— Уходить? После таких-то откровений?

— Именно после таких.

Вместо ответа она приблизилась, взяла меня за руку и вложила пальцы в золотое кольцо, венчавшее застежку «молнию» у нее на платье.

— Иди сюда.

— Но мы знакомы всего три часа, — запротестовал я.

— Однако раскусил ты меня через три минуты.

Я отрицательно помотал головой:

— Три секунды.

Зубы ее блеснули.

— Мне нравятся незнакомцы.

Я потянул кольцо вниз и понял, что именно этого она и ждала.

* * *

Мы лежали рядом на белом пушистом ковре. Казалось, весь мир отлетел куда-то на миллион световых лет, и я не торопил его возвращение.

— А что, твоя жена тебя не слишком балует?

«Элизабет, — подумал я, — о Господи, Элизабет! Но иногда, хотя бы иногда...»

Столь хорошо знакомое ощущение вины захлестнуло меня горячей волной. Мир снова придвинулся вплотную.

Я сидел, слепо всматриваясь в темнеющую комнату. Гейл, видимо, поняла, что допустила бестактность, со вздохом поднялась и не сказала больше ни слова.

«В горе и радости, — с болью думал я. — В бедности и богатстве. В болезни и благополучии буду с тобой, только с тобой, пока не разлучит нас смерть».

Так я поклялся. В ту пору клятвы давать было легко. Но я не сдержал слова. Гейл была четвертой за одиннадцать лет. И первой почти за три года.

— Будешь так сидеть и дальше, опоздаешь на поезд, — прозаически заметила она.

Я взглянул на часы: оставалось пятнадцать минут.

Она вздохнула:

— Так и быть, подвезу тебя до станции.

Мы успели с запасом. Я вышел из машины и вежливо поблагодарил.

— Еще увидимся? — спросила она. Без всякой заинтересованности в голосе. Ей просто нужна была информация.

Как далека и холодна была она по сравнению с той женщиной на белом ковре! Включилась, выключилась. Как раз это меня и устраивало.

— Не знаю, — нерешительно пробормотал я. Светофор на краю платформы загорелся зеленым.

— До свидания, — спокойно сказала она.

— А что, Гарри и Сара всегда играют в гольф по воскресеньям? — осторожно спросил я.

— Всегда.

— Тогда, может быть...

— Может, позвонишь, а может, нет, — кивнула она. — Что ж, по крайней мере, это честно. А я, может, буду дома, а может, нет. — Отчужденно улыбаясь, она смотрела на меня через опущенное боковое стекло.

О, такая не зарыдает, если я не появлюсь! Но если приеду — примет.

Она подняла стекло и отъехала. Не махнув рукой, не обернувшись.

Зеленая гусеница электропоезда тихо подползла к станции, чтобы унести меня домой. Сорок минут до вокзала Ватерлоо, потом на метро до Кингс-кросс. И три четверти мили пешком.

* * *

— Вы опоздали, — произнесла мать Элизабет с заранее рассчитанной долей раздражения.

— Извините.

Я наблюдал, как она сердито, рывками, натягивает перчатки. Пальто и шляпа были уже на ней.

— Поразительная беззаботность! Пока доберусь до дома, будет почти одиннадцать.

Я промолчал.

— Эгоист. Все мужчины эгоисты.

С ней не было смысла ни соглашаться, ни спорить. Неудачное и кратковременное замужество оставило в ее душе незаживающие раны, которые она усердно демонстрировала перед единственной дочерью. Когда я познакомился с Элизабет, та панически боялась мужчин.

— Мы ужинали, — сказала теща. — Посуду я оставила миссис Вудворд.

Не было ничего радостнее для миссис Вудворд, как обнаружить в понедельник утром груду грязных тарелок с застывшим на них жиром.

— Прекрасно, — ответил я, фальшиво улыбаясь.

— До свидания, Элизабет! — крикнула она.

— До свидания, мама!

Я распахнул перед ней дверь.

— Ну, до следующего воскресенья!

— Рад буду видеть вас.

Она желчно улыбнулась, зная, что я лгу. Днем ее посещений было воскресенье. Далеко не каждую неделю я мечтал видеть ее в нашем доме. Но в следующий раз это даст мне возможность поехать в Вирджиния-Уотерс. В размышления о том, как воспользуюсь своей свободой, я постарался не углубляться. Она удалилась, а я подошел к Элизабет и поцеловал ее в лоб.

— Привет.

— Привет, — ответила она. — Удачно провел день?

Удар, от которого перехватило дыхание.

— Ага.

— Я рада... Мама опять оставила посуду.

— Не беспокойся, я перемою.

— Что бы я делала без тебя...

Оба мы прекрасно знали ответ на этот вопрос. Без меня она провела бы остаток жизни в больничной палате, как заключенный, без малейшей надежды на освобождение. Она не могла дышать без электрического насоса, тихо гудевшего у подножия кровати, приподнятой в изголовье. Она не могла сама ни поесть, ни помыться в ванной. Моя жена Элизабет была на девяносто процентов парализована в результате полиомиелита.

Глава 3

Мы жили над рядом запертых гаражей на месте бывших конюшен за Грейс-Инн-роуд. Компания по застройке нового района недавно снесла все старые здания напротив, и закатное солнце беспрепятственно проникало в наши окна. На площадке были возведены опоры для строительства новых домов. Если по окончании постройки они заслонят нам свет, придется подыскать другое жилище. Не слишком приятная перспектива. Мы уже переезжали два раза, и это было сопряжено с огромными трудностями.

Поезда к ипподромам отправлялись из Лондона, поэтому, чтобы сэкономить на дороге, мы поселились в десяти минутах ходьбы от «Блейз». В Лондоне лучше жить на окраине, чем в центре: все наши соседи знали об Элизабет и, проходя мимо, иногда заходили, чтобы поздороваться с ней, поболтать или занести покупки.

По утрам приходила районная медсестра и делала Элизабет паровые растирания, чтобы не было пролежней. Миссис Вудворд, сестра с незаконченным медицинским образованием, работала у нас с понедельника по субботу, с полдесятого до шести, но ее всегда можно было попросить и задержаться. Главная проблема заключалась в том, что Элизабет нельзя было оставить одну ни на минуту из-за опасности перебоев в энергоснабжении. При отключении электричества в сети дыхательный насос подключался к электробатарее, можно было приводить его в действие и ручным способом, но на этот случай в квартире постоянно должен был кто-то находиться, и делать это следовало быстро и четко. Миссис Вудворд, добродушная пожилая женщина, была в этом смысле вполне надежна, и Элизабет любила ее. Она, помимо всего прочего, была весьма дорогостоящей сиделкой, так как государство «всеобщего благоденствия» становилось немо как рыба, когда речь заходила о недееспособных женах: я не мог добиться даже налоговой скидки для оплаты услуг миссис Вудворд. Но мы никак не могли обойтись без нее и потому были бедны — вот в чем штука.

В одном из гаражей рядом с домом стоял заезженный фургон «Бедфорд», единственно приемлемый для нас вид транспорта. Я оборудовал его кроватью типа носилок, насосом, батареями и прочими приспособлениями, и, хотя каждую неделю выбираться на прогулку было делом слишком хлопотным, фургон вносил в жизнь Элизабет некоторое разнообразие и позволял подышать свежим воздухом. Пару раз мы пробовали провести уик-энд в кемпинге у моря, но ей там было неудобно и беспокойно, оба раза шел дождь, и мы решили больше не ездить. «Вполне достаточно и дневных прогулок», — говорила она.

Респираторный аппарат «Спирашелл» был современного, «панцирного» типа. Он слегка напоминал панцирь от рыцарских доспехов. Целиком охватывая грудь спереди, он заканчивался по бокам толстым валиком из латекса и закреплялся на спине ремнями. Дыхание осуществлялось всасыванием воздуха. Насос, подсоединенный к «Спирашеллу» с помощью широкого гибкого шланга, создавал внутри корпуса частичный вакуум, а затем опять подавал воздух. Под действием вакуума грудная клетка поднималась, и воздух проникал в легкие. При подаче воздуха грудная клетка сжималась, и происходил выход.

«Спирашелл», гораздо более легкий и удобный в обращении, чем респиратор старого типа, обладал одним существенным недостатком. Как мы ни старались, сколько свитеров и шарфов ни подсовывали между латексным валиком и ночной рубашкой, побороть создаваемый им сквозняк не удавалось. Летом, когда в квартире было тепло, никаких проблем не возникало. Но холодный воздух, постоянно дующий на грудь, раздражал Элизабет. Кроме того, холод сводил к минимуму даже те небольшие двигательные рефлексы, которые сохранились в левой руке и запястье и от которых она целиком зависела. Наши ежемесячные счета за отопление были поистине астрономическими.

За те девять лет, что она провела вне больницы, мы успели приобрести почти все мыслимые и немыслимые приспособления. Квартира была буквально опутана проводами и блоками. Элизабет могла читать книги, задергивать шторы, включать и выключать свет, радио и телевизор, говорить по телефону и даже печатать письма на пишущей машинке. Все эти чудеса осуществлялись с помощью электроаппарата под названием «Опоссум». Последним нашим достижением был электроблок, поднимающий и поворачивающий ее левый локоть и предплечье, благодаря чему она могла есть некоторые блюда без посторонней помощи. А закрепленной в нем зубной щеткой она даже могла самостоятельно почистить зубы.

Я спал на диване в той же комнате, над ухом у меня висел колокольчик на случай, если ночью ей понадобится моя помощь. Колокольчики были развешаны также в ванной, кухне и в той комнатушке, где я работал. Все это вместе с просторной гостиной и составляло нашу квартиру.

Мы были женаты три года, и нам обоим было по двадцать четыре года, когда Элизабет заболела полиомиелитом. Мы жили тогда в Сингапуре, где я работал в агентстве Рейтер, и как раз собирались домой, на родину, чтобы провести там месячный отпуск.

В самолете Элизабет стало плохо. Свет резал глаза, голова раскалывалась от боли, словно в затылок ей вогнали железный стержень, саднило в груди. Выйдя из самолета в Хитроу, она прошла несколько шагов и упала на асфальт. И это был последний раз, когда она стояла на ногах.

Наша любовь друг к другу помогла пережить все, что последовало дальше. Бедность, отчаяние, слезы, крушение надежд. Через несколько лет настал период относительно благополучного существования с удобным жильем, приличной работой, упорядоченным, налаженным бытом. Мы были по-настоящему близкими друзьями.

Но не любовниками. Когда после двух-трех бесплодных попыток я сказал, что придется, пожалуй, с этим повременить, она улыбнулась, как мне показалось, с огромным облегчением, и больше этот вопрос никогда уже не обсуждался.

* * *

На другой день после поездки в Вирджиния-Уотерс я вышел из дома, сел в фургон и направился на север, к Эссексу. На сей раз я избрал жертвой фермера, напавшего на золотоносную жилу, — Тидали Пома, предполагаемого фаворита в скачках на Золотой кубок.

Буйно разросшиеся сорняки обрамляли полуразбитую дорожку, которая от пары гниющих воротных столбов вела к ферме Виктора Ронси. Сам дом, невзрачное сооружение грязно-кирпичного цвета, стоял среди вороха опавшей неубранной листвы и безучастно взирал на мир симметричными, давно не мытыми окнами. Выгоревшая краска на рамах облупилась, дымка над трубой не было.

Я постучал в заднюю полуоткрытую дверь, но никто не откликнулся. Через небольшую прихожую прошел в дом. Громко тикали дешевые настенные часы. В нос ударил резкий запах резиновых веллингтоновских сапог и коровьего навоза. На краю кухонного стола кто-то оставил пакет с мясом, и тонкая водянистая струйка крови, просочившаяся через бумагу, образовала на полу розовую лужицу.

Выйдя из дома, я пересек захламленный двор и заглянул в пару сараев. В одном стоял трактор, покрытый слоем грязи шестилетней давности. В другом я обнаружил кучу ржавых инструментов и старых сломанных рам, а также спиленные ветки деревьев. Под большим навесом, кроме грязи и паутины, ничего не было.

Пока я болтался по двору, не зная, куда отправиться дальше на поиски, из-за угла дальнего строения появился здоровенный молодой парень в вязаной полосатой шапочке с алым помпоном. На нем был просторный, давно не стиранный свитер бледно-голубого цвета и грязные джинсы, заправленные в тяжелые резиновые сапоги. Светловолосый, с круглым обветренным лицом, он выглядел добродушным и простоватым.

— Привет, — сказал он, — кого ищете?

— Я к мистеру Ронси.

— А он там, через дорогу, лошадьми занимается. Загляните попозже.

— А когда он освободится?

— Может, через час, не знаю, — пожал он плечами.

— Тогда я там его подожду, если не возражаете, — сказал я, махнув рукой в сторону своего фургона.

— Дело ваше.

Он двинулся к дому, но вдруг остановился, обернулся и пошел назад.

— Эй, а вы не тот парень, что тут звонил папаше?

— Какой парень?

— Джеймс Тайрон.

— Да, это я.

— Что ж вы сразу-то не сказали? Я думал, просто так, прохожий... Заходите в дом. Завтракать будем?

— Завтракать?

Он усмехнулся:

— Ага. Знаю, сейчас почти одиннадцать. А я встал еще шести не было. Успел опять проголодаться.

Он провел меня в дом через ту же заднюю дверь, не обратил никакого внимания на оттаявшее мясо, тяжело ступая, направился к дальней двери, что вела в комнаты, и распахнул ее.

— Ма! — крикнул он. — Ма! — Он пожал плечами и вернулся в кухню. — Где-то ходит. Ну ничего... Яйца будете?

Я отказался, но, когда он достал огромную сковороду и щедро наполнил ее беконом, передумал.

— Сварите пока кофе.

На скамье возле раковины были составлены в ряд кружки, молотый кофе, сахар, молоко, чайник и ложки.

— Наша ма, — улыбаясь, пояснил он, — умеет экономить время и энергию.

Он ловко зажарил шесть яиц, разделил на две равные порции и положил на каждую тарелку по огромному ломтю свежего белого хлеба.

Мы сидели за кухонным столом, и мне показалось, что уже давно я не ел так вкусно и сытно. Он неторопливо жевал, пил кофе, потом отодвинул тарелку и закурил.

— Я Питер, — представился он. — Здесь редко бывает так тихо, но сейчас ребятишки в школе, а Пэт с отцом.

— Пэт?

— Мой брат. У нас в семье свой жокей. Только не думаю, что вы о нем слышали.

— Боюсь, что нет.

— Я читаю ваш раздел. Почти каждую неделю.

— Я рад.

Покуривая, он наблюдал, как я расправляюсь с яичницей.

— А вы не очень-то разговорчивы для журналиста.

— Больше слушаю.

Он усмехнулся.

—Вот и правильно.

— Тогда расскажите о Тиддли Поме.

— Ну нет. Это вам надо говорить с отцом или Пэтом. Они помешались на лошадях. А я занимаюсь фермой... — Он внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, какое это произвело впечатление. Ведь он был еще совсем юным, хотя почти с меня ростом.

— Вам лет шестнадцать?

— Ага. — Он презрительно фыркнул. — Однако на деле все это пустая трата времени.

— Почему?

— Почему? Да все из-за этого проклятого шоссе. Они почти закончили это чертово четырехполосное чудище, а проходит оно вон там, по ту сторону поля. — Он махнул рукой с зажатой в ней сигаретой в сторону окна. — Отец до смерти боится, что у Тиддли Пома начнется нервное расстройство, когда по дороге будут грохотать тяжелые грузовики. Уже два года мы пытаемся продать ферму, но никто не покупает, и их можно понять. — Он помрачнел. — И потом неизвестно — ведь они вполне могут отхватить еще кусок земли, забрали же те пятьдесят акров. Вот и настроения нет поддерживать тут порядок, правда?

— Да уж конечно, — согласился я.

— Шли разговоры, что наш дом снесут, — продолжал Питер. — Очень удобное место для станции обслуживания, с разными там ресторанами и большой стоянкой для машин... Единственный человек, кому нравится дорога, — мой брат Тони, он собирается стать автогонщиком. Ему одиннадцать... Вот чудило!

За окном послышался хруст гравия и цокот копыт, звуки приближались. Мы с Питером поднялись и вышли во двор. Три лошади пересекли ухабистую дорожку и остановились перед нами. Всадник на первой лошади соскользнул на землю, передал поводья второму и подошел. Подтянутый жилистый мужчина лет под пятьдесят с густыми каштановыми волосами и усами цвета горчицы.

— Мистер Тайрон?

Я кивнул. Он наградил меня крепким рукопожатием, что вполне гармонировало с его манерами и голосом, и посторонился, чтобы дать мне возможность как следует разглядеть лошадей.

— Вот этот гнедой и есть Тиддли Пом. — Он указал на третью лошадь, на которой ехал молодой человек, очень похожий на Питера, только, пожалуй, не такой крупный. — А это Пэт, мой сын.

— Очень красивая лошадь, — с трудом выдавил я. Владельцы по большей части ожидают похвал, но внешние данные Тиддли Пома говорили неопытному глазу не больше, чем неограненный алмаз. Ничем не примечательная голова, слегка опущенная к слабому плечу, да к тому же еще и тощий, как селедка. Такая лошадь выглядит одинаково нелепо и на дворе фермы, и на ипподроме.

— Ну нет! — рявкнул Ронси. — Он хорош в деле, а не на вид. И нечего тут льстить — я этого не люблю.

— Что ж, по крайней мере, это честно, — смиренно произнес я. — У него некрасивые голова и шея, да и седла в боках он как следует не заполнит.

— Так-то оно лучше. Вы, видать, знаете в этом толк. Проведи его по двору, Пэт.

Пэт повиновался. Тиддли Пом заскакал тряским аллюром, который раз в сто лет отличает прирожденного чемпиона. Эта лошадь, выведенная от чистокровной кобылы-гунтера и премированного жеребца, была потрясающим прыгуном и обладала невиданной для своей родословной скоростью. Когда вдруг появляется такой самородок, не только зрителям, но и самому хозяину нужно какое-то время, чтобы оценить его в должной мере. Сама индустрия по разведению скаковых лошадей подсознательно отрицает возможность того, что «звезда» в двадцать два карата может отыскаться в стойлах какого-то мелкого владельца. Тиддли Пому понадобилось целых три сезона участия в скачках, чтобы утвердиться в этом качестве.

— В прошлом году мы испытывали его в открытом гандикапе, — сказал Ронси.

— И он выиграл четыре скачки из шести, — закончил я за него.

— Ну ясно, вы это знаете по долгу службы. Пэт! — крикнул он. — Сведи его в стойло! — Он снова повернулся ко мне и спросил: — Хотите поглядеть остальных?

Я кивнул и вслед за Пэтом и двумя другими лошадьми отправился через двор к строению, из-за угла которого так неожиданно появился Питер.

За ветхим амбаром выстроились в аккуратный ряд шесть чистеньких деревянных боксов под шиферными крышами, со свежеокрашенными деревянными дверьми. В отличие от распада, царившего на ферме, они содержались в идеальном порядке. Нетрудно было догадаться, куда вкладывает фермер сердце и душу, — конечно же, в главное свое сокровище.

— Ну вот, — сказал Ронси. — У нас всего одна скаковая лошадь, кроме Тиддли Пома, и это Клондайк, на котором я только что был верхом. Весной он участвовал в скачках гунтеров. По правде сказать, не очень удачно. — Он подошел ко второму боксу, ввел лошадь внутрь и привязал. Когда снял седло, я увидел, что Клондайк куда в лучшей форме, чем Тиддли Пом. Это, впрочем, мало о чем говорило, разве что о том, что здоровье так и распирало его шкуру.

— Выглядит он отлично, — отметил я.

— Дармоед, — бесстрастно произнес Ронси.

— Он иноходец, — с сожалением прокомментировал Пэт у меня над ухом. — Никак не может перейти на рысь. Жаль...

Несмотря на немногословие, я различил в его голосе нотку злорадства и искоса взглянул на него. Он спохватился и попытался изменить выражение лица, однако я догадался, что успехи лошадей вызывают у него противоречивые чувства. Рано или поздно они будут участвовать в скачках на национальный приз, а он — нет. Там нанимают более опытных жокеев — любителей и профессионалов. В отношениях между отцом и сыном существовали свои сложные подводные течения и острые углы.

— А кто в других стойлах? — спросил я Ронси.

— Вон там, с краю, старый серый гунтер и две кобылы, обе жеребые. Одна из них Пиглет, мамаша нашего Тиддли Пома. А отец — тот же производитель.

«Молния, — подумал я, — редко ударяет в одно и то же дерево».

— Что ж, тогда вы сможете выгодно продать жеребенка.

Он презрительно фыркнул:

— Она числится за фермой.

Я усмехнулся про себя. Фермеры имели право тренировать лошадей, вкладывая в них немалые деньги, но при продаже лошадь попадала под статью дохода, и сумма облагалась большим налогом. При продаже Тиддли Пома или его брата Ронси пришлось бы отдать почти половину выручки департаменту налоговых сборов.

— Джо, выведи кобыл, — сказал Ронси третьему наезднику, безмолвному и хрупкому на вид старичку. Кожа на его лице и руках была обветрена и походила на древесную кору. Джо выпустил лошадей на луг. Питер стоял у ворот рядом с Пэтом. Он был крупнее брата, увереннее в себе и куда простодушней.

— Славные у вас сыновья, — обратился я к Ронси.

Тот поджал губы. Сыновья, по-видимому, не доставляли предмет его гордости. В ответ на мой заискивающий комплимент он буркнул:

— Пошли в дом. Там и спросите все, что вас интересует. Вы сказали, что для журнала?

Я кивнул.

— Пэт! — крикнул он. — Привяжи этих трех как следует и задай им корма, а Джо пусть займется изгородью. Питер, у тебя тоже дел полно. Ступай работать!

В молчаливом повиновении мальчиков таился закипающий бунт. Они нарочно помедлили, а потом двинулись прочь, храня невозмутимое выражение на лицах. Крышка над котлом пара. В один прекрасный день Ронси может и ошпариться.

Мы быстро пересекли двор и прошли в кухню. Мясо все еще текло. Ронси обошел лужицу и дал мне знак следовать за ним в небольшую полутемную прихожую.

— Мэдж! — крикнул он. — Мэдж!

Отцу повезло не больше, чем сыну. Он, как и Питер, пожал плечами и провел меня в комнату, убогую и обшарпанную, как и все в доме. Вокруг на полу и стульях валялись разные предметы, письма, газеты, одежда, игрушки и прочий совсем уже непонятный хлам. На подоконнике стояла ваза с давно увядшими и засохшими хризантемами, а на полке бесстыдно красовалась паутина. В камине громоздилась куча остывшего еще вчера пепла.

— Садитесь, если найдете где, — сказал Ронси. — Мэдж позволяет ребятам творить в доме черт знает что. Слишком мягка с ними. Вне дома я этого не терплю.

— А сколько их у вас?

— Мальчиков? Пятеро.

— И дочь?

— Нет, — отрубил Ронси. — Пятеро сыновей. -

По-видимому, эта ситуация его серьезно угнетала. — Что за журнал?

— "Тэлли". Им нужен занимательный материал к предстоящим скачкам на Золотой кубок, и я решил для разнообразия забыть о знаменитостях и высветить факелом прессы другой объект.

— Понял, — несколько заносчиво сказал он. — Кстати, обо мне уже писали раньше.

— Я знаю, — успокоил я его.

— И о Золотом кубке тоже. Сейчас покажу.

Он вскочил, подошел к двухтумбовому письменному столу, целиком выдвинул один ящик и перенес его к моему дивану. Водрузил ящик посредине, смахнул на пол измятый свитер, две сломанные игрушечные машинки, растрепанный сверток в коричневой бумаге и уселся на освободившееся место.

В ящике оказалась стопка газетных вырезок вперемешку с фотографиями. Никаких вам дорогих кожаных альбомов, как у Хантерсонов.

Внезапно я подумал о Гейл. Я видел, как Ронси что-то говорит мне, но думал о ее теле. О душистой и смуглой коже. Ронси что-то спросил, но я не расслышал.

— Ради Бога, простите.

— Я говорю, знаете ли вы Берта Чехова? — Он держал в руке длинную газетную вырезку с фотографией и крупным заголовком: «Тиддли Пом вернулся».

— И да... и нет, — ответил я неуверенно.

— Не понимаю, — буркнул он. — Я думал, вы знакомы, раз занимаетесь общим делом.

— Я знал его. Он умер. В прошлую пятницу.

Я читал заметку, а Ронси пытался выразить сожаление по поводу случившегося, хотя безразличие, звучавшее в его голосе, явно портило весь эффект.

Берт Чехов рассказывал читателям о шансах Тиддли Пома в предстоящих скачках на кубок. По его мнению, устроители, поместившие лошадь в весовую категорию десять и семь десятых стонов, страдали слепотой и умственной неполноценностью, а всем понтерам, не бросившимся тут же делать на него ставки, следовало бы нанять няньку, которая утирала бы им сопли. Он призывал всех и каждого торопиться со ставками, пока букмекеры не наткнулись на это «золотое дно». В свойственном Берту залихватском стиле лошадь была разрекламирована, точно четырехступенчатая ракета.

— Незнаком с этой статьей, — сознался я. — Видимо, пропустил.

— Он звонил в прошлый четверг, а напечатали ее в пятницу. Наверное, в тот самый день, когда он погиб. Я, честно сказать, не ожидал, что она появится. Мне показалось, он был в стельку пьян...

— Вполне возможно, — ответил я.

— И это мне не понравилось.

— Статья?

— Сам-то я не ставил на Тиддли Пома — вот в чем дело. А он этой своей болтовней здорово сбил цену, и когда в пятницу я позвонил своему букмекеру, тот не давал мне больше ста к восьми. Но сегодня они сделали его фаворитом при восьми к одному, а до скачек еще целые три недели. Это верно, конечно, что Тиддли Пом хорошая лошадь, но он все же не Аркл. Мне, честно говоря, это было непонятно.

— Вам непонятно, почему Чехов так разрекламировал его?

Он помедлил с ответом.

— Хвалить хвали, но ведь всему же есть мера.

— Однако вы, наверное, надеетесь выиграть?

— Надеюсь. Конечно, надеюсь. И потом это самые крупные скачки, в которых нам доводилось участвовать. Я не уверен, что он победит, — вот в чем дело.

— Шансов у вас не меньше, чем у других, — сказал я. — Потом, надо же Чехову чем-то заполнить свою колонку! Читателям не угодишь вялой болтовней, им подавай определенность.

Он улыбнулся, не разжимая губ. Улыбка человека, не желающего вникать в проблемы других даже когда речь идет о его сыновьях.

Дверь отворилась, и в комнату вошла крупная женщина в желтом цветастом платье. Она была без чулок. Опухшие лодыжки нависали над краями синих истрепанных туфель. Однако она была легка на ногу и двигалась медленно, поэтому ее поступь производила впечатление какого-то бестелесного перемещения в пространстве — фокус не из легких, если учесть, что весила она никак не меньше двенадцати стонов.

Копна чудесных светло-каштановых волос аморфным облаком окутывала лицо, с которого на мир, словно в полусне, взирала пара мечтательных глаз. Лицо было округлым и мягким, лицо немолодой, но одновременно и незрелой женщины. «Выдуманный, нереальный мир, — неприязненно подумал я, — занимает ее куда больше, чем действительность».

— А я и не знала, что ты здесь, — сказала она.

Ронси привстал вслед за мной.

— Мэдж, это Джеймс Тайрон. Помнишь, я говорил, что он должен приехать.

— Разве? — Она перевела на меня отсутствующий взгляд. — Ну, не буду вам мешать.

— Где ты была? — спросил Ронси. — Ты что, не слышала, как я тебя звал?

— Звал? — Она покачала головой. — А я застилала кровати. — Она стояла посреди комнаты, задумчиво обводя взором весь этот бедлам.

— Что же ты камин не затопила?

Я непроизвольно взглянул на кучу пепла за ре-щеткой, однако для нее это была не помеха. Из обшарпанного дубового ящика, стоявшего у каминной плиты, она извлекла горсть щепок и растопку. Слегка поковыряв кочергой в камине, водрузила все эти предметы на кучу золы, зажгла спичку, потом растопку и соорудила подобие шалашика из угля. Новый огонь мирно разгорался на останках старого, а Мэдж взяла метлу и замела несколько угольков с глаз долой, за поленницу.

Как завороженный, я наблюдал за ее хозяйственными манипуляциями. Она подплыла к засохшему букету, открыла окно и выбросила цветы во двор. Потом выплеснула туда же воду из вазы, поставила ее на подоконник и захлопнула окно.

Из-за дивана, на котором сидели мы с Ронси, она вытащила огромную коробку из коричневого картона, до половины заполненную таким же хламом, что валялся вокруг. Методично передвигаясь по кругу, она подбирала все, что попадалось под руку, и швыряла в коробку. Операция заняла минуты три. Потом она затолкала коробку за диван и на пути к двери отшвырнула в сторону две подушки — сиденья от кресел. Прибранная, с ярко горящим огнем в камине комната выглядела теперь совсем по-другому. Только паутина оставалась на прежнем месте, но кто знает, может, завтра наступит и ее черед... Питер был прав. Ма умела экономить время и энергию, неважно, что движущим мотивом была самая заурядная лень.

Ронси настоял, чтобы я остался к ленчу. Мальчики ели молча и сосредоточенно. Мэдж сидела, задумчиво вперив глаза в пространство, и созерцала сцены, проносившиеся, по-видимому, в ее воображении.

Когда я уже уходил, Пэт попросил подбросить его до Бишопс Стортфорд и под хмурым взглядов отца с вызывающим видом расположился на переднем сиденье. Ронси крепко пожал мне руку, выразив надежду получить экземпляр с очерком. «Обязательно», — обещал я, зная, однако, крайнюю скупость «Тэлли». Придется посылать самому.

Ронси махнул на прощание рукой, строго предупредив Пэта, что ждет его назад с четырехчасовым автобусом. Не успели мы проехать через покосившиеся воротные столбы, как Пэт принялся изливать мне душу.

— Он обращается с нами как с младенцами! От ма толку нет, она никогда не слушает, что ей говорят...

— А почему бы тебе не уехать отсюда? — предложил я. — Тебе сколько? Девятнадцать?

— Исполнится в следующем месяце... Не могу я уехать, и он это знает. Ведь я мечтаю стать жокеем. Сразу в профессионалы не возьмут — меня мало кто знает. Кому охота сажать на свою лошадь неизвестно кого! Надо начинать любителем и делать себе имя, это отец так говорит. А любителем мне не стать. Не хватает ни денег, ни времени.

— А конюхом поработать не хочешь?

— Помогите мне, очень вас прошу! Ведь по правилам нельзя одновременно и работать в конюшнях, и быть наездником-любителем, даже если ты секретарь, ассистент или что-то в этом роде. Это чертовски несправедливо! Только не говорите, что, работая там, я могу сразу получить лицензию профессионала. Теоретически — да. А сколько вы знаете ребят, которые смогли таким образом стать жокеями? Да никого! Абсолютно ни одного. Сами знаете.

Я кивнул.

— Сейчас я работаю с лошадьми, это правда — у нас их шесть, и приходится здорово вкалывать. Хотите верьте, хотите нет, но старик Джо — единственный работник на всей ферме, кроме нас. И дел у него по горло. Да разве я против самой работы! Даже если это почти бесплатно, как у нас. Я бы и слова не сказал, если в отец позволил мне участвовать в больших скачках. А он не разрешает, говорит, опыта у меня маловато, да и где ж мне набраться этого самого опыта, коли все вот так... Хватит, сыт по горло всей этой свистопляской, честно вам говорю...

Мрачные рассуждения продолжались на всем пути до Бишопс Стортфорд.

Глава 4

Дознание по делу о смерти Берта Чехова проводилось в понедельник днем. Официальное заключение: несчастный случай. Ведь он был мертвецки пьян, как сказала одна из свидетельниц, машинистка. Мертвецки пьян...

А когда ударился об асфальт, превратился просто в мертвеца.

Когда во вторник утром я появился в редакции, Люк-Джон и Дерри обсуждали, идти или не идти на похороны, которые должны были состояться в среду.

— Кроксли... — сказал Дерри. — Где это?

— Уотфорд, — объяснил я. — По столичной линии. Прямиком без пересадки до Феррингтон-стрит.

— Флит-стрит нужна своя станция метро, — мрачно заметил Дерри. — Чтоб не тащиться до этой дурацкой Феррингтон-стрит. Это же добрые три четверти мили отсюда.

— Если так, то мы быстро управимся, — начальственно резюмировал Люк-Джон. — Считаю мы все должны присутствовать.

Дерри украдкой взглянул на миниатюрную карту метро, вклеенную в записную книжку.

— Кроксли... Следующая после Уотфорда. Что же это за место?

В Уотфорде у меня когда-то была девушка. Вторая. Я мотался по столичной линии, а Элизабет жила под впечатлением моей сверхзанятости в «Блейз». Грех и предательство — столь хорошо знакомые мне попутчики. От Уотфорда до Вирджиния-Уотерс, оттуда — еще куда-нибудь...

— Тай, — отрывисто окликнул меня Люк-Джон.

— Да?

— Похороны в два тридцать. За час, я думаю, доберемся.

— Я пас, — ответил я. — Должен заняться статьей для «Тэлли». Дня два еще уйдет на интервью.

Он пожал плечами:

— Я полагал...

— Ну и до какой отметки глубины ты успел добраться? — спросил Дерри. Он сидел, закинув ноги на стол. По вторникам в воскресной газете работы не было.

— До семейства Ронси. До Тиддли Пома.

Дерри фыркнул:

— А-а, предполагаемый фаворит...

— Собираешься на него ставить? — с интересом спросил я.

— Не думаю. Он выиграл несколько скачек, но до настоящего класса ему далеко.

— А Берт здорово его разрекламировал. Прямо-таки драматический призыв к публике не упускать своего шанса, пока есть возможность. Писал он в прошлый четверг. Видно, сразу после того как в календаре напечатали список, а в газете заметка появилась в пятницу. Ронси показывал мне вырезку. Сказал, что Берт звонил ему сильно пьяный.

Люк-Джон вздохнул.

— То-то и оно, — решительным тоном заметил Дерри. — Нет смысла ставить на лошадь, раз ее так превозносит Берт.

— Почему?

— Все эти перспективные фавориты и победители Берта никогда не выходили на старт.

Люк-Джон так напряг шею, что на ней, словно веревки, выступили крупные сухожилия, и крепко растер кадык.

— Э-э, безусловно, риск есть всегда...

— Ты что, серьезно? — спросил я Дерри.

— Конечно. Очень жаль твою статью в «Тэлли» и все такое прочее, — усмехнулся он, — но гарантирую: к моменту ее выхода в печать ты узнаешь, что Тиддли Пом не допущен к скачкам.

С растерянным видом он вертел в руках резинку, а Люк-Джон молча перебирал какие-то бумаги на столе. По спине у меня поползли мурашки.

— Дерри, — наконец вымолвил я, — ты в этом уверен?

— О чем ты?

— Что Берт Чехов всегда рекламировал не выходящих на старт фаворитов.

Дерри пару раз щелкнул резинкой.

— Если уж быть окончательно точным, а именно этого ты, видимо, от меня и добиваешься, то могу сообщить, что Берт рекламировал гораздо больший процент нестартеров, чем все остальные журналисты вместе взятые. И придерживался этой тактики. Иначе говоря, занимался этим последовательно весь прошлый год. Он до небес превозносил какую-нибудь лошадь, всем советовал ставить на нее, а потом — бац! За день-другой до скачек ее вычеркивали из списков.

— Никогда не замечал! — отрубил Люк-Джон.

Дерри пожал плечами.

— Таковы факты. Если хочешь знать, подобную ерунду устраивал еще Коннерсли из «Санди Хемисфер». У него была гадкая привычка хвалить лошадей, чья кличка начиналась на К, как и его фамилия. Мания величия, не иначе.

— Что ты нам голову морочишь? — сказал Люк-Джон.

Дерри покачал головой:

— Не воображай, что я сижу здесь с закрытыми глазами. Я газеты читаю!

— Схожу-ка я, пожалуй, за своей машинкой, — неожиданно произнес я.

— А где она?

— В ремонте.

Машинка была готова. Я забрал ее и двинулся вниз по улице, к редакции Берта. В лифт и наверх, в его отдел. Через людный коридор к двери. Остановка у стола помощника спортивного редактора, завсегдатая скачек и знакомого по бару парня.

— Тай! Что привело тебя в стан врага?

— Берт Чехов.

Мы поболтали немного о том о сем. Помощник явно что-то скрывал. Это было заметно по его уклончивому взгляду и скованной жестикуляции. Смерть Берта, сказал он, потрясла, глубоко огорчила его. Он добавил, что всем сотрудникам будет страшно не хватать Берта, газете тоже будет не хватать его, что все они воспринимают эту смерть как огромную потерю. Он лгал. Я не стал его разоблачать.

— А можно взглянуть на газетные вырезки с его статьями? Я хотел бы перечитать некоторые из них.

Помощник редактора любезно заметил, что мне, пожалуй, нечему учиться у Берта, но разрешил. Он занялся своими делами, а я пошел в угол, к полке с архивами, покопался там и нашел три коричневые картонные папки с материалами Берта.

Затем я извлек машинку из футляра и сунул ее в дальний неприметный уголок. Три папки отправились в футляр, хотя мне пришлось здорово прижать крышку, чтобы она закрылась, и я тихо и незаметно покинул здание вместе с краденым добром.

Люк-Джон и Дерри вытаращили глаза.

— Где ты раздобыл это, скажи на милость? И на кой шут они тебе сдались?

— Дерри, — сказал я, — давай теперь попробуем доказать, что Берт всегда указывал на лошадей, не стартовавших в крупных скачках.

— Он рехнулся, — недоверчиво пробормотал Люк-Джон.

— К сожалению, нет. И если я прав, то «Блейз» стоит на пороге получения той самой скандальной информации, который привык пробавляться. На пороге тиражного бума. И все благодаря спортивному разделу.

Заинтересованность Люка-Джона сразу подскочила с нуля до десятки.

— Тогда не теряй времени, Дерри. Раз Тай говорит «скандал», значит, скандал!

Дерри пристально взглянул на меня.

— Трюфели ищут по запаху, а. Тай? — Он спустил ноги со стола и безропотно принялся за дело, сверяя прогнозы Берта с реальным положением вещей. На столе росла куча каталогов, и список постепенно удлинялся.

— Ну хватит, — заявил он наконец. — Вот оно, все так и есть. В папках материалы за последние три года. Первые полтора года доля разрекламированных участников и неучастников скачек была приблизительно равной, как и у нас всех, бедолаг. Потом вдруг он целиком переключается на лошадей, которых обязательно снимают перед самым стартом. И все, заметьте себе, были записаны на большие скачки, когда ставки поступают по почте. — Дерри был явно в недоумении. — Вряд ли это просто совпадение. Я чувствую это. Но не вижу, в чем смысл.

— Тай? — спросил Люк-Джон.

Я пожал плечами:

— Явное жульничество.

— Только не Берт! — Сама интонация в его голосе, казалось, отвергала такую возможность.

— Пойду отнесу все эти папки на место, пока не хватились, — сказал я и принялся запихивать их в футляр.

— Тай! — Голос Люка-Джона звучал раздраженно.

— Вернусь — поговорим.

В конторе Берта все было спокойно. Я возвратил папки и, забрав машинку, поблагодарил помощника редактора.

— Как, вы еще здесь? Я думал, вы уже ушли. — Он по-приятельски взмахнул рукой. — К вашим услугам в любое время...

— Ну ладно, — проворчал Люк-Джон, когда я вернулся. — Все равно никогда не поверю, что Берт Чехов играл на руку мошенникам.

— Он продал свою душу, — прямо ответил я, — и меня предупреждал.

— Ерунда!

— Он продал свою колонку. Писал, что ему приказывали.

— Только не Берт! Он настоящий газетчик, старая школа.

Я внимательно посмотрел на Люка-Джона. Острые глазки на худом хмуром лице глядели упрямо и вызывающе. Верность старому другу была непоколебима.

— Ну хорошо, — медленно произнес я. — Допустим, его вынудили силой... — Фраза помогла ослабить напряжение. Мортон никогда не станет заниматься скандальной историей, но доведет дело до конца, если приятель попал в жертвы.

— Умный, черт, — еле слышно пробормотал Дерри.

— Кто же его вынудил? — спросил Люк-Джон.

— Не знаю. Пока не знаю. Может, удастся выяснить.

— И с какой целью?

— Ну, это уже проще. В системе предварительных ставок кто-то хотел играть наверняка. А задача Берта... Берта заставляли убеждать публику расставаться со своими денежками.

Оба они задумались. Я продолжал, пытаясь объяснить более подробно:

— Допустим, некий жулик прибирает к рукам букмекерские конторы. Сами знаете, как это бывает. — Дерри усмехнулся. — Допустим, некий жулик разработал ловкий способ получения нелегальных доходов, причем без всякого риска и затраты особых усилий. Используется этот способ только на крупных скачках, где действует система предварительных ставок. Ему нужны минимум недели три, чтобы набрать сумму, оправдывающую его затраты. Он выбирает подходящую лошадку и заставляет Берта расхваливать ее на полную катушку. Так или нет? Люди ставят на нее, а наш ловкач прибирает к рукам все до последнего цента! Он практически застрахован от потерь. Он знает, что их просто не может быть! Сам-то он не играет на эту лошадь... Он-то знает, что дня за четыре до соревнований, а то и меньше, лошадь выкидывают из списков. Очень славный способ.

Помолчав немного, Дерри спросил:

— Но как он узнает об этом?

— Это другой вопрос. Тоже придется выяснить.

— Все равно не верю, — скептически заметил Люк-Джон. — Только на том основании, что Берт написал о нескольких не стартовавших...

Дерри указал на списки:

— Их слишком много было, этих лошадей. Слишком...

— Верно, — поддержал я его.

— Но нельзя же выстраивать целую теорию только на основе какой-то одной случайной обмолвки...

— Нет, конечно, нет, — согласился я. — Должны быть доказательства. Безусловно, должны быть. Кстати, в ту пятницу, когда мы возвращались с ленча, Берт сам сказал мне. Он все хотел дать мне совет.

— Да, верно, — вспомнил Дерри. — Но так и не раскачался.

— Нет, сказал. Честное слово. И абсолютно серьезно. Он посоветовал мне не продавать душу, не продавать свою колонку.

— Быть не может! — воскликнул Люк-Джон.

— Он сказал: «Сперва они покупают тебя, а потом шантажируют».

— Не может быть, — автоматически повторил Люк-Джон.

— Он был ужасно пьян. Пьянее, чем всегда. Говорил, что это его последние слова. Потом вошел в лифт с бутылкой виски, прошел через комнату, отхлебывая из горлышка, прямо к окну и выпал на улицу.

Люк-Джон прижал веснушчатые пальцы к тонким губам и проговорил низким, сдавленным голосом:

— Нет... О Боже!

* * *

Выйдя из «Блейз», я влез в фургон и отправился к скаковым конюшням в Беркшире — брать интервью у девушки, которая ухаживала за самым знаменитым фаворитом предстоящих скачек.

Чемпион по стипль-чезу по кличке Зигзаг завоевал огромную популярность и известность, однако в любой день на ослепительном небосводе его славы могли появиться тучки, так как первого января ему исполнялось одиннадцать лет. Я полагал, что именно в скачках на Золотой кубок великому старцу предстояло отвесить публике прощальный поклон, а потом его вытеснит плеяда новых, более молодых «звезд».

Конюхом Зигзага была девушка, Сэнди Виллис, необыкновенно заботливая и преданная делу. Каждая фраза этого юного и простодушного существа была густо оснащена лихим жаргоном конюшен, которым она пользовалась безотчетно и который составлял трогательный контраст с присущим ей от природы невинным видом.

С гордостью собственника Сэнди демонстрировала мне Зигзага. Она помнила и рассказывала обо всех скачках, в которых он участвовал. Ходить за ним она начала с того самого дня, когда он голенастым и еще безвестным трехлеткой впервые переступил порог конюшен. Она представить себе не могла, что станет делать, когда его отстранят от соревнований. Скачки без Зигзага — это уже совсем не то.

Я предложил прокатиться до Ньюбери и выпить по чашечке чая в кафе или отеле.

— Нет, спасибо, нет времени, — сказала она, — вечерняя смена приступает только в четыре.

Привалившись к двери у стойла своего любимца, она рассказывала о своей жизни, сначала застенчиво, потом взахлеб.

Родители ее не ладили. Вечные скандалы дома... Поэтому она смылась, как только окончила школу. И рада была смыться, ведь папаша — жуть до чего скупой, а мать только и знала, что орать и гавкать на него. Да и ей, и двум младшим сестренкам тоже доставалось на орехи. В общем, дохлое там было дело, не светило ничего. А еще она надеялась, что Зигзаг будет выступать в Кемптоне на второй день Рождества — удачный предлог, чтобы не ехать домой на каникулы. Она любит свою работу, любит Зигзага. Скачки вообще потрясающая штука, и, нет, она не торопится замуж, парней кругом полно, стоит только захотеть, но, честно сказать, она не такая дура, чтобы променять Зигзага на прорву занудных домашних хлопот. Особенно если жизнь пойдет, как у ма и па...

Хихикая, она согласилась сфотографироваться, но только вместе с Зигзагом. Сказала, что надеется получить номер «Тэлли» на память.

— Непременно, — обещал я, твердо решив включить стоимость всех дарственных экземпляров в статью дополнительных расходов.

Наконец я распрощался с ней и, проходя по двору, лицом к лицу столкнулся с тренером, которого всякий раз непременно встречал на скачках. Это был делового вида мужчина лет за пятьдесят, взирающий на мир трезво и без иллюзий.

— Зайдите, Тай, — сказал он. — Виделись с Сэнди Виллис?

— Да, да, спасибо. Она мне очень помогла.

— Один из лучших моих «парней»! — Жестом он пригласил меня присесть и из серебряного чайника налил чаю цвета дубовой коры. — Сахар?

Я отрицательно помотал головой.

— На ипподроме ее лошади буквально готовы выпрыгнуть из шкуры.

— Она нашла удачное приложение материнским чувствам, — согласился я и отпил глоток. От горечи танина язык съежился, точно обожженный листик. Нортон Фокс налил себе еще чашку и осушил ее в три приема.

— Надеюсь, если я распишу ее в «Тэлли», вы не подложите мне свинью и не снимете Зигзага со скачек в последнюю минуту?

— Не собираюсь.

— Двенадцать стонов десять фунтов — предельный вес.

— Он выигрывал и когда весил на три фунта больше.

— Любопытно, кстати, что же случилось тогда с Кратким перед чемпионатом по скачкам с препятствиями?

Нортон раздраженно прищелкнул языком.

— Можете на меня положиться: Зигзаг не сойдет со старта в последнюю минуту. По крайней мере, беспричинно, как это вышло с Кратким.

— Он ведь был фаворитом, если мне не изменяет память? — Я-то точно знал, что был. Я тщательно выверил все детали по списку Дерри. — Что же все-таки произошло?

— Ну и разозлился же я тогда, прямо себя не помнил! — В его голосе живо звучала обида. — Тренировал эту лошадь до последней минуты. Сам выверял каждый шаг, каждый дюйм. Все было рассчитано на победу. И Краткий — в отличной форме. Был готов бежать не за страх, а за совесть! И что же? Мы заявили его за четыре дня, а потом вдруг его владелец — заметьте, собственный его владелец — взял да и позвонил Уэзербису дня через два и отменил заявку! Снял лошадь со скачек! Вот так... И главное, у него не хватило ума, а может, просто решимости сообщить об этом мне, тренеру. Я узнал, что Краткий вычеркнут из списков, ночью, накануне скачек. Я, конечно, ушам своим не поверил и позвонил Уэзербису, а тот и говорит, что старик Дэмбли сам снял свою лошадь со скачек. До сих пор не пойму почему. Я тогда страшно с ним поскандалил, а он все твердил одно: решил не пускать ее на скачки, да и все тут. Так и не сказал, по какой такой причине. И все наши планы и работа полетели к чертям. Я до того разозлился, что велел ему забрать всех своих лошадей. Ну, судите сами, можно ли работать с человеком, который откалывает такие номера? Нельзя!

— А кто работает с ним сейчас? — сочувственно спросил я.

— Только имейте в виду. Тай, все это не должно появиться в вашей паршивой газетенке.

— Никогда, — заверил я его. — Может, мне придется писать статью о владельцах, распродавших своих лошадей.

— Ну ладно... вот, у меня тут записано. — Он выписал адрес из журнала и протянул мне листок. — Только без эксцессов.

— Можете не беспокоиться. — Эксцессы были в основном по части Люка-Джона и лишь изредка — по моей. Разница состояла только в том, что я старался не вмешивать в скандальные истории своих знакомых. Для Люка-Джона этой дилеммы не существовало.

* * *

Я вошел в гостиную. Миссис Вудворд и Элизабет смотрели по телевизору программу новостей. Миссис Вудворд украдкой взглянула на часы и отвернулась, неловко маскируя разочарование: до шести оставалось еще полминуты. Сверхурочные ей платили за каждые лишние полчаса, и тут она несколько пережимала по части пунктуальности. Нельзя было опоздать и на пять минут: пять минут шестого — и оплата взималась как за полчаса переработки. Я знал, что скаредность — не главная причина. Она рано овдовела, и ее сын-подросток собирался стать врачом. Насколько я понимал, именно Тайрону предстояло оплачивать его счета в колледже.

Эта необъявленная война велась по всем правилам хорошего тона и без излишних объяснений. Просто каждое утро я сверял настенные и наручные часы с сигналами времени по Би-би-си и, если опаздывал, платил с улыбкой. Миссис Вудворд была настроена куда благосклоннее, если я являлся в десять минут седьмого, а не без десяти шесть, однако сама по утрам приходила ровно в девять тридцать и ни минутой позже. Вся эта возня с часами тщательно скрывалась от Элизабет.

Миссис Вудворд была крепкой худощавой женщиной со слабым ланкаширским акцентом и сильным характером. Темные седеющие волосы, темно-карие глаза и решительно очерченный подбородок. Безупречно внимательная и ласковая с Элизабет, она никогда не выходила из себя, разве что работая с пылесосом, который время от времени извергал мусор на пол, вместо того чтобы всасывать его.

У нас в доме она ходила в белом нейлоновом халате, что, как ей казалось, автоматически повышало ее статус в глазах визитеров. На эту слабость я смотрел снисходительно. Она сняла халат, повесила его на крючок, и я подал ей темно-синее пальто, с которым она не расставалась вот уже четвертый год.

— Доброй ночи, мистер Тайрон. Доброй ночи, милая, — попрощалась она, а я, как всегда, поблагодарил ее и сказал, что буду рад видеть утром.

— Удачный день? — спросила Элизабет, когда я поцеловал ее в лоб. Голос звучал устало. «Спирашелл» ритмично толкал грудную клетку вниз и вверх, и она могла говорить только на выходе.

— Встречался с одной девицей, — ответил я и, улыбаясь, рассказал ей о Сэнди Виллис и Зигзаге. Ей нравилось расспрашивать меня о работе, однако ее любопытство быстро угасало, и после долгих лет совместной жизни я научился точно угадывать этот момент по едва заметному расслаблению глазной мышцы. Она редко жаловалась, так как боялась выглядеть в моих глазах ворчуньей и нытиком и больше всего страшилась оказаться мне в тягость. Я никак не мог убедить ее говорить прямо: «Хватит, я устала», хотя всякий раз она соглашалась с моими доводами.

— Пришлось повидаться с тремя людьми по поводу этой статейки в «Тэлли», — сказал я. — С владельцем, владельцем-тренером и девушкой-конюхом. Сяду писать сразу после ужина. А ты посмотришь телевизор, ладно?

— Конечно. — Она одарила меня очаровательной нежной улыбкой. Иногда я ловил ее на том, что улыбка эта носит вымученный, искусственный характер, но, как ни старался, не мог доказать, что меня не стоит обманывать, что я не отправлю ее в больницу, даже если наступит нервный срыв, что она вовсе не должна быть таким уж ангелом, что со мной она в безопасности, что она любима и действительно очень нужна мне.

— Хочешь выпить? — спросил я.

— С удовольствием.

Я разлил виски с малвернской водой и закрепил ее стаканчик в держателе, изогнутая соломинка для коктейля оказалась у самых ее губ. Так она могла пить самостоятельно и меньше проливать на простыни. Я с наслаждением глотнул бледного крепкого виски и опустился в глубокое кресло у ее постели, дневная беготня и суета отодвинулись куда-то, я чувствовал себя дома. Мерный мягкий стук насоса производил, как всегда, усыпляющее действие. Все наши гости по большей части засыпали под этот звук.

Мы посмотрели по телевизору какую-то сложную интеллектуальную игру в вопросы и ответы и почти на все ответили неправильно. Затем я отправился на кухню посмотреть, что там оставила на ужин миссис Вудворд. Камбала в сухарях, пакетик замороженных чипсов, один лимон. Печеные яблоки, драчена. Чеддер, квадратные крекеры. Идеи миссис Вудворд относительно того, какой должна быть по-настоящему вкусная еда, основательно расходились с моими. Укротив бесплодные мечты о толстом бифштексе с кровью, я поджарил чипсы в растительном масле, а рыбу — в сливочном и, оставив мою порцию на медленном огне, пошел покормить Элизабет. Даже при новых приспособлениях с некоторыми блюдами существовали сложности: камбала крошилась, а рука быстро уставала, и дело кончалось обычно кормежкой с ложечки. Перемыв тарелки, я приготовил кофе, укрепил кружку Элизабет в держателе, а свою вместе с пишущей машинкой забрал в маленькую комнату, где могла бы быть детская, если в у нас были дети.

Статья для «Тэлли» продвигалась туго. Обещанный высокий гонорар, казалось, укорял меня за каждую нескладную фразу. Не колеблясь, отсекай лишнее, углубляй и сохраняй главное. Ронси, Сэнди Виллис, Хантерсоны... Гораздо проще разобрать их всех по косточкам. Это благоприятно отразится на распродаже журнала, но плохо — на моей совести, это нечестно по отношению к Хантерсонам, Ронси, Сэнди Виллис. Надо изложить все так, чтобы и жертва осталась довольна... Вот на что уходят силы и время.

Часа через два я поймал себя на том, что сижу, уставясь в потолок, и думаю только о Гейл. С мучительной ясностью я представлял каждое мгновение нашего свидания, отзвук страсти отдавался в каждой мышце и жилке. Бессмысленно притворяться, что все кончится одной этой встречей. Ненавидя себя за слабоволие, я старался представить, как это будет в следующее воскресенье. Гейл обнаженная, грациозное упругое тело. Гейл улыбается а мои руки... Звонок резко зазвенел у меня над головой. Один звонок — не срочно. Я медленно поднялся, разбитый и пристыженный. Предаваться мечтам наяву, как Мэдж Ронси! Точь-в-точь... Только я, наверное, еще хуже.

Голос Элизабет звучал виновато.

— Прости, Тай, что отвлекаю тебя. У меня ужасно замерзли ноги.

Я вытащил из-под одеяла бутылку с водой, она совсем остыла. На ощупь ее ступни казались теплыми, но это ничего не значит. Циркуляция крови была настолько замедлена, что лодыжки и ступни буквально ныли от холода, если их постоянно не согревать извне.

— Раньше не могла сказать, — проворчал я.

— Не хотела мешать.

— Ты должна была позвать меня в ту же секунду! — яростно воскликнул я. — В любой момент, как только понадобится. А еще лучше двадцать минут назад. — Двадцать минут она страдала от холода, а у меня не было другого дела, как вспоминать Гейл!

Я наполнил бутылку, и мы занялись вечерними процедурами. Растирание спиртом, умывание. Судно. Ее мышцы почти совсем истончились, сквозь кожу проступали кости, поэтому ноги следовало приподнимать с большой осторожностью — любое движение могло причинить боль. Сегодня миссис Вудворд покрыла лаком ногти на ногах, а не только на руках, как обычно.

— Нравится тебе? — спросила она. — Новый цвет. Коричнево-розовый.

— Очень, — кивнул я. — Тебе идет.

Она улыбнулась, довольная.

— Это Сью Дэвис мне купила. Она такая славная.

Сью и Роналд Дэвисы жили через три дома, они были женаты всего полгода, и это до сих пор чувствовалось. Они были готовы излить избыток своего счастья на всех окружающих. Сью приносила разные мелочи, которые могли позабавить Элизабет, а Роналд использовал выкованную в регби недюжинную силу и стаскивал вниз насос, когда мы выезжали на прогулку.

— Такой тон больше подходит к моей губной помаде, чем прежний.

— Это точно, — согласился я.

Когда мы поженились, кожа у нее была нежно-кремового оттенка, а волосы блестели на солнце, словно раковины молодых улиток. У нее были загорелые ноги и стройная фигура. Переход к нынешнему состоянию был для нее мучителен. В какой-то момент мне даже казалось, что она покончила бы с собой, но болезнь лишила ее даже этой возможности.

У нее сохранились тонко очерченные брови, хороший цвет лица и длинные ресницы, но коричневатые искорки в глазах погасли, а волосы казались мертвыми и лишенными какого-либо определенного оттенка. По счастью, миссис Вудворд оказалась настоящим мастером по части манипуляций с ножницами и шампунем, да и я постепенно научился аккуратно накладывать губную помаду, что позволяло Элизабет хотя бы частично сохранить столь важное для женщины чувство уверенности в своей привлекательности.

Я все подготовил к ночи, убавил число оборотов дыхательного насоса, плотно подоткнул со всех сторон одеяло, чтобы уберечь ее от сквозняка. Спала она в том же полусидячем положении, в котором пребывала днем: «Спирашелл» был слишком тяжел и давил на грудь, да и воздуха в легкие попадало меньше, если лежать на спине.

Я поцеловал ее в щеку, она улыбнулась:

— Спокойной ночи, Тай.

— Спокойной ночи, милая.

— Спасибо за все.

— Не стоит.

Лениво и кое-как я навел порядок в квартире, почистил зубы, перечитал то, что написал для «Тэлли», и накинул на машинку чехол. Когда наконец я забрался в постель, Элизабет уже спала. Я долго лежал и думал о Берте Чехове, о стипль-чезе и о нестартовавшем Кратком, в деталях планируя статью для воскресного номера «Блейз».

Воскресенье... Мысли мои неуклонно и неумолимо возвращались к Гейл.

Глава 5

В среду утром я позвонил Чарлзу Дэмбли, бывшему владельцу Краткого. Мне ответил свежий девичий голосок, звонкий и беззаботный.

— Господи, вы говорите — Тайрон? Джеймс Тайрон? Да, мы читаем вашу ужасную газету! По крайней мере, мы ее получаем. По крайней мере, наш садовник получает, поэтому я часто читаю ее. Конечно, пожалуйста, приезжайте и поговорите с папой, он будет ужасно рад!

Папа рад не был. Он встречал меня на крыльце, небольшого роста мужчина лет под шестьдесят, седоусый, с тяжелыми мешками под глазами.

Его отличала каменно-любезная манера обращения к собеседнику.

— Очень сожалею, мистер Тайрон, но ваше путешествие оказалось напрасным. Моей дочери Аманде всего пятнадцать, и она склонна к необдуманным высказываниям...

— Она, наверное, передала вам, что я звонил. Вас не было дома и...

— Надеюсь, вы извините ее. Мне совершенно нечего сказать вам. Абсолютно нечего. Всего доброго, мистер Тайрон.

Веко у него подергивалось, а на лбу выступили капельки пота. Я медленно обвел взглядом фасад дома (подлинный георгианский стиль, не слишком громоздкий, тщательная, не бьющая в глаза отделка) и посмотрел прямо в глаза Дэмбли.

— Кому они угрожали? — спросил я. — Аманде? — Он моргнул и приоткрыл рот. Человек, имеющий пятнадцатилетнюю дочь, легко уязвим.

Он хотел что-то сказать, но из горла вырвалось лишь нечленораздельное кряканье. С трудом откашлявшись, он наконец выдавил:

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Каким образом они это организовали? По телефону? Или письмом? Может, вы беседовали с ними лично?

По его лицу было видно, что я попал в точку, однако он молчал.

— Мистер Дэмбли, — сказал я, — ведь можно написать статью, как в последнюю минуту без всяких на то оснований вы сняли фаворита, и упомянуть там ваше имя и имя Аманды. Но я могу не называть никаких имен.

— Не называйте, — умоляюще проговорил он. — Не называйте.

— Хорошо, — согласился я. — Но только в том случае, если вы расскажете, чем они угрожали и в какой форме.

Его рот искривился от ужаса и отвращения. Да, этот человек испытал, что такое шантаж, испытал в полной мере.

— Но как можно довериться вам?

— Мне можно.

— А если я не скажу, вы назовете в статье мое имя, и они все равно подумают, что я проговорился... — Он запнулся.

— Совершенно верно, — мягко отозвался я.

— Я презираю вас.

— Не стоит. Просто я хочу помешать им вытворять и впредь такие штучки.

Пауза. Наконец он проговорил:

— Они пригрозили, что изнасилуют Аманду. Сказали, что я не смогу караулить ее все двадцать четыре часа в сутки до конца ее жизни. Единственное, что от меня требовалось, это позвонить Уэзербису и снять Краткого со скачек, тогда она будет в безопасности. Что такое один телефонный звонок по сравнению... по сравнению с благополучием моей дочери?.. И я позвонил. Конечно же, позвонил. Иначе было нельзя. Какое значение имело участие лошади в скачках по сравнению с безопасностью моей Аманды?

Действительно, какое...

— Вы сообщили в полицию?

Он отрицательно покачал головой:

— Они сказали...

Я кивнул. Они знают, что говорить в таких случаях.

— После этого я распродал всех лошадей: не было больше смысла держать их. Ведь в любой момент это могло повториться.

— Да.

Он вздохнул.

— Это все?

— Вы говорили с ними по телефону или лично?

— Не с ними, а с одним. Он приезжал сюда на автомобиле с шофером. В «Роллс-Ройсе». Показался мне образованным человеком. Говорил с акцентом. Скандинавским или голландским — точно не знаю. Может быть, даже с греческим. Вполне воспитанный человек, если не вникать в смысл его слов.

— Как выглядел?

— Высокий... примерно вашего роста. Только значительно плотнее. Массивней, больше мускулов. И лицо не как у какого-нибудь там жулика. Я не мог поверить своим ушам: подобные речи не соответствовали его внешнему виду.

— Однако он убедил вас, — заметил я.

— Да. — Он пожал плечами. — Он стоял и слушал, как я звоню Уэзербису. А потом сказал: «Уверен, что вы приняли мудрое решение, мистер Дэмбли». Потом вышел из дома, и шофер его увез.

— И с тех пор вы ничего о нем не слышали?

— Ничего. А вы сдержите свое слово? Он сдержал...

Мой рот искривился в гримасе.

— Сдержу.

Он долго смотрел на меня.

— Если из-за вас Аманде причинят хоть какую-нибудь неприятность, будьте уверены, вы дорого заплатите за это... Дорого заплатите. — Он замолчал.

— Если случится, заплачу. — Пустые слова. Нанесенный ущерб исправить нельзя, и никакая плата тут не поможет. Надо быть предельно осторожным.

— Вот так, — сказал он, — вот таким образом.

Он повернулся на каблуках, вошел в дом, и дверь между нами захлопнулась решительно и бесповоротно.

* * *

На обратном пути я заехал в Хэмпстед поговорить с Колли Гиббонсом, одним из администраторов Хитбери-парк. Визит оказался не ко времени: его жена только что сбежала с каким-то американским полковником.

— Чертова кукла! Оставила мне вот эту кретинскую записку! — Он сунул мне в нос какую-то бумажку. — Прислонила к часам, как в каком-то дурацком кино!

— Простите, я, видно, не вовремя...

— Входите, входите. Выпьем по рюмочке.

— Мне еще до дома добираться.

— Возьмете такси. Тай, ну будьте другом! Давайте!

Я взглянул на часы: половина пятого. До дома ехать минут тридцать, если учесть плотность движения на дорогах в часы пик. Я переступил порог и по выражению его лица понял, как невыносимо было для него одиночество в этот вечер.

На столе стояла бутылка, рядом — до половины полный стакан, и он уже наливал мне виски.

— Чертов полковник! — с горечью произнес он. — Да к тому же еще в отставке!

Я рассмеялся. Он с недоумением посмотрел на меня и наконец тоже выдавил кривую усмешку.

— Да, наверное, это смешно, — сказал он. — Странно, но мы с ним очень похожи. Внешность, возраст, характер — все. Он даже нравится мне.

— Она скорее всего вернется, — предположил я.

— Почему вы так думаете?

— Если уж ее выбор пал на точную вашу копию, значит, вы ей не слишком противны.

— А я не уверен, что пущу ее обратно, — агрессивно проворчал он. — Удрать с этим чертовым полковником, еще и янки к тому же!

Гордыня его была уязвлена сильнее, чем сердце, что, впрочем, не умаляло страданий. Он плеснул в стакан неразбавленного виски и спросил, по какому, собственно, поводу я приехал. Я рассказал о статье для «Тэлли». Он, видимо, был рад переключиться на любую другую тему и разоткровенничался сверх всякой меры. Впервые я по достоинству оценил широту его взглядов, хватку, прекрасную память. Немного погодя я спросил:

— А что вы знаете о заявленных фаворитах, которых снимали со скачек?

Он метнул в мою сторону взгляд, который, не выпей он последние три рюмки, можно было бы назвать пронизывающим.

— А это что, тоже для «Тэлли»?

— Нет, — сознался я.

— Так я и думал. Такие вопросы скорее по части «Блейз».

— Я вас не выдам.

— Знаю.

Он пил и пил, желанного забвения не наступало.

— Наденьте на глаза шоры и скачите в другом направлении.

— А вы почитайте, что я напечатаю в воскресном номере.

— Тай! — резко произнес он. — Держитесь-ка лучше подальше!

— Почему?

— Оставьте это властям.

— А что они собираются предпринять? Что им известно?

— Вы, надеюсь, понимаете, что я не вправе откровенничать с вами, — запротестовал он. — Рассказать журналисту из «Блейз»! Да я потеряю работу!

— Малхоллэнд пошел в тюрьму, но не выдал своих информаторов.

— Не все журналисты похожи на Малхоллэнда!

— Но они умеют молчать, если надо.

— А вы, — с серьезным видом спросил он, — готовы сесть в тюрьму?

— Такой ситуации не предвидится. Если мои информаторы захотят остаться в тени, так они и останутся. Но у кого же, как не у них, я смогу получить хоть какие-нибудь сведения?

Он задумался.

— Что-то все-таки происходит, это ясно. Какая-то закулисная возня, — вымолвил он наконец.

— Знаю, — сказал я. — А что думают власти по этому поводу?

— Нет никаких доказательств... На первый взгляд просто ряд совпадений, ни одной конкретной зацепки.

— Вроде статей Берта Чехова?

Он вздрогнул:

— Ну, раз уж так, ладно. Да, я слышал из достоверного источника, что Берта собирались вызвать и допросить. Но тут он выпал из окна...

— Расскажите мне о тех лошадях, — попросил я.

Он мрачно глядел на записку жены, которую все еще сжимал в руке. Потом глубоко вздохнул и сгорбился. Все предохранительные барьеры рухнули разом.

— Была такая французская лошадка Поликсен, фаворит в дерби, помните? Всю прошлую зиму и весну о нем поступал поток информации из Франции... О том, что он прекрасно развит, что никто не может соревноваться с ним в галопе, что по сравнению с ним все трехлетки выглядят хромоногими сосунками. Помните? Недели не проходило, чтобы что-нибудь не написали о Поликсене.

— Помню, — сказал я. — Дерри Кларк давал о нем материал в «Блейз».

Колли Гиббоне кивнул:

— Ну вот. К Пасхе он шел фаворитом шесть к одному. Верно? За четыре дня до соревнований он был заявлен в декларации. А еще через два дня его сняли. Почему? Он упал на тренировке, и нога раздулась, как футбольный мяч. Хромая лошадь, как известно, бежать не может. Все, кто ставил на него, остались в дураках. Обидно, да? Выбросили деньги на ветер... Теперь вот что я еще скажу, Тай. Я ни на грош не верил, что этот Поликсен был так уж хорош. Какие у него результаты? Двухлеткой пару раз выигрывал на второстепенных скачках в Сен-Клу. В этом году перед дерби не выступал вообще. Ни разу за весь сезон. Говорят, что с ногой у него до сих пор паршиво. Я говорю то, что думаю. Тай, честно. Он ни за что бы не выиграл дерби, и они знали с самого начала, что бежать он не будет.

— Ну, с поврежденной ногой бежать он не мог в любом случае. Все равно проиграл бы.

— А вы бы стали рисковать на их месте? Дерби выиграли какие-то абсолютно неизвестные аутсайдеры, которые, по идее, и участвовать-то не могли!

— Стало быть, кто-то огреб на этом деле немалые тысячи... — медленно проговорил я.

— Не тысячи, а сотни тысяч.

— Тогда почему же спортивная администрация не предпримет никаких мер, если известно, что дело нечисто?

— А что они могут? Я же сказал — никаких доказательств. Поликсен охромел, так хромым и остался. Его обследовали десятки ветеринаров. Правда, владелец у него — личность несколько сомнительная, но бывают хуже... Тут ничего, совершенно ничего не поделаешь.

Немного помолчав, я спросил:

— А что вы знаете о тех, других?

— Бог мой. Тай, что за ненасытность! Впрочем... вот что...

Стоило только начать...

В течение получаса я выслушал подробнейшие истории еще четырех фаворитов, не стартовавших в назначенный день. Каждая с первого взгляда могла показаться просто несчастным случаем. Но я-то точно знал, что всех этих лошадей усердно рекламировал Берт Чехов.

Наконец он иссяк и замолчал с выражением испуга на лице.

— Не стоило рассказывать все это.

— Никто не узнает.

— Вы и глухонемого способны разговорить.

Я кивнул:

— Как правило, они умеют читать и писать.

— Идите к дьяволу! — сказал он. — Впрочем, нет. Вы отстали на целых четыре рюмки, надо наверстать. — Он протянул бутылку, я подошел и взял ее. Она была пуста.

— Мне пора домой, — извиняющимся тоном произнес я.

— К чему такая спешка? — Он уставился на письмо, зажатое в руке. — Что, ваша жена устроит вам взбучку за опоздание? Или, может, сбежит с каким-нибудь американским полковником?

— Нет, — ответил я спокойно, — она не сбежит.

Он как-то сразу протрезвел.

— Боже, Тай... я совсем забыл... Простите меня.

Он поднялся, но стоял на ногах твердо, как скала. Медленно обвел взглядом уютную гостиную, где теперь не было его жены. Протянул мне руку.

— Она вернется, — неуверенно пробормотал я.

Он покачал головой.

— Не думаю. — Глубоко вздохнул. — И все равно, я рад, что вы пришли. Надо было с кем-то поговорить. Даже если я наболтал лишнего... Все равно лучше, чем напиваться в одиночестве. Вечером я буду сидеть и думать о вас и вашей жене.

* * *

У «Свисс-коттедж» я попал в пробку и приехал домой в десять минут восьмого. Миссис Вудворд была на седьмом небе. Полтора часа сверхурочных!

— Славная она, правда? — сказала Элизабет после ее ухода. — Никогда не сердится на твои опоздания. Остается без разговоров и жалоб. Милая и добрая женщина.

— Да, очень, — согласился я.

В четверг большую часть дня я просидел дома — готовил материал для «Блейз». Миссис Вудворд выходила за покупками и в прачечную. Забегала Сью Дэвис поболтать и выпить с Элизабет по чашечке кофе. Позвонила теща и сообщила, что вряд ли сможет прийти в воскресенье — кажется, у нее начинается насморк. Людям с простудой приближаться к Элизабет категорически возбранялось:

у человека, живущего на аппарате искусственного дыхания, простуда часто переходит в пневмонию, а пневмония означает смерть.

Если мать Элизабет не придет в воскресенье, я не смогу поехать в Вирджиния-Уотерс. Все утро я бесцельно проболтался по квартире, пытаясь уговорить себя, что будет куда лучше, если она окончательно разболеется, и зная, что, если это произойдет, я буду несчастнейшим человеком на свете.

Люк-Джон пробежал статью о нестартовавших фаворитах и откинулся на спинку кресла, вперив глаза в потолок. Свидетельство крайнего возбуждения. Дерри выхватил у него листки и начал читать в свойственной близоруким медленной и напряженной манере. Закончив, он глубоко вздохнул:

— Ого! Кое-кто будет просто в восторге!

— Кто? — спросил Люк-Джон, опуская глаза.

— А тот парень, который проворачивает все эти делишки.

Люк-Джон смотрел на него задумчиво и мрачно.

— Главное, не дать им возбудить уголовное дело. Отнеси-ка копию вниз, к юристам, и скажи, чтоб глаз с нее не спускали.

Дерри удалился со свернутой в трубочку статьей, и Люк-Джон позволил себе улыбнуться.

— Да... вещь, так сказать, на уровне мировых стандартов...

— Благодарствуйте, — ответил я.

— Кто все это тебе насвистел?

— Пара маленьких птичек.

— Брось, Тай, я серьезно.

— Я слово дал. Они все замешаны в той или иной степени.

— Но я-то должен знать. И главный захочет знать...

Я покачал головой:

— Дал слово.

— А я могу здорово почистить эту статью.

— Ой-ой-ой, никак пошли угрозы!

Люк-Джон раздраженно потер кадык. Я оглядел большой гудящий зал: в каждом отделе, как и в спортивном, собирали и сортировали материал и готовили окончательные варианты. Чтобы попасть в печать, большая часть работ поступала к наборщикам по пятницам, иногда даже по четвергам. Но сенсационные статьи, которые следовало опубликовать раньше других газет, лежали под замком до окончательной верстки воскресного номера и отправки его в типографию в субботу вечером.

Наборщики были не прочь заработать лишние десять фунтов, продав какую-нибудь скандальную историйку конкурирующим газетам. Если юридический отдел и главный редактор пропустят мою статью, в типографию она поступит лишь в последний момент, и для махинаций времени не останется. Все скандальные разоблачения в «Блейз» оберегали как зеницу ока.

От юристов Дерри вернулся без статьи.

— Сказали, что должны над ней поработать. Попозже позвонят.

— Отнесу-ка я этот экземпляр главному, — заметил Люк-Джон. — Посмотрим, что он скажет.

Он удалился, и Дерри невольно проводил его Презрительно-восхищенным взглядом.

— Как ни крути, а именно ради спортивного раздела эту газетенку раскупают люди, которые иначе и в перчатках бы к ней не притронулись. Наш Люк-Джон, несмотря на все подлые штучки, ест хлеб недаром.

Люк-Джон вернулся и с ходу включился в бурный спор с футбольным корреспондентом.

Я спросил его, что было на похоронах в среду.

— Похороны как похороны. Холодно. Вдова много плакала. Даже нос стал сиреневым: красным от слез и синим от холода.

— Прелестно.

Он усмехнулся:

— Сестра все ее утешала. Говорила, мол, здорово ей повезло, что Берт затеял эту историю с дополнительной страховкой...

— Что?!

— Ага. Так и знал, что тебя это заинтересует. Немного поболтал с сестрицей. Две-три недели назад Берт утроил сумму на страхование жизни. Объяснил жене, что при выходе на пенсию они будут лучше обеспечены.

— Так, так...

— Поэтому его смерть должна выглядеть как несчастный случай, — кивнул Дерри. — При свидетелях. Страховая компания могла отказаться платить, если бы это случилось без свидетелей.

— Посмотрим, может, они опротестуют и этот случай.

— Не думаю. Вряд ли удастся. В следственном заключении значится смерть от несчастного случая.

Вошла секретарша главного с моей статьей. Лакомый кусочек в дорогостоящей упаковке, завязанный колючей проволокой. Судя по слухам, еще никому не удалось пробиться сквозь ее колючки.

В верхнем углу над визой юриста редактор начертал «добро». Люк-Джон взял статью, удовлетворенно кивнул и сунул ее в верхний запирающийся ящик стола, продолжая при этом дебаты с футбольным корреспондентом. Дел у меня в редакции больше не было. Я сказал Дерри, что весь день буду дома, и распрощался.

Я уже почти дошел до двери, когда Люк-Джон окликнул меня:

— Тай... совсем забыл. Тебе звонила какая-то женщина.

— Миссис Вудворд?

— Нет. Постой-ка, я записал... Ах да, вот оно: мисс Гейл Поминга. И просила позвонить. Что-то насчет «Тэлли».

Он протянул клочок бумаги с телефонным номером. Я подошел к свободному столику и снял трубку. Рука была твердой. Чего нельзя было сказать о сердце.

— Западная школа изобразительных искусств. Чем могу служить?

— Мисс Поминга...

Мисс Поминга позвали.

Голос в аппарате звучал прохладно и невозмутимо, как тогда, на станции.

— Вы приедете в воскресенье? — Вот так, прямо по существу.

— Хотел бы. — Сдержанный ответ. — Не знаю, удастся ли вырваться.

— Ах вот как. Меня приглашали на ленч...

— Что ж, идите, — пробормотал я, чувствуя, как разочарование оседает в груди тяжелым комом.

— Впрочем, если вы приедете, останусь дома.

Черт бы побрал мамашу Элизабет! Черт бы побрал ее и ее простуду!

— Я очень хочу приехать. При первой же возможности...

После небольшой паузы она спросила:

— Когда вы точно будете знать?

— Не раньше воскресенья. Пока не поеду на станцию.

— Так...

Она помедлила, потом решительным тоном проговорила:

— В любом случае сообщите, ждать вас или нет. Я постараюсь устроить так, что еще смогу пойти в гости, если узнаю, что вас не будет.

— Прекрасно. — Голос мой прозвучал с большим энтузиазмом, чем полагалось бы из предосторожности.

Она рассмеялась:

— Ладно. Надеюсь, в воскресенье увидимся. После десяти в любое время. Сара и Гарри идут играть в гольф.

— Тогда позвоню в одиннадцать тридцать. Или около того.

— Хорошо, — сказала она. — До свидания. — И повесила трубку.

Я отправился домой писать о Колли Гиббонсе и обедать с Элизабет и миссис Вудворд. Снова рыба! Не слишком вкусно и разнообразно. Я слушал прерывистую речь Элизабет, улыбался в ответ на ее улыбку и отчаянно надеялся, что не придется сидеть с ней в этой комнате через сорок восемь часов. Я жевал автоматически, не глядя на еду. К концу трапезы предательство приобрело привкус соли.

Глава 6

Время, назначенное «Тэлли», истекало. В субботу, когда до крайнего срока оставалось два дня, я поехал на скачки в Хитбери-парк на встречу с Дермотом Финнеганом, непримечательным наездником еще менее примечательной лошадки — участницы Золотого кубка.

Его ирландский акцент был столь чудовищен что сперва я не понимал ни единого слова. Однако осушив в буфете чашечку кофе, он несколько расслабился и сознался, что всегда говорит хуже, когда нервничает, после чего мы продолжили нашу беседу, и ему пришлось повторять каждую фразу не четыре-пять раз, как вначале, а только дважды.

Преодолев языковой барьер, Дермот неожиданно обнаружил недюжинное остроумие и снисходительно-философское отношение к проблемам бытия. Хотя по объективным показателям его спортивные достижения были более чем скромны, он считал их выдающимися. Его доходы, более мизерные, чем у мусорщика, казались ему царской роскошью по сравнению с условиями жизни в детстве. Отец его вырастил четырнадцать детей, торгуя картофелем, который собирал с двух с половиной акров истощенной земли. Дермот, не будучи ни самым сильным старшим сыном, ни самым избалованным младшим, тяжким трудом зарабатывал свою долю, да и то не всегда получал ее. В девятнадцать лет он окончательно изнемог с голодухи и переправился через море в Ньюмаркет, где ирландский акцент, полное незнание жизни и более чем хрупкое телосложение обеспечили ему место в скачечной индустрии, где всегда ощущалась нехватка дешевой рабочей силы.

Он работал в той же конюшне, в которой начинал свою спортивную биографию, хозяин держал его на вторых ролях. В скольких скачках он принимал участие? Он широко ухмыльнулся, обнажив зияющие дыры вместо зубов. До тридцати в удачный сезон. Правда, два года назад всего в четырех: сломал ногу. А все из-за этого безмозглого дьявола, этой колченогой твари...

Дермоту Финнегану было двадцать пять, а выглядел он на тридцать. Сломанный нос, обветренное лицо и ярко-синие живые глаза. Его мечта, сказал он, — прорваться к участию в «Эйнтри». А так он всем доволен и вовсе не стремится стать жокеем первого класса — слишком уж большая ответственность!

— Когда на заштатных соревнованиях ты все время скачешь на какой-нибудь старой, драной щетке, ничего хорошего тебя не ждет. Зато какая радость и удивление, если вдруг вырвешься вперед!

На его счету было пятнадцать побед, и каждую он помнил до мельчайших подробностей.

Нет, он не ждал выдающихся результатов от Золотого кубка. Если честно, он и записан-то туда оказался только потому, что от его конюшен выдвинуто три участника.

— Сегодня я буду на иноходце, сразу увидите. Может, еще и продержимся первые минуты, а потом мой перестарок выдохнется и ускользнет черным ходом, как внезапно застигнутый взломщик. И будет чудо из чудес, если вообще не придется поднимать его с земли!

Позднее я видел, как он выехал на какой-то десятилетней кляче, перспективной разве что для изготовления собачьих консервов. Лошадь и всадник, мелькая конечностями, рухнули во второй открытый ров, и когда после второго заезда я пошел узнать о состоянии их здоровья, то встретил Дермота, выходящего из дверей медпункта. На руке его была повязка, на лице — обычная ухмылка.

— Царапина что ни на есть пустяковая, — радостно успокоил он меня. — К Золотому кубку все будет в норме, увидите!

В ходе дальнейшего расследования всплыла незначительная подробность — ноготь висел буквально на ниточке. Этот «черный дьявол» отдавил ему копытом пальцы.

Последние полчаса, завершая обход для «Тэлли», я провел в здании конторы, наблюдая за работой администратора. Хитбери-парк, где через две недели должны были состояться скачки на Золотой кубок, считался самым организованным местом для проведения таких соревнований. Это объяснялось тем, что у руля правления ипподрома стоял бывший военный, в данном случае летчик. Явление довольно необычное, так как спортивное руководство традиционно тяготело к приглашению на административные роли пехотинцев и моряков.

Подполковник авиации Уилли Ондрой, уравновешенный, деятельный, невысокий мужчина лет сорока — сорока двух, заработал инвалидность в результате черепной травмы при аварии бомбардировщика «Вулкан». До сих пор, по его словам, он страдал приступами временной слепоты, причем чаще всего в наиболее неподходящие, неудобные и даже неприличные моменты.

До конца скачек ему не удалось выкроить ни единой минуты для беседы со мной, и даже потом нас беспрестанно отвлекали люди, звонившие в правление по самым разным вопросам. Именно Уилли Ондрою принадлежала идея проведения скачек на Золотой кубок, и он гордился этим. В них участвовали самые знаменитые скакуны. Это привлекало отборную публику. Цены на входные билеты должны были возрасти. Уилли Ондрой, несомненно, был энтузиастом своего дела, однако вполне умеренным и легко переносимым. Голосу, как и выражению янтарных глаз, была присуща особая мягкость, и лишь несколько ироничная манера улыбаться, сощурившись, выдавала стальной характер. Ему не нужно было самоутверждаться и отстаивать свой авторитет напором и силой — я понял это, вытянув из него кое-какие детали его биографии. Он начал летать на бомбардировщиках, когда ему исполнилось двадцать шесть. Он провел на них восемь лет, из них пятнадцать секунд — думая, что разобьется насмерть, три недели — в клинике, в коматозном состоянии, а потом в течение двадцати месяцев искал другую работу. Сейчас он жил с женой и двенадцатилетними близнецами в собственном доме неподалеку от ипподрома и ни о каких переменах не мечтал.

* * *

Последний поезд уже отходил от платформы, но я все-таки успел и по дороге в Лондон начал придумывать статью о Дермоте Финнегане и Уилли Ондрое.

Совершенно счастливая миссис Вудворд удалилась без пятнадцати семь, и я обнаружил, что раз в кои-то веки она оставила в духовке бифштексы. Элизабет была в хорошем настроении. Я приготовил нам по коктейлю, расслабленно развалился в кресле и, с трудом выждав минут десять, небрежным тоном спросил, не звонила ли ее мать.

— Нет, не звонила.

— Так ты не знаешь, приедет она или нет?

— Думаю, предупредит, если не приедет.

— Да, конечно, — ответил я. Черт бы ее побрал! Неужели так трудно сообщить хоть что-нибудь определенное?..

Стараясь не думать об этом, я корпел над статьей для «Тэлли», потом приготовил ужин, снова занялся «Тэлли», прервался, чтобы подготовить все к ночи, и просидел за машинкой, пока не поставил точку. Была половина третьего. «Жаль, — потянувшись, подумал я, — что у меня получалось так медленно и так много пришлось вычеркнуть...» Убрал окончательный вариант в стол, завтра останется только перепечатать его набело. А времени будет предостаточно, даже если часть дня придется провести в пути к райским наслаждениям, в дороге к Гейл. Я презирал себя и заснул в шестом часу утра.

Мать Элизабет приехала. Ни малейшего признака простуды!

Все утро я пытался примириться с мыслью, что она не появится у нас в обычное время — десять пятнадцать. Я обращал к Элизабет спокойное, будничное лицо, беспрестанно ловя себя на том, что с трудом подавляю раздражение, оказывая ей различные услуги, которые обычно даже не замечал.

В десять семнадцать прозвенел входной звонок, и вот она пожаловала, ухоженная, интересная женщина за пятьдесят, с укладкой коротких волос, напоминающей панцирь черепахи, и крепкой деревенской фигурой. Я явно переборщил по части восторженных приветствий, но, заметив ее удивление, умерил пыл, и она сразу же успокоилась.

Объявив ей и Элизабет, что уезжаю проинтервьюировать еще нескольких человек, я уже в половине одиннадцатого бодро шагал по улице, чувствуя, будто во мне разрядился предохранительный клапан. И солнце сияло на небе! После бессонной ночи совесть моя дремала.

Гейл встретила меня на станции, стоя у машины.

— Поезд опоздал, — спокойно произнесла она, когда я уселся рядом. Ни страстных объятий, ни поцелуев. Как и следовало ожидать.

— По воскресеньям ремонтируют пути. Мы долго простояли у Стейнс.

Она кивнула, включила зажигание.

Мы молча проехали три четверти мили, отделявшие нас от дома. Там она прошла в гостиную и, не спрашивая, налила два стакана пива.

— Ведь вам не писать сегодня, — сказала она, подавая стакан.

— Нет.

Улыбка ее говорила, что она прекрасно отдает себе отчет в цели моего визита. Деловой подход к сексу, не в пример другим женщинам. Никаких кривляний. Я легонько прикоснулся губами к ее губам, предвкушая, что до возвращения ее родственников в нашем распоряжении целых три часа. Она кивнула, как бы в ответ на невысказанное.

— Вы мне нравитесь.

— Я рад.

Она улыбнулась и отошла.

Сегодня на ней было платье бледно-кремового цвета, который так чудесно оттенял золотисто-кофейную кожу. На деле она была не темнее большинства южноевропейцев или какой-нибудь загорелой англичанки, лишь черты лица выдавали смешанное происхождение. Прекрасное, пропорциональное лицо, отмеченное знаком внутреннего достоинства. «Гейл, — подумал я, — обрела уверенность в себе гораздо раньше большинства других девушек ее возраста».

На журнальном столике лежала «Санди блейз», открытая на спортивной странице. Редакторы или помощники редакторов сами сочинили заголовок, да и Люк-Джон не оплошал. Вверху через всю страницу крупные печатные буквы гласили:

НЕ СТАВЬТЕ НА ТИДДЛИ ПОМА, ЕЩЕ НЕ ВРЕМЯ!

Под этим перлом слово в слово располагался мой текст. Это, впрочем, не означало, что моя работа заслужила столь безоговорочное одобрение со стороны Люка-Джона, просто на этой неделе номер не был так забит рекламой. Подобно большинству газет, «Блейз» существовала за счет рекламы, из-за нее беспощадно урезали бессмертные произведения штатных журналистов. Сколько отточенных фраз потерял я сам из-за прибывавших обычно в последний момент аннотаций на какой-нибудь там сироп от кашля «Возита» или тоник для волос «Уаммо»! Приятно видеть свою работу неиспорченной.

Я посмотрел на Гейл. Она внимательно наблюдала за мной.

— Вы всегда читаете последнюю страницу? — спросил я.

Она покачала головой:

— Простое любопытство. Хотелось посмотреть, что вы там написали. Эта статья... может здорово подорвать душевное равновесие.

— Этого я и добивался.

— Я хотела сказать, после ее прочтения создается впечатление, что вы знаете гораздо больше, чем говорите, и что тут пахнет грязным, если не просто преступным делом.

— Ну что ж, — ответил я, — всегда радостно сознавать, что ты достойно исполнил свою миссию.

— А что обычно происходит после публикации подобного материала?

— Вы о реакции? О, она может быть самая разнообразная, начиная с рекомендации властей не совать свой нос в чужие дела и кончая оскорбительными письмами от всяких психов.

— И правда всегда торжествует?

— Очень редко.

— Сэр Галахад![86] — пошутила она.

— Нет. Все гораздо проще. Газета начнет лучше распродаваться. И я потребую прибавки.

Она рассмеялась, откинув голову. За вырезом платья скрывалась упругая линия шеи. Протянув руку, я прикоснулся к ее плечу — мне как-то сразу расхотелось разговаривать.

— Не здесь, — сказала она. — Идемте наверх.

Спальня была обставлена мило, но чувствовалось, что это Сариных рук дело. Встроенные шкафы, уютное кресло, книжные полки, огромный бледно-голубой ковер и односпальная кровать. Она разделась и стояла у окна — обнаженное бледно-бронзовое тело в лучах зимнего солнца.

— Задернуть шторы?

— Как хочешь.

Она потянулась, чтобы задернуть их, и я почувствовал, как сердце мое забилось еще сильнее. Потом в сумеречном дневном свете она подошла ко мне.

В три часа она отвезла меня на станцию, но поезд только что отошел. В ожидании следующего мы сидели в машине и болтали.

— Ты каждый вечер возвращаешься домой? — спросил я.

— Часто нет. Две наши преподавательницы снимают квартиру, и несколько раз в неделю, после вечеринок или театра, я ночую у них.

— Но жить все время в Лондоне тебе не хочется?

— Тебя удивляет, что я могу жить с Сарой и Гарри? Сказать по правде, все из-за денег. Гарри не позволяет мне платить за жилье. И постоянно твердит, что рад моему присутствию в доме. Вообще он добрый. А в Лондоне придется платить за все самой, и тогда мой нынешний уровень жизни полетит ко всем чертям.

— Конечно, комфорт важнее независимости, — заметил я.

Она покачала головой.

— Пока что удается сохранять и то, и другое. — После долгой паузы она вдруг спросила: — А ты живешь со своей женой? Я хочу сказать, вы не разведены или что-нибудь в этом роде?

— Нет, мы не разведены.

— А каким образом ты оправдал свое сегодняшнее отсутствие?

— Сказал, что еду брать интервью для «Тэлли».

— Ну и дрянь же ты! — Она рассмеялась.

Она была права, разрази меня гром! Вот это называется приложила, и я согласился с ней.

— А она не в курсе твоих... э-э... похождений? Ты что, ни разу не попадался?

Мне захотелось сменить тему разговора. Однако я чувствовал перед Гейл какие-то обязательства, по крайней мере, она заслуживала правды, и ничего, кроме правды. Но не мог же я выложить всю правду до конца!

— Она ничего не знает, — ответил я.

— А если в знала, была бы против?

— Наверное.

— Но если она... не спит с тобой, почему бы вам не расстаться?

Я не ответил.

Она продолжала:

— У вас ведь нет детей?

Я покачал головой.

— Что ж тогда тебя держит? Разве те же причины, что и меня?

— О чем ты?

— Пристроился там, где выгодней. Где есть деньги.

— О-о... — Я едва сдержал улыбку, но она не поняла меня.

— Да и стоит ли упрекать тебя, раз я сама такая же? Значит, твоя жена богата?

Я представил, во что превратилась бы жизнь Элизабет без меня: больничная еда, больничный режим, без возможности уединения, никаких приспособлений, ни телефона, ни света после девяти и подъем в шесть, ни свободы, ни воли. И так навсегда, до конца дней.

— Думаю, — медленно произнес я, — про мою жену действительно можно сказать, что она богата...

* * *

Вернувшись домой, я ощутил странную раздвоенность. Столь хорошо знакомый мне уклад вдруг показался нереальным. Словно половина моего существа все еще пребывала в Суррее. Я поцеловал Элизабет, а подумал о Гейл. Депрессия тяжко и неуклонно надвигалась на меня, словно черная туча на бегущий поезд.

— А тебя разыскивает какой-то человек, — сказала Элизабет. — Звонил три раза. И голос у него был ужасно сердитый.

— Кто такой?

— Я не разобрала. Он заикался.

— А как он узнал наш телефон? — Я ощутил раздражение и усталость, мне смертельно не хотелось вступать в телефонные беседы с сердитым человеком. К тому же наш номер не значился в телефонных справочниках, чтобы уберечь Элизабет от лишних звонков.

— Не знаю. Но он оставил свой телефон и просил позвонить. Это единственное, что мне удалось разобрать.

Мать Элизабет протянула блокнот, где был записан номер.

— Так это Виктор Ронси! — воскликнул я.

— Да, верно, — с облегчением произнесла Элизабет. — Что-то в этом роде.

Я вздохнул. Единственное, чего мне хотелось в эту минуту, так это чтобы вся свистопляска, которую я сам заварил, вдруг кончилась как по мановению волшебной палочки и чтобы меня оставили в покое.

— Позвоню попозже, — решил я. — А сейчас мне просто необходимо выпить.

— Я как раз собиралась поставить чай, — с укором проговорила моя теща. Тихо закипев от ярости, я налил себе двойную порцию виски. Бутылка почти опустела. Воистину черное воскресенье...

Не находя покоя, я поплелся в кабинет и начал перепечатывать статью для «Тэлли». Это механическое занятие постепенно ослабило напряжение и притупило чувство вины, с которым я возвратился в дом. Я не мог допустить, чтобы Гейл слишком нравилась мне, но она нравилась, и очень. Влюбленность в такую женщину может обернуться настоящим адом. Пожалуй, нам не стоит больше встречаться. Это, во всяком случае, я твердо решил. Однако тут же все мое существо воспротивилось этой мысли, и я понял, что мне не устоять.

* * *

Ронси позвонил еще раз после ухода тещи.

— Что за чертовщину вы написали... в своей кретинской статье? Моя лошадь непременно будет участвовать. Да как только вы посмели... как смели вы подумать, что мы замешаны в каких-то темных делах?

Элизабет не лгала — он и вправду сильно заикался, даже сейчас. Мне стоило большого труда заставить его признать, что ни в одном разделе статьи не говорилось о том, что лично он имел какие-то иные намерения, кроме самых честных и благородных.

— Я лишь хотел сказать, мистер Ронси, что раньше некоторых владельцев под нажимом заставляли снимать лошадей со старта. Так может случиться и с вами. Я просто хотел предостеречь людей, играющих на скачках, посоветовал им потерпеть и не делать ставок раньше, чем за полчаса до старта. Лучше уж играть по маленькой стартовой ставке, чем разом потерять все деньги.

— Я перечитал ее несколько раз! — рявкнул Ронси. — И никто, уж поверьте мне, ни один человек не сможет оказать на меня нажима.

— Очень хотел бы надеяться, — сказал я. «Интересно, — подумалось мне, — распространяется ли его неприязнь к старшим сыновьям и на младших? Станет ли он рисковать их здоровьем и благополучием ради участия Тиддли Пома в Золотом кубке? Возможно, станет. Жилка упрямства засела в его характере, словно железная порода в камне».

Когда он почти совсем успокоился, я спросил, где он узнал мой телефон.

— О, это было чертовски непросто, если хотите знать. В этих дурацких справочниках его не оказалось. Люди из справочной наотрез отказали, даже когда я намекнул, что у меня срочное дело. Смешно сказать, но даже это меня не остановило! В конце концов номер сообщил ваш коллега по службе, Дерри Кларк.

— Понятно, — задумчиво протянул я. Дерри вовсе не из тех, кто легко выдает чужие тайны... — Что ж, спасибо. Нашел вас фотограф из «Тэлли»?

— Да, заезжал в пятницу. Надеюсь, вы ничего не говорили в «Тэлли» о... — Он опять начал заикаться.

— Нет, — твердо ответил я. — Абсолютно ничего.

— Когда я буду знать наверняка? — В голосе его звучало подозрение.

— Номер выходит во вторник, перед началом скачек.

— Завтра же попрошу у редактора черновой экземпляр. Мне надо знать, что вы там написали.

— Сделайте одолжение, — согласился я. Хорошо бы сплавить этого клиента Арнольду Шенкертону. Вот будет потеха!

Все еще кипя, он повесил трубку. Я набрал номер Дерри в твердой решимости излить на него раздражение.

— Ронси? — возмущенно переспросил он. — Никакому Ронси я твой телефон не давал, будь уверен. — В трубке я слышал, как его грудная дочка на всю катушку упражняет легкие. — Что ты сказал?

— Я говорю, кому ты дал телефон?

— Дядюшке твоей жены.

— У моей жены нет никакого дядюшки.

— О Господи! Но он назвался дядей Элизабет, сказал, что у тети удар и он хотел бы сообщить вам об этом, но потерял номер телефона...

— Вот хитрая, лживая скотина! — с чувством воскликнул я. — А еще обвиняет меня в искажении фактов.

— Извини, Тай.

— Ладно, что там... Только в следующий раз проверь сначала у меня. Как мы договорились, помнишь?

— Хорошо. Обязательно, Тай. Прости.

— А как, между прочим, он добыл твой телефон?

— Он есть в справочнике по британским скачкам. В отличие от твоего. Тут я промахнулся.

Я опустил трубку на специальный рычаг у изголовья постели Элизабет, перешел в кресло, и весь вечер мы, как обычно, провели, созерцая тени, мелькавшие в пучеглазом ящике. К счастью, Элизабет никогда не надоедало это занятие, хотя она часто жаловалась на перерывы между детскими передачами в дневное время. Почему, говорила она, их нельзя заполнить чем-нибудь интересным для прикованных к постели взрослых?

Потом я сварил кофе, сделал Элизабет растирания и другие процедуры, и все это с самым заботливым и домашним видом, хотя мысли мои блуждали где-то далеко, как у актера, в тысячный раз исполняющего одну и ту же роль.

В понедельник утром я отвез статью в «Тэлли», оставил пакет в приемной у секретаря, точно уложившись в крайний назначенный срок. После этого поездом отправился в Лестер на скачки. Дома сидеть не хотелось, хотя это был мой официальный выходной. Кроме того, Эгоцентрик, лотерейная лошадка Хантерсонов, проходили там сегодня предстартовую тренировку — еще одно вполне законное оправдание путешествию.

Из-за сырости, сгустившейся в туман, видимости почти не было. Я различал только два последних барьера. Эгоцентрик взял четвертое препятствие, и оставшегося у него духу едва хватило бы, чтобы засвистеть в детскую свистульку. Жокей заорал тренеру, что этот никчемный ублюдок еле-еле перекинул копыта через три барьера в дальнем конце поля и больше не станет прыгать ни за какие коврижки. Тренер ему не поверил и назначил на скачки другого жокея. Веселый денек!

Довольно жидкая толпа мидлендцев в матерчатых кепи и вязаных шарфах усеяла землю использованными билетиками, газетами и бумажными стаканчиками из-под угря в желе. В баре я присоединился к знакомому парню из «Спортинг лайф». Рядом с нами четверо журналистов с определенной степенью недоверия рассуждали о моих нестартерах.

Ничем не примечательный день. Один из тех, которые легко забываются.

Но дорога домой заставила меня переменить мнение. Подчас забывчивость может стоить жизни.

Глава 7

Я уехал до начала последнего забега, и потому мне удалось занять местечко в купе у окна почти пустого вагона для некурящих. Повернув рукоятку обогревателя почти на полную мощность, я развернул газету посмотреть, что там пишет обозреватель спортивных новостей под псевдонимом Подзорная Труба.

«Тиддли Пом будет участвовать, — утверждает тренер. — Но уцелеют ли ваши денежки?»

Заинтригованный началом, я дочитал до конца. Он сдул у меня практически все, лишь слегка переиначив детали. Что ж, это комплимент. Плагиат — наиболее чистосердечная разновидность лести.

Дверь в коридор открылась, и в купе, притоптывая ногами от холода, ввалилась компания из четырех букмекеров. Они бурно обсуждали какого-то незадачливого игрока, который полез к ним оспаривать проигравший билет.

— Я и говорю ему: «Да прекрати ты, кого хочешь обмануть? Может, мы и не ангелы, но и не какие-нибудь там дурни набитые...»

На всех были одинаковые пальто цвета морской волны, которые они побросали на верхние полки. Двое поочередно запускали руки в огромный пакет с очень сытными на вид сандвичами, а двое других курили. Каждому было лет по тридцать, и говорили они с характерным лондонско-еврейским акцентом, обсуждая теперь в отнюдь не подобающих субботнему дню выражениях поездку до станции на такси.

— Добрый вечер, — поздоровались они, заметив наконец мое присутствие, а один, ткнув сигаретой в сторону таблички «Не курить», спросил:

— Ты не против, приятель?

Я кивнул и почти уже не обращал на них внимания.

Поезд, раскачиваясь, катил на юго-восток. Пасмурный день сменился туманной ночью, и пятеро пассажиров постепенно смежили веки.

Дверь в купе с грохотом отворилась. Я нехотя приоткрыл один глаз, думая, что вошел кондуктор. В проеме стояли двое мужчин отнюдь не чиновничьего вида. Один, здоровенный парень, протянул руку и опустил шторы с внутренней стороны выходящего в коридор окна. Затем, окинув букмекеров оценивающе-презрительным взглядом, он мотнул головой в сторону коридора и коротко произнес:

— Вон!

Я все еще не связывал их появление со своей персоной, даже когда букмекеры послушно подхватили свои пальто и один за другим выскользнули в коридор.

Только когда громила извлек из кармана скомканный экземпляр «Блейз» и ткнул пальцем в мою статью, я ощутил, как по спине у меня забегали мурашки.

— Кое-где это не понравилось, — саркастически заметил громила. Сильный бирмингемский акцент. Он скривил губы, явно упиваясь своей ироничностью. — Очень не понравилось.

От ботинок до подбородка его облегал грязный комбинезон, над которым виднелись толстая шея, пухлые щеки, маленький мокрый рот и прилизанные волосы.

— Не стоило вам так поступать, право, не стоило, — продолжал громила, — вмешиваться и все прочее.

Он опустил правую руку в карман, и она вновь появилась на свет Божий, обтянутая медным кастетом. Я взглянул на другого. Тот сделал то же самое.

Я рванулся вперед к стоп-крану. Штраф за остановку поезда — двадцать пять фунтов. Здоровяк резким профессиональным ударом пресек мою попытку.

Оба они обучались своему ремеслу на ринге это было ясно. Все остальное я воспринимал как в тумане. Они не притронулись к моей голове, но четко знали, как и куда бить по корпусу, и, когда я пытался отбиваться от одного, в дело вступал другой. Единственное, что мне удалось, это наградить маленького резким пинком по лодыжке, на который он ответил словом из четырех букв и страшным ударом по почкам. Я рухнул на сиденье. Они наклонились надо мной и начали действовать в обход всех правил Куинсберри.[87]

Мне вдруг показалось, что вот сейчас они убьют меня, что, может, сами того не желая, они меня убивают. Я даже попытался объяснить им это, но, если и издал какой-то звук, они не услышали. Громила потянул меня вверх и поставил на ноги, а маленький принялся ломать мне ребра.

Когда наконец меня отпустили, я медленно свалился на пол и уткнулся лицом в сигаретные окурки и измятые обертки от сандвичей. Я лежал совершенно неподвижно, моля Бога, в которого не верил, не допустить, чтобы все это началось сначала. Верзила склонился надо мной.

— А он не загнется? — спросил маленький.

— Да ты что! Мы же ничего не повредили, верно? Сработано в самый аккурат, так или нет? Выгляни-ка за дверь. В самый раз теперь отваливать...

Дверь открылась и снова закрылась, но я долго еще не верил, что они ушли совсем. Я лежал на полу, задыхаясь в кашле, и короткими глотками хватал воздух, меня тошнило. Какое-то время мне даже казалось, что я заработал эту взбучку не из-за газетной статьи, а из-за Гейл, и мысль о том, что я заслуженно понес наказание, на миг облегчила страдание. Боль пронзала, словно раскаленный докрасна стержень, и только чувство вины делало ее переносимой.

Но сознание вернулось, оно всегда возвращается в самый неподходящий момент. Я начал медленно приподниматься, стараясь оценить нанесенный мне ущерб. Может, они и в самом деле ничего не повредили — так, по крайней мере, сказал тот, здоровенный. Но по ощущениям казалось, что на теле не осталось ни одного неповрежденного места.

Перебравшись на сиденье, я тупо наблюдал за мелькавшими в окне расплывчатыми и желтыми от тумана огнями. Глаза полузакрыты, горло перехватывало от тошноты, руки лежали на коленях, бесчувственные и ватные. Боль разливалась по всему телу. «Потерпи, — сказал я себе, — это пройдет».

Ждать пришлось долго. Огни за окном сгустились, и поезд замедлил ход. Лондон. Пересадка.

Пора наконец сдвинуться с места. Печальная перспектива. Любое движение может причинить боль.

Поезд подкатил к платформе Кингс-кросс и, дернувшись, остановился. Я продолжал сидеть, пытался заставить себя приподняться, но не мог, хотя знал, что, если не выйду из вагона, его переведут на запасной путь, и мне предстоит коротать в купе холодную, неуютную ночь.

Дверь снова с грохотом отворилась. Замирая от ужаса, я поднял глаза. Но это был не тот в грубом комбинезоне с кастетом. Кондуктор.

Волна облегчения захлестнула меня. Только теперь я осознал степень своего испуга и разозлился на себя за малодушие.

— Конечная остановка, — буркнул кондуктор.

— Угу.

Он вошел в купе и пристально взглянул на меня.

— Отмечали праздник, сэр?

— Ага, — согласился я. — Отмечал.

Взяв наконец себя в руки, я встал. Я был прав — страшно больно.

— Послушай-ка, приятель, ты уж, будь любезен, не напачкай тут, — проговорил кондуктор убедительным тоном.

Я отрицательно мотнул головой. Добрался до двери. Вывалился в коридор. Кондуктор заботливо подхватил меня под руку и помог сойти на платформу. Медленно продвигаясь вперед, я услышал, как он, посмеиваясь, говорит у меня за спиной группе носильщиков:

— Видали этого? Весь сине-зеленый и потный, как свинья.

— Пьянь несчастная!

Домой я доехал на такси и долго поднимался по лестнице. Миссис Вудворд против обыкновения с нетерпением поджидала меня, так как боялась возвращаться домой поздно в такой туман. Я извинился.

— Ничего, мистер Тайрон. Вы же знаете, я всегда с удовольствием.

Дверь за ней затворилась, и я с трудом преодолел искушение немедленно рухнуть на диван и застонать.

Подошел поцеловать Элизабет. Она внимательно взглянула на меня.

— Тай, ты ужасно бледный. — Полностью скрыть от нее происшедшее не удавалось.

— Упал, — ответил я. — Споткнулся. Прямо дух вышел вон.

Она забеспокоилась, причем в глазах ее явственно отражался страх не только за меня.

— Не волнуйся, — пробормотал я. — Ничего страшного.

Я вошел в кухню и оперся о стол руками. Постояв так минуту-две, вспомнил, что у Элизабет где-то были обезболивающие таблетки. Достал пузырек из шкафа. Там оставалось только две. Я проглотил одну, отметив про себя, что надо позвонить врачу и попросить выписать новый рецепт. Одной явно недостаточно, но все же лучше, чем ничего.

Вернулся в комнату и, превозмогая боль, начал, как обычно, готовить вечерние коктейли.

Когда наконец, разделавшись с ужином, посудой и вечерними процедурами, я разделся и лег в постель, стало ясно, что внизу с левой стороны у меня сломано три ребра. Никаких серьезных повреждений, как и утверждал тот верзила.

Я лежал в темноте, стараясь дышать неглубоко и не кашлять, и размышлял, кто и по чьему приказу так круто обошелся со мной и стоит ли сообщать об этом Люку-Джону. Подобный материал он несомненно поместит на первую полосу, стараясь выжать из истории максимум возможного, и, уж конечно, сам сочинит заголовок. Мои страдания в счет не идут. Что стоят они в сравнении с проблемой распродажи газеты! Люк-Джон не отличался сентиментальностью. Если же я скрою от него происшедшее и он разнюхает обо всем сам, мне предстоит работать в атмосфере ледяной ненависти и постоянного недоверия. Этого я позволить не мог. Моего предшественника постепенно выжили из газеты только за то, что он утаил от Люка-Джона очередную пикантную историю, в которую был замешан. На нее наткнулась конкурирующая газета и обставила «Блейз». Люк-Джон никогда ничего не прощал и никогда ничего не забывал.

Я глубоко вздохнул. Ошибка. Поврежденные ребра отозвались на вздох с чрезмерной резвостью.

Нельзя сказать, что я провел спокойную, уютную ночь в домашней постели. Утром я ползал по квартире, как сонная муха. Элизабет видела, как я встаю и передвигаюсь, и лицо ее исказилось от болезненного беспокойства.

— Тай!

— Всего лишь пара синяков, детка. Я же говорил тебе, я упал...

— Ты выглядишь... совсем больным.

Я покачал головой.

— Сейчас сварю кофе.

Сварил кофе. С вожделением посмотрел на последнюю таблетку Элизабет. Я не имел права ее трогать. С ней иногда случались сильнейшие приступы судорог, когда был необходим срочный прием обезболивающих. Пришла миссис Вудворд, и я отправился за новым рецептом.

Доктор Антонио Перелли выписал рецепт без лишних слов и протянул мне бумажку.

— Как она?

— Отлично. Как всегда.

— Пора бы ее навестить.

— Она будет счастлива, — искренне ответил я. Визиты Перелли действовали на Элизабет словно глоток шампанского. Года три назад на вечеринке я случайно познакомился с молодым итальянским врачом с частной практикой на Уэлбек-стрит. «Слишком красив», — подумал я тогда. Женственное лицо с темными, сияющими из-под длинных ресниц глазами. Особое умение подойти к каждому больному и бешеные гонорары, толпы нервозных дамочек, расстающихся со своими деньгами стиснув зубы...

В конце вечеринки кто-то сказал мне, что он специализируется по легочным болезням и что его молодость и красота не должны вызывать у меня недоверия — специалист он блестящий. По случайному совпадению мы вместе вышли на улицу и вместе стояли на тротуаре в ожидании такси. Оказалось, что и ехать нам в одну сторону.

В те дни меня сильно беспокоило состояние Элизабет. Она регулярно ложилась в больницу для интенсивного лечения, когда чувствовала себя хуже, но с постепенным исчезновением полиомиелита таких больниц становилось все меньше и меньше. И недавно нам сообщили, что ее уже не смогут принять в ту больницу, где она обычно проходила укрепляющий курс.

Мы ехали с Перелли в такси, и я попросил порекомендовать какое-нибудь заведение, куда в случае необходимости можно было поместить Элизабет. Вместо ответа он пригласил меня к себе выпить, в результате чего у него появился еще один пациент. Благодаря его заботам общее состояние Элизабет быстро улучшилось.

Я поблагодарил за рецепт и сунул его в карман.

— Тай, эти таблетки для Элизабет или для вас?

Я взглянул на него с наигранным удивлением.

— А в чем дело?

— Друг мой, я же пока не ослеп. То, что я вижу на вашем лице... это следы тяжелых...

Я криво улыбнулся:

— Ладно. Все равно я собирался просить вас. Нельзя ли наложить повязку на пару ребер?

Он плотно перевязал меня и протянул стаканчик с каким-то раствором — смесь, по его словам, чудодейственная, так как она снимала любые боли.

— Надеюсь, Элизабет ничего не подозревает? — озабоченно спросил он.

— Ей я сказал, что упал и поранился.

Он одобрительно кивнул:

— Правильно. А вы сообщили об этом в полицию?

Я отрицательно помотал головой и рассказал ему про Люка-Джона.

— Да, все непросто. Но почему бы не сказать Люку-Джону, что эти люди вам угрожали? Не заставят же вас снимать рубашку в редакции! — Он улыбнулся той особенной улыбкой, которая всегда заставляла Элизабет улыбаться в ответ. — Думаю, те двое вряд ли станут распространяться на эту тему.

— Неизвестно, — задумчиво нахмурился я. — Неплохо было бы появиться сегодня на скачках как ни в чем не бывало, в добром здравии.

Он согласился и приготовил небольшой пузырек с чудодейственным средством.

— Много не принимайте, — сказал он, протягивая его мне. — Из крепких напитков только кофе.

— О'кей!

— Впредь постарайтесь не ввязываться в истории, которые заканчиваются таким печальным образом. — Я молчал. Он смотрел на меня с сочувствием и грустью. — Не слишком ли высока цена, если речь идет о здоровье Элизабет?

— Идти на попятную поздно. Даже ради Элизабет.

Он покачал головой.

— Так было бы лучше для нее. Но... — Он пожал плечами и протянул мне руку. — Старайтесь, по крайней мере, не ездить поездом.

К вокзалам я не приближался часа полтора. А потом все-таки сел в поезд и отправился в Пламптон на скачки в компании двух вполне смирных незнакомцев и журналиста, которого немного знал по Би-би-си.

Благодаря смеси Тони, я, как обычно, проболтался там весь день, беседуя и обмениваясь шутками с разными людьми. Большую часть времени я специально ошивался у прилавков букмекеров, присматриваясь к их ставкам и лицам. Они поворачивали головы вслед мне и перешептывались, подталкивая друг друга локтями. Когда я решил поставить десять шиллингов на какого-то полуаутсайдера, один из них спросил:

— Как самочувствие, приятель?

— А что? — ответил я. — Денек выдался славный.

Секунду он смотрел на меня, явно недоумевая, потом пожал плечами.

Я пошел дальше, всматриваясь в лица, стараясь опознать хоть одного из тех. Жаль, что тогда, в купе, я не приглядывался к моим четырем попутчикам и сейчас вовсе не был уверен, что узнаю хоть одного из них. И не узнал бы, если бы тот сам себя не выдал.

Он весь задергался, когда заметил, что я смотрю на него, соскочил со стенда и бросился наутек.

В тот день бег не был запланирован в моем репертуаре.

Я тихо подкрался к нему сзади где-то через час, когда он успокоился и вернулся на место.

— Пару слов на ушко, дружище, — прошептал я.

Он подскочил дюймов на шесть:

— Я тут ни при чем!

— Знаю, знаю. Ты только скажи мне, кто были эти двое. Двое в комбинезонах.

— Я вас умоляю...

— А как насчет заработать? Двадцать фунтов! — предложил я.

— Да ничего я не знаю... Как это вы здесь очутились?

— А что?

— Если уж эти двое кем-то займутся... Они просто так не отстанут.

— Правда? А на вид такие смирные.

— Нет, честно, — с любопытством спросил он, — они что, вас не тронули?

— Нет.

Он был явно озадачен.

— Ладно, так уж и быть, двадцать пять фунтов, — сказал я. — Как их зовут и на кого работают?

Он заколебался:

— Только не здесь, приятель. В поезде.

— Нет, не в поезде. В ложе прессы, и немедленно. — Я был настроен решительно.

Он отпросился на пять минут у ворчавшего хозяина и пошел впереди меня вверх по ступенькам к «Орлиному гнезду», которое занимали представители прессы. Я мигнул единственному газетчику, который там оказался, и тот покорно исчез.

— Ну вот, — сказал я. — Итак, кто они?

— Бирмингемцы, — осторожно ответил он.

— Это понятно. От их акцента воздух спекся.

— Боксеры-профессионалы, — отважно продолжал он.

Я вовремя удержался, чтобы не сказать ему, что это я понял тоже.

— Ребята Чарли Бостона! — нервно выпалил он наконец.

— Вот это уже нечто. А кто такой Чарли Бостон?

— Да кто же не знает Чарли Бостона?! У него игровые лавки в Бирмингеме, Уолвергемптоне и разных других местах.

— И парни в поездах?

Любопытство все больше разбирало его.

— Может, вы должны Чарли деньги? Нет?.. Что ж тогда им от вас было надо? Обычно они так гоняются за неаккуратными должниками.

— Впервые в жизни слышу о Чарли Бостоне, не говоря уж о том, что ни пенса ему не должен. — Я вынул из бумажника пять пятифунтовых купюр.

Натренированным жестом он сцапал бумажки и ловко упрятал в потайной карман под мышкой.

— Ворье проклятое совсем одолело, — объяснил он. — Только и знай держи ухо востро...

Он вмиг скатился по ступенькам, а я остался в ложе прессы и отпил еще глоток из волшебного флакончика, размышляя о том, что Чарли Бостон поступил очень и очень глупо, когда натравил на меня своих ребят.

Как и следовало ожидать, реакцией Люка-Джона было возмущение:

— Да как смеют они так обращаться с сотрудниками «Блейз»?!

Среда, утро. В редакции почти никого.

Дерри по горло увяз в своих бумажках, телефон молчал, на каждом столе — следы лихорадочной бездеятельности.

И в этот омут я забросил камушек — сообщение о том, что двое мужчин в угрожающей форме потребовали, чтобы я прекратил вмешиваться в бизнес, связанный с нестартующими лошадьми. Люк-Джон сидел прямо как воинственно раздувшаяся жаба и, казалось, трясся от радости, что статья принесла такие осязаемые результаты. Потом положил на телефон свою когтистую лапу.

— Манчестерское отделение? Дайте спортивный отдел... Энди, это ты? Люк Мортон. Что ты знаешь о букмекере по имени Чарли Бостон? У него сеть игорных лавок в окрестностях Бирмингема.

Он долго и с нарастающим интересом слушал ответ.

— Что ж, все сходится... Да, да. Прекрасно. Разузнай и позвони мне.

Наконец он опустил трубку и потер кадык.

— Примерно год назад Чарли Бостона будто подменили. До этого он был самым обыкновенным бирмингемским букмекером с шестью игорными лавками и относительно приличной репутацией. Сейчас, по словам Энди, дела его пошли в гору, в последнее время о нем слишком много говорят. Похоже, он действительно нанял двух боксеров из бывших выбивать деньги из должников. И в результате разбогател так, будто сам их штампует.

Я пытался обмозговать услышанное. Чарли Бостон с шестью своими лавками совсем не подходил под описание Дэмбли того уравновешенного джентльмена в «Роллсе» с шофером и с греческим или скандинавским акцентом. Их даже трудно представить партнерами по какому-либо общему делу.

Конечно, возможно, существуют два совершенно отдельных жульнических предприятия, но если так, что же произойдет в случае столкновения их интересов? И кто из них совратил Берта Чехова? Но если все-таки это одна компания, то тогда я отвел бы господину из «Роллса» роль мозгового центра, а Чарли Бостону — грубой исполнительной силы. То, что они решили натравить на меня своих псов, — классический пример такого взаимодействия.

На столе Люка-Джона зазвонил телефон, и он снял трубку. Он слушал и все больше хмурился, потом повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Как это понимать, что он был избит до неузнаваемости? Ничего подобного! В данный момент он здесь, в редакции, а вчера ездил на скачки в Пламптон. У ваших газетчиков чересчур богатое воображение... Не верите мне, поговорите с ним сами. — Он протянул мне трубку и прошептал с гримасой: — Коннерсли, чертова кукла...

— Мне сообщили, — заговорил отчетливый и злобный голос в трубке, — что какие-то бирмингемские тяжеловесы буквально разнесли вас в куски позавчера, когда...

— Сплетни, — произнес я скучающим тоном. — Я сам слышал это вчера в Пламптоне.

— Согласно полученной мной информации, вы никак не могли оказаться вчера в Пламптоне.

— Ваш источник ненадежен. Гоните его в шею.

Пауза. Потом он заговорил снова:

— Вы, конечно, понимаете: мне нетрудно проверить, были вы там или нет.

— Валяйте проверяйте! — Я с грохотом швырнул трубку на рычаг и возблагодарил судьбу, что моя версия дошла до Люка-Джона первой.

— Надеюсь, в воскресенье последует продолжение? — спросил он. Коннерсли не заронил в его душу подозрений. — Заставь спортивную администрацию принять меры. Встряхни их хорошенько. Не мне тебя учить, как это делается.

Я кивнул. Как это делается, я знал хорошо. Все мои болячки протестующе заныли. Они настойчиво советовали воздержаться от дальнейших действий. Ну что стоит написать славную, спокойную статейку на какую-нибудь другую, абсолютно невинную тему?..

— Выбери пару приличных цитат, — говорил Люк-Джон.

— О'кей.

— И вообще нужна конкретная идея, — нетерпеливо продолжал он. — Почему, черт возьми, я должен делать за вас всю работу?

Я вздохнул неглубоко и осторожно:

— А как насчет того, чтобы обеспечить непременное участие Тиддли Пома в скачках? Давайте я съезжу и обговорю это с Ронси...

Люк-Джон перебил меня, глаза его сверкали:

— "Блейз" позаботится о том, чтобы Тиддли Пом бежал на Золотой кубок. Тай, это гениально!

Так и начни статью: «Блейз» берет это на себя. Отлично. Просто отлично!

«О Боже, — подумал я. — Какой же я все-таки идиот! Ведь Тонио Перелли советовал держаться подальше от поездов».

Глава 8

У Ронси все было по-прежнему. Опавшая листва, паутина оставались на своих местах. Правда, с кухонного стола исчезло оттаявшее мясо: вместо него, свесив безжизненные шейки, лежали два неощипанных фазана. В раковине громоздилась гора немытой посуды, а запах веллингтоновских сапог стал еще ощутимее.

Я приехал в половине третьего без предупреждения и застал Ронси во дворе, где он наблюдал, как Пэт со стариком распиливают огромный горбыль высохшего дерева. Он глянул на меня довольно косо, но в дом все-таки пригласил, кинув через плечо приказание сыну прибраться в кладовой, после того как тот разделается с дровами.

На диване спала Мэдж. По-прежнему без Чулок, все в тех же голубых шлепанцах и том же желтом платье, только теперь очень запачканном спереди. Ронси отнесся к ее присутствию с полным равнодушием и жестом пригласил присесть в кресло.

— Я не нуждаюсь в помощи «Блейз», — упрямо повторял Ронси. — Зачем это мне?

— Все зависит от того, насколько вы заинтересованы в участии Тиддли Пома в скачках.

— Бежать он будет — это ясно. — Ронси был настроен решительно и агрессивно. — Это я вам обещаю. Всякий, кто утверждает обратное...

— В таком случае, — мягко перебил я его, — может произойти одно из двух: поскольку дело получило широкую огласку, мошенник, возможно, передумает и не станет мешать Тиддли Пому. Однако не исключено, что эти люди пойдут на все, чтобы убрать его со старта. Конечно, им следует отказаться от этой идеи, если они обладают хоть каплей здравого смысла. Но я не уверен, что нам стоит рассчитывать на их здравый смысл.

— Им это не удастся! — Решительно очерченный подбородок, упрямое выражение глаз.

— Можете не сомневаться, тем или иным путем они этого добьются, если захотят.

— Я вам не верю!

— Но почему не принять мер предосторожности просто на всякий случай? «Блейз» берет на себя все расходы.

Он долго и пристально смотрел на меня:

— И вы пойдете на это не только ради рекламы, которая покроет вашу скандальную газетенку неувядаемой славой?

— Двойная цель, — объяснил я. — Отчасти мы делаем это ради вас и болельщиков, которые ставят на лошадь деньги. Но и про себя не забываем. Цель у нас общая: довести Тиддли Пома до скачек целым и невредимым.

Он задумался.

— Что за меры предосторожности? — вымолвил он наконец.

— Возможны три варианта, — сказал я. — Самый простой — написать письмо Уэзербису, где вы подтвердите свое намерение участвовать в Золотом кубке и попросите его непременно связаться с вами, если он получит любого рода указания вычеркнуть лошадь из списков до или после действия четырехдневной декларации. Надеюсь, вы понимаете, что, например, я, да и вообще кто угодно, может послать телеграмму или передать по телефону от вашего имени, что лошадь снимается со скачек, и не так-то просто будет снова включить ее в списки.

Он разинул рот:

— Кто угодно?

— Да, и от вашего имени. Это несложно. Каждую неделю Уэзербис получает сотни посланий такого рода. Их никто не проверяет, даже через тренера.

— Господи Боже, — прошептал он, совершенно потрясенный. — Я напишу сию же минуту. Нет, лучше позвоню. — Он приподнялся.

— Это не так срочно, — остановил его я. — Гораздо вероятнее, что такое распоряжение придет в последний момент, чтобы на фаворита сделали как можно больше ставок.

— Да, верно... — Он снова сел, и тут его осенило: — Но если «Блейз» заявит, что берет на себя заботу о безопасности Тиддли Пома, а потом он по той или иной причине не будет участвовать, то вы попадете в совершенно дурацкое положение.

Я кивнул:

— Да, риск есть. Но все же... мы постараемся. При этом мы должны рассчитывать на самое искреннее и стопроцентное ваше сотрудничество, а не на пустые обещания.

Он решился.

— Считайте, что я с вами. Что дальше?

— Тиддли Пома надо перевести в другую конюшню.

Это его потрясло.

— Нет, нет, никогда!

— Здесь слишком ненадежное место.

Он кашлянул:

— Куда же в таком случае?

— В конюшни главного тренера. Там он, кстати, пройдет отличную подготовку. И кормят прекрасно. Вам ежедневно будут сообщать о его самочувствии.

Ронси несколько раз безмолвно открыл и закрыл рот.

— И наконец, — продолжал я, — ваша жена должна уехать вместе с тремя младшими сыновьями.

— Это невозможно, — по инерции запротестовал он.

— Это необходимо. А если кого-нибудь из ребят похитят? Неужели вы согласитесь поставить жизнь сына на карту в зависимости от участия лошади в скачках?

— Это невозможно, — слабо повторил он. — Им достаточно просто пригрозить.

Мэдж приподнялась и открыла глаза, совсем не сонные.

— Куда и когда мы едем? — спросила она.

— Завтра узнаете, когда прибудете на место.

Она улыбнулась радостно и оживленно. Мечты превращались в реальность. Однако сам Ронси был далек от восторгов.

— Ох, не нравится мне все это, — нахмурившись, пробурчал он.

— Вам тоже лучше уехать. Уехать всей семьей.

Ронси покачал головой:

— Но, кроме Тиддли Пома, есть и другие лошади. И ферма. Я не могу все бросить. А Пэт и Питер нужны мне здесь.

На это я согласился, поскольку он уступил в главном.

— Только не говорите детям об отъезде, — предупредил я Мэдж. — Просто завтра утром не отправляйте их в школу. А часов в девять вам позвонят. Одежду берите самую простую. Побудете там до конца субботних скачек. Только прошу вас, ни в коем случае не посылайте писем по этому адресу и детей предупредите. Если захотите, отправляйте письма нам, в «Блейз», а уж мы доставим их мистеру Ронси.

— А Вик может нам писать? — спросила Мэдж.

— Конечно, но тоже через «Блейз». Ему не следует знать, где вы находитесь.

Тут оба они заспорили, но в конце концов я настоял на своем. Ведь ни при каких обстоятельствах нельзя проговориться о том, чего не знаешь...

— Кроме всего прочего, вами могут заинтересоваться не только мошенники. Журналисты из конкурирующих газет обычно не упускают случая напакостить «Блейз» и тоже начнут охотиться за вами. А они отличные специалисты по розыску тех, кто имеет причины скрываться.

Супруги Ронси сидели, взирая друг на друга с глуповато-бессмысленным видом, а я вышел из дома и погнал свой фургон в Лондон. Микстуру Тонио я прикончил еще утром, по дороге в редакцию, и держался теперь на таблетках Элизабет, но это было совсем не то. Я вернулся домой, умирая от жажды, усталый, разбитый и полный дурных предчувствий.

Кресло и виски помогут отделаться от первых трех ощущений.

Что же до последнего, то я никак не мог решить, что хуже: еще одно столкновение с ребятами Бостона или провал операции с Тиддли Помом. Я не застрахован ни от того, ни от другого. Причем одна неприятность не исключает другую.

— Что с тобой. Тай? — Голос Элизабет звучал встревоженно.

— Ничего, — улыбнулся я. — Со мной полный порядок, детка.

Морщинки на ее лице разгладились, и она улыбнулась в ответ. Бедная, бедная моя Элизабет. В порыве нежности я протянул руку и погладил ее по щеке, а она повернула голову и поцеловала мои пальцы.

— Ты потрясающий человек. Тай! — сказала она. Нечто в этом роде она говорила минимум дважды в неделю. Я сморщил нос и ответил обычным:

— Ты и сама не так уж плоха, старушка!

Несчастье, которое принесла в наш дом ее болезнь, было непреходящим. И будет всегда. Для нее это вечное, неизбывное состояние. Для меня существовали выходы, например Гейл. И когда я пользовался ими, то испытывал не только обычное для неверного мужа чувство вины — я знал, что совершаю предательство. Элизабет не могла покинуть поле битвы, а я, когда становилось совсем невмоготу, ускользал и оставлял ее сражаться в одиночестве...

* * *

На следующий день в девять утра Дерри Кларк посадил Мэдж и троих ребятишек Ронси в свой «Остин» и повез их в Портсмут, а оттуда паромом на остров Уайт.

В полдень я прибыл на ферму в машине с прицепом, которую одолжил в городе у одного приятеля. Ронси скрепя сердце расстался с Тиддли Помом и загрузил второе стойло прицепа мешками с овсом и тюками сена; кроме того, он умудрился сунуть туда седло и уздечку, а также дюжины три яиц и бутыль пива в плетенке. Описание режима питания и тренировок заняло у него четыре страницы, причем сплошь и рядом строчки были жирно подчеркнуты красным карандашом. Раз шесть я пообещал ему, что обязательно заставлю тренера следовать инструкциям до последней запятой.

Пэт с кривой ухмылкой помогал при погрузке и, видно, ничуть не огорчался, что расстается с лошадью. Заметив, что я смотрю на него, он метнул в мою сторону преисполненный иронии взгляд и когда проходил мимо, шепнул:

— Пусть на своей шкуре почувствует, как это бывает.

Безутешный Виктор Ронси стоял посреди захламленного двора, провожая последним взглядом свое сокровище, а я выехал за ограду и медленно повел фургон по узким дорогам Эссекса на запад, к Беркширу. Миль через пять я притормозил у телефонной будки и набрал номер Западной школы искусств.

— Вот уж сюрприз так сюрприз... — сказала Гейл.

— Да, — согласился я. — Как насчет воскресенья?

— М-м... — Она задумалась. — А как насчет завтра?

— А что, разве завтра нет занятий?

— Да нет, я хочу сказать — завтра ночью...

— Завтра... на всю ночь?

— Так как, сможешь?

Я так глубоко вздохнул, что заныли ребра. Все зависело от того, сможет ли остаться миссис Вудворд, иногда она соглашалась.

— Тай, ты меня слышишь?

— Я думаю...

— О чем?

— Что сказать жене.

— Ты меня убиваешь! Так да или нет?

— Да, — вздохнув, ответил я. — Где?

— В гостинице, надо полагать.

— Хорошо, — согласился я. Я узнал, когда она заканчивает занятия, и мы договорились встретиться на станции Кингс-кросс.

Набрав домашний номер, я услышал голос Элизабет:

— Тай? Ты где?

— На шоссе. Все в порядке. Просто я забыл спросить миссис Вудворд, сможет ли она побыть с тобой завтра ночью... Мне надо поехать в Ньюкасл на подготовку к воскресным скачкам... «Дрянь, — подумал я, — подлая, вонючая дрянь. Лживая, низкая гадина».

Я с тоской прислушивался к обрывкам разговора в трубке, и настроение ничуть не улучшилось, когда она ответила:

— Она говорит, что согласна. Тай, все в порядке. Вернешься домой в субботу?

— Да, милая. До вечера.

— Хорошо.

— До вечера. — По ее голосу я почувствовал, что она улыбается.

— Пока, Тай. До вечера.

На всем остальном пути к конюшням Нортона Фокса я мучился угрызениями совести, сожалея о содеянном. И зная, что встречу с Гейл отменять не буду. У самого Беркшира у меня чудовищно разболелась голова.

Нортон Фокс с любопытством заглянул в прицеп, припаркованный на частной стоянке возле его дома.

— Так это и есть знаменитый Тиддли Пом?.. Да, нельзя сказать, что он производит сильное впечатление.

— Так и есть, — кивнул я. — Спасибо, что согласился принять его.

— Всегда рад помочь. Поставлю его в стойло рядом с Зигзагом. Тогда Сэнди Виллис сможет присматривать сразу за обоими.

— Надеюсь, вы не сказали ей, кто он? — озабоченно спросил я.

— Конечно нет. — Он снисходительно улыбнулся. — Купил недавно в Кенте иноходца... Пока еще не забрал. Сэнди и другие ребята будут думать что это он и есть.

— Прекрасно.

— Пойду скажу старшему конюху, чтобы он отвел машину во двор и занялся разгрузкой. А вы зайдите в дом на чашку чая.

Я опрометчиво согласился, с запозданием вспомнив тот черный чай, которым меня угощали в прошлый раз.

— Ну вот, опять то же самое, — пожаловался Нортон. — Моя домоправительница чудовищно экономна, ее невозможно заставить приготовить по-настоящему крепкий чай.

— Что, фотографы из «Тэлли» были у вас? — спросил я, когда он налил себе чашку и уселся напротив.

Он кивнул:

— Сделали с Сэнди Виллис кучу снимков, чем привели ее в полное смятение.

Он предложил мне половину довольно черствого на вид фруктового пирога и, когда я отказался, сам откусил огромный кусок.

— Эта ваша статья в воскресном номере, — выдавил он через набитый смородиной рот, — должна произвести кое-где впечатление разорвавшейся бомбы.

— Гм... Надеюсь.

— Краткий... мой чемпион по стипль-чезу... он ведь точно был одним из тех нестартеров. Это ясно. Хоть вы и не назвали его прямо.

— Да, это он.

— Тай, а вы узнали, почему Дэмбли снял свою лошадь, а потом вообще бросил заниматься этим делом?

— Я не имею права говорить об этом, Нортон.

Склонив голову набок, он выслушал ответ и кивнул:

— Что ж, когда-нибудь потом скажете.

Я улыбнулся:

— Только в том случае, если с рэкетом будет покончено.

— А вы не сворачивайте с дороги, так оно и будет. Если и дальше разоблачать их перед публикой, в предварительные ставки перестанут верить, и мы перейдем на американскую систему, где все деньги поступают только в день скачек, ни минутой раньше. У них ведь это делается именно таким образом?

— Легально да.

Большими глотками он осушил чашку.

— Тогда и посещаемость сразу подскочит.

— И размер денежного вознаграждения тоже. Помните, как один их жокей, чемпион прошлого года, разом отхватил свыше трех миллионов долларов? Гордон Ричард небось рыдал от зависти.

Я поставил недопитую чашку на стол и поднялся.

— Пора, Нортон. Надо ехать. Еще раз спасибо за помощь.

— Готов на все, лишь бы не повторился случай с Кратким.

— Счета на все расходы посылайте в «Блейз».

Он кивнул:

— И каждый день звонить в спортивный отдел и докладывать вам, или Дерри Кларку, или тому человеку по имени Люк-Джон?

— Совершенно верно. Да, тут вот еще инструкция Виктора Ронси. В вечернюю кормежку давать Тиддли Пому яйца и пиво.

— Я знал одного владельца, так он посылал своему жеребцу шампанское.

Я отвел трейлер к дому приятеля, сел там в свой фургон и поехал домой. Десять минут седьмого... У миссис Вудворд была рекордная неделя по части переработки. Наверное, поэтому она приготовила на ужин цыплят «по-королевски» и оставила их теплыми в духовке. Я поблагодарил ее.

— Не за что, мистер Тайрон. Всегда рада служить. Пока, милая. До завтра. Приеду с вещами чтобы заночевать.

Я поцеловал Элизабет, разлил напитки, съел цыплят, посмотрел телевизор и понемногу снял напряжение. После ужина надо приниматься за воскресную статью. Желание заниматься этим равнялось нулю и ниже. Я направился в кабинет с намерением сочинить сдержанное продолжение воскресного опуса с подтекстом вроде «не стоит подпиливать сук, на котором сидишь». Но уже после первых строчек намерение это испарилось. Чарли Бостон и тот иностранный джентльмен в «Роллсе» вряд ли придут в восторг.

Утром, перед тем как ехать в редакцию, я собрал сумку с вещами, а Элизабет напомнила, чтобы я захватил будильник и чистую рубашку.

— Терпеть не могу эти твои отъезды, — сказала она. — Знаю, ты ездишь нечасто, во всяком случае, гораздо реже, чем должен. Я знаю, что в самые отдаленные места почти всегда посылают Дерри, и чувствую себя виноватой: ведь его жена остается совсем одна с крошечными детьми.

— Не печалься, — улыбнулся я. — Дерри обожает ездить.

Я почти уже верил, что сегодня дневным поездом отправлюсь в Ньюкасл. До встречи с Гейл оставались долгие часы, она казалась мне нереальной. Я три раза чмокнул в щеку Элизабет — ужасно не хотелось оставлять ее...

* * *

Приехав в редакцию, я обнаружил, что ни Люка-Джона, ни Дерри на месте нет. Секретарша протянула мне большой конверт, который, по ее словам, доставили в среду, как только я ушел. Я вскрыл его. Гранки статьи в «Тэлли», их следует вычитать и немедленно отослать обратно.

— Вчера они звонили вам два раза. Статья идет в набор сегодня вечером. Просили срочно позвонить.

Я прочитал гранки. Арнольд Шенкертон внес кое-какие поправки, его несколько педантичный подход к грамматике ощущался почти в каждой строчке. Я вздохнул. Правки мне не понравились.

— К сожалению, мы торопились, и нам пришлось напечатать статью, так как мы не дождались от вас никакого ответа, — сказал он прекрасно поставленным тенором и одновременно раздраженным и извиняющимся тоном.

— Это моя вина. Я только что получил гранки.

— Понимаю. Что ж, после того как я над ней поработал, читается прекрасно, не так ли? Мы вполне довольны. Думаю, она будет иметь успех. Они очень ценят такую доверительную, немного интимную манеру изложения.

— Я рад. А нельзя выслать мне экземпляр?

— Буду иметь в виду, — учтиво ответил он. Вероятно, придется самому покупать этот номер в киоске. — Теперь назовите ваши расходы. Надеюсь, они невелики?

— Ага, — согласился я. — Самые пустячные.

Люк-Джон и Дерри вошли, как только я повесил трубку. Люк-Джон, не потрудившись даже пожелать мне доброго утра, протянул лапу за воскресным подношением. Я вытащил статью из кармана и передал ему. Он развернул сложенные листочки и быстро пробежал их глазами.

— Гм, — произнес он наконец. — Ожидал большего.

Дерри взял второй экземпляр и тоже прочитал.

— Еще немного, и Тай сожрал бы их с потрохами, — не согласился он.

— Неужели нельзя подчеркнуть, что только «Блейз» известно местонахождение Тиддли Пома? — спросил Люк-Джон. — Ты только намекнул на это.

— Вы считаете, это так необходимо?

— Да, считаю. «Блейз» заслужила, так как оплачивает все расходы.

— А если кто-нибудь найдет его... то есть Тиддли Пома? — осторожно спросил я. — Хороши мы будем! Сами спрятали, похвалялись на каждом шагу, а потом выдали его местопребывание...

— Никто его не найдет. Об этом знаем мы трое и Нортон Фокс. Вернее, только вам и Фоксу точно известно, где находится лошадь. Только вы и Фокс способны определить, которая из шестидесяти лошадей его конюшни является Тиддли Помом. Но вы же никому его не выдадите! Так кто же его найдет? Нет-нет, Тай, этой статье необходимо придать совершенно определенный характер. «Блейз» отвечает за безопасность лошади, и только «Блейз» известно, где она находится.

— Вряд ли это понравится Чарли Бостону, — заметил Дерри, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что ж, придется Чарли Бостону скушать и это, — нетерпеливо произнес Люк-Джон.

— Я хочу сказать, — продолжал Дерри, — что Бостон может натравить своих головорезов на Тая за то, что он наплевал на их предупреждение не совать нос в эти дела.

Свой человек, Дерри, вот кто настоящий друг!

Секунды на две, не больше, Люк-Джон призадумался, потом покачал головой:

— Не посмеют!

— А даже если и посмеют, — вставил я, — то вы получите прекрасный материал для новой статьи, и газета будет продаваться еще лучше.

— Совершенно верно, — автоматически произнес Люк-Джон, но тут же спохватился и подозрительно посмотрел на меня. — Это что, шутка?

— Маленькая, — вздохнул я и улыбнулся.

— Тогда измени предисловие, Тай. Придай ему стопроцентно оригинальный характер. — Он взял карандаш и перечеркнул первый абзац. Прочел следующий, задумчиво потер кадык, оставил как есть. Урезал следующий кусок. Перевернул страницу.

Дерри с сочувствием следил за тем, как растет число карандашных пометок. С его материалами это тоже случалось частенько. Люк-Джон прочел текст до конца и вернулся к началу, поясняя каждую поправку. Он постепенно превращал мой довольно безобидный оригинал в орудие убойной силы.

— Вы что, погибели моей захотели? — спросил я.

Полдня пришлось провести за обработкой статьи. Вариант, который в конце концов пропустил Люк-Джон, являл собой некий компромисс между его и моей точками зрения. Люк-Джон сам отнес текст главному редактору, сидел там, пока тот читал, и вернулся с видом победителя.

— Ему понравилось. Сказал, что это замечательный материал. И вчерашняя статья Дерри по итогам гандикапа тоже понравилась. Он говорит, что спортивный отдел вносит ценный вклад в работу всей газеты.

— Вот и чудесно, — весело заметил Дерри. — Как насчет очередной прибавки?

— Самое время пропустить по кружечке пива, — взглянув на часы, предложил Люк-Джон. — Идешь с нами, Тай?

— Нортон Фокс еще не звонил.

— Так позвони ему сам.

Я позвонил Фоксу. Тиддли Пом чувствовал себя превосходно, ужинал с аппетитом, устроен со всеми удобствами. Утром пробежал около мили, и никто не взглянул на него.

Поблагодарив его, я сообщил эти сведения Ронси, который, мне показалось, был одновременно и возбужден, и опечален.

— Ох, не нравится мне все это, — несколько раз повторил он.

— Что же, хотите держать его у себя на ферме, подвергая такому риску?

Помолчав, он сказал:

— Нет, пожалуй, нет. Но мне это не нравится. Не забудьте позвонить вечером. Весь день я на скачках в Кемптоне.

— Вам позвонит редактор спортивного отдела. И не волнуйтесь так.

Он опустил трубку, пробурчав нечто вроде «хм»: Люк-Джон и Дерри уже выходили из комнаты, я догнал их, и мы отправились перекусить.

— Прошло всего две недели со дня смерти Берта Чехова, — заметил Дерри, раскачиваясь на табуретке у стойки, — и всего десять дней назад мы догадались об этом рэкете с нестартерами. Забавно...

Куда уж забавнее! А до скачек на Золотой кубок осталось еще восемь дней. В понедельник, решил я, буду отсиживаться дома, в безопасном месте.

— Заруби себе на носу, — сказал я Дерри. — Никому не давать номер моего телефона.

— Чего ты вдруг?

— Вспомнил о Чарли Бостоне. Моего адреса нет в телефонной книге.

— Ни я, ни Дерри никому твой адрес давать не собираемся! — с раздражением отчеканил Люк-Джон. — И прекрати сейчас же. Тай, а то можно подумать, что ты действительно трусишь!

— Ну и думайте на здоровье, — согласился я, и они весело расхохотались.

Дерри, понятное дело, был доволен, что я вместо Кемптона вызвался ехать в Ньюкасл, раз в кои-то веки оставив ему Лондон.

— А удобно тебе? — смущенно спросил он. — Я имею в виду твою жену...

Я успокоил его, сказав, что думает по этому поводу Элизабет. Люк-Джон не преминут справиться:

— Как она?

И я ответил:

— Прекрасно.

Остаток дня я проболтался в редакции. Люк-Джон был занят сначала с футбольным обозревателем, потом с корреспондентом из гольф-клуба.

А Дерри вдруг решил рассказать, как он отвозил ребятишек Ронси на остров Уайт.

— Крикливые, чертенята, — неодобрительно проворчал он. — И мать совершенно не в силах с ними сладить. Да и вообще она спит на ходу. Только чудом никто из них не свалился с парохода, если учесть, что Тони все время перевешивался через борт, желая посмотреть, как работают лопасти гребного колеса. Я сказал, что они под водой и потому их не видно. Но ему что говори, что нет — как об стенку горох!

Я сочувственно хмыкал, с трудом сдерживая смех.

— Вот радости-то было, наверное!

— Еще бы! Шутишь, что ли, — вместо школы каникулы у моря. Тони заявил, что хочет купаться, неважно, что сейчас ноябрь. Мамаша и не пыталась его удерживать. В конце концов они устроились в пансион. Думаю, нам придется оплачивать астрономические счета за разные разрушения. Им показалось ужасно забавным, что они будут жить под фамилией Робинзонов. «Лучше и не придумаешь, — сказали они. — Теперь мы будем делать вид, что живем далеко, на необитаемом острове.» Честно сказать. Тай, перед самым отъездом я почувствовал, что дошел до ручки.

— Переживешь. Тебе еще предстоит вывозить их оттуда.

— Только не я! — нервно воскликнул он. — Теперь твоя очередь.

Ровно в четыре я взял чемодан и поехал на станцию Кингс-кросс. Поезд на Ньюкасл отправлялся в пять. Я видел, как он отошел от платформы.

В пять сорок Гейл в элегантном темно-синем пальто с кремово-белым чемоданом в руке вышла из подземки. Несколько человек обернулись ей вслед а мужчина, который тоже очень долго ждал кого-то рядом со мной, не сводил с нее глаз, пока она не подошла вплотную.

— Привет, — сказала она, — извини, что опоздала.

— Ерунда.

— Я вижу, — сказала она с плохо скрываемым торжеством в голосе, — проблему с женой удалось уладить.

Глава 9

В теплой тьме она шевельнулась возле меня, я еще крепче прижал ее к груди и зарылся носом в нежно пахнущие духами волосы.

— Всегда что-нибудь новое, — сонно сказала она. — Сломанные ребра — это...

— Я их не чувствую.

— Врешь, чувствуешь. Как это случилось?

— Что?

— Где ты так разукрасился?

— Один спор проспорил.

— Ничего себе спор. Должно быть, целая дискуссия.

Я улыбнулся в темноту.

— Тай!

— А?

— А нельзя нам остаться здесь на уик-энд?

— Мне придется передать по телефону сообщение из Ньюкасла. Это нельзя отменить.

— Черт бы побрал «Блейз»!

— Но есть еще воскресенье...

— Да здравствует гольф-клуб!

Довольно долго мы лежали молча. Сон надвигался на меня тяжелой волной, я пытался побороть его. Так мало в моей жизни часов, подобных этим... Разве можно их тратить на сон!

Для Гейл время не было столь драгоценным. Ее голова соскользнула мне на руку, легкое дыхание согревало грудь. Я вспомнил, как Элизабет, точно так же свернувшись клубочком, лежала подле меня в те давние дни, и впервые подумал о ней без чувства вины, а с печалью и сожалением.

Гейл проснулась сама и схватила меня за руку — взглянуть на светящийся циферблат.

— Не спишь? Уже без десяти шесть.

Я успел на восьмичасовой за десять секунд до отхода. Холодное и сырое утро, глухой лязг и шум, невнятные обрывки объявлений, из-под колес паровоза со свистом вырывался пар. Озябшие сонные пассажиры сплошной массой торопились куда-то этим типично английским утром.

Такой же озябший и с сонными глазами, я поплелся в вагон-ресторан привести себя в норму чашкой крепкого черного кофе, однако и он не помог избавиться от тягостного чувства уныния и подавленности, охватывавшего меня всякий раз после свидания с Гейл. Я вспомнил, что оставил ее спящей в тепле и уюте на мягкой постели, вспомнил, как она говорила, что воскресенье уже завтра. Воскресенье завтра — это несомненно, но предстояло прожить еще субботу. Сейчас, в этом состоянии, она казалась мне бесконечной.

Четыре с половиной часа езды до Ньюкасла. Я проспал большую часть пути, а когда не спал вспоминал вечер и ночь, которые мы провели вместе. Мы сняли комнату в маленькой гостинице у вокзала, и я записался в регистрационной книге под фамилией мистер и миссис Тайрон. Никто не проявил к нам особого интереса, портье показал нам неуютную, но чистую комнату, дал ключ, спросил, не желаем ли мы, чтобы утром подали чай, извинился, что у них не готовят обед, и сообщил, что неподалеку имеется несколько приличных ресторанов. Я заплатил вперед, сказав, что боюсь опоздать на утренний поезд. Мне улыбнулись в ответ и поблагодарили, не задавая лишних вопросов. Невозможно понять, догадались они о чем-нибудь или нет.

Мы немного поболтали, потом пошли выпить в бар, а оттуда — в индийский ресторан, где очень долго сидели — но ели мало — и еще дольше пили кофе. Гейл сохраняла обычно присущий ей независимый и непринужденный вид и в окружении людей того же цвета кожи резко выделялась поразительной красотой. Я, бледнолицый, оказался в меньшинстве. Заметив это, она сказала:

— Думаю, для таких, как я, Лондон — лучшее место в мире.

— Наверное, не только для таких.

Она покачала головой:

— Именно для людей смешанной расы. Во многих странах я была бы аутсайдером. И никогда не смогла бы получить такую работу.

— Не замечал, чтобы тебя хоть как-то угнетало твое происхождение, — сказал я.

— Я принимаю его как данность. Честно говоря, даже не знаю, хотела бы я родиться чисто белой или черной. С тобой мне легко, потому что тебе это безразлично.

— Ну нельзя сказать, чтобы ты была мне совсем уж безразлична, — улыбнулся я.

— Черт возьми, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебе все равно, цветная я или нет.

— Ты цветная и такая красивая. Потрясающее сочетание!

— Я серьезно, — жалобно произнесла она.

— И такая гладкая и блестящая, до самой последней жилочки!

— Если ты хочешь сказать, что и сердце у меня твердое как камень, тогда, пожалуй, ты прав.

— И в один прекрасный день ты бросишь меня не моргнув глазом?

— А мы расстанемся? — В голосе ни волнения, ни печали.

— А как ты думаешь?

— Я думаю, ты вряд ли бросишь свою жену ради меня. — Вот так, просто, откровенно, без лишних слов и разных экивоков... — Ведь не бросишь?

Я ответил не сразу:

— Я никогда не оставлю ее.

— Так я и думала. В таких делах предпочитаю откровенность. Тогда, по крайней мере, довольствуешься тем, что имеешь, и не ждешь большего. Ставка сразу на двух лошадей.

— Не понимаю...

— Страхуешь себя от возможных потерь. Люди, жаждущие невозможного, всегда страдают. Они глубоко, по-настоящему несчастны. Это не для меня.

— Что ж, если тебе удастся обойтись без страданий, считай, что ты счастливее многих.

— Буду стараться изо всех сил.

Однажды все это благоразумие разлетится в пух и прах под напором сильного чувства. Мне не хотелось, чтобы это случилось, пока она со мной. Меня вполне устраивал характер наших нынешних отношений. И я мечтал, чтобы все оставалось по-прежнему. Мы будем встречаться до тех пор, пока она не станет требовать чего-то большего. И поскольку Гейл прекрасно понимала это, у нас имелся реальный шанс не сорваться с натянутой проволоки.

За кофе мы вновь, как и раньше, заговорили о деньгах. Гейл пожаловалась, что ей их никогда не хватает.

— А кому хватает? — спросил я, вполне разделяя ее чувства.

— Ну, твоей жене, например... — В ее голосе я уловил слабый оттенок язвительности, немедленно подавивший во мне естественное желание отрицать. — Прости, — сказала она почти тотчас же. — Мне не следовало этого говорить. Неважно, что она там имеет. Я рассуждаю о том, чего не хватает мне. Ну, скажем, своей машины, машины спортивного типа, чтобы не приходилось каждую минуту одалживаться у Гарри. И собственной квартиры, светлой и солнечной, с окнами в парк. И чтоб не считать каждого пенни. И чтобы я могла покупать своим друзьям шикарные подарки. И иногда слетать в Париж на несколько дней, а отпуск провести в Японии...

— Тогда тебе не худо было бы выйти замуж за миллионера, — посоветовал я.

— Я и собираюсь!

Мы рассмеялись, но в глубине души я понимал, что она говорит серьезно. Мужчину, с которым она в конце концов не захочет расставаться, наверняка ожидают проблемы с добавочным подоходным налогом. Интересно, что бы она подумала, если в узнала, что денег у меня ровно столько, чтобы заплатить за обед и номер в гостинице, поскольку с помощью гонорара из «Тэлли» я рассчитывал заткнуть самые вопиющие дыры в семейном бюджете. Что бы она подумала, если в узнала, что на руках у меня беспомощная, парализованная жена без гроша в кармане, а вовсе не богачка?.. Возможно, узнав об этом, она постаралась бы отделаться от меня как можно скорее.

Однако мне хотелось оттянуть этот момент по мере сил и возможностей.

* * *

На первый заезд в Ньюкасле я опоздал и добрался до ложи прессы только к середине второго. Деликатно прозондировав почву у коллег-журналистов, я узнал, что в скачках с препятствиями, во время которых я пытался убедить водителя такси поднять ставку до двадцати, ничего сенсационного не произошло. Люк-Джон ни о чем не догадается.

После четвертого заезда я продиктовал по телефону краткое сообщение, а после пятого, во время которого один из ведущих жокеев сломал ногу, передал второе.

Перед самым концом соревнований кто-то тронул меня за руку. Я обернулся: Колли Гиббоне. Вид у него был смущенный и раздосадованный.

— Послушайте, Тай, окажите мне одну услугу.

— Какую именно?

— Вы ведь поездом приехали? Первым классом?

Я кивнул: по этой части в «Блейз» не скупились.

— Тогда поменяемся обратными билетами. — Он вытащил из кармана узкую книжечку, которая оказалась билетом на самолет от Ньюкасла до Хитроу. — Тут затеяли какую-то дурацкую встречу, надо идти сразу после скачек, — объяснил он. — И я никак не поспеваю на самолет. Причем узнал об этом только сейчас... и все это чертовски неудобно. Но поезд идет позднее. А мне непременно надо сегодня же вернуться в Лондон.

— Договорились, — согласился я. — Я не против.

Он улыбнулся, но хмурое выражение не сошло с его лица.

— Спасибо! И вот вам ключи от машины. Она на стоянке, напротив небоскреба «Европа». — Он сообщил мне номер машины и объяснил, где ее найти. — Поедете на ней домой.

— Уж лучше доеду до вашего дома и там оставлю, — сказал я. — Тогда не надо будет возиться с ней завтра.

— Ну, как вам удобнее...

Я кивнул и протянул ему свой билет.

— Здесь живет один мой приятель, он должен был подкинуть меня до аэродрома. Попрошу его отвезти вас.

— Есть новости от жены? — спросил я.

— Да в том-то и дело... Она написала, что нам надо попробовать начать все сначала. Сегодня вечером возвращается домой. Если я не приеду к ночи, начнутся подозрения, и она снова уйдет.

— Может, плюнуть на эту встречу? — посоветовал я.

— Не могу, обязали быть. Да теперь и неважно, вы так помогли мне... Уж будьте другом до конца. Передайте ей, если застанете дома, что я скоро приеду.

— Непременно передам.

Приятель Гиббонса подвез меня до аэродрома, я долетел до Хитроу, разыскал машину, приехал в Хэмпстед, все объяснил миссис Гиббоне, которая обещала ждать, и, к радости Элизабет и неудовольствию миссис Вудворд, вернулся домой на два с половиной часа раньше срока.

Воскресное утро. Мать Элизабет не приехала. Десять пятнадцать. Десять тридцать. Ее нет. В одиннадцать позвонили с фермы и сообщили, что моя теща лежит в постели с каким-то вирусным заболеванием, нет, ничего серьезного, не беспокойтесь, она позвонит дочери, как только ей станет немного получше.

Все это я изложил Элизабет.

— Что ж, — сказала Элизабет с философским спокойствием, — мы тихо и уютно проведем день вдвоем...

Я улыбнулся ей, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

— А как ты думаешь, не согласится ли Сью Дэвис побыть с тобой минутку, пока я сбегаю за виски?

— Надо попросить, она сама купит.

— Да я хочу немного поразмяться.

Она понимающе улыбнулась и позвонила Сью. Та появилась в двенадцать в джинсах, перепачканных мукой.

Я добежал до ближайшего автомата и набрал номер Хантерсонов. Телефон звонил и звонил, но никто не ответил. Уже ни на что не надеясь, я узнал номер станции в Вирджиния-Уотерс и позвонил туда. Нет, ответили мне, никто не заметил никакой молодой дамы, ожидавшей в автомобиле на стоянке. И утром тоже не видели. Я опять позвонил Хантерсонам. Тот же результат.

Я вяло дошел до ближайшей пивной и купил виски, потом попробовал позвонить еще раз по телефону, установленному в маленьком холле. Ни ответа. Ни Гейл.

Я пошел домой.

Сью Дэвис читала Элизабет мою статью в «Блейз».

— Не в бровь, а в глаз, — радостно прокомментировала она. — Должна сказать тебе, Тай, не ожидала, что ты способен подложить такую бомбу!

— А почему бы нет? — весело спросила Элизабет с плохо замаскированным беспокойством. Ей ужасно не хотелось, чтобы меня принимали за слабохарактерного человека только потому, что я отдаю ей все свободное от работы время. Она никогда никому не рассказывала, как много я делаю для нее, постоянно притворяясь, что миссис Вудворд полностью взяла все заботы в свои руки. По-видимому, она считала, что это может показаться кому-то недостойным мужчины. На людях я должен выглядеть лихим, никогда не притрагивающимся к грязной посуде парнем. И так как я всегда хотел угодить ей, то исправно играл эту роль, пока мы с ней не оставались наедине.

— Да нет, он в порядке, — запротестовала Сью и внимательно посмотрела на меня. — Все нормально.

— И вообще, что ты хотела этим сказать? — Элизабет по-прежнему улыбалась, ожидая ответа.

— О... да только то, что наш Тай такой тихий, спокойный, а этому... — показала она на газету, — палец в рот не клади. — Склонив голову набок, она оценивающе посмотрела на меня, потом повернулась к Элизабет и, движимая лучшими намерениями, сказала: — Этот такой мягкий, а тот твердый как камень.

— И ничуть не мягкий, — уловив в смехе Элизабет оттенок огорчения, возразил я. — Когда тебя здесь нет, я швыряю ее по комнате, а каждую пятницу ставлю фонарь под глазом. — Элизабет успокоилась, ей понравился мой ответ. — Оставайся, выпей с нами, — предложил я Сью, — раз уж я бегал за виски.

Но Сью отправилась домой допекать свой йоркширский пудинг, а я, не желая обсуждать произошедший разговор, поспешил на кухню готовить омлет. Элизабет очень любила омлеты и с помощью нового электроблока успешно расправлялась с ними сама. Я немного помог ей, когда ее рука устала. Потом сварил кофе и закрепил кружку в держалке.

— А ты и вправду знаешь, где спрятана лошадь? — спросила она.

— Тиддли Пом? Да, конечно.

— Где же?

— Страшная тайна, покрытая мраком. Никому не могу сказать, даже тебе.

— Ну скажи, Тай, миленький, пожалуйста! — настаивала она. — Ты же знаешь, я не проболтаюсь.

— Ладно, скажу в следующее воскресенье.

Она сморщила нос.

— Спасибо и на этом. — Насос поднимал и опускал ее грудь, нагоняя воздух в легкие. — Надеюсь, никто не попытается... заставить тебя... проговориться? Рассказать, где находится лошадь? — Снова тревога, снова беспокойство. Она не могла быть иной. Она постоянно ходила по краю пропасти в ожидании чего-то, что может окончательно погубить ее.

— Конечно, нет, дорогая. Как им это удастся?

— Не знаю, — сказала она, но глаза ее были полны страха.

— Не волнуйся, — с улыбкой произнес я. — Если мне станут угрожать чем-нибудь действительно ужасным, я быстренько скажу, где эта лошадь. Ни один самый лучший на свете скакун того не стоит. Вспомни Дэмбли. Никто не станет жертвовать собой или благополучием близких ради участия лошади в скачках.

Элизабет уловила в моем тоне искренность и успокоилась. Мы включили телевизор и стали смотреть какой-то чудовищно старый фильм, нагнавший на меня смертельную тоску. Три часа. Я был бы уже на пути домой, если б поехал в Вирджиния-Уотерс. И еще пятница... Редкий, неожиданный подарок. Однако плохо, что аппетит, как кто-то сказал, приходит во время еды. Следующее воскресенье казалось невероятно далеким, словно я смотрел на него в телескоп с другого конца.

Выпивка, ужин, уход за Элизабет, постель. Никто не зашел, никто не звонил. Пару раз, когда я лежал в кресле, мне пришло в голову, что вызов, брошенный жуликам в статье, должно быть, расшевелил где-то огромное осиное гнездо.

Гудите, гудите, хлопотливые маленькие осы. Летайте вокруг «Блейз». Только не жальте меня.

* * *

Понедельник я провел в хлопотах по дому. Мыл фургон, писал письма, ходил покупать себе носки, не приближался к поездам, идущим на скачки в Лестер.

Два раза звонил Дерри и сообщил: (а) Тиддли Пом процветает, и (б) ребятишки Ронси прислали ему пачку мятной жвачки.

— Ты здорово заработал, — сказал я.

— Да вообще-то они неплохие ребята...

— Представляю, с каким удовольствием ты поедешь их забирать!

Он прищелкнул языком и повесил трубку. Во вторник утром я пошел на работу. Был один из тех темноватых ноябрьских деньков, когда воздух насыщен влагой с кисловатым привкусом надвигающегося тумана. В одиннадцать утра еще ярко горели фонари. По Флит-стрит спешили люди, злобно присматриваясь друг к другу, словно вычисляя, кто сегодня сломает себе шею где-нибудь на повороте или лестничной ступеньке, а один человек покупал специальные спички для слепых.

Настроение у Люка-Джона и Дерри было под стать погоде.

— Что случилось? — скромно спросил я.

— Ничего не случилось, — ответил Дерри.

— Так в чем же дело?

— Где реакция? — сердито проворчал Люк-Джон. — Ни письма. Ни звонка. Впрочем, может, парни Бостона звонили тебе и угрожали?

— Нет, не звонили.

Спортивный отдел погрузился во мрак. Только я нисколечко не огорчался, что статья провалилась с треском. Если только это действительно так. Пока еще рано делать какие-либо выводы. И я высказал им свои соображения.

— Будем надеяться, что ты прав. Тай, — подозрительным тоном произнес Люк-Джон. — Будем надеяться, что все до сих пор не было простым совпадением... Берт Чехов и нестартеры... Хорошо, если «Блейз» не угробила столько времени и денег на Тиддли Пома напрасно.

— Случай с ребятами Чарли Бостона не был простым совпадением.

— Надеюсь, что нет. — Он проговорил это таким тоном, словно считал, что я толком не разобрался в намерениях ребят Бостона.

— А что, вашему другу из Манчестера удалось узнать что-нибудь новенькое о Чарли Б.? — спросил я.

Люк-Джон пожал плечами:

— Да так, в основном разговоры о том, что вся его сеть игорных лавок перешла к более крупному концерну. Однако на деле все по-старому. Во всяком случае, он на своем месте и сам заправляет всеми делами.

— Что за концерн?

— Не знаю.

На всякий случай мы позвонили в четыре крупнейшие букмекерские конторы Лондона, контролирующие целую систему игорных лавок по стране. Ни в одной из них не проявили интереса к приобретению лавок Чарли Бостона. Правда, в голосе одного из дельцов я уловил нерешительность, и, когда на него как следует нажали, он сообщил:

— Примерно год назад мы действительно закидывали удочку насчет этой покупки. И поняли, что одновременно ими интересуется какой-то иностранец. Но Бостон решил сохранить независимость и отклонил оба предложения.

— Благодарю вас, — сказал я, а Люк-Джон ехидно заметил, что я весьма далеко продвинулся в своем расследовании. И с яростью переключился на разбор целой груды писем, пришедших на статью одного из корреспондентов. А Дерри принялся заполнять бланки для скачек на второй день Рождества. Рабочая неделя со скрипом набирала ход. Вторник — день сплетен, среда — планирование, четверг — сочинение материалов, пятница — редактура, суббота — печатание. В воскресенье — выпуск «Блейз». А по понедельникам нашими статьями разжигали огонь в очагах или же заворачивали в них рыбу и картофельные чипсы. Бессмертие — не для журналистов.

Вторник был также днем выхода «Тэлли». Ни в редакцию, ни домой номера мне не прислали. Я дошел до ближайшего киоска, купил один экземпляр и вернулся.

Сногсшибательные фотографии, действительно высокого класса, и материал подан с толком. Следовало признать, что этот Шенкертон знал свое дело. Я даже простил ему вольное обращение с моим синтаксисом.

Позвонил в отдел доставки «Тэлли». Так и знал: они не высылают бесплатных экземпляров героям своих очерков, это не в их правилах. Но может быть, они все-таки сделают исключение? О, разумеется, давайте адрес, а счет вам пришлют. Я продиктовал шесть адресов: Хантерсонов, Ронси, Сэнди Виллис, Колли Гиббонса, Дермота Финнегана и Уилли Ондроя.

Дерри схватил журнал и начал просматривать мою статью со скоростью примерно с три раза меньшей, чем у Люка-Джона.

— Очень, очень глубоко, — с иронией произнес он, опуская журнал. — Сто пятьдесят морских саженей.

— И шестьдесят из них уйдет на оплату налогов.

— Кошмарная жизнь! Но если бы ты не наткнулся на Ронси, мы бы никогда не узнали о рэкете с нестартерами.

«И ребра были бы целы», — подумал я. Правда, худшее позади. Только кашель, чихание, смех и бег с препятствиями были крайне нежелательны. Я даже прекратил принимать таблетки. Еще неделя, и все окончательно пройдет.

— Пока! — кивнул я Дерри. Люк-Джон махнул веснушчатой рукой.

Зажав «Тэлли» под мышкой, я спустился в лифте и, выйдя на улицу, повернул к Стрэнду, к магазину деликатесов, где продавали австрийский яблочный пирог, который так любила Элизабет.

Купил пирог. Вышел на улицу. Услышал у самого уха голос и через пальто ощутил укол чем-то острым в области поясницы.

— Это нож, мистер Тайрон.

Я стоял не шевелясь. На самых людных улицах человека можно было заколоть на глазах у всех. Никто ничего не замечал, пока тело не падало на мостовую. Убийцы с удручающим постоянством растворялись в толпе.

— Что надо? — спросил я.

— Стоять на месте, не двигаться!

Стоять на тротуаре Флит-стрит с журналом и яблочным пирогом. На месте... Интересно, как долго стоять?

— Долго стоять? — спросил я.

Он не ответил. Но я знал, что он здесь, потому что нож находился на том же месте. Так мы простояли минуты две. У обочины бесшумно затормозил черный «Роллс». Задняя дверца распахнулась.

— Садитесь, — сказал голос за моей спиной.

Я забрался в машину. За рулем сидел шофер в черной униформе с крепкой прыщавой шеей. Человек с ножом последовал за мной и разместился рядом, на заднем сиденье. Взглянув на него, я понял, что где-то видел его раньше, только не мог вспомнить где. Аккуратно опустил пирог на пол. Откинулся. И мы поехали кататься.

Глава 10

Мы свернули на север к Олдвичу, затем по Друри-лейн доехали до Сент-Джайлз-серкус. Я не пытался удрать, хотя машина несколько раз останавливалась у светофора. Сосед настороженно косился в мою сторону глазом, а я все пытался вспомнить, где же видел его раньше, и не мог. Мы проехали по Тоттенхем-корт-роуд, завернули налево, направо, снова налево. Прямо к Риджентс-парк, где «Роллс» описал полукруг и плавно подкатил к турникету в зоопарке.

— Выходите, — мотнул головой мой попутчик.

Мы вышли из машины, и она тихо отъехала.

— Придется платить за вход, — заметил я.

Он бегло взглянул на меня, попытался одной рукой выудить из кармана мелочь, но не сумел, а расстаться с ножом не решался.

— Нет уж, — сказал он. — Вам платить за обоих.

Я заплатил, подавив усмешку. Он не выглядел страшным, как ни старался.

Мы прошли через турникет.

— Куда дальше? — спросил я.

— Прямо. Я скажу.

Зоопарк был почти пуст. В этот темный ноябрьский день сюда не подъезжали даже набитые школьниками автобусы. Над сетчатым вольером мрачно и пронзительно звенели птичьи голоса, а доска объявлений гласила, что кормежка грифов состоится в три часа.

Мужчина в темном пальто и черной фетровой шляпе сидел на скамейке возле открытого вольера для львов. Вольер был пуст. Теплолюбивые звери грелись где-то внутри, под лампами.

— Сюда, — кивнул мой попутчик.

Мы направились к скамейке. Мужчина в черной шляпе смотрел на нас. Каждая складка одежды, вся его поза, казалось, говорили о деньгах, власти и высоком общественном положении, а манере держаться с раздражающим превосходством мог позавидовать любой чиновник из Форин-офис.

— Были осложнения? — спросил он.

— Нет. — Человек с ножом был немногословен. Бледно-серые, холодные, как стратосфера, глаза помрачнели.

— Я недоволен вами, Тайрон. — Акцент довольно резкий, но трудно определимый. — Теперь оставьте нас, — сказал он человеку с ножом. — И ждите.

Мой неопределенного вида похититель в неопределенного цвета плаще коротко кивнул и зашагал прочь, и тут я почти вспомнил, где видел его. Воспоминание молнией пронеслось в голове, так и не успев оформиться.

— Вы сами решили приехать сюда? — ровным голосом проговорил мужчина в шляпе.

— И да и нет.

Он встал. Моего роста, но гораздо плотнее. Гладкая, желтоватого оттенка кожа, сеть морщинок в уголках глаз. Я заметил, что волосы у него довольно светлые, и подумал, что он примерно лет на пять-шесть старше меня.

— На улице холодно. Зайдем внутрь.

Я последовал за ним, и мы вошли в жилище больших кошек, где едкий, тревожный запах диких животных как нельзя более соответствовал происходившему. Я понял, чего он хотел. Не убить меня, нет, это можно было сделать на Флит-стрит или по дороге... Выведать тайну. Весь вопрос в том, какими средствами.

— Вас, кажется, не удивляет эта встреча? — спросил он.

— Мы ожидали... какой-то реакции. Были готовы к ней.

— Понимаю. — Он помолчал, обдумывая мои слова.

Скучавший тигр лениво, вприщурку следил за нами. Когти втянуты в подушечки лап, кончик хвоста слегка подергивается из стороны в сторону. Я оскалил зубы. Он отвернулся, сделал три шага вперед, три назад и заходил по кругу.

— Реакции на той неделе вам было недостаточно?

— Урок пошел на пользу, — заметил я. — Прямехонько вывел нас на Чарли Бостона. Хорошо, что вы заговорили об этом. Теперь вас можно приписать к числу его подручных.

Глаза его блеснули ледяной злобой.

— Бостон работает на меня!

Я опустил голову и не ответил. Если гордость его так легко уязвима, мне, пожалуй, удастся узнать от него гораздо больше, чем ему от меня.

— Когда мне рассказали об этой истории в поезде, я отнесся к ней неодобрительно. Впрочем, не уверен, что сейчас я думаю так же. — Снова ровный, спокойный голос воспитанного, интеллигентного человека.

— Так это не ваш приказ?

— Нет.

Я провел рукой по толстой металлической решетке, удерживающей посетителей на расстоянии четырех футов от клеток. Тигр выглядел ручным, добродушным, не способным убить. Разве может такой растерзать, искалечить, разодрать плоть до костей?

— Надеюсь, вы понимаете, что мы хотим узнать? — спросил вежливый тигр, стоявший рядом. — Мы хотим знать, где спрятана лошадь.

— Зачем? — Он смотрел на меня, прищурясь. Я вздохнул. — Что вам от этого толку? Неужели вы все еще всерьез намереваетесь помешать ей участвовать в скачках? Куда как разумней бросить все это дело, свернуть шатры и тихо убраться восвояси.

— Предоставьте решать это мне! — Снова гордыня выперла из него на целую милю.

Мне это не понравилось. К числу наиболее беспощадных врагов принадлежат именно те, кто боится упасть в грязь лицом.

— Где он?

— Тиддли Пом? — спросил я.

— Тиддли Пом. — Он произнес эти слова с особым отвращением. — Именно.

— В надежном месте.

— Мистер Тайрон, кончайте валять дурака. Не сможете же вы вечно прятать его от Чарли Бостона.

Я молчал. Тигр зевнул, обнажив полный набор желтоватых клыков. Ужасное зрелище...

— Ущерб, нанесенный вашему здоровью, в следующий раз будет куда ощутимее, — сказал он.

Я смотрел на него с любопытством. Неужели он всерьез думает, что меня можно сломить такой банальной угрозой? Он тоже смотрел на меня. Мое молчание, видимо, нисколько не впечатлило его. Сердце у меня замерло. За этим должно последовать что-то еще, что-то более существенное.

— Еще тогда, — заговорил он будничным, ровным тоном, — когда мне сообщили, что на следующий день после неверно истолкованного вами нападения вас видели на скачках в Пламптоне, я понял, что физическое давление в данном случае бессмысленно и лишь создает дополнительные трудности. Теперь я вижу, что не ошибся. Я дал указания подобрать другие ключи. И конечно же, их подобрали. И вы скажете нам, где находится лошадь.

Он достал черный бумажник крокодиловой кожи, вынул из него небольшой листок, сложенный пополам, и протянул мне. Я посмотрел. Он заметил, как исказилось мое лицо, и удовлетворенно кивнул.

Это была фотокопия счета из гостиницы, где мы с Гейл провели ночь. Мистер и миссис Тайрон, один двойной номер.

— Теперь вам ясно, мистер Тайрон, что, если вы хотите сохранить эту пикантную подробность жизни в тайне от жены, вы должны дать нам адрес.

Мысли вихрем завертелись у меня в голове, словно барахло в барабане химчистки, но ничего толкового я не придумал.

— Вы так спокойны, мистер Тайрон. Но вам же это крайне неприятно, не так ли? Так скажите нам.

Уверен, вам вовсе не хочется, чтобы жена подала на развод. А какие меры предосторожности принимались, чтобы обмануть ее... Это дает основание полагать, что она тут же вышвырнет вас за дверь, если узнает... — Он показал на счет. — Особенно, наверное, будет приятно узнать, что ваша любовница — цветная. Нам известно и о других свиданиях. Например, в прошлое воскресенье. И еще за неделю до этого. И вашей жене все расскажут, все. Богатая женщина этого не потерпит.

«Интересно знать, — в каком-то странном оцепенении подумал я, — за какую именно сумму Гейл продала меня?»

— Ну довольно, Тайрон. Адрес!

— Мне надо подумать, — вяло ответил я.

— Что ж, понимаю. Необходимо время, чтобы смириться окончательно. И оно у вас будет. Шесть часов. Ровно в семь вечера вы нам звоните. — Он протянул мне маленькую белую карточку с номером телефона. — Но шесть часов — это крайний срок. По истечении этого времени информация будет находиться на пути к миссис Тайрон, и никому не удастся приостановить ее. Вам ясно?

— Да, — ответил я. Тигр сел и закрыл глаза. Он мне сочувствовал.

— Так я и думал. — Он направился к двери. — Ровно в семь. Всего доброго, мистер Тайрон.

Легким, уверенным шагом он вышел из кошкиного дома, завернул за угол и исчез. У меня отнялись ноги. Я стоял, не двигаясь, весь во власти неясного, зыбкого ощущения непоправимого несчастья. Часть сознания, которая отказывалась верить в него, твердила, что, если я останусь вот так, неподвижно, на месте, беда минует меня. Нет, конечно, этого не произойдет. Но постепенно первое потрясение прошло, и я судорожно принялся искать лазейку.

Я медленно отошел от тигра, вышел на воздух и, углубленный в свои мысли, поплелся к воротам. Уголком глаза я заприметил моего похитителя в плаще. Стоя на боковой дорожке, тот заглядывал в явно пустой загон из плетеной проволоки, и вдруг, когда я выходил через турникет на улицу, меня словно громом ударило: я вспомнил, где видел его. Я даже остановился. Теперь надо было разобраться что к чему. Я видел этого типа на станции Кингс-кросс, когда ждал Гейл. Он стоял рядом, смотрел, как она выходит из метро и идет ко мне. Я искал ключ. И нашел.

Если он был на станции, значит, они следили за мной от самой «Блейз». И сегодня они сцапали меня у самых дверей «Блейз».

Медленно шагая по улице, я пытался осмыслить все это. Утром со станции Кингс-кросс я поездом отправился в Ньюкасл. Но обратный билет не использовал — отдал Колли Гиббонсу. Кружным путем вернулся домой и где-то на пути, сам того не ведая, может, еще на скачках, избавился от «хвоста».

Видимо, еще один человек следил за Гейл или же просто пришел к ней в гостиницу, когда я уехал. Пытаясь отбросить мысли о ее предательстве, я все же допускал, что такое возможно. Все зависит от суммы, которую ей предложили. Пожалуй, фунтов пятьсот — достаточное искушение для ее торгашеской душонки.

Никто, кроме Гейл, не мог взять счет из отеля. Никто, кроме Гейл, не знал о тех двух воскресеньях. Никто, кроме Гейл, не думал, что моя жена богата. Отсюда я хладнокровно сделал вывод, что значу для нее совсем немного. Точнее, почти ничего.

Я добрел до угла и инстинктивно повернул к дому. Лишь шагов через двадцать я осознал, что делать этого нельзя. Гейл не знала, где я живу! И не могла сказать им. Им неизвестно истинное положение дел с Элизабет, они считают ее богачкой, которая может выгнать меня на улицу. Сегодня утром они поджидали меня у дверей «Блейз»... Все тем же неспешным шагом я повернул направо.

Если мужчина в черной шляпе не знает, где я живу, это должен выяснить тот, в плаще. На углу я остановился и посмотрел назад, через густые ветви боярышника. Он поспешил следом. Так же медленно я двинулся дальше, потихоньку приближаясь к Флит-стрит.

Черная Шляпа блефовал. Он не мог сообщить Элизабет о Гейл, потому что не знал, где мы живем. Ни телефона, ни адреса в справочнике нет. Уже дважды я мог довести их до дверей своего дома, и лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств этого не произошло.

Но все равно, везение не может продолжаться вечно. Даже если я буду водить их за нос до конца скачек на кубок. В один прекрасный день они узнают мой адрес и сообщат ей все.

«Сперва тебя покупают, потом шантажируют», — так сказал Берт Чехов. Купили Гейл, шантажируют меня. Все сходится. На всем долгом пути к «Блейз» я размышлял о природе шантажа.

Люк-Джон и Дерри удивились, что я вернулся.

— У кого-нибудь из наших репортеров уголовной хроники есть свой человек в полиции? — спросил я.

— Кажется, у Джимми Сиенна, — ответил Дерри. — А в чем дело?

— Надо узнать владельца машины по номеру.

— Что, покушение на твой древний фургон? — равнодушно спросил Люк-Джон.

— Ага, стукнул и смылся, — кивнул я.

— Можно попробовать, — сказал Дерри с характерной для него готовностью помочь. — Давай номер, я разузнаю.

Я продиктовал ему номер «Роллса» Черной Шляпы.

— Номер лондонский, — заметил Дерри. — Это упрощает дело. — Он подошел к столу, над которым возвышался громадный, как гора, молодой человек с рыжей шевелюрой, и стал с ним совещаться.

Я дотянулся до телефона и с самым беззаботным видом, но с замиранием сердца набрал номер, который оставил Черная Шляпа. Было три восемнадцать. Из шести отпущенных мне часов прошло два.

Ответил удивленный женский голос.

— Вы уверены, что набрали правильно?

Я продиктовал ей номер.

— Да, верно. Как странно...

— Что странно?

— Видите ли, это будка телефона-автомата. Я только вошла и хотела позвонить, как вдруг эти гудки... Вы уверены, что у вас правильный номер?

— Не знаю, — сказал я. — А где находится эта будка?

— В подземке, на станции «Пикадилли».

Я поблагодарил ее и повесил трубку. Толку мало.

Подошел Дерри и сказал, что Джимми Сиенна делает все, что в его силах. Удачно, что сегодня вторник и заняться ему особенно нечем.

Тут я вспомнил, что номер «Тэлли» и яблочный пирог остались на полу в «Роллсе». Стал думать, стоит ли пойти и возместить потерю. Решил, что ничего страшного не случится, вышел на улицу и все купил. Старого знакомого в плаще я не заметил, но это не значило, что он не скрывается где-нибудь поблизости. А может, его подменил кто-то другой, кого я не знал в лицо.

Дерри сообщил, что приятель Джимми из полиции проверяет регистрационный номер. Я присел рядом на край стола и принялся грызть ногти.

Туман, весь день угрожавший пасть на город, медленно отступил. Только этого не хватало! Я начал обдумывать, как бы незаметно выбраться из редакции на ярко освещенную Флит-стрит.

Ровно в пять Люк-Джон объявил, что уходит домой, за ним с виноватым видом последовал Дерри. Я перебрался к столу Джимми Сиенна и принялся за ногти на новом месте.

Наконец, когда Джимми тоже поднялся, чтобы идти домой, зазвонил телефон. Он выслушал, поблагодарил и записал что-то на клочке бумажки.

— Вот держи, — сказал он мне. — Желаю удачи со страховкой. Она тебе пригодится.

Я прочитал, что было написано на листке. «Роллс» под этим номером был приписан к конторе под названием «Машины Лукулла напрокат».

Из «Блейз» я выбрался через крышу. «Тэлли», коробка с пирогом и больные ребра несколько осложняли задачу, но зато после кругосветного путешествия через вентиляционные шахты и перекрытия я спокойно вышел через пожарный выход в редакционное помещение соседней с нами газеты.

Никто не поинтересовался, что я здесь делаю. Я спустился на лифте в подвальный этаж и оказался в просторном гараже, где стояли ряды желтых фургонов, готовые доставить сырые, только что отпечатанные кипы газет к поездам и самолетам. Одного из шоферов я немного знал и попросил подвезти меня.

— Ладно, если вам в сторону Паддингтона.

— Как раз туда. — Мне любое направление годилось.

— Тогда полезайте.

Я влез, он загрузился и быстро выехал из гаража. У Паддингтона мы распрощались, и я поехал домой на метро, уверенный, что уж теперь никто не идет за мной следом.

У миссис Вудворд я отыграл две минуты, не чувствуя, впрочем, особого вкуса к игре. С половины седьмого до семи я, глядя на Элизабет, просидел в кресле со стаканом виски, стараясь унять беспокойство.

— Что-то случилось, Тай? — спросила она со свойственной ей обостренной чуткостью.

— Нет, милая.

Стрелки мчались по циферблату галопом. Ровно в семь я сидел абсолютно неподвижно, не делая ровным счетом ничего. В пять минут восьмого я поймал себя на том, что зубы мои стиснуты так крепко, что того гляди сотрутся в порошок. Я представил будку телефона-автомата на «Пикадилли», в которой стоит Черная Шляпа, человек в плаще или их шофер, ожидая моего звонка. Что значит Тиддли Пом по сравнению с душевным покоем Элизабет?! Но трубку я так и не снял. После семи стрелки едва ползли по циферблату.

В половине восьмого Элизабет с явно различимым в голосе страхом сказала:

— Тай, я знаю, что-то случилось. Ты никогда не был таким... таким мрачным.

Мне стоило невероятных усилий улыбнуться в ответ, но это ее не убедило. Я опустил глаза и проговорил с отчаянием и болью в голосе:

— Милая, ты очень огорчилась бы, если в узнала, что я... ну, в общем, взял и... переспал с одной девушкой?

Ответа не было. После невыносимо долгой паузы я заставил себя поднять глаза. По ее щекам текли слезы. Она делала судорожные глотательные движения, стараясь заговорить, и не могла.

По давным-давно сложившейся привычке я достал из коробки бумажную салфетку и вытер ей глаза — сама она не могла этого сделать.

— Прости меня, — бессмысленно повторял я — прости меня.

— Тай... — Ей никогда не хватало дыхания для плача. Рот широко открыт, глотает воздух.

— Милая, не плачь. Не плачь. Забудь, что я сказал. Ты же знаешь, как я люблю тебя, я никогда тебя не брошу. Элизабет, милая, дорогая Элизабет, не плачь!

Я снова вытер ей глаза, проклиная случай, что привел меня к Хантерсонам. Можно было обойтись и без Гейл. И вообще без кого бы то ни было. И по большей части прекрасно обходился все эти одиннадцать лет.

— Тай... — Слез больше не было. Лицо не такое искаженное. Она вздохнула, набрала побольше воздуху. — Я не могу даже думать об этом.

Я стоял рядом, сжимая салфетку в руке.

— Мы никогда не говорили с тобой о сексе... — «Спирашелл» ритмично вздымал и опускал ее грудь. — Мне ничего этого не надо... ты ведь знаешь... но иногда я вспоминаю... — Из глаз вновь выкатились две слезинки, я смахнул их салфеткой. — Я никогда не расспрашивала тебя о женщинах... почему-то не могла.

— Да, — медленно произнес я.

— Иногда мне казалось, что... у тебя есть кто-то... но на самом деле я никогда не хотела этого знать... Я решила, что никогда не спрошу тебя об этом. Я знаю, я эгоистична... Мне всегда говорили, что мужчины устроены по-другому, им обязательно нужна женщина... Это правда?

— Элизабет... — беспомощно проговорил я.

— Я не ожидала, что после всех этих лет... услышу такое... Да, я бы очень огорчилась, если б узнала... Что я могу поделать... А почему ты спросил?

— Я бы никогда не заговорил об этом, — с горечью в голосе произнес я. — Меня пытаются шантажировать.

— Так это было?

— Да, к сожалению...

Она закрыла глаза.

— Понимаю.

Я ждал, ненавидя себя изо всех сил. Слез больше не было. Она никогда не плакала долго — физически не могла. Другие жены могли кричать и швырять вещи. Ярость Элизабет была страшна беспомощностью. Очевидно, этот приступ прошел незаметно, потому что, когда она наконец заговорила, голос у нее был низкий, хриплый и мертвенно-спокойный.

— Ты, конечно, не мог позволить, чтобы тебя шантажировали.

Я кивнул.

— Я теперь понимаю, что была не права. Очевидно, любому мужчине, живущему с парализованной женой, нужно иметь хоть кого-то... Многие в таких случаях собирают вещи и сбегают... Я знаю, ты скажешь, что с нами этого никогда не произойдет, и, действительно, почти верю тебе, но я понимаю, насколько я тебе в тягость...

— Это, — искренне сказал я, — не так.

— Нет, это так. Но не рассказывай мне об этой девушке.

— Если не я, то они расскажут.

— Ну хорошо...

Я быстро рассказал все. Не вдаваясь в подробности. Презирая себя, но зная, что Черная Шляпа не остановится ни перед чем, чтобы узнать местонахождение Тиддли Пома. Шантажисты никогда ни перед чем не останавливаются.

«Не продавай свою душу, — сказал мне Берт Чехов. — Не продавай свою колонку». Вместо всего этого пожертвуй спокойствием своей жены!

— Ты собираешься встречаться с ней и дальше? — спросила она.

— Нет.

— А с кем-нибудь еще?

— Нет.

— Мне кажется, что будешь. Только тогда... не рассказывай мне ничего, если, конечно, кто-нибудь не начнет тебя шантажировать снова.

Горечь в ее голосе заставила мое сердце сжаться. Рассудком она, возможно, и понимала, что требовать от меня пожизненного и полного воздержания было бы чересчур, но эмоции почти не зависят от рассудка. И чувства, которые испытывает каждая жена, узнав о неверности мужа, не атрофируются вместе с мышцами. Что мог требовать я от нее? Надо родиться святой или стать абсолютно циничной, чтобы спокойно снести измены, а она не была ни той, ни другой, она была обычным человеческим существом, зажатым в тиски страшной болезни. «Интересно, — подумал я, — насколько подозрительными ей будут казаться теперь самые невинные мои отлучки, насколько мучительной станет отныне каждая минута моего отсутствия...»

Весь вечер она была тиха и подавленна. Не стала ужинать, отказалась от яблочного пирога. Я умывал ее, растирал, проделывал прочие интимные процедуры и почти физически ощущал, что она думает в это время о другом теле, которого касались мои руки. Она была бледна, напряжена и, наверное, впервые за все время стеснялась. Еще раз, вкладывая в слова всю душу, я сказал:

— Прости меня, милая!

— Да, конечно. — Она закрыла глаза. — Жизнь довольно подлая штука, правда?

Глава 11

Ощущение неловкости и отчуждения сохранялось и утром. Я был не в силах больше вымаливать прощение. В девять я сказал, что еду по делам, и впервые в жизни увидел, какие нечеловеческие усилия ей понадобились, чтобы не спросить куда.

Вывеска «Машины Лукулла напрокат» помещалась над входом в небольшую, обитую плюшем контору на Страттон-стрит, недалеко от Пикадилли. Темно-синий уилтонский ковер, официозного вида внушительный полированный стол, элегантные гравюры с изображением старинных автомобилей.

У стены стояла широкая, обитая золотой драпировкой скамья для столь же широкозадых, подбитых золотом клиентов.

За столом сидел учтивый молодой джентльмен с глазками Урии Хипа.[88]

Ради него я на время позаимствовал томный голос и манеры Черной Шляпы.

— Дело в том, — объяснил я, — что в одной из машин этой фирмы я случайно оставил кое-какие вещи, и теперь, надеюсь, мне помогут их вернуть.

Постепенно мы установили, что я не нанимал их машину и не знал имя человека, который нанял. Просто он был чрезвычайно любезен и согласился меня подвезти. Вчера.

— Ах вот как... Так что это была за машина?

— "Роллс-Ройс"... Кажется, «Силвер Рейт». Таких у них четыре. Он сверился с журналом, в чем, как я подозреваю, особой нужды не было. Вчера все четыре были взяты напрокат. Могу ли я описать того человека?

— Ну разумеется. Высокий, белокурый, в черной фетровой шляпе. Не англичанин. Возможно, южноафриканец.

— Ах вот как. Да... — На этот раз он не полез в свой журнал. Аккуратно опустил руку с растопыренными пальцами на стол.

— Сожалею, сэр. Я никак не могу сообщить вам его имени.

— Но у вас же ведется регистрация?

— Этот джентльмен предпочитает сохранять инкогнито. У нас есть указания не сообщать ни его имени, ни адреса ни единому человеку.

— А вам не кажется это странным? — недоуменно приподняв брови, сказал я. — Мне лично кажется.

Сохраняя ту же рассудительность, он ответил:

— Это наш постоянный клиент, и мы, безусловно, готовы оказать ему любую услугу, не задавая лишних вопросов.

— Полагаю, мне пойдут навстречу, ну... скажем, в приобретении такой информации?

Он попытался сменить маску учтивости на маску возмущения. Удалось это ему плохо.

— А пропавшие вещи были действительно ценными? — спросил он.

— Да, очень, — ответил я.

— Тогда я абсолютно уверен, что наш клиент возвратит их вам. Оставьте адрес и номер телефона, мы вам сообщим.

Я брякнул первое, что пришло в голову: Кемптон Джоун, тридцать один, Сорнуол-стрит. Он долго и аккуратно записывал все это в открытый блокнот. Наконец закончил. Я ждал. Мы оба выжидали.

После приличной паузы он наконец сказал:

— Конечно, если это так важно, вы можете спросить в гараже... Они позвонят вам, как только машина приедет. Возможно, вещи еще там.

— А где этот гараж? — В справочнике был только один телефон и адрес «Машин Лукулла», конторы на Страттон-стрит.

Он сидел, пристально изучая ногти. Я достал бумажник, безропотно отделил два банкнота по пять фунтов каждый. Двадцать пять за информацию букмекера о ребятах Бостона я отнес к служебным расходам, и «Блейз» уплатила. На этот раз пришлось расплачиваться из своего кармана. Десять фунтов для меня означали шестинедельный запас виски, месячную плату за электричество, три с половиной дня миссис Вудворд и полуторанедельную оплату квартиры.

Он жадно схватил деньги, кивнул, притворно и подобострастно улыбнулся и сказал:

— Рэднор-мьюз, Ланкастер-гейт.

— Благодарю.

— Надеюсь, вы понимаете, сэр, что я не называю имени клиента не только потому, что рискую потерять работу...

— Понимаю, — ответил я. — Принципы — великая вещь.

К счастью, по части принципов на Рэднор-мьюз оказалось не столь строго. Старший механик окинул меня оценивающим взглядом, и еще одна десятка перекочевала из кармана в карман. На этот раз расходы оправдали себя полностью.

— Значит, так. Шофер за машиной приезжает сюда. Сами мы не доставляем. Своих водителей у нас нет. Вот таким образом. Но я говорю, что клиент, пока он платит денежку, всегда прав. Этот иностранец любит ездить с шиком, когда приезжает сюда, в Лондон. Мы, ясно, имеем дело в основном с такими людьми. Все больше с американцами. Они нанимают шоферов и машину на неделю, на две, иногда на три. Их возят всюду, но чаще всего в Стратфорд, Броудвей, Котсуолд, иногда в Шотландию. В гараже никогда не бывает всех машин сразу, да и места тут маловато, сами видите. Перво-наперво четыре «Силвер Рейта», потом два «Остин Принсес», и три «Бентли», и парочка больших «Вулзли»...

Я мягко напомнил ему о моем «Силвер Рейте».

— Так вот, я ж и говорю вам, разве нет? Этот иностранец, он нанимает машину, и всегда «Силвер Рейт», заметьте себе, когда приезжает. А начал он бывать здесь... Сейчас скажу... примерно год назад. И был несколько раз, брал машину дня на три-четыре. Только в этот раз дольше задержался. Так... дайте сообразить. Кажется, шофер пришел за машиной на прошлой неделе. Могу посмотреть... в среду. Да, верно, в среду. И вот как они делают: сначала шофер прилетает сюда, берет машину, а потом едет встречать хозяина в Хитроу. Все чин чинарем. Сразу видно, что денежки у того водятся.

— А вы знаете, откуда он прилетает?

— Откуда? Из какой страны? Точно не скажу. Думаю, из разных. Один раз — это я точно знаю — из Германии. Но обычно из каких-то дальних мест, где климат жаркий. Шофер-то сам не из болтливых, но вечно жалуется, какой у нас холод.

— Как же зовут этого клиента?

— Сейчас посмотрим, подождите минуточку. Мы всегда записываем эту машину на имя шофера — так оно проще, потому что зовут его Росс. А имя хозяина — это же чистый кошмар! Сейчас посмотрю.

Он вышел в крошечную, отгороженную в углу помещения клетушку и исчез. Не было его минут двадцать. Я терпеливо ждал, всем видом давая понять, что, если понадобится, готов ждать и дольше. За десять фунтов он мог бы поработать сколько угодно. Наконец он появился.

— Вот, смотрите. — Черным от грязи ногтем он ткнул в какие-то буквы на странице гроссбуха. — Вот оно!

Он говорил правду, проблема произношения существовала.

Вьерстерод...

— Росс куда как легче, — снова повторил механик. — Мы и пишем всегда — Росс.

— Да, гораздо легче, — согласился я. — А вы не знаете, где их можно найти или где они держат машину, когда живут в Англии?

Он фыркнул и захлопнул журнал с зажатым внутри пальцем.

— Нет, вот уж чего не знаю, того не знаю. Хотя на счетчике у них всегда набегает прилично. За три-четыре дня они проделывают немалый путь. Но с нашими машинами это обычная история. Правда, скажу я вам, Росс и этот... джентльмен в Шотландию не ездят, во всяком случае, не забираются слишком далеко.

— А в Бирмингем?

— А что, может быть. Очень даже может быть. И всегда возвращают машину чистой — тут к Россу не придраться. Всегда в полном порядке, как с иголочки. А чего же вы не спросили в главной конторе, как их найти?

— Они сказали, что ничем не могут помочь.

— Вот слизняк паршивый, — с презрением проворчал он. — Готов побиться об заклад, прекрасно он все знает. И дело свое знает — этого у него не отнимешь. Такой и мать родную продаст, если цена окажется достаточно хорошей...

Погруженный в размышления, я медленно шел по направлению к Флит-стрит. Должно быть, Вьерстерод действительно настоящее имя Черной Шляпы — слишком уж замысловато для вымышленного! И потом, нанимая «Силвер Рейт» в первый раз, он должен был предъявить надежные документы, хотя бы паспорт. «Паршивый слизняк» был далеко не глуп. Он не позволил бы увести автомобиль стоимостью в пять тысяч фунтов без гарантии, что сможет получить его обратно.

Вьерстерод. Южноафриканец европейского происхождения... На Флит-стрит, и нигде больше, можно раздобыть нужную мне информацию. Если бы только человек, который слышал о Вьерстероде, не работал в конкурирующей газете! Я зашел в первый попавшийся на пути телефон-автомат и позвонил в контору.

— Ладно, — осторожно вымолвил он, — давай встретимся в «Девере» и выпьем по кружке пива.

В разговоре он крайне ловко обошелся без открытых обсуждений интересующей меня темы. Я улыбнулся, повесил трубку и перешел через дорогу к автобусной остановке. Тут кто кого переиграет. Он, безусловно, попытается выведать у меня всю подноготную. Люк-Джон в порошок меня сотрет, если они что-нибудь узнают и обставят «Блейз».

Среди посетителей бара я заметил и Люка-Джона и Дерри. Майка де Йонга не было. Я взял полпинты, а Люк-Джон спросил, что я собираюсь писать в воскресный номер.

— Думаю, отчет о подготовке к кубку.

— Пусть Дерри этим займется.

— Как хотите. — Я опустил кружку и пожал плечами.

— А ты, — сказал Люк-Джон, — давай-ка займись дальше этой историей с Тиддли Помом. Ну, всякие там рассуждения на тему, выиграет он или нет. И нас расхвали как следует за то, что мы довели его до стартовой площадки.

— Но мы ж еще не довели, — заметил я.

Люк-Джон нетерпеливо фыркнул:

— Однако ничего не произошло. Вообще никакой реакции. Мы их спугнули — вот в чем дело.

Я покачал головой. Если бы он был прав! Спросил, что слышно о Тиддли Поме и ребятишках Ронси.

— Полный порядок! — весело ответил Дерри. — Все идет как по писаному!

Наконец он появился в дверях, подвижный, темноволосый, напористый мужчина в очках с сильными стеклами. Полоска черной бороды окаймляла его подбородок. Присутствие Люка-Джона и Дерри охладило его пыл, и походка сразу потеряла целеустремленность. Путем сложных маневров мне удалось уговорить Люка-Джона и Дерри пойти перекусить в соседний бар без меня. Уходя, Люк-Джон подозрительно оборачивался, явно сгорая от желания узнать, в чем дело.

Майк де Йонг подошел ко мне, остро очерченное живое лицо светилось любопытством.

— Что, бывают секреты и от босса?

— Иногда он чересчур легко обращается с чужим динамитом.

Майк рассмеялся:

— Значит, эта информация нужна тебе лично? Не для «Блейз»?

Я увильнул от прямого ответа.

— Необходимо выяснить простую вещь. Любые сведения об одном человеке, твоем соотечественнике.

— О ком же это? — Точно такой же акцент, растянутые гласные, стертые согласные...

— Его имя Вьерстерод.

Небольшая пауза. Он отпил глоток пива и закашлялся. Пришел в себя и сделал вид, что кто-то толкнул его под локоть. Устроил целое представление, стряхивая шесть капель пива, попавших на брюки. Наконец он иссяк и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вьерстерод? — Произношение несколько отличалось от моего. Настоящее.

— Да, именно, — кивнул я.

— Так, ясно. Тай... Но зачем тебе знать о нем?

— Просто из любопытства.

С полминуты он молчал. Затем спросил снова:

— И все же, зачем тебе знать о нем? — Кто кого переиграет.

— Ладно, не тяни резину, — раздраженно проговорил я. — Что за таинственность, в конце-то концов? Просто нужно навести справки об одном вполне безобидном малом, который иногда ходит на скачки.

— Безобидном! Да ты рехнулся!

— Почему это? — спросил я с невинным видом.

— Да потому, что этот... — Он заколебался, потом решил, что мне ничего не известно, и очертя голову бросился на помощь: — Послушай, Тай, я дам тебе хороший совет, от чистого сердца и совершенно бесплатно. Держись подальше от этого типа и от всего, что с ним связано. Он опасен.

— В каком смысле?

— Там, у нас на родине, он букмекер. Хозяин огромного бизнеса. С отделениями во всех крупных городах, целой системой контор в районе Иоганнесбурга. С виду вполне респектабельный господин. Тысячи порядочных людей делают через него ставки. Но ходят ужасные слухи...

— О чем?

— О... всякое. Шантаж, вымогательства, шайки наемных головорезов. Поверь мне, Тай, тут дело нечисто.

— Тогда почему же полиция?.. — на всякий случай спросил я.

— Ну, не будь же наивным. Тай! Полиция не найдет ни одного человека, который бы согласился дать против него показания.

Я вздохнул:

— А он показался мне таким обаятельным.

Майк разинул рот:

— Ты с ним встречался?

— Ага...

— Здесь, в Англии?

— Ну да, конечно.

— Тай, ради Бога, держись от него подальше.

— Ладно, — с чувством ответил я. — Огромное тебе спасибо, Майк. Я, правда, очень тебе благодарен.

— Сама мысль о том, что парень, который мне симпатичен, путается в Вьерстеродом, кажется мне невыносимой! — сказал он, и в глазах его я неожиданно заметил трогательное участие и тревогу. Затем инстинкт прирожденного газетчика взял верх, и в них засветилось жгучее любопытство. — А о чем он хотел поговорить с тобой? — спросил Майк.

— Честно сказать, не знаю.

— Ну, если так, то позвони мне, я расскажу кое-что еще...

— Расскажи сейчас, — как можно более небрежным тоном попросил я.

Он помолчал, пожал плечами, и снова товарищ одержал в нем верх над журналистом.

— Так и быть. Правда, рассказывать особенно нечего. Дело в том, что я тоже встретил его здесь, в Англии, месяцев девять-десять назад.

— В таком случае, чего же ты так ужаснулся?

— Потому что, когда я увидел его в вагоне-ресторане поезда, едущего на скачки, он беседовал там с одним журналистом. С Бертом Чеховым.

Лишь огромным усилием воли я сохранил на лице слегка удивленное выражение.

А Майк, не моргнув глазом, продолжал:

— Вскоре после этого я предостерег Берта, как тебя сейчас. Причем в этом же баре. Берт был сильно пьян. Он вообще много пил последнее время.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что я опоздал месяца на три.

Больше Майк ничего не знал. После своего неосторожного заявления Берт замолчал и начисто отказался от дальнейших объяснений. Узнав, что он выпал из окна, Майк призадумался. Среди людей, связанных с Вьерстеродом, случаи насильственной и внезапной смерти были нередки. Когда я признался, что виделся с Вьерстеродом, он ужасно забеспокоился. Он испугался за меня. Он боялся, что я могу последовать за Бертом на мостовую. Я попытался его успокоить. Сказал, что после его предупреждения буду держать ухо востро.

— Одного не пойму, зачем он подцепил на крючок этого Берта? — сказал Майк. Вид у него был задумчиво-отсутствующий, винтики и шарики бешено вертелись в голове.

— Понятия не имею, — вздохнув, ответил я и переключил внимание на пиво и огромный сандвич с ветчиной. Худое веснушчатое лицо Люка-Джона появилось у Майка за спиной, и тот так резко повернулся, будто все его тело состояло из пружинок.

— Как поживаете, Проповедник? Какие истории стряпают нынче у вас в «Блейз»?

На лице Люка-Джона мелькнуло подобие улыбки. Плевать он хотел на прозвище, которое ему дали на Флит-стрит, и на все каламбуры вообще. И на шуточки Майка де Йонга в частности. Майк все понял, приветственно махнул мне рукой и присоединился к другой компании.

— Что ему надо? — резко спросил Люк-Джон.

— Ничего особенного, — скромно ответил я. — Просто захотелось поболтать.

Люк-Джон недоверчиво посмотрел на меня, однако я знал, что, если сейчас расскажу о Вьерстероде, он начнет копать, пока не докопается до шантажа. Потом он совершенно неумолимо станет копать дальше и обнаружит, как именно меня шантажировали. Причем на всем пути дальнейших изысканий из чистого упрямства нисколько не озаботится соблюдением элементарных мер предосторожности. Его поступь, подобную грохоту парового катка, Вьерстерод заслышит и на другом конце острова. Люк-Джон был прекрасным спортивным редактором. Будь он полководцем, список военных потерь был бы поистине устрашающим.

Они с Дерри глотали пиво часов до трех. К этому времени толпа в баре значительно поредела. К себе в контору я не пошел и, поразмыслив, позвонил наиболее соответствующему моим целям представителю спортивной администрации, с которым к тому же был хорошо знаком.

В свои тридцать семь Эрик Юлл являлся самым молодым из распорядителей Национального охотничьего комитета, в чьем ведении находилась и организация скачек с препятствиями. Года через два он станет старшим распорядителем, после чего ему придется ждать переизбрания на следующий трехлетний срок. Он был неплохим распорядителем, так как вплоть до последнего времени сам выступал в качестве жокея-любителя и хорошо знал всю механику и все проблемы этого дела. Несколько раз я писал о нем в «Блейз», и уже в течение многих лет мы были в приятельских отношениях. Но захочет ли он помочь мне теперь, вот в чем вопрос!

Мне стоило большого труда пробиться к нему на прием. Секретарши утомленными голосами твердили, что надо предварительно назначить время.

— Вот прямо сейчас, — сказал я, — меня вполне устроило бы.

Оправившись от некоторого шока, последний голос признал наконец, что именно сейчас мистер Юлл сможет меня принять. Я вошел в кабинет. Мистер Юлл был действительно очень занят — чаепитием и чтением «Спортинг лайф». Он неторопливо опустил газету, встал и пожал мне руку.

— Вот не ожидал! — воскликнул он. — Что, пришел занять у меня миллион?

— Это в следующий раз.

Он улыбнулся, сказал по селектору секретарше, чтобы она принесла еще чаю, предложил мне сигарету и откинулся в кресле. Он явно подозрительно отнесся к моему визиту. Почти ежедневно я сталкивался с такой своего рода защитной реакцией, когда люди не знали, зачем именно я к ним обращаюсь, с барьером, за которым они пытались скрыть от меня свои секреты. Эта скрытность меня не раздражала. Я понимал их страхи, сочувствовал им. И по мере возможностей старался не обнародовать подробности их частной жизни.

— Ты меня не интересуешь. Твои дела оглашению не подлежат, — успокоил его я. — Сделай три глубоких вдоха и расслабься.

Он усмехнулся и действительно заметно расслабился.

— Чем в таком случае могу служить?

Я решил не торопиться. Мы пили чай и перебирали самые свежие спортивные новости и сплетни. Потом, как бы невзначай, я спросил, не слышал ли он о букмекере по имени Вьерстерод. Он вздрогнул и насторожился.

— Ты что, за этим и пришел? — Побарабанил пальцами по столу. — Я видел твои статьи в номере за прошлую неделю... и за неделю до этого... Советую держаться в стороне. Тай.

— Но, если ваши спортивные боссы в курсе того, что он вытворяет и какими средствами пользуется, почему же его не остановят?

— Как?

Одно простое слово повисло в воздухе, охлаждая мой пыл. Оно говорило о том, что им известно многое. Но, в конце концов, кто, как не они, должны знать как?

— Честно говоря, — вымолвил я наконец, — дело это ваше, а не мое. Вы можете, например, прикрыть систему предварительных ставок, и тогда всей песенке конец.

— Народ будет недоволен. Во всяком случае, твои статьи и так крепко подорвали наш бизнес. Буквально два часа назад мне звонил человек из одной крупной букмекерской фирмы и слезно на тебя жаловался. Сумма предварительных ставок на Золотом кубке уже снизилась процентов на двадцать.

— Почему бы тогда не прижать Чарли Бостона?

— Кого-кого? — прищурился он.

— Расскажи-ка лучше, что вам, распорядителям, известно о Вьерстероде.

— А кто такой Чарли Бостон?

— Нет, ты первый.

— Ты что, мне не доверяешь? — Вид у него был обиженный.

— Нет! — резко ответил я. — Ты первый.

Он покорно вздохнул и сообщил мне, что их сведения о Вьерстероде крайне скудны и расплывчаты. Никто из распорядителей никогда его не видел, а если и видел, то не узнал бы. Член западногерманского спортивного комитета послал им частное уведомление о том, что Вьерстерода подозревают в организации махинаций, связанных с нестартовавшими фаворитами, включенными в предварительные списки на крупных скачках в Германии. Ходят также слухи, что теперь он начал действовать и в Англии. Там, в ФРГ, его почти уже удалось припереть к стенке. Вот он и снялся с насиженного места. Британские коллеги с тревогой отметили, как резко возросло за последние несколько месяцев число снятых со старта фаворитов, и не сомневались, что немцы правы. Но всякий раз, пытаясь узнать что-либо конкретное у владельцев лошадей и тренеров, они наталкивались на непроницаемую стену молчания.

— Впервые Вьерстерод появился здесь год назад, — заметил я. — Год назад он перекупил у Чарли Бостона сеть букмекерских лавок в окрестностях Бирмингема и стал загребать огромные деньги. Кроме того, он нашел способ заставить Берта Чехова писать статьи, убеждающие понтеров играть наверняка. Вьерстерод выбирал лошадь. Берт расхваливал ее. Тогда Вьерстерод с помощью разных уловок не допускал фаворита к скачкам и — бац! Дело сделано!

С его лица не сходило недоверчивое выражение.

— Тай, а твои сведения надежны?

— Разумеется. По-моему, и букмекеры, и власти слишком затянули расследование.

— А сам ты давно этим занимаешься?

Усмехнувшись, я сказал:

— Вчера я виделся с Вьерстерод ом. И назвал Чарли Бостона его партнером, на что он сказал, что Бостон работает на него. Вьерстерод хочет знать, где спрятали Тиддли Пома.

Юлл внимательно посмотрел на меня:

— А ты готов... ну, скажем, если возникнет такая ситуация, засвидетельствовать все это официально?

— Конечно. Но это будут только мои показания. Кто же еще подтвердит?

— И все-таки это лучше, чем ничего.

— Есть другой способ, более действенный.

— Какой же? — быстро спросил он.

— Найдите предлог прикрыть лавки Бостона, тем самым мы отрежем Вьерстероду путь к его пастбищу. Без лавок вся эта возня с фаворитами потеряет смысл. Если уж нельзя привлечь его к судебной ответственности, можно попытаться выжить его отсюда в Южную Африку.

Последовала долгая пауза, он погрузился в размышления. Я терпеливо ждал, пытаясь догадаться, что у него на уме. Наконец он сказал:

— Что ты хотел получить за сотрудничество с нами?

— Эксклюзивное право для «Блейз».

— Ну, это само собой.

— Желательно, — продолжал я, — чтобы за «Блейз» была официально признана ее роль в деле освобождения рынка ставок от мошенничества. Одна маленькая заметка, никаких подробностей. Пара намеков на то, что, если бы не положение о диффамации, все факты могли бы выплыть наружу.

— Убей меня Бог, не пойму, какая охота тебе тратить время и силы на этот паршивый листок!

— Там хорошо платят, — ответил я. — И вообще это стоящая газета. Меня вполне устраивает.

— Обещаю одно, — с улыбкой произнес он. — Если с твоей помощью мы избавимся от Вьерстерода, стану регулярным подписчиком «Блейз».

* * *

От Эрика Юлла я поехал домой. Если он, самый молодой и энергичный из распорядителей, возьмется за дело, можно считать, что этот южноафриканский гусь на пути к духовке и скоро запахнет жареным. Правда, не исключено, что в один прекрасный день, прочитав «Блейз», он пошлет кого-нибудь прирезать шеф-повара. Но это не слишком беспокоило меня: как-то не верилось, что такое может случиться.

Элизабет попросила миссис Вудворд постелить на кровать свое любимое бледно-розовое с кружевными прошивками белье. Я поглядел на нее испытующе. Волосы уложены как никогда тщательно. Грим безупречен.

— Ты сегодня хорошенькая, — осторожно заметил я.

Облегченно-страдальческое выражение появилось на ее лице. Меня вдруг пронзила догадка, я понял, что заставило ее прибегнуть к таким отчаянным мерам, — ожившая боязнь показаться неприглядной и сварливой и страх, что я брошу ее. Неважно, что вчера я выслушал справедливые упреки, сегодня меня следовало задобрить любой ценой, удержать привлекательностью, очаровать путем незаметных ухищрений, умолить остаться.

— Хорошо провел день? — спросила она высоким надтреснутым голосом.

— Да, прекрасно... Хочешь выпить?

Она покачала головой, но я все равно налил ей стаканчик и закрепил в держателе.

— Я попросила миссис Вудворд найти кого-нибудь, кто согласился бы сидеть со мной вечерами. Чтоб ты мог почаще выходить из дому...

— Но я вовсе не хочу выходить чаще, — запротестовал я.

— Нет, ты должен!

— Да нет же!

Я сел в кресло и отпил добрый глоток почти неразбавленного виски. «Алкоголь, — подумал я, — в трудных случаях жизни предоставляет нам лишь небольшую отсрочку. А иногда только усугубляет неприятности. Так или иначе, но напиваться в наши дни — слишком дорогое удовольствие».

Элизабет не ответила. Я посмотрел на нее и увидел, что она опять тихо плачет. Слезы медленно катились по щекам. Я вынул из коробки салфетку и вытер их. Знала ли она, что вид этих слез был для меня куда страшнее любых проявлений гнева?

— Я старею, — сказала она. — А ты по-прежнему молод. Тай, ты такой... сильный... загорелый... и молодой.

— А ты такая бледненькая и хорошенькая и выглядишь лет на пятнадцать, не больше. Перестань расстраиваться.

— Сколько лет... этой девушке?

— Ты же сказала, что ничего не хочешь о ней знать.

— Да, пожалуй, не хочу...

— Забудь о ней, — сказал я. — Все, что с ней связано, не имеет никакого значения. Она мне безразлична. Совершенно безразлична! — Голос мой звучал убедительно даже для меня самого. Я хотел бы, чтобы все это было правдой. Вопреки чудовищному предательству Гейл, где-то в самой потайной глубине сердца жила надежда на встречу с ней. Я сидел в кресле, зажав в руке стакан виски, и вспоминал: Гейл у себя дома на белом пушистом ковре, Гейл в гостинице...

Немного погодя я нехотя поднялся и пошел на кухню готовить ужин. Опять рыба. Отвратительные мелкие кусочки замороженной камбалы. Я жарил и ел их с отвращением, кормил Элизабет, когда рука у нее уставала. Весь вечер она провела в трогательных попытках быть со мною как можно приветливее, преувеличенно благодарила за каждую пустяковую услугу, без конца извинялась, что вынуждена отрывать меня от дел, изо всех сил стараясь скрыть, как она встревожена, смущена и несчастна, и почти преуспела в этом. Худшего наказания для меня она не могла бы придумать.

Поздно вечером того же дня у Тиддли Пома начались сильные колики в желудке.

Нортон Фокс не застал на месте ни Люка-Джона, ни Дерри — они уже давно ушли домой. Домашних адресов в «Блейз» не сообщали никогда, сколь срочно ни было бы дело. Моего телефона Нортон тоже не знал.

Сильно встревоженный, он по совету ветеринара позвонил Ронси и рассказал ему, где находится лошадь и что они предпринимают для спасения ее жизни.

Глава 12

Я узнал об этом только утром. Ронси позвонил в половине одиннадцатого, когда я сидел в кабине-тике, тупо уставясь в стену, и пытался составить хотя бы предварительный план для следующей воскресной статьи. Миссис Вудворд ушла в прачечную, и Элизабет позвала меня к телефону двумя звонками: два — это срочный, но не экстренный вызов. Три звонка — почти что пожар, SOS. Четыре — паника, тревога.

Стадия четырех звонков для Ронси, по-видимому, уже миновала. Он сказал, что находится у Нортона Фокса, к которому отправился тотчас же, как только узнал о несчастье. Приехал он туда в два часа ночи. К этому времени, благодаря стараниям ветеринара, худшее уже миновало и все функции кишечника Тиддли Пома стали приходить в норму. Он остался ночевать у Нортона, а сейчас только что пришел со двора, где наблюдал, как Тиддли Пом совершает утреннюю разминку. Вообще пошатнувшееся было здоровье лошади восстанавливается удивительно быстро, похоже, что к субботним скачкам она вполне обретет спортивную форму.

С чувством гнетущей тревоги я слушал его бесконечную, расцвеченную множеством подробностей сагу. До скачек на кубок оставалось еще два дня. Теперь, когда Ронси знал, где находится лошадь, ее положение уже не казалось мне таким безопасным. Когда наконец он закончил свое повествование, я спросил, приезжал ли к нему на ферму кто-нибудь узнать о Тиддли Поме.

— Ну, конечно, приезжали, — ответил он. — Все было в точности, как вы говорили. Им интересовались несколько газетчиков. Многие звонили по телефону. А человека три-четыре заявились прямо на ферму. И расспрашивали не только меня, но и Питера, и Пэта. И задавали такие хитрые вопросы. Правильно вы говорили — мы вполне могли проболтаться, знай, где он находится.

— А когда эти люди приезжали на ферму? И как они выглядели?

— Выглядели? Обыкновенно. Не знаю, как и описать. Помнится, один сказал, что он из «Ивнинг пил». Они приезжали в воскресенье и в понедельник, как раз после того, как вышла ваша статья.

— А в «Роллсе» никто не приезжал?

Он усмехнулся:

— Нет.

— Не было ли среди ваших гостей такого высокого, плотного блондина с желтой кожей и иностранным акцентом?

— Из тех, кого видел, такого не было. Но двое говорили только с ребятами, потому что я в это время был в Челмсфорде. Спросите у них сами, если хотите.

— Может, и спрошу, — согласился я. — Вам никто не угрожал?

— Нет, чего не было, того не было. Вообще не заметил никакого давления с их стороны. Все ваши сложности и предосторожности, как мне кажется, пустая трата времени. А теперь, раз я знаю, где находится Тиддли Пом, вы должны сказать мне, где моя семья.

— Там видно будет. А сейчас позовите Нортона Фокса.

Он позвал Фокса. Тот извинился за то, что пришлось раскрыть секрет, и объяснил, что просто побоялся взять на себя ответственность, раз лошадь была так плоха.

— Ну конечно, — успокоил я его. — Вас вынудили обстоятельства. Пока об этом знает только Ронси, игра еще не проиграна, хотя лично я предпочел бы...

— Его сыновья тоже знают, — прервал меня Нортон. — Правда, не думаю, что это имеет значение.

— Как это не имеет?! — заорал я.

— Кому-то из ребят Ронси сказал, где находится. Позвонил по телефону. Он не помнил вашего номера, а там, дома, у него где-то записано. Вот он и позвонил сыну... Кажется, Пэту, да, именно так он его назвал, а тот отыскал ваш телефон. Кажется, Пэт спросил у отца, откуда тот звонит, потому что Ронси сказал, что, раз сейчас лошадью интересоваться перестали, нет ничего страшного, если сын будет знать. Вот он и сказал ему.

— Черт! — пробормотал я. — Какой же дурак!

— Но может, он прав...

— А может, не прав, — с горечью ответил я. — Послушайте, Нортон, а не могло оказаться, что колики Тиддли Пома на самом деле отравление?

— О господи. Тай, конечно, нет! Самые настоящие колики. Да и как, скажите на милость, могли его отравить? Начать с того, что никто не знал, что это за лошадь...

— А теперь? — спросил я. — Сколько ваших ребят знает, что это Тиддли Пом?

Наступило гнетущее молчание.

— Все знают, — резко сказал я.

— Ну, некоторые просто узнали Ронси, — объяснил он. — И все читали «Блейз». Нетрудно сообразить, что к чему.

Скоро один из них сообразит, что можно свободно заработать пятерку, сообщив эти сведения конкурирующей газете. Тогда отыскать Тиддли Пома станет так же просто, как памятник Альберту.[89] Его шансы стартовать в скачках на Золотой кубок были на данный момент равны нулю.

Виктор Ронси считал, что враги отказались от своей затеи, но я был убежден в обратном. У человека, подобного Вьерстероду, гордыня всегда берет верх над осторожностью. Он потерял бы уважение в глазах преступного мира, если бы несколько напечатанных в газете слов вынудили его повернуться и бежать без оглядки. Следовательно, он этого не сделает.

Во вторник, за четыре дня до соревнований, Ронси официально уведомил Уэзербиса, что его лошадь будет участвовать. Если теперь он снимет ее по уважительной и понятной причине, из-за болезни, например, то потеряет свой вступительный взнос — пятьдесят фунтов. Но если не откажется от участия и оставит Тиддли Пома у Нортона, то может потерять гораздо больше!

Сомнений нет — останься Тиддли Пом у Нортона, к субботе он будет хром, слеп, одурманен наркотиками или просто мертв.

Нортон молча выслушал все это.

— А вам не кажется. Тай, что вы несколько преувеличиваете?

— Вы, вероятно, забыли, сколько раз вам приходилось снимать лошадей со скачек, в том числе Краткого, в самый последний момент без всяких на то причин, пока наконец догадались, что пора предпринять какие-то конструктивные меры по этому поводу?

После недолгого молчания он ответил:

— Да, пожалуй, вы правы...

— Одолжите мне свой фургон, и я перевезу Тиддли Пома в другое место.

— Куда?

— Туда, где он будет в безопасности, — небрежным тоном произнес я. — Ну так что, договорились?

— Ладно, — вздохнул он. — И мне будет спокойнее.

— Приеду, как только освобожусь.

— А я пойду пока отбивать атаки моих подопечных. — Легкий оттенок иронии в его голосе говорил о том, как слабо он верит в реальность угрозы. Мне вдруг ужасно захотелось бросить все к черту, оставить Ронси пожинать плоды своей беспечности, позволить Вьерстероду отыскать лошадь и не дать ей бежать, чтобы они наконец убедились в моей правоте. Какой-то совершенно ребяческий порыв... Надолго меня не хватило, потому что по-своему я был тоже упрям, как и Вьерстерод. И не собирался уступать ему ни на йоту.

Опустив трубку на рычаг, я заметил, что Элизабет снова встревожена, правда, теперь уже по другой, более прозаической причине.

— Ох уж этот Тиддли Пом! — самым беспечным тоном сказал я. — Управиться с ним не легче, чем с целой оравой одиннадцатилетних ребятишек. Надеюсь, ты поняла, что сейчас я должен ехать перевозить его на новое место?

— А кто-нибудь другой не сможет?

Я мотнул головой:

— Уж лучше я сам.

Миссис Вудворд еще не пришла. Я позвонил Люку-Джону и сообщил, что наш тщательно подготовленный план провалился.

— Куда же теперь ты повезешь его?

— Дам знать, как только прибуду на место.

— Ты уверен, что это необходимо? — начал он.

— А вы, — перебил я, — уверены, что «Блейз» может рисковать после торжественных заверений, что именно благодаря нам фаворит теперь в безопасности?

— Гм, — буркнул он. — Ну ладно, действуй!

Миссис Вудворд наконец появилась, я сел в машину и помчался в Беркшир. По пути я размышлял о том, правильно ли поступил, не поддавшись шантажу, не слишком ли большая роскошь мое противодействие мошенникам по сравнению с ударом, который я нанес и без того подорванной психике Элизабет. После всех забот, заметно улучшивших ее физическое состояние, я смял ее, словно бульдозером. Эгоистично. И все ради того, чтобы защититься от самой неприятной формы тирании. Если она похудеет и доведет себя до полного упадка сил, это будет целиком моя вина, а и то и другое вполне возможно.

Сто пятьдесят гиней плюс расходы... минус налоги. Глубокое исследование! Благодаря «Тэлли» разверзлись передо мной эти глубины. И я бросился в них очертя голову.

Из телефона-автомата на окраине Лондона я сделал долгий и сложный звонок, организуя прием и уход за Тиддли Помом в одном надежном месте. Когда я подъехал к конюшням, Нортон Фокс и Ронси сидели за ленчем, и я, сколько ни старался, не смог объяснить ни тому, ни другому, что безотлагательность дела требует пожертвовать мясной запеканкой.

— Да садитесь и съешьте кусочек, — весело упрашивал Нортон.

— Мне надо ехать.

Они не одобряли моего нетерпения и перешли от запеканки к протертому крыжовнику, бисквитам и сыру. Было уже два, когда они наконец выползли во двор и занялись погрузкой Тиддли Пома.

Хорошо хоть Нортон заранее подготовил фургон. Он с опущенными бортами стоял посреди двора. Трудно придумать более демонстративное свидетельство отъезда! Я тяжело вздохнул. Водитель фургона был тоже далеко не в восторге, передавая машину незнакомому человеку, и с озабоченным видом занудно инструктировал меня относительно капризного характера коробки передач.

Сэнди Виллис провела Тиддли Пома через двор к борту машины и заставила подняться в среднее стойло из трех. Лошадь выглядела еще хуже, чем всегда. Из-за колик, конечно. Да, Золотого кубка ему не видать. Вся возня с участием его в скачках показалась бессмысленной тратой времени. Но все равно, решил я, не ради Тиддли Пома ввязался я в эту историю, а ради принципа, ради того, что, раз Ронси хочет, чтобы его лошадь бежала, она будет бежать! Что-то вроде: «Я не согласен, что у вашей лошади есть шанс, но готов отдать жизнь за ваше право доказать это».

Сэнди Виллис привязала лошадь к перекладине, сошла вниз и начала с того, чем кончил водитель фургона. Она надавала мне массу подробных и замысловатых советов относительно ухода за ее питомцем. За какие-нибудь несколько дней она привыкла считать себя полностью ответственной за его благополучие. Верно сказал Нортон: Сэнди была лучшим из его парней. Я с радостью взял бы ее с собой, но вряд ли Нортон согласится — ведь она ухаживала еще и за Зигзагом.

— Надеюсь, условия там хорошие? — спросила она.

— Наилучшие, — заверил я ее.

— Скажите, чтобы не забывали давать ему яйца и пиво.

— Обязательно.

— И еще он терпеть не может, когда трогают за уши.

— Ясно.

На прощание она одарила меня внимательным хмурым взглядом и слабой улыбкой. Тут ко мне торопливо подошел Виктор Ронси и снова завел свою шарманку:

— Я настоятельно требую сказать, куда вы его везете.

— Он будет в безопасности.

— Но где?

— Мистер Ронси, если вы узнаете где, шансы на то, что он будет в порядке, уменьшатся вдвое. У нас уже был такой разговор...

Он призадумался, его беспокойно блуждавший взор встретился с моим.

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо произнес он наконец. — В таком случае в субботу вся ответственность за своевременную доставку в Хитбери-парк ляжет целиком на вас.

— "Блейз" все устроит, — согласился я. — Скачки начнутся в три. К полудню Тиддли Пом прибудет на место. Можете не сомневаться.

— Я буду там, — сказал он. — Буду вас ждать.

К нам подошел Нортон, и они пустились обсуждать это мероприятие в деталях, а я с помощью шофера поднял и закрепил борта.

— Когда вы привезете Зигзага в Хитбери? — перед тем как залезть в кабину, спросил я у Нортона.

— В полдень, — ответил он. — Тридцать две мили отсюда. Думаю выехать часов в одиннадцать.

Я сел за руль и выглянул в окошко. Они оба смотрели на меня: взволнованный Ронси, спокойный Нортон.

— Увидимся вечером, когда приведу фургон обратно, — сказал я Нортону и добавил для Ронси: — Не тревожьтесь, все будет в порядке. Захотите успокоиться, звоните, как и раньше, в «Блейз».

Подняв стекло в кабине, я разобрался с капризной коробкой передач и осторожно выехал со двора на дорогу, на целый час позже, чем рассчитывал. Что ж, подарим еще один час миссис Вудворд.

Я постарался выбросить из головы образ Элизабет, ожидающей моего возвращения. Ничто не изменится к лучшему. Ничто не изменится еще долгие-долгие годы. Я ощутил растущее раздражение против Элизабет, но у меня хватило ума понять, какую заурядную психологическую шутку играет сейчас со мной мое сознание. Виновным трудно перенесли потерю самоуважения, признать свою неправоту, и они стараются избавиться от этих неприятных переживаний, трансформируя их в отрицательные эмоции по отношению к тем, перед кем провинились. Элизабет раздражала меня потому, что я обманул ее. Самая нелепая несправедливость из всех. И самая распространенная.

Ловко и осторожно я провел громоздкий фургон через маленькую деревню и повернул на северо-восток, к дороге на Даунс. Большие округлые холмы, ни одного деревца на них, только низкий кустарник, сбитый набок ветрами. Ни одного дома.

Вереница телеграфных столбов. Черные борозды распаханной земли. Бесцветное небо раннего декабря, а там, в высоте, — одинокий парус серо-стального облака. Холодный, унылый пейзаж, под стать настроению.

Движение по неогороженному шоссе, отделявшему деревню Нортона от двух других, было небольшим. На гребне дальнего холма возникла серо-голубая «Кортина». Она быстро приближалась. Я посторонился, чтобы дать ей дорогу, и она пронеслась мимо с ревом на безумной скорости, совершенно неуместной на такой узкой дороге.

Мои мысли были настолько поглощены Элизабет, что лишь через несколько секунд я почуял беду. Мельком увиденное лицо шофера «Кортины» вдруг пробудило меня от оцепенения. Это был один из молодчиков Чарли Бостона, из тех, что напали на меня в поезде. Тот, здоровенный. С медным кастетом.

Несмотря на декабрьский холод, меня прошиб пот. Я нажал на акселератор и почувствовал, как от резкого рывка сзади накренился тяжелый прицеп с Тиддли Помом. Единственная надежда на то, что здоровяк, целиком поглощенный задачей, проскочив в узкое пространство между обочиной и фургоном, не заметив меня.

И конечно, рядом с ним сидел пассажир...

Я посмотрел в зеркальце: «Кортина» скрылась за холмом.

Молодчики торопились в деревню Нортона Фокса не по случайному стечению обстоятельств, и, видно, о местонахождении Тиддли Пома им сообщили лишь с небольшой задержкой, иначе бы они не успели оказаться здесь, особенно, если ехали из Бирмингема.

«Все же интересно, — мрачно размышлял я, — кто сказал им, где следует искать лошадь?» Правда, в данный момент особого значения это не имело. Важно было избавиться от них теперь.

Я еще раз посмотрел в зеркало: «Кортины» не было видно. Мы катили со скоростью шестьдесят пять миль по дороге, на которой благоразумнее придерживаться сорока. В стойле постукивал копытами Тиддли Пом. Ему не нравилась тряска. Придется потерпеть, пока мы не съедем с дороги на Даунс, слишком безлюдной и слишком хорошо обозримой на многие мили.

Еще раз посмотрев в зеркало, я заметил на горизонте за двумя холмами бледную движущуюся точку. Может, это и не они. Я взглянул опять. Они! Я чертыхнулся. Стрелка спидометра подползла к шестидесяти восьми. Больше не выжать. Нога на педали почти касалась пола, но они все равно догоняли. И быстро.

Как назло, ни одного городка поблизости, где можно было бы затеряться, а висеть у меня на хвосте они способны весь день, пока не узнают, куда я везу Тиддли Пома. От них трудно оторваться даже в легковом автомобиле, а в таком громоздком фургоне и подавно. В этой безнадежной ситуации единственный расчет был на то, что парни Бостона, как и прежде, будут руководствоваться не разумом, а агрессивными эмоциями.

Так и оказалось. Они догнали меня, оглашая окрестности бешеными гудками. Может, они считали, что я не успею их заметить, когда они пронесутся мимо...

Но если им надо просто проехать, значит, они не собираются преследовать меня. Я стиснул зубы. Если они хотят проскочить, значит, именно сейчас и здесь они намерены раз и навсегда отстранить Тиддли Пома от скачек. При мысли о том, что они сделают со мной, снова болезненно заныли ребра. Я судорожно сглотнул. Меньше всего хотелось получить сейчас такую же взбучку, как тогда, в поезде. Причем на этот раз они вряд ли станут церемониться.

Я вел фургон ровно посредине дороги, не давая им места проскочить. В кузове брыкался Тиддли Пом. Немного сдвинув ногу с акселератора, я сбавил скорость до сорока пяти миль. Пусть знают, что я догадался, кто они такие. Преимуществ от этого у них не прибавится.

Впереди на холме возник грузовик с сеном, груженный с верхом прицеп мотался посередине дороги. Инстинктивно я снова сбросил скорость и начал сворачивать к краю. Тут же в боковом зеркале показался хищный нос «Кортины» — она шла уже вровень с задним мостом моей машины. Я снова вырулил на середину, в ответ на что водитель встречного грузовика отчаянно замигал фарами. Мы шли лоб в лоб, и он сигналил как сумасшедший. Буквально в последнюю секунду, когда он выжал тормоз на полную катушку и почти уже не двигался, я, свернув в сторону, мельком заметил перекошенное от ярости лицо и угрожающе приподнятый кулак. Нас разделяли считанные дюймы. Их оказалось достаточно.

«Кортина» попыталась прорваться вперед в тот момент, когда я еще не выехал на середину. Послышался глухой удар — это я пересек ей путь. Они отскочили назад футов на десять и остались на этой дистанции. «Так и будут плестись позади, — с отчаянием подумал я, — пока не добьются своего».

Впереди, на расстоянии мили, меня, возможно, ожидало «Ватерлоо»: дорожный перекресток...

Я должен был остановиться. Либо остановиться, либо пойти на риск столкновения с машиной, которая спокойно, не нарушая правил, катила по главной магистрали. И убить ни в чем не повинного автомобилиста, или его жену, или ребенка... Но тогда быстрая «Кортина» обгонит меня, неважно, сверну ли я потом направо, как намеревался, или налево, к Лондону, или поеду прямо. Бог ведает куда.

На перекрестке не было ни души. Ни полицейской машины, поджидающей клиентуру. Ни автоинспектора, присевшего на обочину покурить. Ни отважного очевидца, способного броситься на выручку.

Перед въездом на довольно крутой склон я, начисто позабыв инструкции нортонского шофера, включил вторую скорость. В какой-то момент сцепление отказало, и тяжелый фургон почти замер на месте. Но вот зубчики и винтики заработали снова, и резким рывком мы двинулись дальше. Позади молодчики Бостона не жалели энергии и, непрерывно сигналя, вовсю расходовали батарею. Фургон въехал на холм, а внизу, всего в четырехстах ярдах, ждал перекресток.

Я нажал на педаль. Фургон рванулся вперед. Ребята Чарли Бостона успели это заметить и подумали, что я решил не останавливаться на знак. В зеркале я увидел, как они тоже прибавили скорость и приблизились почти вплотную.

За двести ярдов до перекрестка я буквально встал на тормоза, будто передо мной дорога обрывалась в пропасть. Результат превзошел все ожидания. Фургон содрогнулся, затрясся и завертелся на месте. Кузов замотался, стукнулся о заграждение, снова закачался. Я испугался, что все это высокое и нескладное сооружение сейчас перевернется. Но тут послышался страшный, глухой и хрустящий звук — «Кортина» налетела на кузов. Фургон заскрипел и остановился как вкопанный. Но не перевернулся. И не сошел с дороги.

Стекла «Кортины» еще со звоном разлетались по асфальту, а я уже поставил машину на ручной тормоз и выскочил из кабины.

Серо-голубой автомобиль лежал на боку, выставив на всеобщее обозрение свои внутренности. Он находился в добрых двадцати ярдах от фургона и, судя по продавленной крыше, успел разок перевернуться. Я пошел к нему, сожалея, что нет под рукой никакого оружия, и преодолевая побуждение немедленно повернуться и уехать, не увидев того, что случилось с пассажирами.

В машине был только один водитель. Здоровенный. Вполне живой, обезумевший от злобы и, видимо, еще от боли в правой лодыжке, сломанной и зажатой между педалями. Игнорируя более чем внятные призывы о помощи, я повернулся к нему спиной. «Эта месть, — подумал я, — с лихвой окупает все, что пришлось бы вынести, попади я снова в его лапы».

Другой парень от столкновения вылетел из машины. Я обнаружил его на обочине, поросшей травой. Он лежал вниз лицом, без сознания. Обеспокоенный, я пощупал пульс — он был тоже жив. С чувством невероятного облегчения я направился обратно к фургону, открыл боковую дверь и полез взглянуть на Тиддли Пома. Тот неодобрительно покосился в мою сторону и, задрав хвост, принялся опорожнять кишечник.

— Твои дела не так уж плохи, приятель, — громко сказал я ему. Голос был хриплым от напряжения. Я вытер мокрые ладони о его гриву, пытаясь улыбнуться и чувствуя тошноту и непреодолимое желание заняться тем же делом, что и Тиддли Пом.

Несмотря на столь неординарное путешествие, с ним, по-видимому, и правда, все было в порядке. Я похлопал его по заду и спрыгнул на дорогу. Ущерб, нанесенный фургону, сводился к разбитой фаре и вмятине на заднем крыле размером не больше суповой тарелки. Будем надеяться, что Люк-Джон организует оплату ремонта за счет «Блейз». На Чарли Бостона я не рассчитывал.

Парень, лежавший на траве, зашевелился. Я видел, как он сел и обхватил голову руками, пытаясь понять, что случилось. Из машины все еще яростно вопил его напарник. Нарочито медленно я забрался в кабину, завел мотор, и мы спокойно поехали дальше.

Я не собирался заезжать слишком далеко. Я вез Тиддли Пома в самое надежное, как мне казалось, место, в конюшни на ипподроме Хитбери-парк. Они окружены высокой стеной, и всю ночь там патрулирует охрана. Вход строго по пропускам, даже владельцев лошадей пропускают только в сопровождении тренера. Уилли Ондрой, администратор, с которым я так долго совещался по телефону, согласился принять Тиддли Пома и сохранить его пребывание в тайне.

В любом случае конюшни открываются только с двенадцати, и в это время там тоже будет дежурить охрана. Лошади, которых привозили из отдаленных мест, за сотню миль и больше, находились в пути целый день, а ночь перед скачками проводили в конюшнях. Иногда одна должна была выступать в пятницу, а другая — в субботу, тогда их обеих привозили в четверг и оставляли там на два, даже на три дня. Двухдневное пребывание Тиддли Пома не покажется подозрительным. Единственная проблема заключалась в том, что у него не было конюха, но Уилли Ондрой обещал все устроить.

Он уже поджидал нас и поспешил к фургону прямо от стойл, через лужайку.

— Слишком много наших ребят знают тебя в лицо. — Он махнул рукой в сторону, где разгружались еще два фургона. — Если заметят, сразу смекнут, что привезли Тиддли Пома. А насколько я понял, тебе вовсе не хочется обременять нас излишними заботами по охране от шайки жуликов, которые хотят причинить ему зло, верно?

— Верно, — с готовностью подтвердил я.

— Тогда поезжай по этой дороге. Первый поворот налево. Проедешь через белые ворота, там раздевалка, и еще раз налево. А там и мой дом. Поставишь фургон у черного входа, ладно?

— Ладно, — согласился я и в точности выполнил все его распоряжения, от души радуясь, как быстро он разобрался в ситуации и какую четкость, воспитанную, видно, летной практикой, проявил во всех своих действиях.

— Я переговорил с управляющим, — сообщил он. — Стойла и охрана в его ведении. Пришлось взять его человека. Это вполне надежный парень, вполне надежный. Сейчас он подыскивает бокс для Тиддли Пома и, разумеется, слова не вымолвит о том, что это за лошадь.

— Что ж, прекрасно, — произнес я с облегчением.

Я остановил фургон, и мы разгрузились.

— Лошадь, — сказал Уилли Ондрой, — побудет здесь, пока за ней не приедет управляющий. Тем временем не желаешь ли выпить чашечку чая? — Он взглянул на часы. — Без десяти четыре. — Нерешительная пауза. — Или, может быть, виски?

— Почему именно виски? — спросил я.

— Да так, не знаю. Мне показалось, тебе сейчас не повредит.

— Наверное, ты прав, — ответил я, выдавливая из себя улыбку.

Он взглянул на меня с любопытством. Но как я мог рассказать ему, что чуть не убил двоих парней, чтобы благополучно довезти Тиддли Пома до этой двери? Что лишь по счастливой случайности мне удалось их просто остановить? Что только с помощью насилия я избежал вторичного нападения, о последствиях которого было страшно и подумать. Неудивительно, что я выглядел как человек, которому необходим глоток виски. И я выпил. Его вкус показался мне восхитительным.

Глава 13

Нортон Фокс встретил меня далеко не восторженно. Заслышав шум подъезжающего фургона, он вышел из дома. Было почти совсем темно, лишь во дворе горело несколько фонарей, и из распахнутых дверей конюшен, у которых толпилась кучка парней, тоже лился свет. Я остановил фургон, неуклюже выбрался из кабины и взглянул на часы: без десяти шесть. Поехав кружным путем, чтобы обмануть водителя фургона относительно пройденного мной расстояния, я потратил на дорогу без малого два часа. Путь в Хитбери-парк и обратно был для него накатанной дорожкой, он знал его как свои пять пальцев, до последнего ярда, и, взглянув на счетчик, сразу бы определил, куда отвезли лошадь.

— У вас неприятности. Тай, — хмуро произнес Нортон. — О чем, скажите на милость, вы только думаете? Сперва фермер, что возит сено, приезжает сюда весь дрожа от злости и говорит, что наш фургон с каким-то маньяком за рулем чуть не врезался в его машину. Потом мы слышим, что у перекрестка Лонг-Барроу произошла авария с каким-то фургоном, и сюда для расследования приезжала полиция...

— Да, — сознался я. — Очень сожалею, Нортон. У вашей машины вмятина и разбита задняя фара. Мне следует извиниться перед тем человеком с сеном. Наверное, еще придется объясняться с полицией.

Неосторожная езда... Мягко говоря. Довольно трудно доказать, что это был один из способов самозащиты. Нортон чуть не взорвался от возмущения.

— Чем это, интересно, вы занимались?

— Играл в ковбоев и индейцев, — устало ответил я. — Индейцы были повергнуты в прах.

Шутка его не развеселила. Вышла секретарша и позвала его к телефону, я остался ждать возле фургона.

Нортон вернулся уже не таким сердитым.

— Это из полиции, — отрывисто сказал он. — Они все же настаивают на встрече с вами. Правда, выяснилось, что два человека, попавших в аварию, сбежали из больницы. Кроме того, в полиции обнаружили, что «Кортина» числится в списке угнанных машин. Теперь, несмотря на заявление водителя грузовика, они уже менее склонны винить вас в этом происшествии.

— Парни в «Кортине» преследовали Тиддли Пома, — устало ответил я. — И были, как никогда, близки к цели. Может, вы все-таки скажете Ронси, что наши предосторожности были не напрасны.

— Он уехал домой.

Через темный двор я направился к машине. Нортон шел следом, объясняя, как добраться до полицейского участка. Я перебил его:

— Я туда не собираюсь. Могут приехать ко мне сами. Лучше всего в понедельник. Так и передайте.

— Почему в понедельник? — Он посмотрел на меня с недоумением. — Почему не сейчас?

— Да потому, что я могу приблизительно объяснить, где искать этих ребят из «Кортины» и что они собирались сотворить. Надо, чтобы полиция предъявила им иск не раньше понедельника, иначе дело перейдет в руки следствия, и мне не удастся протолкнуть эту информацию в «Блейз». Неужели вся эта нервотрепка не окупает статьи в воскресном номере?

— У меня просто голова кругом идет, — ответил он. — И полиции это не понравится.

— Ради Бога, только не говорите им ничего, — раздраженно сказал я. — Об этом будем знать только вы и я. Если начнут меня искать, просто скажите, что я сам свяжусь с ними, что вы не знаете, где я живу, и найти в случае срочной необходимости меня можно через «Блейз».

— Хорошо. — В голосе его звучало сомнение. — Вы настаиваете, ладно. Но мне кажется, вы навлекаете на себя серьезные неприятности. Не думаю, что Тиддли Пом того стоит.

— Тиддли Пом, Краткий, Поликсен и прочие... Каждый в отдельности ничего не стоит. На этом и держится рэкет.

Хмурое лицо Нортона просветлело, на нем возникло подобие улыбки.

— Еще немного, и я услышу, что «Блейз» целиком посвятила себя службе правосудия, а не охоте за сенсациями.

— Именно это мы и утверждаем.

— Гм... — пробормотал Нортон. — Но нельзя верить всему, что пишут в газетах.

* * *

Подавленный и усталый, я медленно ехал домой. Порой волнения и неприятности служат дрожжами, придающими особый вкус черствому хлебу повседневности. Положительным фактором. Он был необходим мне. Но никогда они еще не угрожали столь жестоко моему семейному благополучию и не требовали таких затрат физических и душевных сил.

На этот раз я был твердо уверен, что Тиддли Пом будет участвовать в скачках, что заговор раскрыт и предотвращен. Но эта мысль не приносила удовлетворения. Все пепел и прах. Печальное настоящее, унылое и безрадостное будущее.

С дороги я позвонил в «Блейз». Люк-Джон уже ушел. Я застал его дома.

— Тиддли Пом в конюшнях на ипподроме Хитбери, — сообщил я. — Под охраной бывшего полицейского и немецкой овчарки. Лишь этот служитель и управляющий знают, кто он такой. И больше ни одна душа. Что вы на это скажете?

— Что ж, прекрасно, — без особого энтузиазма произнес Люк-Джон. — Теперь можно не сомневаться, что Тиддли Пом стартует в Золотом кубке. Получится хороший материал. Тай, боюсь, однако, мы несколько преувеличивали опасность.

Я поспешил уверить его в обратном:

— Сегодня где-то в половине третьего ребята Бостона была всего в трех милях от конюшен Нортона Фокса.

— Боже, — прошептал он, — значит, это действительно правда...

— А вы принимали все это за шутку, состряпанную специально для нашего развлечения?

— Но...

— Не «но», а именно так. Ладно, как бы там ни было, но у них произошла небольшая неприятность с машиной... Они отброшены к исходной позиции, так как опять не знают, где Тиддли Пом.

— Что за неприятность?

— Врезались в кузов фургона для перевозки лошадей. Весьма неосторожно с их стороны. Я слишком резко нажал на тормоз, а они шли почти вплотную.

Растерянное молчание. Потом он спросил:

— Они погибли?

— Нет. Немного помяты... — Я коротко пересказал ему события дня.

Типичная для Люка-Джона реакция... Голос снова зазвучал оживленно и энергично:

— До воскресенья воздержись от контактов с полицией.

— Ясное дело.

— Тай, это просто великолепно...

— Да, — ответил я.

— Сегодня же вечером набросай предварительный вариант и завтра давай с ним в редакцию, — распорядился он. — Завтра мы все обмозгуем, а окончательные подробности сообщишь мне по телефону в воскресенье, прямо со скачек.

— Ладно.

— Да, и вот еще что: позвони-ка Ронси и скажи, что исключительно благодаря «Блейз» его лошадь теперь в целости и сохранности.

— Ладно, посмотрим. Может, позвоню.

Я повесил трубку и только тут почувствовал, как одиноко должно быть Ронси. Я устал, и мне захотелось домой. «Но и дома, — тоскливо подумал я, — расслабиться не удастся, начнется новый приступ раскаяния и угрызений совести».

Ронси немедленно ответил на звонок. Он уже был в курсе — ему звонил Нортон.

— Тиддли Пом в безопасности и под хорошим присмотром, — заверил я его.

— Мне следует извиниться перед вами, — буркнул он.

— Не за что.

— Послушайте... меня все же беспокоит кое-что. Очень беспокоит. — Он замолчал, видимо подавляя приступ гордыни. — Как вы считаете... я хочу сказать, есть ли у вас догадка... насчет того, как эти люди смогли так быстро появиться у Фокса?

— Думаю, мы с вами подозреваем одного и того же человека. Это ваш сын. Пэт.

— Шею ему сверну! — В голосе звучала искренняя, далеко не отцовская злоба.

— Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы давно разрешили ему выступать на всех скачках, а не только второстепенных.

— Да о чем вы только толкуете!

— О непомерном чувстве обиды, которое постоянно испытывает ваш сын. Вы доверяете своих лошадей кому угодно, только не ему. Вот он и обижается.

— Он недостаточно опытен, — запротестовал Ронси.

— Да где же ему набраться этого опыта, если вы не даете такой возможности? Нет лучше школы для жокея, чем участие в серьезных скачках на хороших лошадях!

— Но он может проиграть, — проворчал Ронси.

— А может и выиграть! Разве у него был шанс доказать это?

— Однако выдать Тиддли Пома... Какой ему толк от этого?

— Просто месть... вот и все.

— Все!

— Сейчас все в порядке.

— Ненавижу его!

— Тогда пошлите его работать в другие конюшни. Обеспечьте прожиточный минимум, дайте возможность испытать себя, понять, сможет ли он стать профессионалом. Неудивительно, что человек огрызается, если постоянно попирают его достоинство.

— Но долг сына помогать отцу. Особенно, когда это сын фермера.

Я вздохнул. Он отставал от современной жизни лет на пятьдесят, и никакие разговоры не могли его переубедить.

Нельзя сказать, что меня радовало мстительное предательство Пэта Ронси. Конечно, можно было понять причины, толкнувшие его на этот поступок. Но восхищаться особенно нечем.

Видимо, кто-то из приезжавших на ферму уловил нескрываемое раздражение Пэта и оставил свой телефон на случай, если тот узнает о местонахождении Тиддли Пома и захочет отомстить отцу. Уверенность Пэта в том, что он сообщает эти сведения журналисту-конкуренту, была слабым оправданием. Даже в этом случае ему следовало догадаться, что газетчик может распространить информацию по всей стране. Результат одинаков. Быстрота, с какой молодчики Бостона примчались в деревню, наводила на мысль, что на ферме с Пэтом беседовал человек в плаще, шофер, а может, даже и сам Вьерстерод.

Я приехал в Лондон. Поставил машину в гараж. Запер. Медленно, словно нехотя, поднялся по ступеням.

— Привет! — вымученно веселым тоном произнесла Элизабет.

— Привет! — Я поцеловал ее в щеку. На взгляд миссис Вудворд, наше поведение было обычным. Только боль, которую мы читали друг у друга в глазах, говорила, что это не так.

Миссис Вудворд надела синее пальто и еще раз сверилась с часами. Три часа сверхурочных, но ей все было мало. «Интересно, — мельком подумал я, — можно ли отнести эти расходы на счет „Блейз“?»

— Мы уже поели, — сообщила миссис Вудворд. — Ваш ужин готов, только разогреть. Просто суньте его в духовку, мистер Тайрон.

— Спасибо.

— Ну, доброй ночи, милая! — крикнула она Элизабет.

— Доброй ночи.

Я распахнул дверь, она коротко кивнула, улыбнулась и сказала, что будет утром, в обычное время. В том, что она явится вовремя, можно было не сомневаться. Добрая, пунктуальная, столь необходимая всем нам миссис Вудворд! Будем надеяться, что чек из «Тэлли» не заставит себя долго ждать.

После обмена приветствиями мы с Элизабет, казалось, исчерпали темы для беседы. Самые невинные вопросы и ответы напоминали хождение над бездной, затянутой тонким слоем льда. Должно быть, поэтому мы оба почувствовали облегчение, когда в прихожей прозвенел звонок.

— Наверное, миссис Вудворд что-то забыла, — сказал я.

— Да, наверное, — согласилась Элизабет.

Ничего не подозревая, я отворил дверь. Она с грохотом распахнулась под тяжелым пинком. На пороге стоял человек в черном. Массивным, затянутым в кожаную перчатку кулаком он нанес мне резкий удар в диафрагму и, когда я скорчился, рубанул чем-то твердым по шее, у основания черепа.

Стоя на коленях, кашляя и задыхаясь, я увидел, как в дверях появился Вьерстерод, окинул взором всю эту сцену и прошел в комнату. Нога в черном ботинке захлопнула за ним дверь. Послышался мягкий свистящий звук, и еще один удар обрушился мне на спину, между лопатками. Элизабет вскрикнула. Я с трудом поднялся и сделал попытку пройти к ней в комнату. Плотный человек в черном — это был Росс, шофер, — схватил меня за руку и с силой вывернул ее назад.

— Садитесь, мистер Тайрон, — спокойно произнес Вьерстерод. — Садитесь вот сюда. — Он указал на покрытую ковриком табуретку, на которой так любила сидеть с вязаньем миссис Вудворд. Здесь не было ни спинки, ни подлокотников, мешавших двигать спицами.

— Тай! — неестественно высоким от страха голосом окликнула меня Элизабет. — Тай, что происходит?

Я не ответил. Я пребывал в каком-то странном оцепенении. Сел на табуретку, и Росс отпустил мою руку. У постели Элизабет стоял Вьерстерод и с возрастающим любопытством наблюдал за мной.

— Ну вот, наконец все стало на свои места, мистер Тайрон. Неужели и вправду вы были настолько самонадеянны, думая, что можете оказать мне открытое сопротивление и вам это сойдет с рук? Никому еще не сошло, мистер Тайрон. Никому и никогда.

Я снова не ответил. Росс стоял у меня за спиной на расстоянии шага. В правой руке он вертел штуку, которой ударил меня, — небольшую удлиненную дубинку грушеобразной формы. По сравнению с ней кастеты молодчиков Бостона выглядели детской игрушкой. Я с трудом подавил желание потереть зудящее от боли место.

— Мистер Тайрон, — тем же спокойным, ровным тоном продолжал Вьерстерод, — где Тиддли Пом?

Не дождавшись ответа, он повернулся, посмотрел вниз и не спеша подсунул нос ботинка под то место, где вилка входила в розетку. Туда, где электрический кабель подключался к дыхательному насосу. Элизабет проследила за направлением моего взгляда и увидела, что он делает.

— Нет! — вскрикнула она. Высокий, напряженный от страха голос. Вьерстерод улыбнулся.

— Тиддли Пом? — Он повернулся и посмотрел на меня.

— В конюшнях на ипподроме в Хитбери-парк.

— Ага. — Он убрал ногу. — Вот видите, как все просто, верно? Самое главное — найти правильный подход. Правильно подобрать ключи. Насколько я понимаю, ни одна лошадь в мире не стоит того, чтобы подвергать из-за нее опасности жизнь тех, кого любишь.

Я промолчал. Он был прав.

— Проверьте, — сказал Росс, по-прежнему стоя у меня за спиной.

Вьерстерод сузил глаза.

— Так рисковать он не станет.

— Но он сопротивлялся. Посмел пойти против вас! Чего тут мудрить! Надо проверить, и все. — Росс не приказывал, скорее советовал.

Вьерстерод пожал плечами и снял телефонную трубку. Сначала в справочную:

— Ипподром в Хитбери-парк. Кого-нибудь из управляющих... Хорошо, как раз то, что надо...

Подошел сам Уилли Ондрой. Вьерстерод сказал:

— Мистер Тайрон получил мне позвонить и узнать, все ли в порядке с Тиддли Помом...

Он спокойно выслушал ответ, бледное с желтоватым оттенком лицо оставалось бесстрастным и неподвижным. Он почти никогда не улыбался, редко хмурился. Морщинки вокруг глаз появились, видно, из-за того, что яркое солнце родины часто заставляло его щуриться.

— Огромное вам спасибо, — сказал он наконец. Снова манеры и голос из Форин-офис, сама любезность, само очарование.

— Узнайте, в каком он боксе, — подсказал Росс. — Номер!

Вьерстерод спросил. Уилли Ондрой ответил.

— Шестьдесят восьмой? Благодарю. Доброй ночи.

Росс аккуратно опустил трубку на рычаг, наступила пауза. Я надеялся, что теперь, когда он получил что хотел, у него достанет порядочности просто тихо удалиться. Надежда слабая и, как выяснилось, беспочвенная.

Пристально изучая свои ногти, он тихо продолжил:

— Приятно видеть, мистер Тайрон, что вы наконец осознали неизбежность нашего с вами сотрудничества. — Снова пауза. — Однако в данном случае было бы ошибкой с моей стороны полагать, что подобная ситуация сохранится надолго, если я не приму мер, убеждающих вас, что иного пути просто нет.

Я посмотрел на Элизабет. Закрученные фразы Вьерстерода, видимо, доходили до нее с трудом. Она лежала, откинув голову на подушки, глаза были закрыты. Я сообщил, где находится лошадь, и это ее успокоило. Теперь, считала она, ничего страшного произойти не может.

Вьерстерод уловил мой взгляд и мысль. Кивнул.

— У нас в стране много жертв полиомиелита, живущих на системе искусственного дыхания. Я знаю, что это такое. Понимаю, что значит для нее электричество. И постоянный уход. И в каком опасном положении она находится, каждый день на грани между жизнью и смертью. Все это я очень хорошо понимаю.

Я молчал. Он снова заговорил:

— В подобной ситуации многие мужчины бросают своих жен. Вы этого не сделали. Значит, вы заботитесь о ней, стараетесь не причинить зла. Я прав или нет? Ведь вы только что на деле доказали это, не так ли? И вам не понадобилось много времени, чтобы сообщить то, что требовалось.

Я не ответил. Он подождал секунду, потом продолжал тем же размеренным тоном. То, что он говорил, как уже однажды заметил Дэмбли, находилось в чудовищном противоречии со стилем изложения.

— Я вынужден заботиться о поддержании своей репутации на должном уровне. И абсолютно не могу допустить, чтобы какие-то жалкие журналистишки вмешивались в мои дела и пытались выставить на посмешище. Хотелось, чтобы вы запомнили это раз и навсегда. И чтобы этот случай послужил для вас неизгладимым уроком и вы усвоили бы, что я не тот человек, которому можно стать поперек дороги.

Росс шагнул вперед. По телу у меня забегали мурашки. Я изо всех сил пытался скопировать Вьерстерода, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Но Вьерстерод еще не закончил проповедь. Казалось, он мог продолжать в том же духе всю ночь.

— Чарли Бостон доложил мне, что вам удалось вывести из строя двух его помощников. Он тоже не может оставить безнаказанным урон, нанесенный его репутации. Поскольку меры предупреждения, примененные в поезде, ничему вас не научили, посмотрим, может быть, мой шофер достигнет лучших результатов.

Я просунул ногу под табуретку, подцепил ее и, привстав, ударил Росса одновременно в живот и в пах. Тот скорчился, а я, пользуясь замешательством, выхватил у шофера дубинку и замахнулся, чтобы треснуть его по голове.

— Тай!! — Это был не голос Элизабет, а страшный, мучительный вопль. Не выпуская из рук дубинку, я повернулся и встретил дышащий ледяной злобой и неумолимостью взгляд Вьерстерода.

— Бросьте дубинку!

Носок отполированного ботинка был снова под розеткой. Нас разделяло три ярда. Весь трясясь от ярости, я остановился. Больше всего на свете мне хотелось бы налететь на него, сбить с ног, смять, вышвырнуть из моей жизни раз и навсегда. Но я не мог рисковать... Одно легкое движение — и аппарат выключен из сети. Идти на такой риск, попытаться успеть вовремя вставить вилку в штепсель, при том, что между розеткой и мною стоял Вьерстерод, а сзади — Росс, было практически невозможно. «Спирашелл» давил на грудь, под его весом она немедленно задохнется. Дальнейшее мое сопротивление может убить ее. Этот пойдет на все. Уничтожит Элизабет, предоставив мне самому объяснять обстоятельства ее смерти. Еще бы, ярмо на шее, никому не нужная жена-калека... Ведь он не знал, что мне известны его имя и еще кое-какие факты биографии. Устранение Элизабет наверняка кажется ему делом практически безнаказанным. Нет, рисковать нельзя.

Я медленно опустил руки и бросил дубинку на пол. Росс, тяжело дыша, наклонился и поднял ее.

— Сядьте, мистер Тайрон, — приказал Вьерстерод. — И не двигайтесь с места! Не вздумайте снова встать. Надеюсь, вы хорошо меня поняли?

Носок ботинка все еще находился под розеткой. Кипя от душившей меня злобы, я опустился на табуретку. Вьерстерод кивнул Россу, и тот изо всей силы ударил меня дубинкой по спине. Звук был ужасный. Ощущение и того хуже.

Элизабет вскрикнула. Вьерстерод холодно посмотрел на нее и велел Россу включить телевизор. Они поджидали, пока он разогреется. Росс повернул регулятор звука на полную громкость и переключил с программы новостей на какое-то музыкально-танцевальное шоу. К несчастью, у нас не было соседей, которые могли бы прийти, жалуясь на шум. Единственная живущая поблизости пара вечерами работала в ночном клубе.

Росс поднял дубинку и снова направился ко мне. Инстинктивно я попытался привстать, чтобы защищаться, бежать, исчезнуть Бог знает куда и как.

— Сидеть! — сказал Вьерстерод. Я перевел взгляд на его туфлю и сел. Росс взмахнул рукой, и на этот раз я упал с табуретки вперед на колени.

— Перестаньте, — произнесла Элизабет дрожащим голосом, — умоляю, перестаньте...

Я встретился с ней взглядом. Она смотрела на меня с ужасом. С мучительным страхом. С мольбой. Она умоляла меня о чем-то. Внезапно меня, словно откровение, осенило: она боится, что я не выдержу, подумаю, что не стоит так мучиться ради нее, и попрошу прекратить избиение, пусть даже ценой ее жизни. Вьерстерод понимал, что я никогда не пойду на это. «Смешно, — подумал я с горечью, — но факт. Вьерстерод знает меня куда лучше, чем моя собственная жена».

Впрочем, тянулось все это не слишком долго. В какой-то момент я перестал ощущать каждый удар в отдельности, болело и ныло все тело. Казалось, земной шар давит мне на плечи всей своей тяжестью. Атланту такое не снилось...

Я не слышал, как Вьерстерод приказал Россу остановиться. Я сидел, прикусив губу и обхватив руками голову. В телевизоре какая-то гнида нараспев советовала всем и каждому веселее смотреть на жизнь. Росс заткнул ей глотку на середине ноты.

— О Господи, — твердила Элизабет, — Господи...

Ровный, невыразительный голос Вьерстерода сухо утешал ее:

— Дорогая миссис Тайрон, уверяю вас, моему шоферу известны куда более неприятные приемы. Надеюсь, вы понимаете, что человеческое достоинство вашего мужа нисколько не пострадало.

— Достоинство... — слабым голосом повторила Элизабет.

— Да, именно. Одно время мой шофер работал в тюрьме, в той стране, откуда я приехал. Он хорошо знает, как можно унизить человека. Однако такой подход к вашему мужу кажется мне неприемлемым. — Затем он обратился ко мне: — Мистер Тайрон, стоит вам еще раз проявить непокорность, и я позволю своему шоферу делать с вами все, что ему заблагорассудится. Буквально все, что угодно. Вам ясно это?

Я молчал. Он повторил:

— Вам ясно?

Я кивнул.

— Прекрасно. Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Но это только начало. Вам следует проявить свое послушание более определенным образом. Вы будете работать на меня. Писать для меня в своей газете. Писать то, что вам прикажут.

Я медленно отнял руки от лица и опустил их на колени.

— Это невозможно, — вяло произнес я.

— Мне кажется, вы сочтете это вполне возможным. И даже необходимым. Иного выхода у вас нет. А о том, чтобы уйти из газеты, нечего и думать. — Он дотронулся до провода носком коричневого, начищенного до блеска ботинка. — Не можете же вы день и ночь караулить свою жену, до самой ее смерти...

— Хорошо, — медленно проговорил я, — буду писать то, что вы скажете.

— Вот это другое дело.

«Бедный, бедный старина Берт Чехов, — с тоской подумал я. — Вниз, на тротуар, с седьмого этажа... А мне даже не удастся застраховать жизнь на сумму, достаточную для оплаты пребывания Элизабет в клинике до конца ее дней».

— Приступим прямо на этой неделе, — сказал Вьерстерод. — К воскресенью вы подготовите статью, опровергающую все написанное вами до этого за неимением фактических доказательств. Это позволит отчасти восстановить положение дел, создавшееся до начала вашего вмешательства.

— Хорошо. — Я осторожно дотронулся до правого плеча. Вьерстерод взглянул на меня и кивнул.

— Вам это надолго запомнится, — рассудительно вымолвил он. — В утешение могу сказать, что многие из тех, что перебегали мне дорогу, ныне покойники. Вы принесете больше пользы живым. Если будете писать, что прикажут. Тогда и жена ваша будет цела и невредима, и моему шоферу не придется возиться с вами.

Его шофер — не знаю только, понимал он это или нет, — был лишь бледной тенью ребят Бостона. Теперь, вопреки всем страхам, мне казалось, что те, с кастетами, были куда опаснее. Для Росса его работенка была ремеслом, давно надоевшим и утомительным делом. Ни сломанных ребер, ни разбитости в теле. На этот раз я даже мог передвигаться.

Вьерстерод сохранял невозмутимость.

— Странно, что вас так печалит участь мужа, после того как он позволил себе переспать с цветной девкой.

Она закусила губу и отвернулась. Он уставился на меня немигающим взглядом.

— Так вы ей все рассказали?

Отвечать было бессмысленно. Если бы тогда, во вторник, я сказал ему, где Тиддли Пом, то избавил бы себя от стольких страданий и треволнений. Мне не пришлось бы рассказывать Элизабет о Гейл. Я уберег бы ее от всего этого кошмара. В памяти всплыли последние слова Берта Чехова: «Именно самые стойкие попадают в худшие переделки... Они не понимают, когда надо остановиться».

Боль в спине разливалась по всему телу. Я смертельно устал сидеть на этой проклятой табуретке. Пусть миссис Вудворд ее заберет — не желаю больше видеть ее у себя дома.

— Дайте ему выпить, — сказал Вьерстерод Россу.

Тот подошел к столику, где стоял поднос с бутылкой виски, двумя стаканами и малверской водой. Он отвинтил крышку, взял стакан и вылил в него все содержимое, почти половину бутылки. Вьерстерод кивнул:

— Пейте.

Росс подал мне стакан. Я сидел неподвижно, уставясь на него расширенными глазами.

— Ну! — сказал Вьерстерод. — Пейте.

Я мотнул головой. Он подвинул ногу к розетке.

Я поднес стакан ко рту и отпил глоток. Прыгай через горящий обруч, раз велят!

— Все до дна, — произнес он. — И быстро.

Почти целые сутки во рту у меня не было ни крошки. Несмотря на всю свою выносливость, мысль о том, что мне предстоит выпить целый стакан спиртного на пустой желудок, вовсе не казалась забавной. Но выбора не было. Ненавидя Вьерстерода всеми фибрами души, я осушил стакан до дна.

— Похоже, урок пошел ему на пользу, — заметил Росс.

Глава 14

Минут пятнадцать они простояли молча, наблюдая за мной. Наконец Вьерстерод приказал:

— Встать! Я встал.

— Повернитесь кругом.

Я повернулся и едва устоял на ногах. Вьерстерод удовлетворенно кивнул.

— Ну вот, пожалуй, и все, мистер Тайрон. На сегодня. Постарайтесь, чтобы мне понравилась воскресная статья. Для вас будет лучше. В ваших же интересах.

Я кивнул. И напрасно. Страшно закружилась голова. Я едва не потерял сознание. Виски всасывалось в кровь с ужасающей быстротой. Не произнося больше ни слова. Росс и Вьерстерод вышли из комнаты. Как только за ними захлопнулась входная дверь, я, пошатываясь, побрел на кухню. Элизабет окликнула меня, но я не мог тратить время на объяснения. Схватил с полки банку с солью, насыпал в стакан добрых два дюйма и добавил столько же воды.

Размешал пальцем. Искать ложку некогда — дорога каждая секунда. Отпил глоток. Семь морей и океанов слились в одно — вот на что это было похоже по вкусу. Жгло горло. С трудом удалось осилить еще глоток. Я давился этой смесью, пока она наконец не сделала свое дело и не начала выходить обратно, унося особой остатки виски.

Стоя над раковиной, я содрогался от рвоты. Действие алкоголя, как и следовало ожидать, начало сказываться быстро. Помутнение сознания, нарушенная координация. И никакого противоядия, за исключением времени.

* * *

Время... Прошло, наверное, минут двадцать, как я выпил эту гадость. Через десять минут я был бы мертвецки пьян.

Не знаю, зачем Вьерстерод заставил меня пить — с каким-то дальним прицелом или просто из подлости. Но все это ужасно осложняло мои планы.

Прополоскал рот чистой водой и выпрямился. Застонал — боль в спине напомнила, что мне досталось не только от виски. Пошел в комнату к Элизабет, сосредоточенно стараясь не врезаться в стенку или дверной косяк. Снял телефонную трубку. В памяти провал. Не мог вспомнить номер. Вспомнил. Подошел Уилли Ондрой.

— Уилли, — сказал я, — срочно убери Тиддли Пома из шестьдесят восьмого бокса. Опять возникла опасность. Подними всех сторожей и пересели его куда-нибудь. У шестьдесят восьмого надо поставить охрану. Посмотрим, может, удастся застукать кого-нибудь из них на месте преступления.

— Тай, я все понял.

— Не сумел остановить их, Уилли. Прости меня.

— Не беспокойся. Их никто не подпустит на пушечный выстрел, беру это на себя. Теперь я тоже считаю, что крайне важно сохранить Тиддли Пома целым и невредимым до скачек.

— Они настроены очень решительно.

— Я тоже.

Я опустил трубку на рычаг. Уверенный тон Уилли успокоил меня. Но тут я заметил испуганные глаза Элизабет.

— Тай, — слабо прошептала она, — что ты делаешь?

Я присел на ручку кресла. Я чувствовал себя отвратительно. Избитый, больной, пьяный.

— Слушай, детка, — сказал я, — слушай меня внимательно. Я не в силах повторять дважды. Нельзя повернуть события вспять — к тому времени, как я начал писать эти статьи.

— Но ты же обещал ему, что будешь работать на него... — растерянно перебила она.

— Да, знаю. Так вышло, но писать я не буду. Я уже сообщил о нем властям. И этого не исправить. Да я и не хочу. Этот человек — отъявленный мерзавец, его надо остановить.

— Пусть кто-нибудь другой займется этим.

— Это прямой путь к угнетению.

— Но почему именно ты? — Вопрос по существу.

— Не знаю, должен же кто-то...

— Но ведь ты поддался... позволил ему... — Она смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, осознав внезапно, чем все это грозит. — Но ведь они вернутся...

— Да, когда узнают, что Тиддли Пома перевели в другое стойло и конюшня кишит охранниками. Догадаются, что это я предупредил их, и вернутся. Поэтому я забираю тебя отсюда. Сейчас же. Сию же минуту.

— Сейчас? Ты это серьезно?

— Вполне.

— Но Тай... а виски... Может, лучше подождать до утра?

Я покачал головой. Комната поплыла перед глазами. Я ухватился за стул, постоял минуту. Утром будет еще хуже. Кроме того, откладывать на утро рискованно: расстояние до Хитбери-парк и обратно на «Роллсе» можно проехать часа за три, а то и меньше.

— Позвони Сью Дэвис, узнай, может ли Рон прийти помочь. Я иду вниз, приготовлю машину, хорошо?

— Я не хочу ехать.

Я понимал почему. Она была связана с жизнью такой хрупкой нитью, что даже запланированная дневная поездка за город вызывала у нее страх и неуверенность. И это спешное бегство в ночь казалось ей крайне опасным предприятием. Куда как спокойнее оставаться дома, в привычном теплом мире.

— Мы должны ехать, — сказал я. — Непременно должны.

Встал и направился к двери, изо всех сил стараясь идти по прямой. Довольно успешно справился с этой задачей. Теперь вниз, по лестнице. Открыл гараж, завел мотор и вывел фургон на площадку перед домом. В гараже стояли запасные батареи для насоса. Я втащил их в фургон и разместил на полу. Стоило наклониться, как начинала страшно кружиться голова. Я начал опасаться, что мне не удастся сохранить ясность рассудка. Слишком уж много виски. Слишком много всего...

Вернулся в дом. Элизабет прижимала трубку к уху, глаза испуганные.

— Никто не отвечает. Наверное, пошли куда-нибудь.

Я шепотом чертыхнулся. И в обычных-то обстоятельствах непросто одному справиться с этим делом, а в таких и подавно...

Я взял трубку, нажал на рычаг и набрал номер Антонио Перелли. О радость и облегчение!.. Он ответил.

— Тонио, вы могли бы позвонить в частную лечебницу и предупредить, что я привезу Элизабет?

— Когда? Сейчас, сегодня?

— Да, сейчас, и чем скорее, тем лучше.

— Что, бронхиальная инфекция? — Голос в трубке звучал деловито и живо, готовый успокаивать, убеждать, немедленно прийти на помощь.

— Нет, с ней все в порядке. Опасность другого рода. Объясню потом. Послушайте... а не могли бы вы на время оставить больных, приехать и немного помочь мне?

— Нет, Тай, сейчас не могу. Она ведь здорова.

— Но это тоже в своем роде вопрос жизни и смерти, — с дерзостью проговорил я.

— Действительно не могу. Тай. Жду очередного пациента.

— А-а, вот как... Что ж, тогда просто позвоните в лечебницу, ладно?

— Непременно. И потом... вот что... э-э... может, по пути заедете ко мне? Обещаете? Крюк не такой уж большой. Просто я хочу убедиться, что с ней все в порядке. Оставлю своего пациента на несколько минут, выйду к машине. Взгляну на нее. Хорошо?

— О'кей, — сказал я. — Спасибо, Тонио. Мне...

— Я сожалею...

— Ничего, Тонио, не берите в голову.

— До встречи.

Я опустил трубку, и комната вновь завертелась у меня перед глазами. Уцепился за спинку кровати, чтобы удержать равновесие. Посмотрел на часы. Никак не мог сосредоточиться. Цифры и стрелки на циферблате сливались в неясное пятно. Заставил себя всмотреться, сконцентрировать внимание. Цифры и стрелки проступили четко и ясно. Десять тридцать семь. Впрочем, какое это имеет значение?..

Еще три путешествия вниз и вверх по лестнице. Поправка: пять. Снял со своей постели подушки и одеяла, свернул в узел и отнес вниз, в фургон. Готовя раскладную кровать для Элизабет, ощутил непреодолимое желание улечься на нее самому и спать, спать... Вместо этого снова потащился наверх по ступенькам.

«Смешно, — подумал я. — Просто смешно, что я еще пытаюсь делать что-то в таком состоянии».

Надо спать... Подождать до утра. Лечь спать. Спать...

Если я усну, то буду спать много часов. И просплю все на свете, и грозящую нам опасность Слишком дорого обойдется...

Надо выходить из этого состояния. Если двигаться медленно и осторожно, то мир перестанет вращаться колесом. Если думать не торопясь, то соображать я вполне могу. Правда, теперь нарушилась связь между мыслями и речью. Но хотя слова выходили невнятными и исковерканными, я вполне понимал, что именно хочу сказать.

— Детка, — обратился я к Элизабет, — сперва я отнесу вниз насос. Потом тебя и «Шира»... «Спира»...

— Ты же совсем пьяный, — произнесла она.

— Неудивительно, — согласился я. — А теперь слушай, милая. Ты немножко должна подышать самостоятельно. Ты знаешь, это не так уж тра... трудно... — Она делала это каждый день, когда миссис Вудворд обмывала ее в постели.

— Тай, а вдруг ты уронишь насос?..

— Не уроню. Я ни... не уроню... насос.

Насос у нас был один. Заменить нечем. Мы вечно жили под страхом, что в один прекрасный день этот сам по себе несложный механизм вдруг откажет. Отыскать запчасти было практически невозможно, поскольку респираторные аппараты не принадлежали к числу доходных предметов производства.

Во время ремонта насоса миссис Вудворд и я вручную приводили в движение мехи, и все это делалось на дому. Минимум на час изнурительной работы. Если я уроню насос или сломаю мехи, будущее Элизабет можно отмерить с точностью до секунды.

Четыре минуты.

— Давай-ка лучше, — сказал я, — соберем сперва твои вещи. Чистую ночную рубашку... например.

— А надолго... на сколько мы уезжаем? — Она изо всех сил старалась скрыть звучащий в голосе страх, показать, как разумно и спокойно относится к этому внезапному бегству. Я восхищался ею, одобрял и любил ее, хотел приободрить и сделать все возможное, только бы она была жива и здорова.

Надолго ли? Я не знал. Пока Вьерстерода не арестуют или не вышлют из страны. Даже и тогда будет лучше подыскать другую квартиру.

— На несколько дней.

Я взял чемодан, сосредоточенно пытаясь сообразить, что надо взять. Она стала перечислять предмет за предметом, понимая, что думать сейчас я не способен.

— Туалетные принадлежности. Щетка для волос. Косметика. Носки. Грелка. Кофта. Таблетки... — Она с тоской взглянула на «Опоссум» и прочие приспособления.

— Я скоро приеду... скоро вернусь и заберу все это, — обещал я. — И не один. Прихвачу кого-нибудь на всякий случай.

— Тебе тоже нужно захватить свои вещи, — сказала она.

— Разве? — Я покосился на нее. — Да...

Схватил зубную щетку, расческу, электробритву. Спать буду в фургоне, прямо в одежде, на раскладушке. Пожалуй, стоит захватить еще чистую рубашку. И свитер. Без остального обойдусь. Запихнул в чемодан. Со сборами все.

— Как ты думаешь, может, оставить записку для миссис Вудворд? — спросила Элизабет. — Она с ума сойдет от беспокойства, если не застанет нас утром.

Записка для миссис Вудворд... Сперва найти клочок бумаги. Шариковая ручка?.. У меня в кармане. Записка: «Уехали на несколько дней. Скоро напишем вам».Не думаю, что, прочтя это, она станет меньше беспокоиться. Но ничто другое на ум не шло. Буквы тоже шатались, как пьяные.

— Вот, готово, — сказал я.

Сборы позволили оттянуть момент, которого мы оба так страшились. Я взглянул на насос. Он был заключен в металлический корпус размером с постельную тумбочку с двумя ручками по бокам. Вдвоем справиться с ним легко, как и с любым большим и тяжелым ящиком, но одному непросто. Правда, и раньше мне приходилось управляться с ним в одиночку. Но не в нынешнем состоянии. Решил приподнять его, попробовать, что выйдет.

Попробовал.

Еле слышным голосом Элизабет пробормотала:

— Ты не сможешь... Тай.

— Нет, ничего... полный порядок.

— Но не после же... Я хочу сказать, тебе ведь больно.

— Прелесть пьянства, — медленно произнес я, — заключается в том, что не чувствуешь боли, а даже если и чувствуешь, то тебе наплевать.

— Что ты говоришь?

— Действовать надо, болеть будем потом.

Откинув одеяла, я начал неуклюже расстегивать пряжку, на которой крепился «Спирашелл». Так дело не пойдет, это очевидно. Мне никогда не перенести ее за четыре минуты. Сделал паузу, стараясь побороть головокружение. Когда-то в молодости я забавлялся разными дурацкими играми, пытаясь преодолеть воздействие алкоголя. Я знал, что, даже если крепко выпить, а потом как следует сосредоточиться, можно вполне справиться с любой задачей не хуже, чем в трезвом виде. Только на сей раз это не игра. Сейчас это всерьез.

Снова принялся за пряжку, стараясь свести работу к набору простых последовательных действий. Она легко расстегнулась. Я снял «Спирашелл» с груди Элизабет и сдвинул ей на колени, где он лежал теперь, посвистывая и обдавая простыни сквозняком.

Выключил его из сети — вытащил кабель из штепселя. Свернул клубком и поместил в специальный зажим. Отсоединил гибкий шланг, ведущий к «Спирашеллу».

Так, с этим все. Потащил насос по полу. Открыл дверь. Пересек небольшую прихожую. Вниз шли ступени. Сохраняя равновесие, оперся рукой о стену, потом развернулся спиной к лестнице.

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Одна нога вниз, сдвинуть насос еще на одну ступеньку. Уравновесить. Другая нога вниз. Снова сдвинуть насос...

Обычно в отсутствие Рона, Сью или миссис Вудворд я просто тащил его на себе. На этот раз не выйдет. Я могу свалиться. На секунду прислонился к стене. Одна нога вниз, сдвинуть, уравновесить... Он стоит на самом краю ступеньки. Только два задних колесика касались ее, передние повисли в воздухе. Стоит ему упасть, и он собьет меня с ног, и мы вместе покатимся вниз...

Быстрее... Четыре минуты. Где-то на полдороге меня охватила паника — показалось, что четыре минуты уже прошло. Что, пока я вожусь здесь на лестнице, Элизабет умирает. Что я никогда, никогда не спущусь с этой проклятой лестницы.

Шаг за шагом, осторожно, сосредоточиваясь на каждом движении, я наконец очутился внизу. Протащил насос через холл, приподнял, чтобы перенести через порог на улицу. Подкатил насос к фургону.

Теперь самое сложное. Нижний край кузова отстоял от земли на фут. Я влез в фургон, лег на пол, ухватился за ручки и стал тянуть насос вверх, на себя. Казалось, еще мгновение — и меня разорвет на части, как привязанного между двумя деревьями — старинная китайская пытка... Насос поднялся, пролез в дверь, оказался в фургоне. Перед глазами бешено вращались разноцветные круги. Я задел за край носилок, держа насос за одну ручку. Он перевернулся, упал набок, со звоном вылетело стекло датчика, отмеривающего давление и число вдохов в минуту.

Хватая ртом воздух, чувствуя, что погружаюсь во мрак отчаяния, я склонился над ящиком и поставил его на колесики. Задвинул в угол. Закрепил на ремнях. Затолкал под колесики клинья, удерживающие его на месте. Подсоединил кабель к батареям. Сам себе не веря, что мог провести всю эту работу, потратил еще несколько секунд, проверяя, все ли на месте.

А если он не включится? Что, если осколки стекла попали внутрь и повредили мехи?.. Нет, обо всем этом даже подумать страшно, будем надеяться, что все в порядке.

Теперь наверх. Как легко подниматься по лестнице без насоса! Споткнулся где-то на полпути, упал на колени. Темными, расширенными от ужаса глазами Элизабет, казалось, смотрела в лицо самой смерти. Когда ей приходилось дышать без аппарата, ни сил, ни дыхания на разговоры уже не хватало, но на этот раз она хрипло вымолвила отчаянное:

— Скорей...

Я приподнял ее, подсунул одну руку под колени, другой обхватил плечи и прижал ее к себе, чтобы она могла положить голову мне на плечо, — так носят детей.

Она была легка как перышко и все-таки не невесома. Заметив, как исказилось мое лицо, она застонала.

— Тише, — прошептал я ей на ухо. — Ты только дыши.

Начал спускаться вниз, прислоняясь спиной к стене, осторожно, шаг за шагом. Только бы не упасть. Похоже, что старина виски проиграет эту партию.

Подъем в фургон оказался настоящим кошмаром. Не обошлось и без китайских деревьев. Наконец я осторожно опустил ее на носилки. Остался еще «Спирашелл». Снова полез вверх по лестнице. Все это напоминало восхождение по эскалатору, идущему вниз, бессмысленное и бесконечное, с уходящими из-под ног ступеньками. Поднял «Спирашелл». Самая легкая из нош. Едва не впал в отчаяние, когда на лестнице вдруг наступил на шестигранную соединительную трубку. Взобрался в фургон и резко, всей тяжестью, свалил аппарат ей на колени.

Элизабет задыхалась, жилы на шее вздулись, словно веревки, рот искажен в бесплодном усилии поймать хотя бы глоток воздуха.

Никак не удавалось подсоединить трубку к насосу. Я ругался, потел, почти плакал. Сделал медленный глубокий вдох, поборол панику, попробовал снова. Мудреная двухсторонняя гайка скользнула наконец на резьбу, укрепилась, и я плотно привинтил ее. Нажал на кнопку — контакт насоса с батареей. Момент истины!

Мехи медленно раздулись и опали. Элизабет испустила еле слышный вздох облегчения. Я осторожно сдвинул «Спирашелл» ей на грудь, просунул ремешки под спину. Никак не удавалось застегнуть проклятую пряжку — так сильно дрожали пальцы. Встав на колени рядом с носилками, я плотно прижал «Спирашелл» к ее телу. Он слегка приподнял ее грудную клетку и опустил, снова приподнял и опустил, наполняя легкие воздухом. Искаженные страхом черты лица разгладились, на щеках появился слабый румянец.

Шестнадцать животворных вдохов, и я снова принялся за застежку. Она поддалась только на третий раз. Я сидел на полу, упершись локтями в согнутые колени и обхватив руками голову. Закрыл глаза. Перед ними вновь завертелся бешеный вихрь.

Ее слабый голос произнес с деланным спокойствием:

— Ты не в состоянии вести машину. Тай...

— Надо попробовать. Там видно будет.

— Подожди немного. Подожди, пока тебе не станет лучше.

Лучше не станет еще долго. Тяжелый, неповоротливый язык с трудом выталкивал слова. Какая-то ужасная каша... Я открыл глаза и сосредоточенно уставился на пол. Тошнотворное головокружение постепенно прошло. Почти прошло, до приемлемой степени. Я начал соображать, что делать дальше.

— Надо принести чано... чемоданы.

— Подожди, Тай. Передохни немного.

Она никак не могла понять, что передышка здесь не поможет. Станет только хуже. Я вообще засну, если не буду двигаться. Стоило просто подумать об этом, и меня охватила незаметно подкравшаяся вялость, я почувствовал непреодолимое искушение лечь и закрыть глаза. Уснуть... Спать мертвым сном...

Я вылез из фургона, постоял немного, опершись о дверцу, пытаясь обрести равновесие.

— Я ненадолго. Скоро вернусь, — сказал я. Надолго нельзя. Нельзя оставлять ее одну. Мало ли что.

Координация движений полностью нарушена. Лестница оказалась еще неприступней, чем прежде. Без всякой на то необходимости я слишком высоко задирал ноги и, опуская их на ступеньки, то и дело промахивался. Спотыкаясь и задевая о стены поднялся наконец наверх.

Приколол записку для миссис Вудворд на видное место. Сунул под мышку грелку для Элизабет, подхватил чемоданы и потащил их к двери, выключил свет и вышел. Начал спускаться и вдруг все уронил. Что ж, по крайней мере отпала необходимость тащить их самому. Чтобы не последовать примеру чемоданов, я присел и завершил путешествие, съезжая по ступенькам, как с горки. Подобрал внизу грелку и отнес Элизабет.

— Я думала... Ты что, упал? — В голосе ее снова звучала тревога.

— Уронил чемоданы. — Я глухо хихикнул. — Ничего, п-порядок! — Уронил чемоданы, но не насос, не Элизабет... Что, съел, старый черт алкоголь?

Я принес чемоданы и поставил в фургон. Закрыл двери. Пошатываясь, обошел машину и забрался на водительское место. Посиди немного, сосредоточься, постарайся отрезветь. Игра еще не проиграна.

Повернулся и посмотрел на Элизабет. Она лежала с закрытыми глазами, откинувшись на подушки. Думаю, что она дошла до того состояния, когда страх и нервное напряжение становятся слишком уж непосильной ношей, и человек, полностью предавшись отчаянию и потеряв всякую надежду, испытывает даже своего рода облегчение. Рано еще сдаваться, сейчас все зависит от меня.

Смотри вперед. Делай все по порядку, не спеша. Выключил свет внутри фургона. Сразу стало страшно темно. Включил опять. Не слишком удачное начало. Попробуем еще раз.

Включил боковые фары. Вот так, уже лучше.

Проверим, сколько осталось бензина. Совсем мало после поездки в Беркшир, но на пять миль хватит. Включил зажигание. Погасил свет внутри фургона.

Автоматически нашел коробку передач и снял с ручного тормоза. Фургон тронулся. Как просто!

У выезда на улицу остановился — тут надо поаккуратнее. На тротуаре ни души, никто не намеревался броситься мне под колеса. Повернул голову влево, потом вправо, проверяя, нет ли машин. Фонари, освещавшие улицу, закружились и поплыли перед глазами. К счастью, кроме них, ни одного движущегося предмета. Выехал на улицу. Прибавил скорость.

В каком-то уголке пропитанного алкоголем сознания мне чудом удалось сохранить трезвость и ледяное хладнокровие. Я понимал, что ехать слишком медленно опасно и равносильно бесцельному хождению по проезжей части. При слишком быстрой езде я не успею затормозить. Реакция почти нулевая.

Держи голову неподвижно и не своди глаз с дороги, тогда обойдется. Впиваясь глазами в дорогу, я старался вовремя заметить пешеходную дорожку, стоявшие у обочины автомобили, огни светофора. Поле зрения сузилось, как у человека, глядящего через свернутый в трубочку лист бумаги. Изображение по бокам сливалось в сплошное темно-синее мерцающее пятно.

Плавно затормозил на красный свет. Здорово! Молодец... Загорелся зеленый. Внезапно в животе у меня похолодело. Я забыл, куда ехать дальше. А ведь знал дорогу как свои пять пальцев! Водитель автомобиля, стоявшего позади нас, замигал фарами. Вспомнилась старая шутка. Что такое доля секунды? Это отрезок времени, который проходит между тем, как загорится зеленый свет, и тем, как водитель задней машины начнет сигналить или мигать фарами. Однако нельзя же торчать здесь без движения! Проехал прямо, понимая, что если сбился с пути и заблудился, то все пропало, мы погибли.

И спросить никого не спросишь — еще отправят в полицию, а там... Стоит дохнуть в алкометр, и все кристаллы почернеют.

Ярдов через десять после перекрестка вспомнил дорогу на Уэлбек-стрит. Ехал я правильно. Да здравствует память! Гип-гип-ура! Что за черт, откуда вывернулось это такси?

Следует запретить делать такие повороты под носом у пьяного водителя.

Вообще слишком большое движение... Откуда-то из боковых улиц выплывают машины, словно блестящие, наполовину невидимые рыбы с желтыми глазами. Машины с оранжевыми фарами, слепящими, как солнце. Автобусы, резко сворачивающие к обочине и тормозящие за шесть футов до остановки. Люди, перебегающие улицу в неположенном месте, экономящие секунду и рискующие потерять жизнь.

Как совладать со всем этим?.. Не врезаться, не разбиться. Побороть дурман, застилающий мозг... Остановить кружение и мелькание в глазах, твердо придерживаться положенных двадцати миль в час. Никого не убить по дороге. Самому доехать живым.

Пристегните ремни! Лондон приветствует осторожных водителей!

Ни за что не согласился бы пережить все это снова. Помимо страшного физического напряжения, которого стоил мне неустанный контроль над каждым движением тела, я постоянно подавлял безрассудный порыв плюнуть на все меры предосторожности. Настойчивый внутренний голос словно подталкивал: «А ну крути как следует баранку, давай жми, здесь прекрасно можно срезать поворот!» — а второй, еле слышный, твердил: «Осторожно, осторожно, осторожно...»

Верх одержала осторожность. Правда, когда я был у Тонио последний раз, мне казалось, что Уэлбек-стрит находится гораздо ближе к нашему дому.

Глава 15

Тонио, должно быть, давно поджидал нас, так как, не успел я вылезти из кабины, дверь дома распахнулась, и он появился на улице. Правда, выбраться из машины удалось не сразу: волны необоримой дурноты захлестнули меня, как только я затормозил. Преодолеть это состояние не удавалось. В конце концов я все-таки оказался на земле, скрестил ноги и облокотился о крыло фургона.

Он смотрел на меня и глазам своим не верил.

— Вы пьяны...

— Что правда, то правда.

— Где Элизабет? — с тревогой спросил он.

Я кивнул в сторону фургона. Лучше было этого не делать. Повис, уцепившись за боковое зеркало. Еще арестуют за вождение в нетрезвом виде, пусть даже сейчас я стою на тротуаре...

— Тай, — сказал Тонио, — ради бога, дружище! Возьмите себя в руки.

— Попробуй тут возьми, — ответил я. — Ни черта не получается.

Он окинул меня испепеляющим взором и поспешно распахнул двери фургона. Я слышал, как там, внутри, они переговариваются с Элизабет. Я стоял, вцепившись в крыло из последних сил, стараясь не соскользнуть в сточную канаву. Издали заметил, как на углу из такси вышел человек в плаще, пересек улицу и вошел в телефонную будку.

Такси осталось ждать. Я знал, что вести машину дальше не смогу, надо попросить Тонио или кого-нибудь еще. Теперь я понял, что сохранять трезвость усилием воли мне больше не под силу. Невозможно... Проклятый вражина алкоголь умеет подкрасться как раз в тот момент, когда ты думаешь, что одолел его.

Рядом снова появился Тонио.

— Сядьте в кабину, рядом со мной, — сказал он. — Отдайте мне ключи. В случае, если нас остановят, вы ни при чем. Я сам отвезу вас в больницу. Правда, придется подождать минут десять — там, в доме, ждет пациент, ему надо выписать рецепт... Вы хоть слово поняли из того, что я сказал?

— Большую часть.

— Тогда полезайте. — Он распахнул двери и подхватил меня под руку. — Если понадоблюсь Элизабет, посигнальте.

— Хорошо.

Я влез на сиденье, устроился пониже и поудобнее и откинулся головой на спинку. Подкравшаяся дремота постепенно сковывала меня.

— Ты как там, в порядке? — спросил я Элизабет. Ее голова находилась у меня за спиной. Я слышал, как она пробормотала:

— Да.

Насос ритмично гудел, усугубляя сонливость. Чувство напряжения и страха исчезло. Тонио нас отвезет... Элизабет в безопасности. Веки перестали сопротивляться. Я словно провалился в колодец, в круговорот тьмы без конца и края. Не такое уж противное ощущение, если не пытаться преодолеть себя...

Тонио отворил дверцу и потряс меня за плечо.

— Вот, выпейте. — Кофейник, полный кофе, черного и сладкого. — Вернусь через минуту.

Он вернулся в дом, подперев калитку тяжелым брусом из сварного железа в виде Пизанской башни. Кофе был слишком горячим. С преувеличенной осторожностью я опустил кофейник на пол. Выпрямился, мечтая, чтобы боль, давящая на спину и плечи, исчезла. Правда, чувствовалась она не столь остро благодаря самому испытанному из обезболивающих средств.

Только раз в жизни я так же страшно напился. Но это произошло не тогда, когда в больнице мне сообщили, что Элизабет умрет, а через четыре дня, когда я узнал, что она будет жить. Я пропустил несчетное число стаканчиков с двойным виски, при этом надо еще учесть, что целую неделю я почти ничего не ел. Как странно сейчас даже вспоминать то исступленное ощущение счастья, в котором я пребывал в ту ночь, не подозревая еще, что это не конец мучений, а лишь начало, начало долгих лет страданий, борьбы и потерь...

Я сидел, тупо уставившись в боковое зеркало. Если проста... черт!.. постараться... как следует, вполне можно рассмотреть, что там отражается... Бессмысленная игра. Меня просто бесило, что я не в состоянии четко и ясно различать предметы. Упрямо вглядываясь в зеркало, я ждал, пока взгляд не сфокусируется и изображение не обретет четкость. Наконец с нелепой торжествующей улыбкой я отметил, что превосходно вижу все происходящее на улице. Ничего особенного. Ничего, достойного внимания. Дурацкое старое такси стоит у обочины. Дурацкий человек в плаще влезает в это такси.

В плаще...

Плащ!

В сонном мозгу прозвучал смутный сигнал тревоги. Я открыл дверцу и неловко выбрался из кабины на тротуар, опрокинув по дороге кофейник. Привалившись к стенке фургона, глянул в сторону такси. Оно стояло на том же месте. У телефонной будки. Откуда звонил кому-то человек в плаще.

Говорят, что внезапное потрясение или несчастье отрезвляет, но я этого не заметил. Пошатываясь, пересек тротуар и поднялся на крыльцо дома Тонио. Совершенно забыл про автомобильный сигнал. Заколотил в дверь кулаками, громко взывая к Тонио. Он тотчас же появился на лестнице, ведущей в кабинет и квартиру на втором этаже.

— Перестаньте, Тай, — сказал он. — Я уже скоро.

— Нам... нас преследуют... Это опасно. «Он ничего не понимает, — в замешательстве подумал я. — Не знает, о чем идет речь. Но как объяснить?»

Элизабет, должно быть, успела рассказать ему главное.

— Вот как? Понятно. Спущусь к вам через минуту. — Он исчез, а я, неуклюже развернувшись, снова посмотрел в ту сторону.

Такси на том же месте. Огонек погашен: машина занята. Ждет. Ждет, чтобы сообщить Вьерстероду, куда мы поехали.

Я весь затрясся от бессильной злобы. Значит, Вьерстерод не поверил, что дубинка Росса и угрозы в адрес Элизабет помогут хоть на время добиться от меня послушания. «Плащ» был оставлен для наблюдения. На всякий случай. И я не заметил его. Был пьян и ничего не заметил. А он тут как тут. Повис на «хвосте». «Ну погоди, — в бешенстве подумал я, — уж я тебя проучу, проучу как следует!»

По лестнице в сопровождении Тонио спускался худенький, сгорбленный старичок. Я отчетливо слышал, как натужно, со свистом ловит он воздух открытым ртом. Они медленно сошли вниз. Поддерживая под руку, Тонио провел его мимо меня, помог переступить через порог и вывел на тротуар.

Из «Ровера», стоявшего за нашим фургоном, вышла почти такая же пожилая женщина. Тонио передал ей старика, помог усадить его в машину и подошел ко мне.

— Предпочитают ездить ночью, — объяснил он, — когда на улицах меньше выхлопных газов и легче найти место, где поставить машину.

— Лорд Фор... Фор... как там его, — пробормотал я.

— Фолингэм, — кивнул Тони. — Вы его знаете?

— Видел на скачках. Несчастный старик! — Я повернул голову. — Видите такси?

— Да.

— Они преследуют нас.

— Так...

— Вот что, вы сами отвезете Элизабет в лечебницу. А я задержу их. Знаете, как трудно ловить такси, когда дождь как из ведра... — Я хихикнул.

— Подождите, пойду надену пальто. — На нем был обычный медицинский халат, но даже в этом одеянии он выглядел юным и ослепительно красивым, как какая-нибудь звезда поп-эстрады. — Подождите еще немного:

Я сделал размашистый жест рукой.

— Такси! — произнес я тоном гуляки-полуночника. — Такси нас ждет!

Он пошел переодеваться. Я слышал равномерное глухое постукивание насоса. Элизабет... Может, надо пойти и успокоить ее? «Нет, — решил я. — В моем нынешнем состоянии от этого вряд ли будет толк».

Фолингэмы уехали. Такси осталось ждать.

Сперва я подумал, что мне мерещится, что я увидел нечто вроде розового слона на улице. Нет, только не здесь! Здесь их не может быть. И все-таки это не галлюцинация. Из-за угла, плавно срезав поворот и мягко притормозив у обочины, выехал «Силвер Рейт», собственность фирмы «Машины Лукулла». «Плащ» вылез из такси, подошел к «Роллсу» доложить. Минуты через две он вернулся к машине, сел и уехал.

Тонио быстро сбежал по лестнице, вместо пальто на нем был черный свитер.

— Ну поехали!

Я неуклюже опустил руку ему на плечо.

— Визи... я говорю, видите «Роллс» — там, где стояло такси?

— Да.

— В нем, — стараясь отчетливо выговаривать слова, продолжал я, — сидит "человек, который сказал, что... убьет Элизабет... если я не сделаю, что... он требует... Вот, может, правда... а может, и нет... Но нельзя рисковать... нельзя. Увезите ее... Увезите отсюда... Я не дам... я задержу их!

— Как? — спокойно спросил Тонио.

Я посмотрел на подпорку в виде Пизанской башни.

— Вот этим.

— Очень тяжелая штука, — возразил он.

— Ради Бога, только не спорьте со мной, — слабым голосом проговорил я. — Надо увезти ее туда, где вас не найдут. Прошу... ну, прошу вас... давайте, двигайтесь, Тонио. Только ведите машину осторожно...

Он помедлил, но в конце концов начал проявлять признаки активности.

— Только помните, — серьезным тоном произнес он, — что Элизабет больше пользы от вас живого.

— Д-д-допустим...

— Дайте мне ваш пиджак, — внезапно попросил он. — Пусть думают, что это вы сидите в фургоне.

Я покорно стащил пиджак, и Тонио надел его. Он был меньше ростом и стройнее, пиджак болтался на нем как на вешалке. Но волосы, такие же темные, как у меня, могли ввести их в заблуждение. Копируя мою пьяную походку, Тонио, пошатываясь, обошел фургон сзади и забрался в кабину.

Я расхохотался. Мне было море по колено.

Он завел мотор и медленно отъехал. Я видел, какой артистичный зигзаг выписал он посредине улицы. Все-таки жутко сообразительный парень этот Тонио Перелли!

«Силвер Рейт» тоже тронулся с места. «Их надо остановить, — тупо твердил я про себя. — Остановить. Не дать разрушить нашу жизнь и жизни других людей. Должен же кто-то, хоть кто-нибудь остановить их, в конце концов! Здесь, на Уэлбек-стрит, с помощью дверной подпорки». Как помешанный я не мог думать ни о чем другом. Я должен их остановить...

Наклонился и поднял «падающую башню» за два верхних «этажа». Как и предупреждал Тонио, она оказалась страшно тяжелой. Такой тяжелой — прямо руки обрывались. Завтра все это скажется на мне в полной мере. Что да, то да. Но если я поставлю ее обратно... или промахнусь, то завтра будет еще ужаснее.

Медленно следуя за фургоном, «Роллс» приближался ко мне. Будь я хоть чуточку трезвее, я успел бы подготовиться как следует. Не рассчитал, он проезжает мимо!

Сошел со ступеньки. Только бы не упасть... Пересек тротуар... Скорее. Держась за железную «башню» обеими руками, раскрутил ее, словно метатель молота, и забыл выпустить из рук. Под действием веса и инерции меня протащило следом за ней несколько ярдов. И хотя в последний момент Росс заметил неладное и попытался свернуть, тяжелая металлическая болванка врезалась именно туда, куда я метил. Пьяным везет! Прямо в центр ветрового стекла!

Стекло треснуло, по нему с хрустом разбегалась лучистая звезда.

Серебристые трещины мешали обзору. Огромная машина резко вильнула к середине дороги. Росс нажал на тормоза, и ее отшвырнуло к обочине. Визг шин, скрежещущий толчок... «Роллс» резко остановился под углом к тротуару, его длинный капот выдвинулся до середины улицы, привлекая внимание полиции. Однако полиции на месте не оказалось. Очень жаль! Я был бы ничуть не против, если бы меня замели за появление в нетрезвом виде и нарушение спокойствия граждан и общественного порядка...

Я отпрянул от гладкого бока машины и как подкошенный рухнул на асфальт. «Роллс» остановлен, и это самое главное. Дело сделано... Сквозь туман, застилавший мозги, не пробивалась ни одна сколько-нибудь здравая мысль о самосохранении. Я совсем забыл, что в нескольких ярдах от меня осталась распахнутой массивная дверь в квартиру Тонио. Ноги были как ватные. Уэлбек-стрит завертелась колесом и, похоже, вовсе не собиралась останавливаться.

Меня поднял Росс. Росс со своей дубинкой. Мне было почти безразлично, что он собирается делать. Я так и остался в неведении, потому что в этот момент на улицу из соседнего дома высыпала компания разодетых в вечерние туалеты мужчин и дам. Громкими радостными голосами, разогретыми удавшейся вечеринкой, они немедленно принялись выражать сочувствие по поводу происшествия с «Роллсом».

— Послушайте, вам помочь чем-нибудь?

— Вызвать полицию... или «Скорую»?

— Хотите, мы подвезем?

— Или позвоним в гараж?

— Нет, нет, благодарю вас, — ответил Вьерстерод, выжимая из голоса максимум очарования, — вы очень любезны... но мы справимся сами.

Росс поставил меня на ноги и мрачно встал рядом, придерживая меня за рукав. Вьерстерод все говорил:

— Мой племянник мастер попадать в разные истории. Вот сегодня напился... Сами, надеюсь, видите, как он пьян... Отвезем его домой, и все будет в порядке...

Они пробормотали что-то сочувственное. И стали уходить.

— Н-н-неправда! — закричал я. — Они меня убьют! — Голос звучал невнятно и слишком мелодраматично. Они приостановились, с понимающими и немного смущенными улыбками взглянули на Вьерстерода и двинулись дальше по улице.

— Эй! — закричал я. — Возьмите меня с собой!

Бесполезно. Они даже не оглянулись.

— Что дальше? — спросил Росс Вьерстерода.

— Его нельзя оставлять здесь. Эти люди нас видели.

— В машину?

Вьерстерод кивнул. Росс подтолкнул меня к «Роллсу», по-прежнему крепко придерживая за правую руку. Я попытался стукнуть его левой, но промахнулся. Он двоился у меня в глазах, и это осложняло дело. Вдвоем они с трудом впихнули меня на заднее сиденье, и я растянулся там лицом вниз, сползая наполовину, вне себя от ярости, что мне никак не удается выйти из этого дурацкого алкогольного ступора. В голове звенело, как под действием газового наркоза у дантиста. Но мне не суждено пробудиться навстречу солнечному дню. Привкуса крови во рту тоже не было. Лишь странное бесконечное ощущение одновременного пребывания в сознательном и бессознательном состоянии.

Росс снял с ветрового стекла несколько отбитых кусков и включил мотор. Сидевший рядом с ним Вьерстерод откинулся на спинку и спросил самым будничным тоном:

— Куда теперь, мистер Тайрон? Может, навестим вашу жену? Как туда ехать?

— "Вокруг, вокруг, вокруг куста тутовника", — неразборчиво промямлил я. — И спокойной ночи.

Он выдавил непечатное слово, которое куда больше соответствовало его натуре, нежели обычная высокопарная болтовня.

— Все это без толку, — презрительно заметил Росс. — Он все равно не скажет, хоть на куски его режь... А если и скажет, что нам за польза от этого? Работать на вас он никогда не станет. Никогда.

— Почему? — с тупым упрямством спросил Вьерстерод.

— Ну, посудите сами. Мы угрожали убить его жену, так? И что же, он сдался? Да, пока мы были там, в квартире. А стоило только отвернуться, как он первым делом вывозит ее оттуда. Мы едем за ним, находим. Он снова увозит ее... И так может продолжаться до бесконечности. Допустим даже, мы убьем ее, тогда он окончательно выйдет из-под контроля. Вот почему он никогда не будет работать на вас.

«Да, разложил все по полочкам, — в дурацком восхищении подумал я. — Вот это называется глубокий анализ ситуации. Высший класс!»

— Мало вы его били, — укоризненно произнес Вьерстерод, не желая оспаривать эту тираду.

— Достаточно.

— Не похоже.

— Если помните, — терпеливо продолжал Росс, — ребята Бостона тоже не произвели на него впечатления. Есть два типа людей: одни реагируют на обработку, другие — нет. Этот не реагирует. И угрозы не помогают. И виски тоже. Обычно довольно одного метода. А здесь мы применили все три, чтоб уж наверняка. И что же, какой результат? А никакого. Как тогда, в прошлом году, с Гюнтером Брауталем.

Вьерстерод пробормотал нечто нечленораздельное.

«Интересно, — вяло подумал я, — что же случилось с этим самым Гюнтером Брауталем? Уж лучше, пожалуй, не знать...»

— Я не могу допустить, чтобы все эти штучки сошли ему с рук, — сказал Вьерстерод.

— Вот это правильно, — согласился Росс.

— Я не сторонник устранения на территории Великобритании, — раздраженно продолжал Вьерстерод. — Слишком рискованно. Слишком много людей кругом.

— Предоставьте это мне, — спокойно заметил Росс.

Опираясь на руки, я с трудом перешел в сидячее положение. Посмотрел в окно. Сверкающие огоньки проносились мимо, сливаясь в сплошную блестящую ленту. Из-за разбитого стекла мы ехали не слишком быстро, но ночной декабрьский воздух врывался в машину и пробирал меня, сидящего в одной хлопковой рубашке, до костей. Через минуту, когда в голове немного прояснится, я распахну дверцу и выскочу. Мы едем не слишком быстро... Хорошо бы дождаться большой улицы, полной народу... Но долго ждать нельзя. Мне совсем не хотелось, чтобы Росс приступил к моему устранению.

Вьерстерод обернулся:

— Сами виноваты, мистер Тайрон. Не надо было сердить меня. Надо было слушаться. И делать, что вам говорят. Я дал вам шанс... Вы очень глупо поступили, мистер Тайрон, право же, очень глупо. И вот теперь расплачиваетесь за это.

— Чего? — грубо спросил я.

— Он все еще пьяный, — заметил Росс. — Ничего не понимает.

— Я в этом не уверен. Подумайте только, что он успел натворить за истекший час. Голова у него крепкая, как орех.

Взгляд мой упал за окно, и я насторожился. Что-то знакомое, ужасно знакомое. Птичьи вольеры, Риджентс-парк, многоугольное проволочное сооружение у входа в зоопарк. Я встречался здесь с Вьерстеродом. Должно быть, он живет где-то поблизости. Наверное, туда меня и везут. Но неважно, что это рядом с зоопарком. Важно, что это совсем недалеко от лечебницы, куда Тонио повез Элизабет. Меньше мили...

На секунду меня обуял отчаянный страх. Я подумал, что, должно быть, рассказал Вьерстероду, куда надо ехать. Потом вспомнил, что ничего не говорил. Но мы находились слишком близко... А что, если по пути придется проехать мимо больницы и он заметит фургон? А вдруг еще увидит, как выгружают носилки?.. Он может передумать и убьет ее, а меня оставит в живых, и это будет невыносимо, абсолютно и совершенно невыносимо.

Надо отвлечь их внимание.

Я заговорил, стараясь выговаривать слова как можно отчетливее:

— Вьерстерод и Росс, Вьерстерод и Росс...

— Что такое?! — воскликнул Вьерстерод.

Реакция Росса свелась к тому, что машина вильнула в сторону и притормозила.

— Убирайтесь к себе, в Южную Африку, пока... вас не поймали!

Развернувшись всем корпусом, Вьерстерод уставился на меня. Росс тоже больше посматривал в зеркало, чем на дорогу. Однако не забыл включить мигалку на правый поворот, откуда начиналась дорога к мосту через Риджентс-канал. Прямая дорога к лечебнице, до нее оставалось полмили.

— Властям все известно, — отчаянно проговорил я. — Я все рассказал им... все рассказал о вас. В прошлую среду. В газете тоже знают... Они напечатают статью в воскресном номере. Так что вы меня тоже запомните, надолго запомните...

Росс резко крутанул баранку. Я приподнялся, нелепо взмахнул руками и с силой зажал ему глаза. Он снял обе руки с руля, пытаясь освободиться, и машина, пролетев поворот, напролом пересекла дорогу и прямиком понеслась к каналу.

Вьерстерод бешено завопил и изо всей силы вцепился мне в плечо. Но я по силе отчаяния нисколько не уступал ему. Я все крепче прижимал к себе голову Росса... Это по их вине я был пьян и плевать хотел, где и как разобьется наша машина.

— Тормози! — заорал Вьерстерод. — Тормози, ты, идиот!

Росс опустил ногу, но не видел куда. Вместо тормоза он с силой надавил на акселератор.

«Роллс» перескочил через тротуар и помчался по траве. Набережная, обсаженная молодыми деревцами, сначала полого, а потом все круче спускалась к каналу. «Роллс» с хрустом переломил один ствол, затем налетел на саженец и скосил его, точно стебелек пшеницы.

Вьерстерод сам схватился за руль, но тяжелая машина слишком быстро неслась под уклон, и справиться с ней он был не в силах. Переднее колесо ударилось еще об один ствол дерева, от толчка руль завертелся и вырвался у него из рук. Вокруг трещали ветки, царапающие полированный корпус автомобиля. В отделении для перчаток Вьерстерод нашел дубинку, повернулся и в припадке ярости стал колотить меня по руке.

Я отпустил Росса. Но было слишком поздно. Не успел он потянуться к ручному тормозу, как «Роллс», смяв последнее на своем пути деревце, рухнул в канал.

От удара о поверхность воды машина конвульсивно завертелась, меня, словно тряпичную куклу, отбросило назад, а Росс и Вьерстерод кувырком полетели вперед. Через разбитое ветровое стекло сразу же ворвалась вода, с катастрофической скоростью заливая машину.

Как выбраться?.. Во внезапно наступившей непроглядной тьме я пытался нащупать ручку дверцы, но не нашел и застыл, не понимая, где теперь мои ноги, где верх, а где низ... Вообще ничего не соображал, кроме того, что мы тонем.

Вьерстерод пронзительно вопил, вода поднималась все выше. Он все еще размахивал рукой, стараясь нанести мне новый удар. Я понял, что дубинка у него в руке. Вырвал ее и с силой ударил туда, где, по моим предположениям, находилось боковое стекло. Попал во что-то мягкое. Стал как безумный шарить вокруг, обнаружил стекло у себя над головой и ударил.

Оно треснуло. Треснуло, но не разбилось. Черт бы побрал эти первоклассные «Роллс-Ройсы»! Ударил еще раз. Никак не удавалось размахнуться как следует. Пробуем еще. Пробил дырку. В нее хлынула вода. Не то чтобы потоком, но очень сильно. Стекло находилось под водой. Но не слишком глубоко. Еще раз. Удар, удар! Дыра стала больше, но все еще недостаточно... А ледяная вода все прибывала и доходила почти до груди.

«Как легко и нестрашно умирать, когда ты мертвецки пьян... — подумал я. — А когда я умру, хоронить меня не надо, просто заспиртуйте мои косточки в виски...» Снова стукнул дубинкой по стеклу, снова промахнулся. Рука проскочила через дыру. И высунулась на поверхность, на воздух! Глупо, как глупо тонуть на глубине в один дюйм в центре Лондона, в Риджентс-канале!

Втянул руку обратно и ударил снова. Совершенно бесполезно: слишком много воды, слишком много виски... Вода снаружи, а виски внутри. Избитые мышцы слабели, сознание мутилось. «Плыть по реке смерти... Прости меня, Элизабет».

Внезапно перед глазами мелькнул свет. «Галлюцинация, — подумал я. — Аллилуйя, галлюцинация! Так вот что такое смерть — слепящий белый свет, адский шум в голове, потоки воды и стекла, зовущие голоса, руки, подхватывающие меня, они тянут куда-то и поднимают... поднимают навстречу ветру, вольному холодному ветру...»

— Был кто-нибудь еще в машине? — услышал я голос. Громкий, настойчивый, он обращался ко мне. Он говорил мне, что я жив. Требовал, чтобы я встал и сделал что-то. Я не соображал что, только смотрел на него, глупо моргая.

— Скажите, — спросил он снова, — есть кто-нибудь еще в машине? — Он потряс меня за плечо. Больно. Я немного пришел в себя. Он опять спросил: — Был кто-нибудь еще?

Я кивнул:

— Двое.

— Боже, — пробормотал он, — какое несчастье!

Я сидел на траве на берегу канала и дрожал. Кто-то накинул мне на плечи пальто. Было очень много народу, и люди все прибывали, черные фигурки на фоне испещренной бликами света темной воды, фигуры, освещенные с одной стороны фарами автомобиля, который съехал вниз по траншее, пробитой в траве «Роллсом». Машина стояла у самой воды, освещая место, где затонул «Роллс». Под водой у самого берега проступал серебристый ободок заднего стекла. Было видно, как плещется вода в зияющей дыре, через которую мои спасители извлекли меня на свет Божий. Больше ничего не было видно, лишь чернота и вода.

Какой-то молодой человек, раздевшись до подштанников, вызвался пролезть через заднее стекло и попытаться спасти остальных. Люди пробовали отговорить его, но он все-таки полез в воду.

Я наблюдал за этой сценой как в тумане, без эмоций. В дыре появилась его голова, и несколько рук протянулись на помощь. Они вытащили Вьерстерода и опустили на землю.

— Искусственное дыхание, — сказал кто-то. — Поцелуй жизни.

Целовать Вьерстерода!.. Что ж, если кому хочется, пусть целует.

Молодой человек отправился за Россом. Он нырял за ним дважды. Настоящий храбрец! Ведь «Роллс» в любой момент мог перевернуться, и он очутился бы в ловушке. «Все же люди, — с пьяной восторженностью подумал я, — удивительные существа!»

Росса положили рядом с Вьерстеродом и тоже принялись «целовать» его. Но ни один из них не откликнулся.

Холод проникал в каждую клеточку тела. Он шел с земли, на которой я сидел, он был в пронизывающем ветре и в мокрой одежде, намертво прилипшей к телу. У меня вдруг сразу все заболело, и чем дальше, тем больше. Шум в ушах был поистине оглушающим. Самое время выветриться алкоголю. Самое время выпить и согреться.

Я лежал на траве, под голову мне подсунули что-то мягкое. Голоса звенели надо мной, вопрошающие и озабоченные:

— Как это случилось?

— Уже вызвали «Скорую»...

— Все, что ему нужно, это чашка горячего крепкого чая...

— Как ужасно, что ваши друзья...

— Вы слышите? Как вас зовут?

Я не отвечал. Не было сил. Обойдутся и без меня. Не надо двигаться и сопротивляться... Пусть старый враг алкоголь получит все, что от меня осталось.

Закрыл глаза. Мир быстро отступил куда-то.

— Он потерял сознание, — произнес чей-то отдаленный голос.

В ту секунду это было неправдой. Но еще через мгновение именно это и произошло.

Глава 16

Я находился в длинной, плохо освещенной комнате, тесно уставленной рядами кроватей, на которых лежали неподвижные тела в белом. Я, тоже в белом, был втиснут в узкую и жесткую, как цемент, койку. В голове, торчавшей из-под одеяла, стучало и звенело, словно к уху приставили паровой молот. Детали ночного кошмара постепенно превращались в удручающую реальность. И вот результат: больничная палата, все тело в синяках и тяжелейшее похмелье.

Приподняв руку, я взглянул на часы. Без десяти пять.

Даже это слабое движение отдалось болью во всем теле. Я тихо опустил руку на простыни и попытался снова погрузиться в сон.

Не получилось. Слишком много проблем. Слишком много потребуется объяснений. Надо решить, где можно говорить правду, а где следует несколько исказить факты. Для этого необходимо иметь ясную голову, а не вязкую трясину вместо мозгов.

Попробуем по порядку восстановить события вчерашнего вечера. Интересно, чем бы закончилась поездка в «Роллсе», если бы я не был так пьян. В странном оцепенении вспомнил, как Росса и Вьерстерода вытаскивали из воды. Если они погибли, в чем я почти не сомневался, то я, и никто другой, виноват в их смерти. Самое ужасное, что и это мне безразлично.

Стоит закрыть глаза, и в них снова начинает вертеться эта проклятая карусель, и шум в голове становится невыносимым.

В шесть утра больных разбудили, и палата огласилась кашлем, скрипом кроватей и воркотней. На завтрак принесли паровую треску и стакан слабого чая. Я попросил воды и чего-нибудь от головной боли и с сочувствием вспомнил о знакомом, говорившем, что не выносит таблеток Алка-Зельцер, потому что они какие-то очень уж шумные.

Палата была оборудована телефоном на контактных роликах, но, несмотря на самые настоятельные просьбы, мне не удалось добраться до него раньше половины десятого. Я сунул в аппарат монетки, извлеченные из мокрых брюк, и позвонил Тонио. К счастью, он оказался у себя в приемной и секретарша немедленно позвала его, когда я объяснил, кто звонит.

— Тай! Dio grazit...[90] Где вас черти носят?

— Купался, — ответил я. — Расскажу потом. Как Элизабет?

— В полном порядке. Но ужасно беспокоилась, когда вы не объявились вчера вечером... Где вы сейчас? Почему не позвонили ей сами?

— Я в больнице при Юниверсити-колледж. Лежу здесь вот уже несколько часов. Меня привезли ночью. Ничего страшного как будто нет.

— Как голова?

— Паршиво.

Он рассмеялся. Прекрасный парень...

Я позвонил в лечебницу и поговорил с Элизабет. Она, конечно же, обрадовалась, что я нашелся, но по не свойственной голосу апатии я догадался, что ее держат на транквилизаторах. Слишком уж спокойно она говорила! Даже не спросила, что произошло со мной, когда Тонио увез ее в больницу, и не поинтересовалась, где я сейчас.

— Ты не против побыть в лечебнице еще пару дней? — спросил я. — Тут надо утрясти кое-какие дела.

— Конечно, — ответила она. — На пару дней? Хорошо...

— Скоро увидимся, детка.

— Конечно, — повторила она. — Увидимся.

Потом я позвонил Люку-Джону. Его энергичный голос раскатисто звенел в трубке и вонзался в мозг. Я сказал, что не успеваю написать воскресную статью, так как накануне ночью попал в автомобильную аварию, и дюймов на шесть отодвинул трубку от уха, слушая его крики.

— Авария была вчера днем!

— Да нет, это другая.

— Господи, да что же это у тебя хобби такое?!

— Постараюсь написать сегодня вечером, а завтра, перед поездкой в Хитбери-парк, доставлю в редакцию. Идет?

— Ладно, что делать... — проворчал он. — А ты не пострадал в этой последней аварии?

По тону, каким это было сказано, я понял, что утвердительный ответ крайне нежелателен.

— Отделался синяками, — ответил я и услышал в ответ какое-то нечленораздельное хмыканье.

— Постарайся написать получше, — сказал он. — Сорви с них покровы!

Я поспешил положить трубку, пока он не сорвал покровы с моего несчастного котелка. Тот по-прежнему гудел от нещадной боли. Место, на котором Росс демонстрировал свое мастерство, тоже горело и ныло от боли. Лежать в постели было неудобно. Мрачное утро не кончалось.

Пришли какие-то люди и спросили, кто я такой. И кто те двое, что были со мной в машине и утонули. Знаю ли я их адрес?

— Нет, не знаю.

— А как произошел несчастный случай?

— Шофер потерял сознание, — ответил я.

Пришел сержант полиции с блокнотом и записал то немногое, что я мог сообщить ему.

— Я не слишком хорошо знал Вьерстерода. Так, просто случайный знакомый... Предложил довезти меня до больницы, где в настоящее время находится моя жена. Шофер потерял сознание, и машина съехала с дороги. Все случилось невероятно быстро... Я помню все довольно смутно, потому что перед тем выпил лишку. Когда машина стала тонуть, Вьерстерод протянул мне какой-то предмет, чтобы я пробил стекло и выбрался. Как ужасно, что и он, и шофер погибли! Парень, который вытащил их, заслужил медаль.

Сержант сказал, что меня еще вызовут для расследования, и удалился.

В полдень появился врач, осмотрел меня, сочувственно покачал головой при виде моих болячек, заметив при этом, что просто поразительно, сколько синяков можно заработать, перекувырнувшись в автомобиле пару раз. Я мрачно согласился с ним и попросил отпустить меня домой.

— Почему бы нет? — сказал он. — Идите, раз так не терпится.

Как во сне я натянул плохо отглаженные рубашку и брюки и с небритым лицом, нечесаными волосами и развязанным галстуком спустился вниз, в вестибюль. Там я попросил привратника вызвать такси и быстро доехал на нем до Уэлбек-стрит. Кто-то подобрал «падающую башню» и водрузил ее на место, целую и невредимую, без единой царапины. Чего нельзя было сказать о «Роллсе». И обо мне.

Тонио внимательно посмотрел на меня, придвинул кресло и подал снадобье в стеклянном стаканчике.

— Из чего делается эта штука? — проглотив лекарство, осведомился я.

— Смесь опиума и шерри-бренди.

— Нет, правда?

Он кивнул:

— Опиум и шерри-бренди. Весьма действенное средство. Интересно, как часто вы намереваетесь забегать ко мне с целью его отведать?

— Сегодня в последний раз.

Ему не терпелось узнать, что произошло вчера вечером, и я подробно рассказал все, опустив лишь одну деталь: то, что я сам вывел шофера из строя. Однако он был далеко не дурак. Понимающе улыбнулся, принес из спальни мой пиджак и заявил, что твердо намерен доставить меня и фургон до дома, поскольку Элизабет я нужен в здравии, а не в виде лепешки, распластанной на фонарном столбе, чего просто чудом удалось избежать нынче ночью. Я не стал спорить — не было сил. Он поставил фургон в гараж и пошел на улицу ловить такси, а я медленно поднялся в квартиру.

В комнате стояла удушающая жара. Вчера я забыл выключить обогреватели, миссис Вудворд, видимо, тоже не догадалась это сделать. На столе лежала записка: «Что случилось? Молоко поставила в холодильник. Ужасно волнуюсь. Миссис В.».

Я взглянул на кровать: ничего, кроме простыней. Вспомнил, что отнес все одеяла и подушки в фургон. Спускаться за ними не хотелось. Снял розовые одеяла с постели Элизабет. Одно расстелил на диване, лег на него, не раздеваясь, другое натянул сверху, осторожно опустил голову на мягкую прохладную подушку. Какое блаженство!

Голова еще кружится... И вообще радоваться особенно нечему. В ушах звенит. Несмотря на целительную и укрепляющую смесь, тело, кажется, распадается на куски. Но какое счастье, что не надо двигаться... Лишь медленно-медленно подплывать к краю пропасти и погружаться в черный, глубокий, божественный сон...

Резко зазвонил телефон, оборвав дремоту. Миссис Вудворд. От волнения ее ланкаширский акцент стал еще заметнее, и как трогательно обрадовалась она, узнав, что с Элизабет не произошло никакого непоправимого несчастья!

— Я и сам приболел. А жена пару дней побудет в лечебнице. Позвоните завтра — тогда я буду точно знать, когда ее привезут.

Положив трубку, я поплелся к кровати. На полпути остановился, зевнул и задумался. Стоит ли сообщать Виктору Ронси, что теперь он может забрать домой Мэдж с детишками? Стоит ли разрешить Уилли Ондрою ослабить бдительность и снять лишнюю охрану?..

Пока оставим все как есть. До скачек всего одни сутки. Может, и обойдется. С другой стороны, хоть Вьерстерод и выбыл из игры, оставался еще Чарли Бостон...

Тиддли Пом вряд ли выиграет Золотой кубок. После всех этих передряг шансов у него немного, да и приступ колик сильно изнурил его. Тогда выходит, что Чарли Бостон все равно получит свою прибыль, как планировали мошенники.

Я вернулся к телефону и после недолгих переговоров со справочной заказал Бирмингем.

— Мистер Бостон?

— Угу.

— Говорит Джеймс Тайрон.

На другом конце линии воцарилось гробовое молчание, прерываемое лишь хриплым дыханием.

— Сколько лично вы поставили на Тиддли Пома? — спросил я.

Какое-то невнятное хрюканье или ворчание вместо ответа.

— Лошадь будет бежать, — заметил я.

— Это все, что вы хотели сказать? — вымолвил он наконец.

Какой грубый и злобный голос! Грубый и злобный человек!

— На Росса и Вьерстерода можете больше не рассчитывать, — спокойно продолжал я. — Вы их никогда не увидите и не услышите. Оба они, бедняги, теперь покойники!

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. У меня даже хватило сил стащить с себя пиджак. Я вернулся к дивану и обнаружил, что столь милая моему сердцу бездонная пропасть сна еще поджидает меня. Неловко заставлять ее ждать слишком долго.

Проснулся я не скоро, во рту пересохло, язык казался шершавым и неповоротливым. Действие лекарства кончилось. Отяжелевшие плечи болели и ныли. Какая тоска! Какая тоска и занудство эта боль! В комнате темно. Я взглянул на светящийся циферблат: четыре — хочешь верь, хочешь нет. Я проспал без малого двенадцать часов.

Зевнул. Голова почти не болела. И вдруг я с ужасом вспомнил, что так и не написал статью для «Блейз». Включил свет и отпил глоток из бутылочки Тонио. Достал блокнот и карандаш. Сварил кофе. Высоко подоткнул подушки, забрался в кровать и принялся «срывать покровы» к вящему удовольствию Люка-Джона.

* * *

— Юристы попадают в обморок, — сказал он.

— Я уже говорил, что человек, стоявший во главе рэкета, скончался на этой неделе, а закон о диффамации распространяется только на живых. Покойник не может возбудить дело. Кроме того, мертвец и сам не подлежит судебной ответственности, по крайней мере на этом свете, среди живых. Поэтому ни за один из их проступков они не могут оказаться subjudis.[91] Так или нет?

— Незачем цитировать мне юридические уловки «Блейз», приятель. Я жил ими, когда ты еще из пеленок не вышел. — Двумя пальцами он приподнял напечатанные мною листки, как будто они обжигали ему руку. — «Скованные страхом владельцы могут выползать из укрытий», -прочитал он вслух. — «С господством страха покончено, скандал с нестартующими фаворитами разоблачен полностью!».

Подняв голову от бумаг, Дерри выслушал эту тираду, усмехнулся и сказал:

— Снова наш любитель острых ощущений навлекает огонь на себя.

— Иначе жизнь становится пресной, — отпарировал я.

— Для кого как.

Люк-Джон подозрительно посмотрел на меня.

— Похоже, что мишенью был в основном он. Надо думать, эти синяки под глазами есть результат дня, столь урожайного на дорожные происшествия? — Он ткнул пальцем в статью. — А что, ты лично изобрел этого безымянного злодея или же он существует на самом деле? И если да, то кто он такой?

Если я не скажу, то Майк де Йонг из конкурирующей газеты быстро сообразит, что к чему, и выступит с разоблачительной статейкой, чего Люк-Джон мне никогда не простит. Да и смысла особого не было и дальше хранить это в тайне.

— Это южноафриканец по имени Вьерстерод, и погиб он позапрошлой ночью во второй автомобильной катастрофе.

Они буквально разинули рты.

— Вот это... бомба, — вымолвил наконец Дерри.

Я рассказал им почти все. Умолчал лишь о Гейл и о дубинке Росса, но рассказал, как они угрожали Элизабет. Умолчал и о том, что пьяный вел машину и зажал Россу глаза. Изложил факты, опустив детали, ужас и пот.

Люк-Джон призадумался и перечитал статью.

— Когда известны такие подробности, описание выглядит довольно пресным. Но, думаю, этого достаточно. Статья сыграет свою роль — поможет снять напряжение, люди будут знать, что теперь исключительно благодаря «Блейз» они могут снова со спокойной душой делать по почте ставки. Именно этого мы и добивались.

— Покупайте карающую преступников «Блейз»! — дурашливо закричал Дерри. — Она специализируется на борьбе с рэкетом!

Люк-Джон кисло взглянул на него, всем видом давая понять, что шутка дурного тона. Он, как всегда, с чрезмерной серьезностью относился к репутации любимой газеты. Я попросил его позвонить своему влиятельному знакомому из среды букмекеров и узнать о положении дел на рынке ставок. Он приподнял брови, выслушал просьбу и, не сказав ни слова, взялся за телефон.

Он выслушал ответ с возрастающим интересом и записал несколько цифр. Окончив разговор, тихо присвистнул и крепко потер кадык.

— Говорят, со вчерашнего дня Чарли Бостон пытается снять поставленные на Тиддли Пома пятьдесят тысяч. Все понимают, что дело его тухлое после твоей статьи и вмешательства «Блейз», но Люди в растерянности, не знают, ставить на лошадь или нет. Пока что на это решилась только одна крупная фирма.

— Если Бостон, — сказал я, — не снимет свои тысячи, а Тиддли Пом выиграет, можно считать, что прохвосту крышка. Но, если лошадь проиграет, он прикарманит не только свои денежки, но и долю Вьерстерода и окажется еще в более крупном выигрыше, чем всегда.

— Да, проблема... — задумчиво произнес Дерри. — Или, если хотите, целый букет проблем.

— Интересно, знает ли он о коликах? — спросил Люк-Джон.

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что, пожалуй, не знает, раз так суетится. Люк-Джон еще раз позвонил своему букмекеру и посоветовал перекупить у Бостона как можно больше билетов...

— После чего, — мрачно заметил он, положив трубку, — все эти чертовы лошадки поломают ноги, а Тиддли Пом победит!

Я отправился в Хитбери-парк поездом вместе с Дерри. Погода была как на заказ. Ясный солнечный морозный день, настоящее декабрьское утро. Дерри заметил, что такая славная погодка соберет огромную толпу зрителей и что, по его мнению, выиграет Зигзаг. Еще он сказал, что выгляжу я паршиво.

— Видел бы ты меня вчера! — лениво проворчал я.

Так, по-приятельски болтая и перебраниваясь, мы завершили путешествие, и я, вне всякой связи с происходящим, вдруг задумался, почему наши с Дерри отношения так и не переросли в дружбу.

В одном он не ошибся. Хитбери-парк лопался по всем швам. Я первым делом отправился к конторе Уилли Ондроя рядом с весовой, у которой толпилась куча людей, желающих перемолвиться с ним словечком, но он меня заметил и поманил рукой.

— Да, — сказал он, — паршивая лошадка стоила мне хлопот... Натерпелся от одного Виктора Ронси, который вот где у меня сидит...

— А в чем дело?

— Явился сюда в девять утра, готовый взорваться, как паровой котел, если лошадь опоздает хоть на минуту, а когда узнал, что она уже здесь, все равно устроил скандал. Кричал, что мы должны были ему сообщить...

— Да, характерец не сахар, — согласился я.

— Но это еще полбеды. Примерно в восемь утра позвонил сторож и сказал, что некий человек настойчиво пытается проникнуть в конюшни. Предлагал деньги и даже назвал сумму, а потом, как только сторож отвернулся, хотел проскочить незамеченным, с кем-то из конюхов. Пришлось пойти туда, и я обнаружил, что позади конюшен болтается какой-то весьма упитанный коротышка, пытаясь отыскать лазейку. Я отвел его к сторожу, и тот сразу опознал в нем пройдоху, но на вопрос, кто он такой и что ему надобно, ответа мы не получили. Сказал только, что ничего дурного не сделал, преступления не совершил. Пришлось отпустить.

— Жаль.

— Погоди минутку. Когда этот человек уходил, вышел управляющий и первым делом спросил: «А что здесь делает Чарли Бостон?»

— Что?!

— Ага, так и знал, что тебя это заинтересует. Однако действовал он чрезвычайно нелепо.

— Ни ловкости, ни ума, — согласился я.

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Не кажется ли тебе, что ты несколько преувеличил опасность, если угроза Тиддли Пому действительно исходила от Чарли Бостона?

— Читай следующий сенсационный и разоблачительный материал в «Блейз», — сухо ответил я.

Он рассмеялся и повернулся к ожидавшим его посетителям. Я вышел на лужайку у скакового круга, размышляя о Чарли Бостоне и его бесплодных попытках добраться до фаворита. О Чарли Бостоне, который считает, что, раз есть сила, ума не надо. Но молодчики выбыли из игры, а Вьерстерод и Росе числятся в списках погибших. И теперь он гол и беззащитен, словно устрица с открытыми створками раковины.

И не только беззащитен, но и доведен до последней степени отчаяния. Раз он хотел снять пятьдесят тысяч, то его потери в случае победы Тиддли Пома составят минимум в десять раз больше — до полумиллиона. Поистине астрономические масштабы! Подобная перспектива может ввергнуть в панику и толкнуть на самые безрассудные поступки, причем чем ближе скачки, тем больше их вероятность.

Я решил, что Ронси тоже должен участвовать в мероприятиях по охране лошади, и стал высматривать его в толпе. Завернул за угол и, глазея по сторонам, чуть не сбил с ног человека, стоявшего у светового табло. Я было раскрыл рот, чтобы извиниться, как вдруг узнал, кто это.

Гейл...

Мелькнувшая в ее глазах радость сменилась робостью. Вероятно, и у меня на лице было точно такое же выражение. Видно, она, как и я, не ожидала этой встречи. Но, с другой стороны, ничего странного тут нет — она пришла посмотреть, как будет бежать лошадь ее дядюшки.

— Тай? — растерянно и вопросительно произнесла она.

— Не ожидал, не ожидал. — Мой голос звучал излишне развязно.

— Я так и думала, что встречу тебя. — Гладкие черные волосы блестели на солнце, свет оттенял строгие черты лица и золотисто-бронзовый цвет кожи. Тело, которое я видел обнаженным, скрыто складками бирюзового платья. «Прошла лишь неделя, — подумал я. — Всего неделя с той ночи в гостинице...»

— Что, Гарри и Сара тоже здесь? — Типичная светская беседа. Скрыть от нее рану, которая еще не начала затягиваться. И вообще нельзя было позволять наносить эту рану. Сам виноват. Нечего жаловаться.

— Они в баре. Где ж еще...

— Не желаешь ли выпить?

Она покачала головой:

— Я хочу... объяснить. Я вижу, тебе все известно... И надо объяснить.

— Не стоит. Может быть, чашечку кофе?

— Послушай...

Я весь напрягся, губы и подбородок словно окаменели. Сознательно, усилием воли, я приказал себе расслабиться.

— Да, слушаю.

— Она... я хочу сказать, твоя жена действительно собирается с тобой разводиться?

— Нет.

— Ах вот как! — Долгий вздох. — Тогда прости за то, что я вовлекла тебя в эти неприятности. Но если она не собирается разводиться, зачем же тогда следила за мной?

Я смотрел на нее с изумлением.

— В чем дело? — спросила она.

— А ну-ка расскажи, что произошло в гостинице, когда я уехал. Расскажи, кто следил за тобой.

— Он подошел ко мне на улице, у выхода из отеля.

— Как он выглядел?

— Честно говоря, несколько странно. Дело в том, что он казался... ну, слишком интеллигентным. По крайней мере для сыщика. Костюм от дорогого портного. И говорил с каким-то непонятным акцентом. Высокий, с желтоватой кожей, лет сорока.

— Что он сказал?

— Он сказал, что твоя жена хочет развода и наняла его следить. И попросил меня... э-э... предоставить конкретные доказательства?

— Счет из гостиницы?

Она кивнула, избегая смотреть мне в глаза.

— И я согласилась и вернулась в отель за счетом.

— Но зачем ты это сделала, Гейл?

Она молчала.

— Он что, заплатил?

— Господи, Тай! — нетерпеливо воскликнула она. — А почему же нет? Мне постоянно не хватает денег! Мы виделись с тобой всего три раза... Да и вообще, чем ты лучше меня, если живешь со своей женой только потому, что она богата?

— Да, конечно, — сказал я. — И сколько же?

— Поначалу предложил пятьдесят фунтов, но когда я поняла, что настроен он серьезно, попросила добавить. Почему бы и не раскошелиться в обмен на свободу, раз уж она так богата?

— Что дальше?

— Дальше он сказал, что, если я предоставлю исчерпывающие и убедительные доказательства, он готов заплатить гораздо больше. — После паузы она добавила с вызовом и смущением одновременно: — В конце концов мы сошлись на тысяче фунтов.

Я буквально онемел от изумления.

— А что, разве жена тебе не сказала?

Я мотнул головой.

— Вряд ли у него оказались при себе такие деньги. Он что, выписал чек?

— Нет, мы встретились вечером, около школы, и он передал мне кожаную сумочку... набитую новыми хрустящими купюрами в пачках. А я отдала ему счет... и все рассказала, все, что могла.

— Это я понял.

— Но почему он заплатил так много, если она не хотела развода?

Я не ответил, и она продолжала:

— Дело тут не только в деньгах. Я подумала, раз она хочет развестись, то какого черта я должна этому препятствовать! Ты говорил, что не бросишь ее, ну а если бы она бросила тебя, тогда ты был бы свободен, и мы могли бы встречаться не только по воскресеньям.

В один прекрасный день я, может быть, буду еще смеяться над всем этим.

— Не моя жена платила тебе, Гейл. Платил тот человек. И факты эти нужны были не для развода, а для того, чтобы шантажировать меня.

— О-о-о... — Она издала нечто похожее на стон. — О нет. Тай! О Господи, какой ужас! — Вдруг глаза ее расширились. — Надеюсь, ты не думаешь... наверное, все же думал... что я продала тебя за деньги...

— К сожалению, да. Я был не прав.

— Что ж, тогда мы квиты. — К ней разом вернулась вся ее самоуверенность. — А сколько он требовал от тебя?

— Ему не нужны были деньги. Он хотел, чтобы каждую неделю я писал в «Блейз» статьи по его указке.

— Как странно... Но это довольно просто исполнить!

— А ты согласилась бы моделировать платья по чьему-либо приказу, под угрозой?

— Что ты!

— Вот именно «что ты»! И я все рассказал жене, пришлось рассказать.

— А что... что же она?

— Она огорчилась, — кратко ответил я. — Я обещал, что не буду больше с тобой встречаться. И никакого развода не будет.

Она медленно пожала плечами:

— Что ж, нет так нет.

Я стоял, отвернувшись, стараясь не показать, как ужасно для меня это окончательное «нет». Завтра воскресенье, и я волен делать все, что заблагорассудится, но ничего мне так не хотелось, как снова увидеть в полутьме ее гладкое, теплое тело.

— Теперь понимаю, — задумчиво протянула она, — почему этот человек показался мне таким омерзительным. Ведь он шантажист.

— Омерзительным? Обычно он фантастически вежлив.

— Он говорил со мной так, будто я выползла из какой-то грязной щели. Ни за что бы не стала иметь с ним дело, если б... если в не деньги.

— Бедняжка, — сочувственно произнес я. — Он южноафриканец.

Она поняла, и глаза ее загорелись гневом.

— Ах вот оно что! Чертов африкандер![92] Знала бы — никогда бы не согласилась!

— Не глупи. Утешайся тем, что стоила ему так дорого.

Она успокоилась и рассмеялась.

— А я никогда не была в Африке. Поэтому и не узнала его по акценту. Глупо, правда?

Мужчина в клетчатом твидовом костюме попросил нас посторониться — он хотел прочитать надписи на табло. Мы отошли на несколько шагов и снова остановились.

— Ну что ж, думаю, будем встречаться иногда на скачках, — сказала она.

— Думаю, да.

Пристально взглянув на меня, Гейл вдруг спросила:

— Тай, ты ведь мучаешься, я вижу... Почему же тогда ты не бросишь ее?

— Не могу.

— Смог бы... Ведь ты хочешь быть со мной — я знаю. В конце концов, деньги еще не все.

Я криво улыбнулся.

— Пожалуй. — Видно, я и впрямь что-то значу для нее, раз она сказала такое.

— Будем встречаться время от времени, — тупо повторил я. — На скачках.

Глава 17

Виктора Ронси я поймал у выхода из закусочной и предупредил, что опасность, грозящая Тиддли Пому, еще не миновала.

— Но ведь он здесь, разве нет?! — рявкнул Ронси.

— Да, благодаря нам он здесь, — не преминул подчеркнуть я. — А до начала скачек еще целых два часа.

— Ну и что вам от меня надо? Чтоб я водил его за ручку?

— Кстати, не помешало бы, — коротко отрезал я.

Началась столь типичная для него борьба между заносчивостью и желанием внять разумному совету.

— Пусть тогда Питер подежурит у стойла, — пробурчал он наконец.

— А где он?

Он махнул рукой.

— Там, кончает завтракать.

— Придется вам проводить его: у него нет пропуска конюха.

Поворчав, он согласился и отправился за сыном. Вместе с ними я дошел до конюшен и поговорил там со сторожем. Тот сообщил, что, как обычно, несколько человек пытались прорваться, но коротышка, который шастал утром, не появлялся. Если этот тип будет опять здесь вертеться, полковник Уилли Ондрой приказал посадить его в кладовую под замок. Я одобрительно улыбнулся и пошел посмотреть на лошадь. Тиддли Пом терпеливо стоял в своем заточении, слегка отставив заднюю ногу. Когда открылась дверь, он лениво повернул голову и равнодушно повел глазом в нашу сторону. Да, он мало походил на скаковую лошадь, нетерпеливо перебирающую копытами и готовую лететь как стрела, чтобы завоевать Золотой кубок.

— Он что, всегда такой квелый перед скачками? — спросил я. — Как будто его опоили.

Ронси с ужасом взглянул на меня и подскочил к Тиддли Пому. Он заглянул ему в пасть и в глаза, ощупал шею и ноги и, раскидав носком ботинка, тщательно исследовал небольшую кучу помета. Потом покачал головой:

— Ничем его не опоили. Во всяком случае, не похоже.

— А к чему ему нервничать? — заметил Питер. — Не для этого предназначен.

Похоже, что предназначен он был развозить бидоны с молоком. Однако я сдержался. Вышел на улицу и решил, что лучше, если позволят распорядители, седлать Тиддли Пома прямо в конюшне, а не в специальных маленьких стойлах.

Распорядители, в том числе Эрик Юлл, не возражали. Единственное, чем нельзя было пожертвовать, так это традиционным парадом, где все лошади, ведомые под уздцы жокеями, проходят по три круга. Нам с Питером разрешили вести Тиддли Пома на расстоянии шести футов от ограды.

— Напрасные хлопоты, — пробормотал Ронси. — Уж здесь-то никто на него не нападет.

— Как знать, — сказал я. — Человек способен пойти на все, если ему грозит потеря полумиллиона фунтов, которых к тому же пока нет в наличии.

Первые два заезда я смотрел из ложи прессы. В перерыве между ними бесцельно болтался в толпе, изо всех сил стараясь доказать себе, что вовсе не стремлюсь снова увидеть Гейл.

И я ее не видел. Зато вдруг в толпе заметил Дермота Финнегана. Крошечный ирландец подбежал ко мне, широко ухмыляясь беззубым ртом. Он был одет в яркий жокейский костюм — значит, будет участвовать в скачках. Верхняя часть камзола была небрежно расстегнута. Я рассмотрел также пурпурную звезду на розовом с белыми полосками фоне. Заметив мое удивление, он расхохотался.

— Сам до сих пор не верю, Господь свидетель, — сказал он. — Но, как бы там ни было, я наконец получил свой шанс, и, если оплошаю, может, Бог и простит меня, но сам себе не прощу.

— Не оплошаете.

— Поживем — увидим. — Он весело улыбнулся. — А вы здорово расписали про меня в этом «Тэлли». Спасибо. Я купил журнал и принес показать хозяину. Но тот сказал, что уже видел. И знаете, может, отчасти из-за журнала ему пришло в голову выпустить меня на Роквилле, после того как во вторник он сбросил двух наших ребят. Так что спасибо вам и за это.

Когда во время второго заезда я рассказал Дерри о Финнегане, он только пожал плечами.

— Конечно, знаю, он скачет на Роквилле. Ты что, газет не читаешь?

— Вчера не читал.

— Ах да. Только вряд ли этот кусок ему по зубам. Роквилл — капризная штучка даже в руках самых опытных жокеев, а твой Финнеган далеко не из них. — Он неторопливо протирал стекла бинокля. — Букмекер нашего Люка-Джона, должно быть, забрал большую часть бостонских тысяч, потому что ставки на Тиддли Пома упали с катастрофической быстротой. Вначале он шел по сто к восьми, а теперь четыре к одному.

Я быстренько прикинул: если Бостон принимал ставки из расчета десять-двенадцать к одному, а сейчас он идет как четыре к одному, то образуется бешеный зазор, примерно шесть-восемь к одному. В случае выигрыша Тиддли Пома он должен выплачивать деньги именно по этим расценкам, что составит на круг примерно четверть миллиона фунтов. Это означает, что ему придется распродать всю свою сеть игорных лавок, чтобы покрыть долги. Глупышка Бостон! Ввязался в игру с нехорошими мальчиками, вот его и выдавили, словно тюбик пасты!

На трибунах его не было видно. Ронси оседлал Тиддли Пома в стойле и вывел на круг за минуту до начала парада. Питер вел лошадь под уздцы, а я находился поблизости, однако никто и не подумал, перегнувшись через загородку, плеснуть в нашего фаворита серной кислотой.

— Ну, что я вам говорил? — проворчал Ронси. — Паника на пустом месте. — Он помог жокею сесть на лошадь, хлопнул Тиддли Пома по заду и побежал занимать удобное для обзора место в ложе тренеров. Питер вывел лошадь на скаковой круг и отпустил: Тиддли Пом легким, размашистым галопом, столь не вяжущимся с его внешним видом, поскакал к стартовой отметке. Я с облегчением вздохнул и отправился к Дерри в ложу прессы.

— Тиддли Пом — фаворит, — сказал он. — За ним идет Зигзаг, потом Роквилл. Можно считать, что кубок Зигзагу обеспечен. — Он приставил бинокль к глазам, рассматривая лошадей, гарцующих на старте.

Я не взял с собой бинокль, потому что ремешок слишком больно давил на шею. Без него я был словно улитка без рожек. Стартовая площадка находилась в четверти мили от ложи, и я изо всех сил напрягал глаза, пытаясь различить лошадей по цветам жокеев.

— Что за черт! — воскликнул вдруг Дерри.

— Тиддли Пом? — с ужасом прошептал я. Только не сейчас, не в самый последний момент. Следовало предвидеть это... поставить там кого-нибудь из своих. И место такое людное. Там вечно собирается толпа желающих наблюдать за стартом. Сотни свидетелей...

— Какой-то человек повис у него на поводьях. Нет, его оттолкнули. Бог мой! — Дерри рассмеялся. — Просто глазам своим не верю!

— Да что там происходит, в конце концов?! — нетерпеливо закричал я. Я видел только выстроившихся в аккуратную линию лошадей, среди которых каким-то чудом оказался и Тиддли Пом; в толпе у дальнего конца ограды происходила странная возня.

— Это Мэдж, Мэдж Ронси. Да, она, ее ни с кем не спутаешь... Катается по траве, сцепившись с каким-то толстым коротышкой... Дерутся! Она оттолкнула его от Тиддли Пома. Сплошной клубок, только руки и ноги торчат... — Он замолк, задыхаясь от смеха. — А вон и ребятишки... тоже навалились на этого беднягу! Настоящая куча мала, как в регби!

— Ставлю фунт против пенни, что этот толстяк и есть Чарли Бостон. И если Мэдж, а не «Блейз» окажется героем дня, мы никогда не услышим от Виктора Ронси конца этой истории.

— Да черт с ним, с Виктором Ронси, — сказал Дерри. — Смотри, они пошли.

Линия лошадей двинулась вперед, набирая скорость перед первым препятствием. Семнадцать участников, дистанция три с половиной мили. Золотой кубок победителю и кругленькая сумма тому, кто его угадал.

Одна из лошадей выбыла из строя уже после первого барьера. Но не Тиддли Пом, чьи ало-белые цвета отчетливо выделялись на зеленом фоне поля. Не Зигзаг, который шел сейчас четвертым — место, откуда он обычно выигрывал. Не Эгоцентрик, летящий впереди всех вдоль трибун на радость Хантерсонам. И не Роквилл с Дермотом Финнеганом в седле, который отчаянно сражался сейчас за свою судьбу.

Они перелетели через ров с водой. Толпа ахнула: одна из лошадей с всплеском врезалась в него задними ногами. Жокей в оранжево-зеленом вылетел из седла и покатился по траве.

— Эта лошадь не преминет вляпаться в любую лужу, — бесстрастно заметил Дерри. — Может прыгать только через барьер. — Ни руки, ни голос у него не дрожали. Какую цену заплатил он за то, чтобы Тиддли Пом бежал сейчас по кругу? Мне это обошлось дорого...

Они миновали поворот и вышли на прямую.

Еще два с половиной круга. Я не спускал глаз с Тиддли Пома, все время опасаясь, что он упадет или отстанет, что он слишком ослабел от колик и не закончит скачку. Они подходили к трем барьерам перед трибунами. Эгоцентрик впереди. Зигзаг по-прежнему четвертый. Дермот Финнеган удерживал свою лошадь в серединке, и где-то там, рядом, не самым последним, шел Тиддли Пом. Зигзаг споткнулся, удержал равновесие, помчался дальше. Теперь уже не четвертый. Шестой или седьмой. Тиддли Пом перескочил четыре препятствия совсем не так грациозно, как Эгоцентрик, но со скоростью вдвое большей. Обогнал двух лошадей.

Они снова отдалились от трибун.

— Тиддли Пом опять отстал, — спокойно заметил Дерри.

— Черт! — выругался я. — Жокей!

Жокей бешено работал локтями, посылая его вперед. Бесполезно. Оставалось не больше полутора миль.

Я закрыл глаза. На меня вдруг навалились усталость и дурнота. Хотелось прилечь на что-нибудь мягкое и спать, спать неделю, уйти от всех проблем и разочарований долгой и утомительной жизни. Побыть неделю одному и залечить все раны. Неделю, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя. Минимум неделю. Если повезет, удастся выкроить один день.

— Там кто-то упал у барьера. — Голос комментатора, усиленный громкоговорителем, заставил меня открыть глаза. — Кто-то из лидеров. Кажется, Эгоцентрик... Да, Эгоцентрик упал.

Не повезло Хантерсонам... Бедный Гарри, бедняжка Сара.

Гейл... Не хочу думать о ней. Но не могу не думать.

— А наш-то все скачет, — сказал Дерри. — Я имею в виду Тиддли Пома.

Красно-белые цвета были едва различимы вдали.

— Выровнялся, — продолжал Дерри. — Немного прибавил скорость.

Они перескочили последний барьер на дальнем конце поля и, растянувшись в длинную цепочку, вышли на прямую, к трибунам. Расстояние между участниками заметно увеличивалось. Одна или две лошадки плелись в самом хвосте, отставая от основной группы ярдов на пять-десять. Нарастающий рев толпы и перекрывающий его голос комментатора:

— И вот Зигзаг идет впереди... возглавляя лидирующую группу.

— Да, Зигзаг обошел их всех, — сказал Дерри. — Элементарно, как младенцев!

— А Тиддли Пом? — спросил я.

— Сильно отстает. Но все еще тащится с грехом пополам. На что еще тут можно рассчитывать?

Зигзаг преодолел первый барьер секунд на пять раньше остальных.

— Теперь он недосягаем, — заметил Дерри.

Я простил ему звучавшее в его голосе торжество. Ведь именно он в своей колонке предсказал Зигзагу победу. Приятно сознавать свою правоту. — Тиддли Пом во второй группе, видишь? Даже если не выиграет, все равно можно считать, что он не опозорился.

Зигзаг первым перескочил второй барьер, за ним через приличный интервал, но более или менее вровень последовали еще четыре лошади. За ними Тиддли Пом, а потом с полдюжины других участников.

Однако судьба подстерегла Зигзага ярдов за двадцать до последнего препятствия. Фатальная ошибка жокея — он никак не мог решить, пришпорить ли лошадь теперь, чтобы набрать больше скорости для разбега, или, наоборот, слегка осадить ее и наддать ходу прямо перед прыжком. В результате он не сделал ни того, ни другого, предоставив выбор скакуну. Одним лошадям можно доверить такое, другие же предпочитают подсказку. Зигзаг пошел на изгородь, словно корабль, потерявший управление, слишком поздно оторвался от земли и со всего маха врезался в барьер передними ногами. Он перевернулся в воздухе, рухнул на землю и отбросил своего незадачливого седока на боковую дорожку.

— Идиот несчастный! — яростно прошипел Дерри, опуская бинокль. — Новичок и тот так бы не оплошал.

Я, не отрываясь, следил за Тиддли Помом. Идущие впереди него лошади взяли последний барьер. Одна из них метнулась в сторону, чтобы не наскочить на Зигзага и распростертого на траве жокея, и столкнулась с другой, скачущей рядом. Обе потеряли равновесие, и еще один жокей вылетел из седла. Вышедший на прямую после препятствий Тиддли Пом был теперь третьим.

Толпа заревела.

— А у него есть шанс! — воскликнул Дерри. — Даже сейчас!

Несмотря на все старания жокея, скорости он не прибавил. Он шел все тем же ровным и тряским аллюром. Но одна из идущих впереди лошадей явно выбилась из сил, и Тиддли Пом настигал ее ярд за ярдом. Правда, и финишный столб был все ближе и ближе, и был еще лидер.

Впервые за все время скачек я как следует рассмотрел его. Жокей в полосатом розово-белом камзоле мчался словно одержимый, словно демон, оседлавший клубок коричневых напряженных тренированных мышц. Дермот Финнеган на Роквилле в момент, когда на карту поставлена вся его судьба!

Я не спускал с него глаз, и вот он пролетел мимо финишного столба, и даже с трибун была видна щербатая ирландская ухмылка, словно солнышко озарившая его лицо.

Отставший от него на три корпуса Тиддли Пом, чье бойцовское сердце помогло ему победить недуг, пришел вторым. «Да, у этой лошади сердце истинного скакуна, — растроганно подумал я. — Она стоит всех треволнений и хлопот, по крайней мере почти всех».

— Единственное, что нам поможет сейчас, это опротестование, — сказал Дерри и, торопливо сунув бинокль в футляр, помчался к выходу. Я не спеша последовал за ним, протискиваясь сквозь толпу, пока не наткнулся на группу журналистов, ожидавших окончательных результатов. Послышались приветственные возгласы — это Роквилла повели к месту победителя. Снова возгласы, на этот раз в честь Тиддли Пома.

Я не присоединился к ним. Все кончено. Тиддли Пом проиграл. Да и глупо было надеяться на победу... На смену возбуждению сразу пришли усталость и опустошенность.

Внезапно толпа расступилась, как Красное море, и в образовавшуюся расщелину, огромная и неопрятная, как сама мать-Земля, окруженная планетами, продралась Мэдж Ронси с сыновьями.

Она целеустремленно пересекла небольшое огороженное пространство, где расседлывали лошадей, и приветствовала своего мужа нежным хлопком по плечу. Он, видимо, не ожидал встретить ее здесь и застыл, в изумлении разинув рот, так и не расстегнув до конца пряжку подпруги.

Я подошел к ним.

— Привет! — сказала Мэдж. — Здорово было, а?

Выражение ее глаз уже не было отсутствующим: еще бы, мир фантазий сблизился наконец с реальностью! На ней было немного тесноватое платье алого цвета. Волосы нависали над лбом все той же аморфной массой. Зато на ногах чулки. Со спустившимися петлями.

— Здорово, — согласился я.

Ронси подозрительно покосился в мою сторону:

— Все шутите?

— Что же все-таки случилось на старте? — спросил я ее.

Она рассмеялась.

— Да там какой-то толстый коротышка, видать, совсем рехнулся, начал вопить, что остановит Тиддли Пома даже ценой собственной жизни... — Ронси резко обернулся и уставился на жену. — Повис на поводьях, — продолжала она, — и не отпускал, даже когда распорядитель закричал, чтобы он убирался. Все норовил ударить Тиддли Пома по ногам. Ну, тогда я перелезла через ограду, подошла и говорю, мол, это наша лошадь и лучше ее не трогать. А он оказался таким хамом... — Глаза ее вновь приняли задумчивое выражение. — Говорил такие слова, каких я сроду не слыхивала.

— Ради Бога, — нервно воскликнул Ронси, — нельзя ли без подробностей!

Ничуть не смутившись, она продолжала:

— Ну вот, а он все не отпускает лошадь... Тогда я обхватила его руками, приподняла и оттащила в сторону, а он так удивился, что бросил поводья и все старался вырваться, и тогда я повалила его на землю, протащила под перекладину. Тут уж и ребятишки, и я — мы все вместе уселись на него.

Я спросил, стараясь сохранить серьезное выражение лица:

— А что он говорил потом?

— По правде сказать, он к тому времени сильно выдохся, — рассудительно заметила Мэдж. — Хотя говорил... что собирается вас убить. Видно, не нравитесь вы ему или очень уж чем-то досадили. Сказал, что вы всему виной, и жизнь его разбили, и помешали добраться до Тиддли Пома. В такую истерику впал, ей-богу, чуть не плакал!

— Где он сейчас? — спросил я.

— Чего не знаю, того не знаю. Я отпустила его, он и убежал.

— Выходит, вовсе не «Блейз», а моя жена спасла Тиддли Пома? — Ронси с презрением посмотрел на меня.

— Да ну, что ты, милый! — примирительно проворковала она. — Когда в не мистер Тайрон, коротышка уж давно бы добрался до нашей лошадки. А если бы я не приехала с острова? А вернулись мы потому, что думали, будто все утряслось, и потом уж очень хотелось посмотреть скачки... Но и тогда кто-нибудь другой остановил бы этого дурака. Народу там было пропасть, и многие хотели броситься на помощь. Просто я подоспела первой, вот и все. — Она одарила меня нежнейшей улыбкой. — Давненько я так не веселилась!

* * *

Остаток дня прошел как в тумане, какие-то люди подходили ко мне, и поздравляли, и говорили, но я не слышал что. Запомнились какие-то отрывочные сцены: Дермоту Финнегану вручают уменьшенную копию Золотого кубка, и он держит ее с таким благоговейным видом, будто это Святой Грааль.[93] Уилли Ондрой сообщил, что Бостона вышвырнули с ипподрома и что Эрик Юлл вместе с другими распорядителями уже разработал план полного его отстранения от участия в игорном бизнесе, вплоть до конфискации лицензии и закрытия всех его игорных лавок.

Дерри узнал, что букмекер — приятель Люка-Джона — забрал у Бостона пятьдесят тысяч и теперь совершенно счастлив, что Тиддли Пом проиграл.

Колли Гиббоне пригласил меня выпить. Я отказался: мне претила сама мысль о спиртном. Он был с женой, никакого американского полковника в поле зрения.

Глубоко засунув руки в карманы, на меня угрюмо смотрел Пэт Ронси. Я подошел и спросил, кому он сообщил номер моего телефона заодно со сведениями о местонахождении Тиддли Пома. Заносчиво-вызывающим тоном Пэт начал оправдываться — того человека гораздо больше интересовало, где живу я, а не где спрятана лошадь.

— Что за человек?

— Да приезжий один, такой высокий, загорелый, с иностранным акцентом. Сказал, что он из «Нью стейтсмен».

— А знаешь ли ты, Пэт, что «Нью стейтсмен» единственная в Англии газета, не публикующая материалов о скачках?

Нет, Пэт этого не знал.

Прошла Сэнди Виллис, ведя под уздцы Зигзага, и нервно улыбнулась мне. Я спросил, в порядке ли лошадь. Она пробормотала несколько не свойственных даме выражений в адрес жокея, так глупо упустившего победу. Еще раз сказала, что успела привязаться к Тиддли Пому и ужасно рада, что он держался таким молодцом — пришел вторым, и она даже выиграла на нем немножко денег. А теперь ей пора идти, надо успеть еще как следует протереть Зигзага губкой.

Возле Эгоцентрика стояли мрачные Хантерсоны, и тренер внушал им, что их лотерейная лошадка получила серьезные повреждения и не сможет выступать еще минимум год, а может быть, и вообще не сможет.

Со всей остротой и отчетливостью я вдруг осознал, что это означает. Эгоцентрика не будет на скачках, значит, и Хантерсонов тоже. И Гейл... Даже этого я лишился.

Что ж, с меня довольно. Все тело болело и ныло. Смысл фразы горечью отдавался в сердце.

Слишком уж много жестоких и трагических событий в последние дни... Погиб Вьерстерод, погиб Берт Чехов, рэкет с нестартерами тоже испустил дух. По крайней мере пока... Пока не появился новый лихой парень с угрозами, шантажом и прочей тяжелой артиллерией.

И тогда снова кто-то должен будет противостоять ему. Кто угодно, только не я. Я свое получил, получил сполна.

Я медленно вышел на поле и остановился у рва с водой. Уйти домой нельзя — надо дождаться конца последнего заезда. Надо позвонить Люку-Джону по поводу окончательного варианта воскресной статьи. Да и что ждет меня дома — пустая квартира и безрадостные перспективы на будущее...

По траве прошуршали чьи-то шаги. Я не оглянулся. Разговаривать не хотелось.

— Тай, — проговорила Гейл.

Я поднял голову. У нее было совершенно незнакомое мне выражение лица. Не такое надменное, мягче, добрее. Но по-прежнему прекрасное, прекрасное лицо...

— Тай, почему ты ничего не рассказал мне о своей жене?

Я молча пожал плечами. Она продолжала:

— Мы сидели в кафе с Гарри и Сарой, и тут кто-то познакомил нас с майором Гиббонсом и его женой — ты ведь тоже писал о нем в «Тэлли». Заговорили о тебе, и тут Гиббоне вдруг говорит, как это ужасно, какая трагедия эта история с твоей женой... А я спросила, что за трагедия... И он рассказал нам все.

Она замолчала. Я набрал в легкие побольше воздуха, но не произнес ни слова.

— Тут я говорю, хорошо еще хоть денег у жены достаточно. А он и спрашивает: «Что значит достаточно? Насколько мне известно, у нее ни пенни за душой. И Таю очень туго приходится, если учесть все затраты по уходу за ней. Было бы куда легче, если бы он поместил ее в больницу на государственное обеспечение, вместо того чтобы лезть из кожи...»

Полуотвернувшись от меня и рассматривая скаковую дорожку, она еще раз спросила:

— Так почему все-таки ты ничего не сказал мне?

Я судорожно глотнул и с трудом разлепил губы:

— Не хотел... Мне не нужны... подачки из жалости.

— Понимаю, — сказала она после паузы. Похоже, она действительно что-то поняла. Прохладный голос ее звучал надтреснуто: — Если бы ты женился на мне и я заболела бы полиомиелитом... Теперь я знаю — ты должен остаться с ней. Понимаю, как сильно она нуждается в тебе. Если бы я оказалась на ее месте... и ты бы меня бросил... — У нее вырвался какой-то странный звук, одновременно похожий на смех и рыдание. — Жизнь всегда бьет по самому уязвимому месту! Как только я встретила человека, с которым не хочу расставаться... без которого не могу жить... с которым могла бы жить в шалаше... И это оказывается невозможным... даже на время. Даже изредка видеться с ним нельзя.

Глава 18

Все воскресенье я провел дома один и проспал большую часть дня. Прибрал квартиру, пытался навести порядок в мыслях. Не слишком преуспел и в том, и в этом.

Утром в понедельник поехал к Элизабет. Она прибыла домой в карете «Скорой помощи», носилки и насос несли на этот раз два дюжих молодца в белых халатах. Они опустили ее на застланную свежим бельем постель, проверили, как работает насос, должным образом закрепили «Спирашелл», выпили по чашечке кофе, дружно посетовали, что погода стоит холодная и сырая, но что еще ждать от декабря, и в конце концов удалились.

Я распаковал чемоданы с вещами, поджарил яичницу и покормил Элизабет, потом принес ей кофе и закрепил кружку в держателе.

Она улыбнулась и поблагодарила меня. Выглядела она усталой, но одновременно спокойной. Вообще в ней произошла какая-то перемена, и я долго не мог определить, в чем дело. Потом наконец понял и удивился. Исчезло глубоко укоренившееся в ней чувство неуверенности и беспокойства, которое я так часто читал в ее глазах.

— Оставь посуду. Тай, — сказала она. — Нам надо поговорить.

Я сел в кресло. Она внимательно посмотрела на меня.

— Что, все еще болит? Я имею в виду побои...

— Немножко, — сознался я.

— Тонио рассказал: в ту ночь они пытались напасть на мой след и оба погибли.

— Он все рассказал?

Она кивнула:

— Да. Вчера он приходил в больницу. И у нас был долгий разговор. Очень серьезный и долгий.

Очень важный. Он сказал мне много очень важного...

— Детка, — начал я, — послушай...

— Помолчи минутку, Тай. Я хочу пересказать тебе нашу беседу.

— Ты устала.

— Нет. Вернее, устала, но не так, как всегда. Я чувствую себя просто уставшей. Но не изнуренной беспокойством. И это благодаря Тонио. И тебе... Просто он помог мне разобраться во всем. И в том, что произошло в четверг. Он рассказал, что ты чуть не погиб, когда вел машину пьяный, и как ты рисковал угодить в тюрьму, и... и все это ради того, чтобы защитить меня. Он сказал, что если бы я видела это собственными глазами, то перестала бы сомневаться... бояться, что ты бросишь меня... И я почувствовала такое облегчение. Я помню, ты все время старался убедить меня в этом. Но только теперь я действительно и до конца поверила.

— Я рад. Я очень, очень рад.

Помолчав немного, она продолжала:

— Я говорила с Тонио... об этой девушке.

— Милая...

— Подожди, — перебила она. — И о шантаже.

О, мы говорили и говорили целую вечность. Он такой чуткий и понимающий. Конечно, сказал он, вполне понятно, что я так переживаю все это — каждый переживал бы на моем месте, — но особых причин для беспокойства нет. Он считает, что ты здоровый, нормальный мужчина, и, будь у меня хоть капля здравого смысла, волноваться стоило бы в том случае, если бы тебя совсем перестали интересовать женщины. — Она улыбнулась. — И еще, если бы я спокойно смотрела на эти вещи, мы бы оба могли быть куда счастливее... Он сказал, что ты всегда будешь возвращаться домой.

— Да, много чего наговорит тебе этот Тонио!

Она кивнула:

— И все правильно. Я вела себя как эгоистка.

— Элизабет... — протестующе начал я.

— Да, да, не спорь, как эгоистка. Я слишком боялась потерять тебя и не понимала, что требую слишком много. Но теперь я знаю: чем чаще я буду отпускать тебя из дома, тем легче нам станет ладить... и тем прочней мы будем привязаны друг к другу.

— Что, прямо так и сказал?

— Да, прямо так.

— Он очень тебя любит.

Она усмехнулась.

— Да, он говорил. А еще, если хочешь знать, он наговорил массу прекрасных и лестных слов в твой адрес. — И она повторила их мне, причем уголки ее губ все время растягивались в улыбке, а глаза сияли покоем.

— Все это сильно преувеличено, — скромно сказал я.

Она рассмеялась. Счастливым, захлебывающимся смехом.

Я встал и поцеловал ее в лоб и щеку. В конце концов, она была моей женой, той девушкой, на которой я женился. И я действительно очень, очень любил ее...

1

Парфе (сладкое блюдо).

2

Салат из фруктов.

3

Горликс — солодовый напиток.

4

«История упадка и разрушения Римской империи» английского историка Э. Гиббона (1737—1794).

5

«Парижские развлечения» (фр.).

6

«Верность» — драма Джона Голсуорси.

7

Памятник жертвам первой мировой войны.

8

«Ракета» — паровоз, построенный Дж. Стивенсоном в 1829 г.

9

Теннисон Альфред (1809—1892) — английский поэт.

10

Суперинтендент — заместитель начальника полиции.

11

Кью — королевский ботанический сад в Лондоне.

12

Сенотаф — памятник в Лондоне, воздвигнутый воинам, погибшим во время первой мировой войны.

13

Уондсворт — тюрьма в Лондоне.

14

Мешок с дерьмом (лат.).

15

Глотка (лат.).

16

Клуб бизнесменов и деловых людей.

17

Сент-Джеймс — королевский дворец в Лондоне.

18

Всеобщая забастовка английских рабочих в 1926 г.

19

Гант — персонаж из исторической драмы Шекспира «Ричард II».

20

Хейг Дуглас — британский фельдмаршал, участник первой мировой войны.

21

Гинденбург Пауль фон (1847—1934) — фельдмаршал, начальник германского генерального штаба во время первой мировой войны.

22

На воровском жаргоне — деньги.

23

Имеются в виду карты таро — старинные цыганские гадальные карты.

24

Гай Фокс стоял во главе «Порохового заговора» 1605 г. День, когда заговорщики собирались взорвать здание английского парламента (5 ноября), широко отмечается в Англии сожжением чучела Гая Фокса.

25

Рэг — день студенческих проделок и шалостей, на которые не принято обижаться.

26

«Фарсалия» — историко-эпическая поэма римского поэта Марка Аннея Лукана (39—65) (лат.).

27

Мунк Эдвард (1863—1944) — норвежский живописец и график.

28

Мормоны — члены американской религиозной секты, у которых допускается многоженство.

29

Ротарианцы — последователи итальянского живописца Пьетро Ротари, писавшего в стиле рококо.

30

Монс — город в Бельгии.

31

Organisation Armee Secrete (фр.) — военно-политическая организация фашистского типа, противостоявшая в 60-х гг. политике деколонизации президента де Голля и ставившая целью захват власти во Франции.

32

Разведывательные данные (фр.)

33

Простите, мне нужен герр Шульце! (искаж. нем.)

34

Вам угодно? (фр.)

35

Да (фр.)

36

Все в порядке (фр.)

37

Хорошо (фр.)

38

Обмен (нем.)

39

Идем? (фр.)

40

Добрый вечер (нем.)

41

Добрый вечер, сударь (нем.)

42

Хорошо (фр.)

43

Не в бровь, а в глаз (фр.)

44

Согласны (фр.)

45

До свидания, господин Шакал (фр.)

46

Республиканский корпус безопасности (фр.)

47

Руки вверх! (фр.)

48

Писающий мальчик, скульптура на брюссельской площади.

49

Здесь калибр исчисляется в сотых и тысячных долях дюйма.

50

Вот как (фр.)

51

Чрезвычайно любезен. Истинный… (фр.)

52

Жорж Эжен Осман (1809–1891) — французский политический деятель; став в 1853 году префектом Парижа, осуществил проект перестройки и оздоровления французской столицы.

53

Здравствуйте, сударь (фр.)

54

Здравствуйте, мадам Берта (фр.)

55

Это я (фр.)

56

Простите, сударь (ит.)

57

Тут письмо, сударь. Для господина Ковальского… я такого не знаю… Он, может быть, француз… (ит.)

58

Я спрошу (фр.)

59

Спрошу, спрошу (фр.)

60

Ах, да. Спросите. Пожалуйста, сударь. Очень благодарен… (ит.)

61

Шлюха (фр.)

62

Лекари, полковник? (фр.)

63

Благодарю, сударь (фр.)

64

А? (фр.)

65

Доброго пути (фр.)

66

Говорит Шакал (фр.)

67

Говорит Вальми (фр.)

68

Роты республиканской безопасности.

69

Имеется в виду скандальное «дело» министра Профьюмо и манекенщицы Кристин Килер.

70

Приморская автострада.

71

Здание лондонского муниципалитета.

72

Die — в английском языке это слово читается «дай» и означает «умирать».

73

Убийца прекрасной баронессы скрывается в Париже (фр.)

74

Ой, смотри, какой! (фр.)

75

Добрый вечер, сударь (фр.)

76

Дайте мне шотландское виски (фр.)

77

Шлюшонки (фр.)

78

Ты меня приглашаешь? (фр.)

79

Езжайте!.. Вонючие педерасты (фр.)

80

Можно пройти? (фр.)

81

Извините, сударыня (фр.)

82

Бедный вы, сударь (фр.)

83

«Вперед, отечества сыны, для вас день славы настает…» (фр.)

84

Мой полк и моя родина (фр.)

85

Nil nisi bene. — О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

86

Один из легендарных рыцарей Круглого стола, воплощение рыцарских добродетелен.

87

Маркиз Куинсберри составил в 1867 г. свод правил профессионального бокса.

88

Персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд» — олицетворение лицемерного негодяя.

89

Мемориал высотой 55 м. в центре Лондона.

90

Слава Богу (итал.).

91

Под следствием (лат.).

92

Африкандер — уроженец ЮАР европейского (обычно голландского) происхождения.

93

Чаша, мистический культ которой восходит к языческим временам. Часто упоминается в средневековых легендах.

Content

Форсайт Фредерик и др Мастера детектива. Выпуск 6

Грэм Грин Наемный убийца

Глава I

1

2

3

4

5

6

Глава II

1

2

3

4

5

Глава III

1

2

3

4

Глава IV

1

2

3

4

Глава V

1

2

Глава VI

1

2

Глава VII

1

2

Глава VIII

1

2

3

4

5

Фредерик Форсайт День Шакала

Часть первая. Технология заговора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая. Технология облавы

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть третья. Технология убийства

19

20

21

Дик Френсис Ставка на проигрыш

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

1