Татьяна Веденская

Обыкновенный волшебник

Особая благодарность Анастасии и Игорю Саенко за помощь в подготовке книги.

В реальном мире достаточно поводов для благоговейного изумления.

Карл Эдвард Саган

Синдром истинно верующего заслуживает научного исследования.

М. Ламар Кин

Все совпадения в книге случайны и были созданы ненамеренно. Все персонажи, процессы, организации и события, упомянутые в ней, – плод воображения автора.

© Саенко Т., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Надежда умирает последней. Моя корчилась долго – почти четыре дня. Агония случилась в пятницу после обеда, и кто бы спорил, что быть не может худшего момента для разговора с начальником. К тому же за окном моросил дождик, усыпляя всех и вся вокруг и добавляя миру в целом какой-то беспросветности. Еще вчера над Москвой светило солнце. Не ахти какое, конечно, – от нашего столичного солнца многого-то не ждешь, но все-таки лето. Случаются чудеса. Небо, птички, четверг – вчера был как раз «тот самый» момент, чтобы решать вопросы. И этот момент был безвозвратно упущен.

Мой начальник, Игорь Борисович, был занят во вторник, встречался с учеными из какой-то академии, в среду он тоже, соответственно, не смог меня принять – у него болела голова после встречи с учеными, и его секретарша настоятельно не рекомендовала его тревожить. Ничего хорошего с такой головой он все равно не надумает. И я с этим согласилась.

В четверг я просидела в приемной четыре с половиной часа, благо у нас в редакции скоростной Интернет – всегда можно с пользой провести время. Ожидание не привело ни к чему. Игорь Борисович просто не появился – и не отзвонился тоже. А чего такого, перед кем начальству отчитываться?

Признаться, я разозлилась. Шла домой, в общагу, и пинала пустую банку из-под пива. Какого черта? Что он о себе возомнил? Или он считает, что мне некуда пристроить четыре с половиной часа? По правде сказать, впервые за пять лет я действительно не совсем хорошо понимала, чем мне заняться. Или, скорее, что мне делать дальше. Со своей взрослой жизнью, я имею в виду.

Взрослой я себя не чувствовала, скорее – потеряшкой. К тому же вся неделя выдалась такой, словно мне черная кошка дорогу перебежала или просыпалась соль. Но я вообще-то соль почти не ем. Что касается кошек, то да, у нас в общаге их много. Плодятся и размножаются в подвалах, к нашей радости, к ненависти коменданта. С кошками я дружу – даже с черными. Я против расизма, особенно кошачьего.

В пятницу утром я позвонила Игорю Борисовичу еще раз, чтобы уточнить, стоит ли мне сегодня приезжать в офис. Игорь Борисович ответил положительно и удивленно спросил, почему я не подошла к нему раньше. Зачем, мол, я отложила разговор на пятницу?! Мое изумление было сравнимо только с бешенством. Если бы не удивление, уж я бы ему ответила. Но оно буквально лишило меня дара речи. Бешенство я, в надежде на лучшее, постаралась в себе подавить.

– Во сколько мне лучше подъехать? – вкрадчиво спросила я, втайне жалея, что не включила диктофон, чтобы записать наш разговор. А то ведь потом и от этого открестится.

– Давай до обеда, а то я хотел пораньше… В смысле, в одно место заехать, по работе, – поправился Игорь Борисович, считающий своей священной обязанностью поддерживать в нас всех уверенность в его тотальной занятости не чем-то там таким, а исключительно делами. Работает – и нам велит.

Работать, работать и еще раз работать, а также «учиться, учиться и еще раз учиться» – как завещал великий Ленин. Впрочем, говорил он это или нет – большой вопрос. Исторические источники сомнительные. Большая часть того, что мы знаем о Ленине, поведали нам уже после его смерти. Преимущественно госпожа Крупская. Что ж, примем на веру и добавим, что я уже давно готова работать. Мечтаю работать! Четвертый день сижу в приемной Игоря Борисовича в надежде на то, что смогу реализовать наконец свое право на труд, причем именно там, где мне хочется, и на условиях штатного корреспондента.

Признаться честно, я задолбалась учиться. Ничего личного – просто… пяти лет вполне достаточно, не так ли? Напряжение последнего семестра изверглось в виде моих злости и несправедливого раздражения на всех и вся, а потом на меня обрушился поток госов[1], и, как следствие, нам были выданы дипломы, о которых столько говорили. Диплом постоял на подоконнике, был должным образом обмыт – тем более мой, красный.

А потом все вдруг затихло. Столько шума из ничего – бумажка и бумажка. Сейчас этот документ лежал у меня в деловом портфеле – большом, рыжем, почти кожаном. Замечено, что человек вызывает уважение, если у него в руках объемистый чемодан, набитый бумагами. Что ж, я хожу на важные встречи с моим рыжим чудовищем. Туда хорошо помещается мой маленький портативный ноутбук. Чемодан оттягивает мне плечо, но придает уверенности в себе. Даже сейчас я невольно хватаюсь за его упругие бока. При моем маленьком росте это важно.

– Васют, может, лучше в понедельник? – зевнула Леночка, секретарша Игоря Борисовича. Я жалобно всхлипнула. Очень уж нужна была эта работа. Игорь Борисович держал меня на внештатных позициях уже год – затыкал мною всевозможные дыры, посылал на Кудыкину гору (в Липецкую область, например), чтобы проверила там факт незаконного вывоза навоза из совхоза, ввоз комбикормов.

– Я его дождусь.

– Он говорил, что уедет рано.

– А он точно знает, что я здесь? – в сотый раз уточнила я. Леночка обреченно кивнула. Все он знал и даже видел меня, когда выходил в туалет. Даже кивнул мне так, словно вот-вот уже освободится и примет меня. Что, мол, так занят, так занят – не передать словами.

– Он тебя обязательно возьмет в штат, – заверила меня секретарша, вставая со своего места. Добрая, но не слишком трудолюбивая, из-за чего до нашего офиса зачастую ни черта не дозвонишься. Теряет записки и телефонные номера, которые записала на квадратиках из желтой бумаги. Нравится Игорю Борисовичу. А я – не очень. Во всяком случае, мне так кажется. Наверное, он меня не одобряет, а я отвечаю ему взаимностью. Но именно Игорь Борисович должен решать, попаду ли я в штат газеты, которую очень даже одобряю.

– Думаешь? – кивнула я, глядя с тоской на часы – половина пятого. У начальника просто не останется времени на то, чтобы принять меня в штат.

– Ну, он же обещал, – пожала плечами Леночка и ушла пить чай. Поразительно, сколько в некоторых людей влезает чаю за один рабочий день. Мы все сдаем деньги на чай-кофе, невзирая на то, кто в штате, а кто ходит без зарплаты и перебивается объедками с барского стола. Телефон на столе секретарши зазвонил, но на нее это не произвело никакого впечатления. Она ушла и не вернулась. Старомодный звон стоял в ушах, и я уже потянулась, чтобы ответить на звонок, когда дверь Игоря Борисовича открылась, и оттуда выглянул он сам – царь и бог собственной персоной со сморщившимся от неудовольствия лицом.

– Что это такое? Где Лена? – фыркнул он, глядя мне прямо в глаза. Только после этого до Игоря Борисовича дошло, что я, собственно, никакого отношения к ней не имею и отвечать не обязана. Он на секунду застыл, словно вспоминая на ходу, кто я такая, чего хочу и откуда тут взялась. Несколько секунд спустя шеф «родил» свою мысль, и мысль была подана мне в виде вопроса.

– А ты чего тут? Я же тебя до обеда ждал! – и дальше все. Аплодисменты, занавес, изумленные лица ошарашенной публики.

– Но я тут с двенадцати сижу! – против моей воли в голос прорвалось раздражение. Эмоции – ими не так-то легко управлять.

– Да? – озадаченно пробормотал он, после чего еще с полминуты раздумывал, глядя на меня. Прикидывал, видать, можно ли от меня как-то еще избавиться, и решил, что нет. Проще «убить». В смысле, принять.

И я была приглашена в святая святых. Главный редактор газеты «Новая Первая», а также соответствующего портала в Интернете, махнул рукою, и я впорхнула в его красиво обставленный кабинет. Газета, где я стажировалась, на самом деле не слишком новая, но и не старая, была заделана под шумок еще в девяносто восьмом несколькими небожителями из высших сфер. Им, небожителям, тогда понадобился свой рупор гласности в мутной воде российской демократии. Рупор носил и другие названия, пока не стал вдруг Новым и Первым – более чем сомнительное название.

Небожители со временем стали пользоваться рупором все реже и финансировали, соответственно, тоже как попало. Однако еще в начале нового тысячелетия у руля «Новой Первой» встал Игорь Борисович, который умудрился привести газету к весьма устойчивому финансовому благополучию, умело используя умеренную долю желтизны (иногда и неумеренную) и постоянные скидки на рекламное пространство.

– Ну что, – добродушно начал он, поглядывая на часы. – Наша Василиса теперь дипломированный журналист?

– Вообще-то у меня красный диплом, – гордо ответила я и, не удержавшись, тут же предложила показать его Игорю Борисовичу. Благо рыжее чудовище-чемодан со мной.

– Верю, верю. Ну что ж, поздравляю! – продолжал кивать он.

– Спасибо, – благодарно кивала я в ответ. Повисла пауза. Она продолжалась с минуту и потом упала. Игорь Борисович откашлялся, прочистил, так сказать, горло перед очередной нелепостью.

– И что я могу для тебя сделать, Василиса? – Вопрос, прямо скажем, забавный. Иногда то, что говорит начальник, заставляет подозревать у него какой-то диагноз – к примеру, склероз. Может, если бы он попил что-то для улучшения мозгового кровообращения, какие-нибудь витамины, может, полегчало бы?

– Игорь Борисович, вы говорили, что возьмете меня в штат, когда я успешно окончу институт. Ну вот, я здесь! Диплом – краснее не бывает, – и я глупо улыбнулась. Да, конечно, никогда не следует припоминать начальникам их обещания. Не любят они этого, как кошки не любят воды. Шипят и царапаются. Игорь Борисович покачал головой, по его лицу пробежала легкая тень.

– Обещал? Не помню.

– Но…

– Ладно, ладно! – Игорь Борисович не стал открывать кран с моими воплями, поднял руки и сдался сразу. – Обещал – значит обещал. И ты хочешь работать в «Новой Первой»?

– Я и так уже, считай, работаю почти год. Я написала больше двадцати статей.

– Знаю, знаю, – вздохнул Игорь Борисович. Потом еще помолчал, чтобы дать мне помучиться. Или чтобы подобрать слова. Впрочем, у таких, как он, слова всегда найдутся. – Ты понимаешь, Васюта, тут такое дело… Я буду говорить откровенно, ладно?

– Конечно, – пробормотала я, впрочем, без лишнего энтузиазма. Тон, которым говорил шеф, ясно давал понять – это не предвещает ничего хорошего.

– У тебя есть достоинства, Василиса. Ты трудолюбива, старательна, но… – вот оно – мое «но», куда же без него. Что же делать, что делать, стучало в моей голове. Или это просто давление поднялось от сидения в кресле столько часов подряд. Надо было сегодня не ходить к нему. Чувствовала же, что все это провалится. Черная полоса у меня. Какая-то порча или сглаз.

Я подумала про сглаз, и тут же за этим последовала другая мысль – о том, что хорошо бы заехать Игорю Борисовичу в глаз. Подходящая была бы порча.

– Ты пока что еще не готова. Слишком молода, у тебя нет должного опыта. Люди не воспринимают тебя всерьез. Пока что твой уровень – это внештатный корреспондент.

– Но я… Что я делаю не так, по вашему мнению? – Я говорила тихо, потому что комок в горле мешал. Черт, как не вовремя. Надо учиться управлять эмоциями. А может, разрыдаться? Он же сейчас оставит меня без работы, подлец!

– Что ж, – он снова вздохнул так, как вздыхает любящий отец над непутевым чадом. – Я не думаю, что из тебя выйдет серьезный репортер. Ты не умеешь находить сенсации, не проявляешь инициативу, в основном пишешь о каких-то незначительных событиях.

– Но вы же сами меня на них посылаете, – изумилась я. Нет, не помогут ему болюсы. – На навоз, на пенсионеров.

– Конечно! Конечно, посылаю! – возмутился Игорь Борисович. – Даю тебе возможности проявить себя, но пока не вижу больших результатов. Понимаешь, Василиса, ты сама должна находить источники. У тебя должны быть серьезные связи, если ты хочешь работать в нашей газете. Ты должна быть знакома с политиками, бизнесменами, звездами. Обрасти связями, оказаться на площади как раз тогда, когда там начинается революция. Взять интервью у нового Че Гевары. Но и это не главное.

– Не главное? – уставилась на него я. – А что же тогда главное?

Игорь Борисович посмотрел на меня так, как смотрят на безнадежного пациента, говорить которому правду жестоко и при этом бесполезно.

– А главное – ты так и не научилась писать.

– Что? – окончательно взбесилась я. – Разве я плохо пишу?

– Неплохо, – скривился Игорь Борисович, – но и не хорошо. Так пишут сотни и тысячи журналистов, понимаешь? Так может любой. Да ты не обижайся, прислушайся лучше к моим советам. Ну, подожди, Василиса. Только не плачь, пожалуйста.

– Иными словами, вы меня не берете, – переспросила я, стараясь подавить предательскую дрожь в голосе. Игорь Борисович остановился и посмотрел мне в глаза, грозившие налиться слезами.

– Не беру. Красный диплом – это ерунда. Тут настоящая жизнь, а не ваша школа. Поработай еще, там посмотрим. В тебе есть определенный потенциал, но ты должна понять, как «глубока кроличья нора». – Игорь Борисович – большой фанат трилогии «Матрица». Он всерьез уверен, что все мы на самом деле спим в матрице. Еще он верит, что пирамиды в Египте построили наши далекие предки-инопланетяне. Но все это вовсе не мешает ему оставаться изрядным козлом. Даже в матрице!

* * *

– Я ему докажу! Докажу, что он – последняя сволочь. Я его… – всхлипывала я, сидя в почти уже пустой комнате Пашки. Он сидел рядом и поглаживал меня по спине. Мой бойфренд. Человек, к которому я прибегала все пять лет, чтобы пожаловаться и поплакать. А в последний год и для того, чтобы целоваться – мне нравилось с ним быть. Но не сегодня, конечно. Сейчас я была в печали.

– Шшшш, шшшш, – шипел Паша. – Все это – мелочи. Найдешь другую газету. У тебя хороший стиль.

– Ничего я не найду! – воскликнула я. – Потому что у меня черная полоса. Я уверена, что, куда бы ни пошла, меня везде пошлют куда подальше.

– Ну какая черная полоса? Один больной на голову мужик, вот и все. Не бери в голову, Васенька, серьезно! Лучше отвлекись от этого всего. Собери вещи, к примеру. Я тебе коробки принес, они у вас в комнате, – аккуратно подбросил бомбу Пашка. Он, как всегда, уже все подготовил – организованный, собранный и все такое. Словом, пай-мальчик. Я-то еще и не начала собираться, все мысли были заняты этой чертовой работой. Вернее, ее отсутствием. Страшно сказать, на каких грошах редакция нашей газеты держит внештатников. Зарплата сотрудника газеты сразу сделала бы мою жизнь ярче и светлее.

– Почему мне так не везет? Может, со мной что-то не так? – пожала плечами я, проигнорировав идею о сборах.

– Даже если не везет – не бери в голову. Пусть сейчас черная полоса, а потом ведь будет белая, пушистая, – усмехнулся Пашка, подбрасывая в руках скомканный кусок газеты. «Новой Первой», кстати. Витька-сосед уже съехал, его кровать стояла даже без матраса. Запустение угнетало. Мы все тянули, ждали, пока определюсь с работой. У нас обоих было всего десять дней после выдачи дипломов, чтобы съехать из места, которое мы называли домом последние пять лет. Теперь оставалось всего два дня. Правда, все знали, что с комендантом можно будет договориться, задержаться на недельку-другую. Я на это очень рассчитывала, а вот Пашка был категорически против. Спал и видел зажить взрослой самостоятельной жизнью. Мне иногда кажется, что он уже родился серьезным, вдумчивым и солидным. Был таким вот младенцем в твидовом костюме и с очками на носу. Впрочем, очков Пашка не носил.

– Может, правда, ничего во мне нет? Сенсации я не умею находить, скандалить не люблю! – ныла я. – Во всяком случае, не по работе.

– А знаешь, чего ты еще не умеешь делать? – усмехнулся Паша. – Сотни полезных вещей. Омлет не умеешь делать. Почерк у тебя ужасный. Не достаешь до форточки, не можешь ее открыть. Комаров боишься.

– Они могут переносить заразу.

– Еще ты врать слишком хорошо умеешь.

– Что? – совсем обиделась я. – Я вообще не умею врать.

– Еще как умеешь! Это я, если вру, сразу краснею, а глаза начинают блестеть. А вот эти твои голубые глаза никогда даже не моргнут! – Пашка притянул меня к себе и неловко чмокнул. Хотел в губы, но я отвернулась, и получилось куда-то в ухо. Я хмыкнула и щелкнула его по носу.

– Все понятно! Мои самые страшные беды – от моих голубых глаз. А я-то думала, что они – единственное, что во мне есть хорошего, – я встала и пошла по привычке в коридор ставить чайник. Но чайника не было, чайник и тостер были Витькиными, и он их забрал. Забыла.

– Ладно, черная полоса, давай лучше подумаем, что делать-то. Я нашел нам комнату, но ответ мы должны дать до вечера. Да и то нет гарантии, что ее удержат, – развел руками Пашка.

– Комната? – удивилась я. – Мы же говорили о квартире. Любая, пусть хоть самая маленькая и страшненькая.

– Квартиры за такие деньги сдают разве что в Дедовске! – прокричал Пашка из маленькой ванной, где он налил воды в литровую банку. В ход пошел его старый кипятильник, и мы все же получили чай. – Ты хочешь жить в Дедовске?

– Я даже не представляю, где это, – ухмыльнулась я. Пашка подошел ко мне, поставил на подоконник дымящуюся чашку и присел, просунув руки мне под футболку.

– Давай я покажу тебе, – прошептал он. Конечно, речь шла не о Дедовске. У меня совсем не было настроения ко всем этим нежностям, к тому же это было странно – сидеть в совершенно пустой комнате: две кровати, одна даже без матраса, исцарапанный за пару столетий стол, подоконник с облупленной водоэмульсионной краской. Пустое, ничем не завешенное окно на одиннадцатом этаже – вся Москва как на ладони. И мы тоже как на ладони – два как бы взрослых человека, стоящие на пороге этой взрослой жизни. И мы не просто так сидим, мы пара. Мне повезло с Пашкой – что он вдруг по необъяснимым причинам влюбился в меня после стольких лет дружбы. У меня никогда не было большого количества поклонников. Говоря по правде, и маленького-то не было – так, несколько предложений, сделанных по пьяни или из-за отсутствия выбора. Пашка же никогда не заглядывался на меня – я была скорее маленьким боевым товарищем, собратом по оружию. Тем интереснее, как все изменилось в последний учебный год. Теперь мы, может быть, поженимся. Может быть, у нас будут дети.

– Ты хочешь детей? – спросила я просто так, чтобы позлить Пашку. Он моментально выдернул руки из-под моей футболки и уставился на меня. Пашка молчал, а я смотрела ему в глаза и улыбалась.

– Мы же говорили, что карьера – first[2]. С чего бы это нам сейчас даже думать об этом? – запаниковал он. Я хихикнула.

– Отчего не подумать? Может, у меня вообще не получится никакой карьеры. Зато вот смотри, мы сейчас переезжаем в квартиру…

– В комнату. Но зато в центре, недалеко от Чистых Прудов, – моментально переключился он. – Ты только представь, будем ходить завтракать в какую-нибудь кафешку, статьи там писать, совсем как Хемингуэй. По вечерам можно будет гулять по бульвару.

– Ага, – усмехнулась я. – Приходить мы будем поздно, а уходить рано, потому что раз эта комната такая дешевая, она должна быть просто непригодна к проживанию.

– Зато не надо будет больше никого просить ни о чем, она будет только нашей, – прошептал Пашка. Я усмехнулась. Наша личная жизнь была очень забавной в общаге – со всеми нашими соседями и соседками, которые свободно заходили за чаем, солью и сахаром и нисколько не смущались, заставая нас в недвусмысленной позе под одеялом.

– Продолжайте, я на секундочку! – бросали они и продолжали, как ни в чем не бывало, копаться в ящиках. Еще был наш комендант – поборник морали и спекулянт лампочками. Молодо-зелено, но было все же нечто увлекательное в том, чтобы пробираться к себе, стараясь не разбудить Витьку или мою соседку. Пашка прав, отдельная «наша» комната – это почти мечта.

Мы начали встречаться в этом сентябре, а почему – черт его знает. До этого учились вместе, сидели рядом, одалживали макароны и овсянку друг у друга. Пашка говорит, что ему понадобилось четыре года, чтобы «разглядеть меня», но ведь до этого он не страдал в одиночестве. На первом курсе был влюблен в девочку с параллельного потока, на втором и третьем встречался с длинноногой Ольгой из нашей группы, а на четвертом зализывал раны своего истерзанного сердца. Ольга вышла замуж за нашего преподавателя зарубежной истории. А я Пашку утешала. Тогда, наверное, все и началось. До этого я не особо ему нравилась. Я знала. Женщины видят такие вещи, чувствуют. А тут бах – и все поменялось. Ночи напролет на общей кухне, разговоры по душам, планы на будущее и – да, любовь.

– А что будет с нами дальше? Работа в три смены? Однушка в ипотеку? Если в центре Москвы – мы за нее расплатимся, когда мне будет пора иметь внуков, – я расхохоталась и чуть не подавилась чаем. – Подработка левыми статьями? Прощай, Пулитцер, прощайте, мечты? Здравствуйте, будни? Мне надо попробовать себя в рекламных агентствах, писать копирайт и рекламные буклеты. Шансов больше, с моим-то красным дипломом.

В словах сквозили горечь и обида, и это было заметно невооруженным глазом, насколько тяжело я перенесла сегодняшний отказ. Вся моя жизнь – сплошная череда отказов, как явных, так и молчаливых, оставляющих тебя в неведении. Море писем, так и оставшихся без ответа. Куча сброшенных звонков.

– Такого с нами не случится! – заверил меня Пашка, замотав головой. – У нас все будет по-другому, я обещаю.

– Но как? Как ты можешь мне такое обещать? Я хотела быть репортером, проводить журналистские расследования. А теперь пойду на любую работу, чтобы оплачивать комнату. Мы будем жить, как все! Видел ли ты людей вокруг? Видел ли ты, как все живут?

– Ну и как они живут?

– Каждый из них думал, что он никогда не будет жить как все. Не будет ругать судьбу, не будет кланяться перед начальником. Слышал бы ты меня сегодня. Да, Игорь Борисович. Нет, Игорь Борисович. Я постараюсь, Игорь Борисович. Разве так я должна себя вести? Я должна встать и сказать – вы, мой дорогой Игорь Борисович, просто врун несчастный. Вам меня выгодно в заштатных держать – статей больше, денег вчетверо меньше. И все такие – все экономят, рассказывают про кризис. А газета его – барахло. И редактор он тоже так себе. Мое интервью с адвокатом завернул!

– Это он зря сделал, хорошая была статья. А почему, кстати, он ее завернул?

– Сказал – людям такое читать скучно. А этот адвокат вытащил невиновного из тюрьмы. Неинтересно? Зато вчера Игорь Борисович выпустил статью про леших. Сказал, что рейтинги от таких статей растут. Слышишь – у них от леших рейтинги растут! – Резким движением я отставила кружку на подоконник, мутная вода от этого слегка расплескалась. Ну, ничего. Этот подоконник и не такое видал. Стерпит! Господи, надо собирать вещи – мы перебираемся в какую-то комнату. Переезжаем, когда я даже не уверена, что хочу этого. Жизнь взрослого человека – одна сплошная ловушка. И врут все про то, что с годами многое становится легче. И нельзя делать то, чего хочется. А если становится можно – я видела и такое, – уже не очень-то и хочется.

– Ты куда? – окрикнул меня Паша, и я поймала себя на том, что стою в коридоре, зависнув около двери, как компьютер с вирусной программой. Я оглянулась, улыбнулась и пожала плечами.

– Пойду пройдусь. К тетке зайду, она звала, – и пошла дальше.

– Постой, а вещи? Когда ты их будешь собирать? – возмутился он.

О, только не это. Не надо говорить мне, что делать, особенно тогда, когда я совершенно не хочу это делать.

Глава 2

Тетя Люба, Любаша – мамина младшая сестра, а также и ее полная противоположность не только по характеру, но и по тому, как сложилась их жизнь. Мама прожила всю свою жизнь в Ярославле, отвергая саму идею переезда как противоестественную. Где родился – там и сгодился. Тетка переезжала всю жизнь, ее муж был военным. Тетя Люба вышла замуж за дядю Юру, когда он еще был лейтенантом, но на этом сходство с известной пословицей заканчивалось. Дядя Юра так и не стал генералом. Впрочем, отслужив, Любашин муж вернулся в квартиру своих родителей. Так, помотавшись по всей нашей бескрайней стране, пожив буквально везде, от Владивостока до Бреста, тетка неожиданно даже для себя оказалась не просто в Москве, но в ее центре, в доме с окнами на Белорусский вокзал. Свекор ее к тому времени уже умер, а недавно умерла и свекровь – царствие ей небесное.

Но не только географией была выражена эта разница между теткой и моей матерью. Люба была бездетной, а у мамы была я. Тетка всю свою жизнь, сколько она себя помнила, по ее же собственным словам, была замужем – мама не была никогда. Жизнь Любаши всегда бурлила, что-то вечно происходило, вечно новое – идеи, люди, праздники. Словом, движуха. Тетка всегда была очень общительной. Мама же любила уединение и покой. Иногда она говорила мне, что я пошла не в нее, а именно в сестру – и нравом, и внешностью. Хотя Любаша, напротив, всегда говорила, что буквально видит во мне свою молоденькую сестру. Мама тоже была крошечная, не больше наперстка, и ее тоже мало кто принимал в жизни всерьез.

Мама и тетка были настолько разными, что иногда казалось, будто они вообще-то никак не могут оказаться сестрами. Генетика причудлива. С теткой я всегда чувствовала себя раскованно, свободно – мы громко хохотали, как подружки. И пили красное вино, а она подмигивала мне и просила не говорить об этом маме. Мамы же мне просто очень не хватало. С ней рядом можно было просто сидеть и молчать и чувствовать себя совершенно, абсолютно счастливым человеком. Зато с теткой можно было говорить обо всем. И там, где мама только удивленно поднимала бровь, качала головой и вздыхала, Любаша меня понимала. Мама жила в полнейшей уверенности, что нам в этой жизни ровным счетом ничего не требуется, кроме того, что у нас и так есть. Крыша над головой, дубовая роща перед домом, тишина предрассветной Волги. Тетка была уверена, что из меня обязательно получится хороший журналист и что в жизни обязательно нужно к чему-то стремиться. Она меня вдохновляла. Вот и сейчас лицо маминой сестры расплылось в широчайшей улыбке Чеширского кота, стоило появиться на ее пороге, и мне моментально стало легче.

– Ого, кого я вижу. А я уж было подумала, что ты совсем зазналась после этого твоего красного диплома, – усмехнулась тетка, возникнув в дверном проеме в цветастом халате и с таким же цветастым кухонным полотенцем в руках. Моя мама была худенькой, Любаша – женщина в теле, регулярно борющаяся за то, чтобы каким-нибудь способом избавиться хоть от малой доли этого самого тела.

– Мы переезжаем, – уныло ответила я, все еще ощущая себя в самой гуще этой черной, похожей на деготь полосы.

– Куда? В преисподнюю? С таким лицом можно переезжать только туда, – усмехнулась тетка, впуская меня внутрь, в свои чертоги. Квартира требовала ремонта, еще когда был жив свекор, а теперь она буквально умоляла об этом, валяясь у тетки в ногах. Но та оставалась непреклонна: чиниться – так только за государственный счет. Не положено – значит, будем жить в том, что есть. А есть – море шкафов допотопного производства, обшарпанных от неимоверной старости – еще бабушкой/дедушкой купленных. Имелись половички и коврики в невероятном количестве, чтобы прикрывать истертый паркет. Была старая одежда – пальто, куртки, дубленки, – развешанные горами на желтых позолоченных вешалках. И было старинное зеркало в тяжелой раме, сквозь туманную дымку которого на меня смотрела крошечная лохматая брюнетка с яркими голубыми глазами и неправильными чертами лица, незнакомка из параллельного мира, странно похожая на меня.

– С таким выражением переезжают в коммуналку те, кому отказали в работе, выгоняют из общаги, и вообще все плохо! – высказалась я, насупленная и нахохлившаяся сверх меры.

– К нам в гости бука приехала, – радостно хлопнула в ладоши Любаша. На восторженные крики из гостиной высунулся Юра, теткин муж. Высокий и, как и Любаша, толстый – он улыбнулся мне и кивнул.

– Привет студентам! – отсалютовал он. – Обмывать диплом будем?

– Тебе все бы обмывать, – тут же завелась тетка, грозясь на мужа кухонным полотенцем. Все это – и крики, и улыбки, и запах жареных котлет – было таким невыносимо домашним, уютным и нормальным, что только добавило пару лишних ведер в мою и без того глубокую пучину депрессии. Конечно, мы стали обмывать диплом. И нашелся недоеденный яблочный пирог, который тетка печет как заведенная круглый год, словно на Белорусской есть тайный канал неограниченного доступа к зеленым и кислым яблокам.

– Значит, закончила? – спросил дядя, крякнув после того, как заглотнул стопку, над которой я мучилась уже минут двадцать. – Совсем большая. И какова! Еще смеет быть недовольной! Все у тебя будет хорошо, ты молода, хороша, замуж выйдешь – и все, – утешал меня он.

– Да куда ей замуж, чего в нем, в замуже-то хорошего? – вступилась за меня Любаша, подкладывая пирога. Учитывая тот факт, что фигурой я пошла в маму, пирогов я не боялась. Тетка часто рассказывала, что все детство и особенно в юности люто завидовала двум вещам: маминым фигуре и глазам – еще бы, красота какая. Когда я родилась, Любаша обрадовалась – такие глаза просто обязаны передаваться по наследству. Как раритет, как бабушкино колье – от дочери к дочери. Почему у самой тетки детей не было, неизвестно. То ли у нее, то ли у Юры что-то не сложилось, я не знаю. Никогда не спрашивала, неудобно было. Догадывалась, что тетка переживала жутко. Хотя бы даже по тому количеству платьишек и кукол, которые она, не переставая, слала нам с мамой изо всех точек необъятной нашей родины. Зато у них с Юрой был кот Гарри, названный так в честь Поттера, конечно. Потому что волшебный – они любили его с неистовой силой. Толстый, как хозяева, и пушистый, теплый, точно грелка, Гарри лежал на моих коленях и урчал.

– Я замуж пока не хочу! – пробурчала я, вгрызаясь в пирог.

– Это еще почему? – возмутился Юра. – Что за девки нынче пошли, не хотят замуж. А чего ты хочешь? Этим быть… метросексуалом? Чего хорошего-то? Нужна семья, нужны дети. Все нужно. У тебя ж и парень вроде есть. Или он тебя не зовет замуж? Хочешь, я с ним поговорю?

Я тут же замотала головой, испуганная перспективой того, как мой дядька примется уговаривать Пашку на мне жениться.

– Да возьмет, никуда не денется. Наша Васюта – золото, а не человечек! – тут же вступилась за меня тетка. – И вообще, куда ей сейчас, какая семья? Пусть поживет для себя. Успеет еще чужие носки постирать.

– А ты что, со мной не счастлива? Разве я не мужчина твоей мечты? – искренне удивился Юра, подливая Любаше водочки. Судя по улыбке, раскрасившей румяное теткино лицо, она была счастлива. Я напряженно разглядывала их, пытаясь вычислить, что такого есть между ними, невидимое и необъяснимое, толкающее их в объятия друг друга после стольких лет, проведенных в одной кровати, на одной кухне, в одних и тех же поездах. Я попыталась представить себя с Пашкой сидящих вот так же после тридцати лет, прожитых вместе в разных коммунальных квартирах. Нас с Пашкой и с котом.

Или с двумя детьми – сыном и дочкой. В халатах и с друзьями, приезжающими в гости по выходным. От картины веяло теплом и солнцем альпийских лугов. Я бы хотела этого в будущем, наверное. Чтобы все было размеренно, без особых сюрпризов. Пашка – небольшой мастер на сюрпризы. Да мне и не нужно цветов и колец, главное, чтобы надежный человек был рядом. Кто вообще сказал, что сюрпризы нужны для счастливой жизни. Последний сюрприз, который дядя Юра преподнес моей тетке, – это новость о язве, которую они до сих пор дружно лечат.

– Отстань ты от меня, алкоголик. Мужчина моей мечты, – усмехнулась тетка, собирая со стола тарелки. Алкоголиком Юра вовсе не был, просто тетка придиралась к нему, как это вообще было принято в их поколении. Какое-то странное покровительственное и немного высокомерное отношение к мужчинам как к существам, за которыми надо обязательно присматривать. Без заботы о которых они пропадут совсем. Юра выпивал по праздникам или когда кто-то приходил в гости, но я никогда не видела его в том свинском состоянии, когда засыпаешь на полу в коридоре, утратив полнейшее представление о своем местоположении в пространстве и времени. В общежитии я такое видела.

– А ты знаешь, Васька, что твоя тетка заделалась верующей? – хмыкнул Юра. – Подалась в секту.

– Что? – вытаращилась я, совершенно неготовая к такому повороту событий.

– Какая, к черту, секта?! Это у вас в гараже секта, – тут же завелась Любаша. – Что бы еще понимал. Иди уже!

– На картах гадала, – прибавил Юра, ухмыляясь. – А давеча со свечами по дому бегала, корма́ чистила. Да. Любаш? Корма-то что – чистая теперь?

– Не корма́, а ка́рма! – фыркнула Любаша. – Ну и дурень.

– Нет никакой такой кармы, – фыркнул Юра, допивая остаток водки. Он предложил было его мне, но я так интенсивно замотала головой, что он допил все с чистой совестью. – Ладно, девочки, вы тут развлекайтесь дальше, а я спать пойду. Завтра работать.

– Спокойной ночи, – кивнула я, украдкой покосившись на часы. Половина одиннадцатого, ничего себе. Пашка, наверное, уже звереет от того, что я сбежала и где-то пропадаю. Ну и пусть звереет. Простит, никуда не денется. Это ему за комнату в коммуналке. А, впрочем, при том положении вещей, что существует, комната даже лучше. Денег меньше «съест», а денег у меня как раз очень мало. Мы с Пашкой все оплачиваем пополам, и мне предстоит еще понять, как и откуда брать свою половину.

– Ну что, рассказывай! – потребовала Любаша, проследив за тем, как грузная фигура мужчины ее мечты исчезает в коридоре за дверным проемом. – Что с тобой происходит?

– Не везет мне, вот что происходит. Черная полоса, – вздохнула я. – Наверное, тоже надо карму почистить.

– Ты не шути с этим, – предупредила тетка. – Юрка просто материалист, так уж его воспитывали в этой его армии. А я вот верю.

– Да я тоже верю, теть Люб, – призналась я. – А как не верить. Меня как сглазили. Ничего не выходит, и никуда не берут. А на диплом они плевали. Кризис, им нужно, чтобы я на них бесплатно работала. А я не могу, мы с Пашкой переезжаем.

– А как у вас с ним вообще дела? – пристально исследует меня Любаша. Я отворачиваюсь, не зная, что сказать.

– Пашка – он рассудительный, надежный. И про коммуналку-то ведь он прав – нет у нас денег на квартиру. А жить где-то на окраинах мы не можем, у нас беготни слишком много.

– А ты его любишь? – спросила вдруг тетка. Я вытаращилась на нее в удивлении. А что я, интересно, с ним делаю, если я его не люблю? А почему мы фактически живем вместе весь последний год?

– Ну да, конечно. У меня же нет никого ближе, – ответила я осторожно.

– Вот именно. Но это же не одно и то же. Ты подумай, что ты чувствуешь? Вот скажи, Пашка – твоя судьба? Ведь у всех есть судьба, понимаешь? – выступила вдруг Любаша, доставая из холодильника картонку с красным вином, ту, к которой снизу приделывают пластмассовый краник. – Будешь?

– Нет, я уже больше не могу пить. Но ты себе налей, теть Люб.

– Ты какая-то усталая. Тебе надо заняться собой, – вздохнула тетка. – Может, тебе прическу сделать другую? – Я знаю, к чему она ведет. Мои вихры с трудом можно назвать прической, и она давно уже борется за то, чтобы я сделала хоть какую-то, но дело в том, что меня все устраивает. Какую бы я ни сделала прическу, это мне не поможет стать более привлекательной. А в стоге сена на голове есть свои преимущества – я могу спрятаться и почти не высовываться из него. Потом, длинные спутанные волосы – это очень по-творчески.

– А как ты карму-то чистишь, а? Теть Люб? – спросила я, переводя тему. – Может, и мне поможет.

Тетка задумалась. Посмотрела на меня таким взглядом, словно просканировала меня сверху донизу. От ее взгляда аж мурашки по телу побежали.

– Ты что, мысли мои сейчас читаешь? – смутилась я.

– Мысли твои прочитать – небольшая проблема. У нас в центре такое многие могут. Если настроиться хорошо на твою волну. Нет, я просто смотрю… У нас сейчас будет семинар. Сияющая аура. Мне кажется, это прямо то, что тебе надо. Аура у тебя – не очень. Повреждена. – И Любаша провела по воздуху раскрытыми ладонями.

– Сияющая аура? – усмехнулась я. – Это что, гимнастика для ауры?

– Не смейся, ребенок. У нас, знаешь, из каких проблем народ вытаскивали?! Посмотришь – не поверишь. Да только я своими глазами… А черная полоса – это серьезно. И то, что ты, такая молодая и хорошенькая, в депрессии, тоже неправильно. Может, присосался кто. У меня, знаешь, тоже была черная полоса. Полгода назад миому нашли, кровотечение было. Ну и вообще, сама знаешь, какие дела были. Юрку чуть было не уволили – он начальника своего назвал прохиндеем, и тот буквально озверел. А потом оказалось, что это на нас навели! – тетка остановилась и посмотрела мне в глаза.

– Навели? – не поняла я. – Кого навели?

– Не кого, а что. Ну, можно сказать, что порчу. Только порча – это сказки, которые бабки придумывают. Правда, не на пустом месте. Есть энергетическое воздействие. Сила мысли, которая может причинить вред. В общем, оказалось, что у нас тут одна соседка новая появилась в соседнем подъезде. Юрка на ее место машину ставил. А кто вообще сказал, что это ее место? Она, что, его купила? У нас тут коммунизм – кто первый встал, того и место. Ну, в общем, с ней поговорили – объяснили, что не надо колышки вбивать и цепочки вешать. Нет у нее таких прав. Она согласилась. И как-то, знаешь, исчезла. А потом это началось.

– Прямо после? – заинтересовалась я.

– Именно. Я и в голову не брала, она мне кто? Хожу себе и хожу. А она на меня то из окна посмотрит, то я выгляну – а она стоит около нашей машины. Я и внимания не обращала. Так бы и свела нас.

– И что ты сделала?

– Мне одна знакомая рассказала про наш центр. Ей там мужа от алкоголизма лечили, кстати, тоже помогло. Здесь недалеко, на Новослободской. Это не какие-то шарлатаны. Там и оздоровление есть, и медитации, и лекции серьезные. Ну вот, а я, как пришла, попала на прием к одному целителю. Очень сильный, это я тебе могу сама подтвердить. Он ко мне только прикоснулся и сразу увидел, что к нам вампир присосался.

– И что твой целитель сделал? – поинтересовалась я. Может, правда, ко мне кто-то присосался? Вдруг прямо даже сам Игорь Борисович? Тот еще вампирюга!

– Ты понимаешь, я ведь не могу тебе даже объяснить, что именно сделал целитель. Он на меня посмотрел, потом приложил ко лбу руку – я прямо чувствовала, как идет волна. Никогда такого со мной не было. Потом сразу увидел, что у меня по гинекологии проблемы, и сказал – у меня есть только три месяца, чтобы все решить. Я прооперировалась – теперь в полном порядке.

– Да ты что?! – вытаращилась я. – Так это он тебя на операцию отправил?

– Он, представляешь! – улыбнулась тетка. Я вспомнила этот момент, когда она сидела со мной на кухне и говорила, что придется ложиться на операцию. Всю жизнь Любаша боялась крови и любых медицинских манипуляций, а тут вдруг такая сговорчивость.

– А чего ты мне тогда не рассказывала?

– Знаешь, я тоже нормальный человек. Шарлатанов-то вон сколько. Любую газету откроешь, тебе и отворот, и приворот, и миллион долларов нагадают. Не слишком я в это верила. А доктор мне потом прямо сказал – хорошо, что вы пришли. Могла бы миома переродиться.

– Кошмар! – вздохнула я. – А как про эту вампиршу-то вы узнали?

– Так он мне и сказал.

– Целитель?

– Не просто сказал, он назвал ее приметы, все до единой правильные, и даже то, что ссора у нас была из-за машины. И что теперь она на нас наводит негативные поля. Высасывает жизненную силу, медленно и методично. Я ведь нашла – у нас на лестнице была швейная булавка. Она положила. Жаль, у нас тут видеокамер не установлено – могли бы ее поймать с поличным. Впрочем, мне и так все ясно.

– Какая гадюка. Застрелить ее! – предложила я, и Любаша рассмеялась.

– Какое ж ты все еще дитё, Васька. Мы сходили в церковь, свечку поставили. А на семинаре этот самый целитель нам показал, как защиту от таких людей ставить. И ты не поверишь – все как рукой сняло.

– Она, что, уехала?

– Да не в этом же дело. Она теперь ничего не может нам сделать. Просто бессильна. Мы всегда сами кормим своих монстров – даем им доступ к своему подсознанию. Часто как раз через ссоры, ругань. А еще, хочешь посмеяться?

– Ну конечно?

– В общем, через месяц после того, как я защиту-то поставила, начальника Юркиного самого уволили, потому что прохиндей – он и есть прохиндей.

– А дорого? – спросила я вдруг. Тетка посмотрела на меня внимательнее.

– Дорого. То есть как посмотреть, но для тебя, наверное, дорого. Но я, ты знаешь, поговорю у нас, может, скидку дадут, – кивнула тетка с пониманием. Я пожала плечами. А что, вдруг этот целитель и впрямь поможет? Вообще-то мне свойственно в такие вещи не очень-то верить. Вернее, я о них ни разу не задумывалась. Мама моя верила, и в Бога верила, и в чертей, и в русалок, и в излучение от сотовых телефонов. А мы с подружками только на картах гадали на суженых, это еще до моего отъезда в Москву было. Еще гороскопы могу почитать. Иногда сбываются. Но с целителями никогда не сталкивалась.

– Скидка – это очень хорошо. К ним купоны не продают, кстати? На сайтах разных?

– Про эти ваши сайты ничего сказать не могу. Я все узнаю и тебе позвоню. У нас вообще много девчонок твоего возраста – такие умнички. Йога есть еще. Семинары разные – на удачу, для устройства личной жизни.

– Слушай, классная штука. Может, я про ваш клуб статью забабахаю? Интересная же тема! – Я выпалила это на одном дыхании. Профессионал во мне, видимо, работает на автопилоте и выискивает темы для пресловутых сенсаций. Уверена, что статья про магический клуб придется очень к месту в нашей «Новой Первой». Уж такое мы издание. А если они статью возьмут, может, они мне и оплатят семинар.

– Ну, конечно, – закивала тетка. – Об этом я и поговорю!

Глава 3

У московского лета вроде бы проснулась совесть – оно сподобилось выдать несколько совершенно чудесных солнечных дней подряд. Любые депрессии отступают, когда ты лежишь на траве в Александровском саду и щуришься от яркого света, нежишься в струящемся тепле от лучей нашей всенародно любимой звезды. Лежать и щуриться я могла сколько мне влезет – больше делать было совершенно нечего. После отказа в «Новой Первой» я продолжала купаться в ледяных волнах моей черной полосы. Я решила не отступать и попробовать пробиться в другое издание – желательно, такое, где смогу делать то, ради чего пошла в журналистику, – буду писать большие интересные статьи о важных вещах. Что ж, наивная чукотская девушка – как всегда.

Очередное собеседование закончилось фиаско, что меня лично уже не удивляло. Не везет так не везет. В редакции еженедельника «Бизнесмен», как мне показалось, вообще очень удивились моему визиту и тому факту, что я в принципе решила включить их в список моих потенциальных работодателей. HR-щик с недоумением просмотрел мое резюме, проигнорировал красный диплом (зачем он вообще мне нужен, интересно) и спросил, чего жду от нашей с ним встречи. Я принялась бубнить о том, что карьера репортера всегда была моей главной мечтой, что в институте много занималась темой журналистских расследований, что могу быть полезна им в качестве если уж не корреспондента, то его помощника. Также умею варить кофе. Могу таскать пироги от тетки, если это станет условием получения места.

– А почему бы вам не выбрать для себя какое-то более «женское» издание? – после долгой паузы поинтересовался кадровик. – Кулинария, дом, психология – вот это для вас будет куда более уместно.

– Что вы имеете в виду? – сощурилась я. – У вас что, есть какие-то проблемы с женщинами-журналистами? Вы считаете, что мужчины способны на большее, чем женщины?

Кадровик немедленно замолчал. Опытный. Не хочет иметь претензий по поводу дискриминации, подлец. Обдумав хорошенько мой вопрос, кадровик наконец ответил, что женщин-журналистов он лично любит даже больше, чем афроамериканцев и таджикороссиян. Но предложить мне им все равно нечего, так как у меня не имеется буквально никакого опыта в сфере «серьезной» журналистики. А кофе у них аппарат варит.

Опыт в серьезной журналистике у меня действительно отсутствовал, так как под опытом подразумевалось наличие публикаций в «серьезных» изданиях – таких, как «Ведомости», «Российская газета», «Известия» или, еще лучше, «Moscow Times». Этого у меня не было, потому что статьи от внештатников они никогда не берут. Заметки в студенческой газете не в счет. Все, что печатала «Новая Первая», – тем более.

Я перевернулась на живот, позволив солнцу вцепиться в мои оголенные плечи. Как же хорошо! Да пошли они все в пень, еще обо мне услышат. Пусть он мне не рассказывает о том, как любит женщин-журналистов. У них в редакции женщины встречаются только в отделе так называемой «культурки» – искусствоведы, театральные критики, литераторы. Никого в поле. Потому что это не женская работа, верно? И кому какое дело, что именно этой не женской работой я бы хотела заниматься!

Впрочем, сейчас я уже готова заниматься любой работой. Не ради искусства, а ради денег. Пашка уже увез три мои коробки в нашу коммуналку, потому что ему «все равно надо было догрузить такси». Делать нечего – я вздохнула и полезла в сумку за телефоном, звонить в теткин центр. Раз все остальное не работает, будем пускать в ход тяжелую артиллерию. Начнем колдовать.

– Добрый день, центр «Сила жизни», меня зовут Арина, чем могу помочь, – слова вылетали из трубки, как пули из пулемета «Максим». Та-та-та, ровные, чеканные, без паузы, не замедляясь.

– Здрасте, – пробормотала я, оторопев от напора.

– Слушаю вас! – услышав голос с обратной стороны, Арина стала говорить медленнее и нежнее. – Что вы хотели? Какая у вас проблема?

– У меня? Мне нужно записаться на семинар.

– На какой? – ласково ворковала Арина.

– Он, кажется, называется «Сияющая аура», – пробормотала я, испытывая почему-то смутное чувство стыда. Как будто виновата в том, что запустила вконец свою ауру. А людям теперь ее восстанавливать.

– Но запись на ауру уже закрыта. Семинар начинается завтра, все места заняты, – растерялась Арина. Я тоже растерялась, потому что к такому повороту событий не была готова.

– И что же делать? А когда следующий семинар?

– На ту же тему? – спросила Арина с отчаянием в голосе. – Ну что вы, это же семинар редкий, он у нас только раз в два месяца открывается. Теперь только в сентябре, не раньше.

– Ах, как жаль, – расстроилась я. Правда, расстроилась. Что же мне теперь, с плохой аурой жить дальше? – А тетя мне сказала, что меня возьмут.

– Тетя? – воспылала надеждой Арина. – А кто у вас тетя?

– Любовь Милютина. Она у вас тоже занимается, – пробормотала я. – Только на другом семинаре.

– Ах, да. Нашла! – обрадовалась Арина. – Подождите минуточку, я уточню.

– Не вопрос, – заверила ее я. Но кто же знал, что ее минуточка продлится все пятнадцать. Я лежала на траве, слушала, как музыка играет в моем телефоне, и злилась. Я тут за собственные деньги вам звоню! У меня, между прочим, их почти нет. Я без работы, у меня черная полоса. Сейчас, может, назвоню вам тут больше, чем стоит пирожок с капустой. А я бы в таком случае предпочла пирожок.

– Алло, вы еще там? – поинтересовалась Арина нежным голосом. Я вздрогнула. Уж больно неожиданно она появилась обратно в эфире.

– Тут. Я вообще-то с мобильного звоню, – недовольно пробормотала я. Арина проигнорировала это сообщение.

– Я обо всем договорилась. Вас возьмут! – радостно сообщила она, и мое раздражение улетучилось. Чего я тут бурчу вообще? Девушка работает, старается. Идет мне навстречу. Если бы наша Леночка в редакции была такой, у нас было бы втрое больше рекламодателей.

– Правда?! Супер! – обрадовалась я. Арина заверила меня, что все будет просто прекрасно, и записала меня.

– Вы тоже Милютина, да? – уточнила она.

– Нет-нет, я Ветрякова.

– Как-как?

– Василиса Ветрякова. Первое «В», как Василиса, – пояснила я, а то меня вечно то Петряковой, то Метряковой, то еще бог весть как записывают. Арина повторила – все правильно. Записала мой телефон и сообщила, что завтра на занятия нужно принести спортивную форму и бутылку чистой воды без газа. Я «порадовалась» – похоже на то, как мы ходили на физкультуру. Надеюсь, тут не заставят сдавать нормативы или бегать кросс.

– Ну что ж, ждем вас завтра. Оплату тогда завтра и проведем, да? У вас двадцать процентов скидка, – Арина воистину приносила только благие вести.

Пашка, конечно, не одобрил. Мужчины, казалось, не сговариваясь, занимали идентичную позицию по отношению ко всему, что оказывалось выше их понимания. Как будто в них встроен какой-то код, отметающий все лишнее как чушь и муть.

– Но я же не лезу в твои «танчики», – возмутилась я. – Какой у тебя уже уровень? Весь Интернет победил?

– Мои танчики – бесплатные, – возразил он. – А ты сливаешь наши деньги на всякую ерунду.

– Считай это моим журналистским расследованием, – обиделась я. – И не такие уж это большие деньги.

– Но мы могли бы купить нормальный письменный стол, – злился Пашка. Я пригляделась к нему повнимательнее. Говорят, чтобы узнать человека по-настоящему, с ним нужно съесть пуд соли. Мы с Пашкой свой пуд уже слопали в общаге, сто пудов. Однако иногда мне кажется, что я его совсем не знаю.

– Купим письменный стол потом, в следующий раз.

– Да черт с ним, со столом. Я волнуюсь за тебя, – Пашка взял меня за руку и посмотрел в глаза. – Что с тобой происходит? Ты что, правда, веришь в эту чушь?

– Ни в какую чушь я не верю. Просто хочу посмотреть. И написать статью, – пробормотала я, подумав, что в будущем нам следует поточнее разметить наши внутренние границы, ведь сейчас Пашка явно зашел на мою территорию. Приперся – и топчется грязными башмаками по моим интересам.

– В таком случае почему за твой семинар не платит редакция? – скривился он. И тогда я встала и вышла из комнаты. Последняя ночь в общаге, а я уже жалею о том, что согласилась съехаться? Уходя, на всякий пожарный случай хлопнула дверью. Эмоции не стоит сдерживать, но все же хлопнула я не слишком сильно. Был случай, когда эта дверь в аналогичный момент просто слетела с петель и упала на человека в коридоре.

Разозлившись на Пашку, я вышла раньше, чем надо, и дошла до этого центра пешком – пешие прогулки всегда меня успокаивали. В детстве в Ярославле мы с мамой очень часто бродили по городу, по набережным и разговаривали обо всем на свете. Она останавливалась, чтобы купить мне мороженое. Иногда, если погода была хорошей, такой, как сегодня, мы заворачивали в парк и катались на аттракционах.

Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза от воспоминаний. Ярославль всегда был залит солнцем в моей памяти. За пять лет забылись все пасмурные дни. Если бы мама была здесь, в Москве, со мной, сейчас мы бы с ней обязательно пошли гулять. Но она никогда не была в Москве. А я подошла к длинному пятиэтажному зданию, оштукатуренному в розовый.

Психоэзотерический центр «Сила жизни» располагался на первом этаже жилого дома неподалеку от метро «Новослободская». У центра имелся отдельный вход, маленькое крылечко с навесом из кованой бронзы. Я позвонила – и домофон тут же зажужжал, пропуская меня внутрь. В небольшой прихожей на двух диванах и нескольких стульях расселись люди, в основном женщины. Имелась пара мужчин, но они как-то забились в углы. Женщин было много, они с трудом размещались на имеющихся сидячих местах. Многие возбужденно что-то обсуждали. Я оглянулась и нашла улыбающуюся девушку, сидящую за офисным столом. Секретарь махнула мне рукой, чтобы я проходила к ней.

– Вы на семинар? – спросила она дружелюбно, и я узнала ее голос.

– Да. А вы, наверное, Арина? Мы с вами вчера разговаривали, – напомнила я, оглядываясь по сторонам. На стенах прихожей висели какие-то дипломы, но больше всего было рисунков и фотографий, сделанных на занятиях, как я понимаю. Атмосфера царила самая что ни на есть непринужденная. Я обратила внимание, как одна из женщин встала с дивана, прошла к небольшой двери и открыла ее – за ней обнаружилась крошечная кухня. Кто-то присоединился к ней, достал из сумки пачку каких-то то ли конфет, то ли пастилы.

– Да, я помню, – усмехнулась девушка. – Василиса Ветрякова. Первое «В». Редкое имя.

– Это да, – кивнула я. – Мама дала.

– Красивое, как из сказки, – улыбнулась Арина, открывая какую-то программу в компьютере. Она приняла у меня оплату, сказала пару слов о том, что за семинар это будет. Общие слова, ничего конкретного, кроме того, что наш гуру – уникальный человек, создатель самого метода восстановления ауры.

– Это тот, с кем работала моя тетя? – поинтересовалась я.

– Я не помню. Ах, да! Она же с ним и на семинар ходила, и работала приватно, а теперь вот снова идет. Целитель действительно потрясающий, – кивнула Арина. – Вам повезло, что он сам ведет семинар. Он сейчас очень занят. Так, я закончила. Посидите пока тут – зал еще не открыт. И гуру еще не приехал, так что можете тоже попить чаю, если хотите. Девочки вот тоже на ауру приехали, – Арина махнула рукой в сторону всех присутствующих здесь дам.

– Спасибо, – я кивнула и обернулась к «девочкам», которых тут стало еще больше – всех возрастов, самых разных телосложений и с разными выражениями лиц. В общей сложности человек двадцать. В этот момент в комнату зашла моя тетя. Она влетела, внося свойственную только ей суету и возбуждение.

Любаша бросилась обнимать меня, спрашивать, как я, как моя депрессия и черная полоса. Я пожаловалась на «Бизнесмен» за шовинизм. Тетка представила меня своим знакомым, с которыми она явно была знакома уже не первый день. И не первый семинар.

– Итак, ты готова? – спросила она. Я кивнула и потерла вспотевшие ладошки.

– Я только не очень поняла, к чему.

– К внутренней гармонии, конечно! – заверила меня мамина сестра. – Ты в надежных руках.

– Расскажи мне про эти руки, а? – усмехнулась я. – Никак не могу справиться с ощущением, что все это – ошибка. А все вокруг кричат, что нам страшно повезло.

– Кричат, да? Ну что ж, не без повода. – Она принялась вдруг оглядываться, пока не нашла среди теперь уже толпящихся и стоящих без места людей. – Светик, привет! Ты как поживаешь?

– Любочка! – откликнулась на ее зов девушка лет двадцати трех, нежнейшее создание со светлой матовой кожей и сероватыми глазами. – Не могла пропустить ауру!

– Я тоже. Говорят, семинар потрясающий, – тетка радостно подлетела к Светлане, и они принялись обниматься-целоваться. Тут все обнимались и целовались, как будто были друг другу давно потерянными и теперь вот, нежданно-негаданно, вновь обретенными родственниками. Кто-то сунул мне в руки чашку с чаем, а Любаша подвела ко мне Светлану.

– Вот, племянница моя Василиса. Между прочим, выпускница журфака! Я ее вот такой помню, – тут тетка показала руками, что когда-то я была размером примерно со щуку, пойманную нашим президентом. – А теперь вон какая вымахала! – Она оглядела меня и запоздало поняла, что контраст вышел так себе – не очень-то я и вымахала.

– Приятно познакомиться, – кивнула мне Светлана.

– Ну а как дела, вы с Пашкой переехали уже? – тетка поспешила загладить неловкость.

– Переезжаем в жуткую коммуналку. Не уверена, что выдержу жизнь там, но вариантов у меня нет. Придется научиться договариваться с тараканами, кому первому завтракать, – усмехнулась я.

– Ну, не хуже ведь, чем в вашей общаге, верно?

– Это как посмотреть, – вздохнула я.

– Какое красивое у вас имя, – улыбнулась мне Света.

– Мамочка дала, – гордо повторила я. Сколько раз мне это говорили, вы просто не представляете. Сейчас, правда, накал начал спадать. Старые имена вошли в новую моду, и теперь то и дело слышишь – Прасковья, Марфа, Евдокия. И никаких Анжел, что радует. Старые русские имена очень красивые, права была мама.

– Вот, Василиса интересуется, насколько хороши руки, в которые мы все попали, – усмехнулась тетка. – Я подумала, что лучше тебя никто не скажет, да?

– Ой, что вы! – выдохнула Светлана. – Наш Ярослав – настоящее чудо.

– Ярослав – это его имя? – потрясенно уточнила я. – Ну, надо же!

– Она же из Ярославля, – пояснила Любаша Светлане. – Ярослав. Ярославль.

– А, понятно, – кивнула Света. – Но она ничего не знает о нем?

– Чего не знаю? – заинтересовалась я. Тетка покачала головой и поведала мне историю, поверить в которую, честно признаться, мне было очень и очень сложно. Такие истории вполне могут начинаться со слов «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве».

– Ярослав – это имя нашему гуру дали в монастыре. Его подобрали на дороге, почти при смерти, семь лет назад. Привезли его посреди ночи, а была зима, и если бы не те мужики, Ярослав бы точно погиб. Но он выжил.

– Его Бог спас, – вставила Светлана. – Потому что это такой человек.

– И вы верите в это все? – удивилась я.

– Верим? – переглянулись тетка со Светланой. – О, ты что! Такой человек никогда бы не стал врать. К тому же он и сам страдает до сих пор. Ведь с тех пор он ничего о себе не помнит – ни настоящего имени, ничего.

– Надо же! – хмыкнула я, тут же представив себе, как такой материал будет смотреться в «Новой Первой». Господи, только бы он согласился дать интервью. Сенсаций вам? Ешьте, только не обляпайтесь.

– Вот именно – совсем ничего. Как будто все стерли! Начисто! Монахи его выходили, дали имя и хотели, чтобы он там остался, – продолжала тетка, но Светлана ее перебила нежным голосом, полным какого-то очень сильного чувства – голый нерв.

– Он ведь уже там обнаружил свои способности. Конечно, они хотели, чтобы он остался. Но он сказал, что должен уйти к людям, – сказала Света. – Ты даже не думай, это вообще чудо, что он вот так просто принимает.

– Ну а эффект есть? Вино в воду превращает? – спросила я, не смогла сдержаться.

– Смеешься? – нахмурилась тетя Люба. Да и Светлана покачала головой.

– У меня вот всю жизнь была ужасная боязнь высоты. А наш офис переехал в Москву-Сити, представляешь, какая «ирония судьбы». На тридцать восьмой этаж. Думала уже увольняться. Я же даже живу на первом этаже из-за этого. Специально, чтобы не нервничать, попросила найти первый этаж, хотя риелторы говорили, что он самый непопулярный. А тут – на тридцать восьмом этаже, да еще добираться до места надо двумя лифтами.

– Помню, как Светка пришла к нам, – вклинилась тетя Люба. – Она рыдала в голос на сеансе. Ничего не могла поделать, хотела увольняться.

– Я в одном этом лифте жутком однажды от страха в обморок упала, – прошептала Света. – Целый день рыдала. А потом попала к Ярославу. Он положил мне на лоб руку – и все. Только сказал, что я должна определенные слова говорить перед тем, как войти в здание. Он исцелил мой страх! Забавно, да? – хмыкнула Света, и моя тетка кивнула.

– Целитель страхов, – пробормотала я, вспомнив, как тетка называла своего целителя. – Звучит как рекламный слоган.

– Это было полгода назад, – добавила Любаша. – И все это время Светка там работает. Ох, что сказать, бывают в жизни чудеса. Так что он и есть – целитель страхов.

– Так, девочки! – встала из-за стола Арина. – Ярослав задерживается на десять минут, но сказал, чтобы вы шли в зал и переодевались пока.

Все засуетились, принялись искать сумки с формой, допивать наскоро чай, глотать печенюшки. Невооруженным глазом было видно, что все получают огромное удовольствие даже от самой встречи. Клуб по интересам в чистом виде. Я подхватила свой рюкзачок и встала рядом с теткой в большом зале с одной зеркальной стеной, сделанной наподобие балетного класса. У нас такие были в Ярославле, мама водила меня на бальные танцы, но я в них не преуспела, так как вообще-то никогда не была спортивной девочкой, зато любила поговорить с людьми. Тут, как говорится, все было совмещено в одном. И для здоровья польза – девушки деловито раскатывали коврики для йоги, потягивались, а кто-то разминался всерьез и по полной программе. А для души – все рассаживались устойчивыми кучками и продолжали разговор.

– Теть Люб, – прошептала я, склонившись в теткину сторону.

– Ой, ты только тут-то меня теткой не зови, – прошипела она мне в ответ. – Люба я, и все.

– Люб, слушай, как ты думаешь, этот ваш Ярослав мне интервью даст?

– А почему не даст? – пожала плечами она, натягивая через голову черное обтягивающее боди. – Если хорошо попросить. Но на самом деле он тебе его даст, если увидит, что от этого будет доброе дело, а не злое. Он, знаешь, такие вещи на раз вычисляет. Он вообще очень, очень интересный.

– Только вся эта история с амнезией какая-то стремная, – пожала плечами я. – Тебе так не кажется?

– Что стремного в амнезии? У моего мужа на работе одному из их охранников на голову упала плита строительная, так он выжил, но тоже ничего не помнил больше года. Да и до сих пор тещу не узнает! – хохотнула тетка. – Правда, в основном, когда она его просит ее рассаду на дачу отвезти. А если серьезно, я, тут пока побыла, поняла, с людьми всякое разное случается в жизни, чего хочешь можно ожидать. Так что я уже ничему не удивляюсь. Главное, он видит многое. И может тебе помочь. С работой твоей, опять же.

– Дай-то бог, – вздохнула я. И подумала, что отчасти согласна с теткой. Каково это, интересно, жить с ужасным страхом высоты? Когда от одной мысли о пропасти или о виде на город с крыши начинает подташнивать. И каково, когда рабочий офис вдруг перебирается с первого этажа на тридцать восьмой? Кошмар. Редакция «Новой Первой» засела на девятом этаже, но мне лично на это наплевать. А если бы не было?

– Он, наверное, многое пережил? – спросила я, растянув свое тело на коврике. Гуру запаздывал, десять минут уже тоже прошли.

– Наверняка, – согласилась тетка. Я замолчала и закрыла глаза.

Это в любом случае хорошо для меня – отвлечься, пообщаться со старым мудрым человеком, который знает о жизни куда больше меня. Главный вопрос, который меня мучает, заключается в том, что я не уверена вообще, куда мне следует дальше идти. Правильный ли я выбрала путь? Не тот, который сейчас лежал передо мной, а в более глобальном смысле – ПУТЬ. Все мы так или иначе выбираем его. Переезжать или не переезжать в коммуналку, стоит ли нам с Пашей уже жить вместе или стоило бы подождать. Нужно ли мне биться за право заниматься суровой репортерской журналистикой или добить до конца нашего Игоря Борисовича. Рано или поздно он сломается – он уже привык полагаться на меня и распоряжаться мной. Ни одного выпуска не обходится без моих статей, а уж на сайте их висит вообще море. Многие мои статьи имеют неплохие рейтинги на нашем портале. И их уже много накопилось за год. Я помню их все, я коплю их в специальной папочке, делаю своеобразное портфолио. Надо только придумать, как убедить Игоря Борисовича в том, что меня надо брать в штат – или я уйду в другие руки, с таким-то портфолио. Нужно будет кого-нибудь подговорить, чтобы набить себе цену.

Черт, почему я опять все свела к поиску работы? Нет, мне определенно есть о чем поговорить с этим целителем страхов. У меня этих боязней – чемодан.

– Вась! – окликнула меня тетка. – К слову об его амнезии. Я однажды видела Ярослава со священником, они по улице шли к метро.

– И что? – ухмыльнулась я. – Что это доказывает?

– А что опровергает? – покачала головой тетка. – Все бывает, и не такое. Сейчас в монастырях многим помогают. Могли и его принести.

– Но это же не сейчас было? Сколько этому вашему старцу лет? – спросила я. Тетка на секунду застыла так, словно мои слова невероятно шокировали ее. Затем она ткнула сидящую рядом Светлану в бедро и бросила, явно с трудом сдерживая смех:

– Слышишь, Василиса назвала нашего Страхова старцем! – И Светлана тоже рассмеялась ей в ответ. Я перевела взгляд с одной на другую и принялась требовать, чтобы они объяснили мне, чего такого смешного я сказала.

– А почему ты назвала его Страховым? – спросила я, осознавая, что, видимо, сижу с таким же ошарашенным и глупым лицом, как и у всех здесь.

– Да потому что это его фамилия, – прошептала мне тетка.

– Страхов? – вытаращилась я. Но тут дверь открылась, и объяснять мне ничего не пришлось. В комнату вошел целитель Ярослав Страхов – мужчина лет тридцати, в джинсах и с iPad в руках.

Глава 4

Громы и молнии, что ж это делается! Разве может так выглядеть целитель? Высокий, наверное, выше даже Пашки, в котором чистой высоты – сто восемьдесят пять сантиметров. Мы с Пашкой рядом смотримся буквально нелепо, как Гэндальф и хоббит Фродо. Ярослав, получается, еще выше.

Простые джинсы и какая-то невообразимая размахайка делают его похожим на хиппи, но лицо опровергает это предположение. Ни длинных волос, ни косичек вокруг головы, никаких фенечек. Средней длины волосы, челка чуть спадает на лоб. Растрепанный, но не неряшливый. Беззаботный, уверенный в себе и к тому же небрит, что придает ему несколько небрежный вид. Но щетина ему к лицу. К такому лицу вообще пойдет что угодно. С таким лицом, с такой рассеянной ласковой улыбкой, не обращенной к кому-то определенному и обращенной ко всем сразу, можно даже не быть целителем. Можно просто выйти в народ, раскинуть руки и позволить себя обожать.

Целитель проходит в глубь помещения, улыбается, извиняется за опоздание, ссылается на пробки. Забавно, что даже целители никуда не могут деться от этих московских пробок. Еще одна причина, почему мы с Пашкой решили снимать комнату в центре, а не квартиру на окраине. Пробки на улицах можно обойти, если ты идешь пешком. Пробки в метро никуда не деть. Иногда даже войти в поезд невозможно.

Я оборачиваюсь на своих коллег по семинару. Лица девушек изменились до неузнаваемости, и теперь можно безошибочно сказать, зачем они здесь. Решить свои проблемы? Возможно, но не главное. Узнать что-то новое, набраться какой-то мудрости? И это вряд ли. Они здесь ради этого человека – Ярослава или как там его по-настоящему. Интересно, он действительно ничего не помнит или притворяется?

– Ну что, Василиса, как тебе наш старец? – прошептала мне тетка на ухо.

– Кажется, я уже чувствую себя лучше, – ухмыльнулась я, неосознанно поправляя спину, выпрямляясь в неестественную прямую линию. С этим невозможно справиться. Все без исключения «девочки» в комнате оживились и разрумянились. Всем захотелось быть лучше, чем они есть на самом деле. Или хотя бы казаться.

Целитель Страхов сбросил с себя размахайку, быстрым изящным жестом скинул с себя ботинки и прошел в центр уже образованного нами круга. Еще когда мы только зашли, девочки расселись именно кружком, они, видимо, бывали на его прошлых семинарах. Босой, в футболке, целитель улыбнулся всем нам, и у меня по телу почему-то пробежали мурашки. Предчувствие? Сквозняк? Влияние теткиных слов?

– Мир вам! – тихо произнес Ярослав. Все не то чтобы молчали, все буквально замерли, стараясь не пропустить ни одного звука, ни одной ноты, пропетой нараспев этим густым, теплым, почти бархатным баритоном. Хотелось спросить, что такого нужно сделать хорошего в нашей жизни, чтобы в следующей жизни реинкарнировать в такого вот мужчину.

– Я рад вам. Сегодня, здесь и сейчас мы будем вместе постигать священное знание древних индийцев. Это знание пронизывает время, оставаясь действенным и актуальным в любых обстоятельствах. Если у вас будут какие-то вопросы, задавайте, не стесняйтесь. Единственная просьба – не делайте это во время глубокой медитации. Этим вы можете потревожить тех, кто погрузился в измененное сознание. Ну, об этом мы еще будем говорить. А пока определимся с тем, как будет построена наша работа. Семинар занимает три вечера, опоздания не допускаются. Перед третьим вечером будет день очищения – нельзя будет есть, нужно будет целый день пить чистую воду. Желательно также провести день в медитации или хотя бы в покое. Третий вечер – самый глубокий, погружение достигнет предела.

– А куда погружаемся? – ляпнула я раньше, чем успела подумать, как неуместна тут моя вечная попытка иронизировать. Страхов замолчал. Он выпрямился, слегка повернул голову в мою сторону и буквально обжег меня взглядом. Затем он протянул руку, будто бы сканируя меня.

– У каждого здесь есть вопрос, ответ на который он ищет – в себе, вне себя, в прошлом или в будущем, но не может найти. У вас тоже есть такой вопрос, верно?

– Верно, – кивнула я, думая про свою черную полосу.

– И вы пытаетесь понять, что с вами не так, когда это началось и кто источник ваших проблем, – продолжил он, заставив меня вздрогнуть от точности тех мыслей, что крутились в моей голове, скрытые, как мне казалось, от посторонних глаз. – Но источник наших бед один. Он только принимает разные формы. Мы попробуем прикоснуться к источнику, поработать с ним. А теперь я объявляю первый брейк.

– Брейк? – пробормотала я, не в силах оторвать взгляд от темных глаз.

– Брейк – это короткий перерыв, в течение которого вы можете выходить из помещения, можете выпить воды, сходить в туалет или сделать что-то еще, что посчитаете нужным. К примеру, кому-то позвонить. В остальное время семинара вы выходить из помещения не можете.

– Совсем? – пробормотала я удивленно.

Ярослав снова вытянул вперед руку ладонью вперед и улыбнулся.

– Вам не стоит бояться. Вы новенькая, да?

– Да, – кивнула я, невольно улыбаясь в ответ. Вот оно, то, что люди называют харизмой. Я думала, что она – это то, чем обладает Жириновский, но это только оттого, что никогда раньше не встречала никого вроде целителя Страхова.

– Вы ко всему привыкнете. Это нужно для концентрации. Мы здесь хотим прикоснуться к весьма тонким сферам, почувствовать энергетические волны, которые, подобно ветру, скоротечны и почти неуловимы. Это будет похоже на путешествие, на дальнее плавание к прекрасным островам, – он продолжал говорить своим мелодичным, низким голосом, и ощущение потери пространственно-временного континуума у меня еще больше усилилось. – Как в любом путешествии, мы должны соблюдать определенные меры безопасности, чтобы доплыть до места в целости и сохранности. Мы не можем высаживаться с корабля во время плавания. У нас будут специальные остановки – брейки, чтобы вы могли передохнуть и перевести дух. Иногда может случиться шторм, – нараспев говорил он. – Но вы же не станете выпрыгивать с корабля посреди океана, даже если корабль шатает и штормит.

– Не самая лучшая идея, – кивнул один из двух имеющихся в наличии мужчин, если не считать самого целителя. Аудитория расхохоталась, и атмосфера внезапно разрядилась, ощущение, что вокруг поют чарующие сирены, исчезло.

– Итак, брейк! – Страхов хлопнул в ладоши и отпустил меня, отвернулся и принялся доставать что-то из своего рюкзака. Кто-то встал и вышел, чтобы использовать предоставленный брейк по назначению. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, то ли пытаясь сосредоточиться, то ли уже провалившись в какую-то нирвану от одного только вида целителя. Без сомнения, он обладал странной силой, я могла ее чувствовать в его взгляде. Будто бы он сканировал меня, а я ничего не могла с этим поделать и никак от этого защититься.

– А вы не пойдете? – спросил вдруг он. Я замотала головой, потому что слова почему-то вдруг застряли где-то в гортани. Целитель Страхов усмехнулся. – Следующий брейк через два часа.

– Я… поняла.

– Вы что-то слишком волнуетесь. Дайте-ка руку. – И он протянул ко мне свою ладонь. Это было так странно, так непривычно. Даже с Пашкой мы редко прикасались друг к другу, во всяком случае, не так. Мы могли лежать рядом, целоваться, могли заниматься любовью, смеяться, но мы никогда не держались за руки на людях, никогда не стояли на эскалаторе обнявшись. Другие девочки обожали это, но мы с Пашкой оба считали все это каким-то слюнявым выделыванием.

– Дайте-дайте, не бойтесь, – усмехнулся Ярослав. Я протянула ему свою руку, и он взял ее, накрыл второй ладонью сверху и сделал глубокий вдох. Его руки были теплыми и мягкими, мои – ледяными. Страхов сидел с закрытыми глазами и равномерно дышал, мне же не давался даже короткий вздох, будто я оказалась на высоте восьми тысяч метров над уровнем моря. Мне было трудно дышать, трудно было сидеть так близко и смотреть на расслабленное, спокойное лицо передо мной, и я втайне захотела, чтобы он разжал свою хватку и выпустил меня.

– Я никогда не была в таких местах, – сообщила я и зачем-то прибавила, что не очень-то верю в эзотерику.

– Главное, не то, во что вы верите, а то, что вам известно наверняка, – неожиданно ответил он. – Вам нужна помощь.

– Вы видите это? – поразилась я.

– А вы – нет? – Ярослав усмехнулся и склонил голову набок. Уф-ф!

Девочки уже начали возвращаться с брейка, а мы все так и сидели с переплетенными руками. Он – совсем как Будда. Или какой-нибудь йог. Потом он неожиданно спросил у меня позволения заглянуть в мой внутренний мир.

– Можно? – спросил он так, словно если бы я не разрешила, он бы никогда не стал туда смотреть. Я пожала плечами.

– Смотрите, конечно. Только там нет ничего особенного.

– Вы ошибаетесь. Все люди особенные. А уж вы – без сомнений, – внезапно сообщил он. Я оживилась. Интересно, где он это увидел? По-моему, это стало интересно не только мне, но и всем присутствующим в зале.

– Что ж, спасибо, – сказала я, не представляя себе, что еще я могу сказать. – Спасибо большое.

– За что вы благодарите? Я не сказал, принесет вам это счастье или нет, – довольно резко оборвал меня Ярослав. – Вы Водолей?

– Что? – вздрогнула я и вырвала свою руку из его ладоней. Кровь прилила к моему лицу. Я ведь действительно Водолей. Как говорит Пашка, типичнейший, хоть и родилась ближе к концу, 16 февраля. Откуда он мог узнать?

– Это написано у вас на лице, тут не могло быть никаких сомнений, – продолжил Ярослав. – У вас также есть немного огня, но вы тушите его своей водой. Вы не должны этого делать. Водолей несет воду другим, не себе. Вы воздушный знак, и ваш огонь только разгорится в прекрасный источник света, если вы захотите. Не бойтесь своей силы, бойтесь остаться без нее. Ладно, приступим, да? – Ярослав резко оставил меня, отвернулся и перебрался обратно в центр зала, устроившись так, что я оказалась практически за его спиной.

– Да, начнем! – прошелестело по залу. Люди настраивались, растягивали суставы, как перед физкультурой, повторяли какие-то фразы, а я еще несколько минут не могла унять дрожь в руках. Как он это сделал? Как он узнал, что я Водолей? Он что, действительно подключился к моему биополю? Через руки? Как утопающий, я бросила взгляд на тетку и кивнула на Страхова. Потом показала на себя и снова на него. Тетка покачала головой. Нет, она ему ничего не говорила.

– Он еще и не такое может, – прошептала тетка одними губами.

Занятие началось. Сначала мы пели хором звук «ом», затем водили по воздуху ладонями, пытаясь понять, где проходят теплые волны, а где холодные. Имелась в виду не температура воздуха, конечно, а насыщенные и ненасыщенные информационные поля.

– Я ничего не чувствую, – призналась я тихо после нескольких минут бесполезного размахивания руками.

– Это придет, – заверила меня тетка. – Поначалу канал блокирован у всех. Это нормально.

– Ладно, – покорно согласилась я. Закрыла глаза и приблизила одну ладонь к другой и попыталась расслабиться. Тепло и какое-то напряжение было, но внезапно я почувствовала что-то. Я открыла глаза и увидела его снова совсем рядом. Он не прикасался ко мне, но я словно оказалась под тепловым куполом, кровь забурлила, и стало жарко, почти непереносимый жар.

– Давайте попробуем вместе, – предложил мне Ярослав. Мысль о том, что он снова рядом, так близко, была и пугающей, и чарующей одновременно. Я вдруг испугалась, что он сможет свободно читать мои мысли. Я могла бы смотреть в его глаза вечность. От него пахло какими-то странными, приятными ароматами то ли цветов, то ли свежескошенной зелени.

Ярослав предложил мне встать, потом попросил меня развести руки и повторять все его движения. Потом он попросил закрыть глаза. Я подчинилась. Страхов включил тихую странную музыку. Это был и не танец, и не медитация – что-то необъяснимое. Он стоял прямо за мной, не прикасался ко мне, но я чувствовала каждое его движение, даже его дыхание – мятное, свежее. Что это за инструменты? Волынки? Альты? Почему он не возьмет меня снова за руки? Мне вдруг до зарезу захотелось повернуться и посмотреть на него. Захотелось остаться с ним в этой комнате вдвоем.

– Вы чувствуете? – спросил он меня.

– Да, чувствую, – ответила я, хотя и не вполне понимала, что он имеет в виду. Волны тепла были настолько обжигающими, что все мое лицо горело. Уверена, что у большей части людей в данной комнате тоже есть это странное, почти необъяснимое отношение к Ярославу. Каждая здесь хочет ему понравиться, каждая, независимо от того, молода она или стара, замужем или нет, любит она кого-то или только мечтает полюбить. Даже мужчины, пришедшие на семинар, зажигались, когда Ярослав подходил к ним и что-то показывал. Это называется – внутренний огонь.

– Когда-то на свете жил один человек, его звали Ашраном. Это было его имя, и с древнего языка оно переводилось как меняющий мир. Ашран был умен, – Страхов отошел от меня и заговорил своим проникновенным голосом. – Ашран был талантлив. И вот настал день, когда Ашран покинул свой дом в поисках дороги, идя по которой, он сможет поменять мир. Он был совсем, как вы, Василиса, в тот день, когда он покинул дом.

– Что? – вздрогнула я.

– Вы же тоже покинули свой дом, да?

– Да, – кивнула я.

– Я вижу раскидистый дуб и вас, всего десяти лет. Вы собираете желуди. – Он сделал паузу, а я застыла на месте, потрясенная до глубины души. Перед моими глазами встал наш с мамой желтый домик в пять этажей в центре Ярославля. И дубовая роща перед домом. Это же просто невозможно, чтобы он об этом узнал. Я любила играть с желудями. Он увидел меня ребенком. Он видит меня.

– Все так, – пробормотала я, не зная, что еще сказать. Ярослав просто кивнул и продолжил рассказ:

– Ашран скитался пятьдесят лет, он видел царей и видел пророков, он стал богат, он повидал весь мир, а однажды ему даже удалось начать одну войну, о чем он потом сожалел. Ашран вернулся домой старым и уже не хотел менять мир. Но когда он вернулся в родные края, люди встречали его как героя. Они слышали о нем много волшебных историй. Волшебство притягивало их. Люди поклонялись ему, как звезде. И встретили Ашрана, и накрыли столы, и спросили его, что же главное в мире и что ему удалось изменить. Есть ли самая важная мудрость, которую он познал за жизнь. И что за ценности привез из дальних стран.

Ярослав Страхов отвернулся от меня и отошел на другой конец зала, и сразу стало холодно и пусто. Он больше не улыбался, в комнате царил полумрак, и все молчали, погруженные в себя.

– Ашран рассказал, что однажды он подслушал разговор на переправе, где ждущие лодку путники развлекали себя игрой в кости. Один постоянно проигрывал, а другой выигрывал и выигрывал много кругов подряд. Тогда один спросил другого, как тому всегда удается выигрывать в этой игре. И путник ответил, что это происходит оттого, что ему этот выигрыш безразличен. Тогда второй игрок, который проиграл уже немало денег, спросил, как же такое может быть. Как же может быть выигрыш безразличен? – Страхов остановился на минуту, а затем предложил нам самим ответить так же, как ответил путник, рядом с которым ждал лодку Ашран.

– Он сказал – деньги ничего не могут купить! – тут же предположила тетка.

– Нет, Любовь. Он ответил не так, – покачал головой Ярослав. Я заинтересовалась.

– Он ответил, что у него и так много денег? Что его больше интересует духовность? – спросила Света.

– Сожалею, но он не это сказал. Что думаете вы? – и целитель Страхов посмотрел прямо мне в глаза. Я вздрогнула.

– Я не знаю, – ответила я, совсем как школьница, пойманная с невыученным стихотворением. Страхов улыбнулся.

– Именно так!

– Что? – ахнула тетка. – Что так?

– Именно так он и ответил. Он сказал – я не знаю, отчего мне безразличен выигрыш. Наверное, я родился таким. Но потом путник добавил, что он играет не ради выигрыша, а ради удовольствия от игры. В любом случае, сказал он, разве можем мы в этом мире что-то выиграть? Все, что нам доступно, – это сесть у парома и сыграть в игру, пока не пришла лодка.

В комнате воцарилась полнейшая тишина, все впитывали информацию. Затем один из двух мужчин вдруг поднял руку и с горящим взглядом потребовал разъяснить ему это. Отчего же нельзя выиграть? Бывает же, везет людям. Тому же путнику ведь везло, он ведь выигрывал.

– Но что есть цена этого выигрыша, если он все равно смертен? Жизнь – игра, в которую можно играть, но нельзя выиграть. Николай, вы были игроком. Вы выигрывали?

– Да, случалось, – кивнул мужчина, помрачнев от того, в каком направлении пошел разговор.

– Нет. Вы выиграли, только когда прекратили играть ради денег, – жестко поправил его Страхов. – Выиграли время, которое у вас отнималось. Вот и Ашран понял, что мир всегда остается неизменен. Слепец тот, кто думает, что может что-то выиграть или проиграть. Мир нельзя изменить, но можно к нему прикоснуться, сказал Ашран. Это и есть главная мудрость. Но ведь у нас остался еще третий вопрос. О самой главной ценности жизни.

– Что сказал Ашран? – спросила Светлана. Страхов посмотрел на нее с одобрением.

– Вы все еще работаете на тридцать восьмом этаже, Светлана? – спросил он.

– Да.

– Это хорошо. Ашран сказал, что главная ценность в мире – это люди, которые наполняют твое сердце трепетом. Нет ничего важнее людей, которых ты любишь всем сердцем. Нет ничего страшнее потерять всех, кого ты любил. Ашран ушел от людей, которые наполняли трепетом его сердце, уже очень, очень давно. Он думал, что вернется и сможет показать своей матери и своему отцу, чего он добился. Но Ашран их так никогда больше и не видел. Когда он вернулся, его родители уже умерли.

Все загудели одобрительно, напряжение спало, и люди принялись делиться какими-то своими мыслями, историями из жизни, своей или каких-то знакомых. А я почувствовала, как дыхание мое сперло от подступивших к горлу рыданий. Я захотела вскочить и выйти отсюда, из этой комнаты, и больше никогда не возвращаться. Теперь он меня пугал, этот Страхов. Меня била дрожь. Я знаю, что он рассказал это все только для меня. Поэтому-то он и спрашивал меня о том, как я покинула дом. Да, я уехала, думая о том же самом – как вернусь домой, к маме, как буду взрослой, самостоятельной, буду журналистом. А теперь ее нет, и все это кажется таким бессмысленным и страшным. Мама умерла несколько месяцев назад, и я до сих пор не могу отделаться от ядовитого, разъедающего меня изнутри чувства, что она умерла из-за меня. Если бы я была рядом, я бы сумела ее спасти. Моя черная полоса. Глупая уверенность в том, что люди живут вечно и что у меня еще будет время.

Словно услышав мои мысли, Страхов обернулся ко мне. По моим щекам текли слезы. Я подумывала о том, чтобы развернуться и убежать, но он перехватил мой взгляд.

– Нет. Вы не можете. Сейчас – шторм, мы посреди океана. Уйдете – утонете.

– Это непереносимо, – выдавила я и упала на пол, уткнулась лицом в колени. Страхов сел рядом и тихо заговорил:

– Жизнь – океан, ананта. Не горюйте, Василиса. Никто не уходит насовсем, все они здесь, рядом с нами, – сказал он и протянул мне платок.

– Она рядом? – спросила я, как утопающий хватается за соломинку, когда вокруг него бушующий океан.

– Конечно, рядом. Она всегда будет рядом с нами. Расскажите нам, – Страхов ласково провел рукой по моей кисти, затем ослабил хватку.

– Что говорить? – растерялась я.

– Что вас мучает?

– Мама. Она… – Слова вдруг полились рекой, я не могла остановить этот водопад, я только плакала, говорила и цеплялась за руку Страхова. – Полгода назад, даже меньше. Это случилось внезапно. Я хотела приехать после зимней сессии, но как-то не сложилось. Мы с Пашкой ездили на каникулы в Красную Поляну, я думала, приеду домой на все лето. Но ее уже не стало.

– Я знаю, знаю, – кивнул Страхов. – Она тоже знает. Не нужно изводить себя.

– И черная полоса, – тараторила я. – Все началось после смерти мамы. Я никак не могу в себя прийти.

– Вы никак не можете себя простить. Но разве в вашей власти изменить хоть что-то? Вы можете только играть, но не можете выиграть. Но это такая удивительная игра! Она ушла – потому что пришло ее время.

– Правда? – всхлипнула я, чувствуя желание рыдать и рыдать без конца. Страхов ничего не ответил.

– Объявляю второй брейк! – сказал он и хлопнул в ладоши.

Потом он ушел. Кто-то остановил музыку. Кто-то подошел ко мне, обнял и принялся говорить слова сочувствия, я смутно помню, кто это был и что это были за слова. А вот тепло я помню. Оно действительно полилось откуда-то извне, и ладони мои стали теплыми, как и слезы, продолжавшие течь из моих глаз. Клянусь, в тот момент я могла почувствовать это незримое присутствие моей матери рядом. И это был первый раз за полгода, когда я плакала так свободно, так бурно, и мне не было ни стыдно, ни грустно. Словно какую-то ужасную ношу взяли и сняли у меня с плеч. «Она знает. Не нужно больше изводить себя». Время перерыва истекло, а я чувствовала, что моя аура уже выглядит совершенно иначе. Тетка ободряюще похлопала меня по плечу. Страхов вернулся и снова попросил всех занять свои места. Семинар продолжился.

Дома, вернее, в том месте, которое мы с Пашкой теперь именовали таковым, я перебирала в памяти все слова и действия целителя Страхова. То, что он делал, то, что он мог видеть и чувствовать, было совершенно необъяснимым. Если бы я попробовала кому-то рассказать о том, что произошло на занятии, мои слова выглядели бы странными и неубедительными. Определенно, этот человек что-то может.

– Значит, тебе понравилось? Ты пойдешь еще? А сколько это будет стоить? – Пашка смотрел на вещи рационально, точно так же, как и я еще сутки назад. Мы лежали на матрасе, положенном прямо на полу в небольшой комнатке с толстенными стенами, и болтали. Из мебели в комнате имелись только маленький столик из Икеи, настенная полка, стоящая на полу, и старый, видавший виды гардероб, щедро украшенный наскальной живописью неизвестного авторства – кто-то явно неправильно понял, как следует применять знания, полученные в кружке выжигания и резки по дереву.

– Он произвел на меня впечатление. Серьезно. Он знал, кто я по гороскопу, знал, что у меня черная полоса, что мама умерла…

– Все, кто к нему приходит, испытывают какие-то сложности. У всех вас там черные полосы, – прокомментировал Пашка и потянулся через меня за чашкой с чаем, которая стояла прямо на полу. То, что у нас нет кровати, было, конечно, неприятно, но матрас был большой, двуспальный, высокий, и лежать на нем было даже комфортнее, чем на общажных кроватях.

– В каком-то смысле, ты прав. Но все же это не то, что меня поразило, – возразила я.

– А что тебя поразило?

– Я не знаю, как тебе это объяснить. Просто поверь, я пришла к нему в одном состоянии, а ушла в совершенно другом. И изменение это – огромное.

– Тебе лучше или хуже? А как тебе вообще сам целитель? Сколько ему лет? У него есть хрустальный шар и все такое? – выспрашивал Пашка. И чем больше он спрашивал, тем меньше я хотела ему рассказывать. Пашка не мог понять того урагана, который снес мне крышу на сеансе в центре эзотерики. Как объяснить, что я до сих пор чувствую на себе этот странный, пронизывающий взгляд человека, подобного которому я никогда не встречала. В нем было что-то манящее, но также в нем имелось что-то пугающее до печенок. Сила, противостоять которой невозможно. Не слишком комфортное чувство, что ты стоишь перед этим молодым привлекательным мужчиной будто голая. И даже не обнаженная, а больше, как открытая книга, и он читает в тебе даже то, что ты предпочла бы скрыть. Почему-то я не стала рассказывать Пашке о том, как чертовски красив и молод Страхов. И как все женщины нашей группы буквально с ума сходят по нему. Вместо этого я рассказала ему про мужчину из нашей группы, который был игроманом и из-за этого потерял семью. Только после того, как он встретился со Страховым, он смог бросить автоматы.

– А это не совпало по времени с тем законом? Когда у нас запретили все игровые автоматы? – вставил Пашка.

– Ты невыносим. На все можно смотреть цинично и без доверия, но разве это важно? Я понимаю, к чему ты клонишь, но не знаю, что тебе сказать. Мне показалось, что он и вправду необычный. И он помог мне. И видел вещи, которые никто про меня не знает. А выглядит он вполне нормально, никаких черепов, кровавых чаш и карт таро. У него, кстати, даже есть планшет.

– Ого, это уже интересно. Колдун и технологии. Целитель Страхов. Хороший псевдоним. Так он даст тебе интервью? – Вопросы, вопросы, вопросы. Я пожалела, что Пашка не хочет спать. Я бы предпочла сейчас закончить этот разговор, слишком уж все было сложным для меня самой. Как можно взять интервью у такого человека? Захочет ли он его дать? Не станет ли моя жизнь еще сложнее, если я поддамся порыву и пойду навстречу своему ненормальному желанию увидеть, услышать его еще раз. Его глубокий, умный, цепкий взгляд до сих пор стоял перед моими глазами. Я никогда не встречала таких мужчин, но даже если бы встречала – мне таких не видать. Куда уж мне.

Словно себе назло или в тщетных попытках что-то кому-то доказать, я повернулась на матрасе, уселась рядом с Пашкой в позе лотоса и медленно стянула с себя майку. Пашка моментально утратил интерес как к теме моего семинара, так и личности, возрасту и внешности моего гуру. Он приподнялся на локте, глаза его загорелись, рука потянулась к моей груди. Его нежные руки странствовали по моему телу, но движения его были знакомыми, привычными. Мы так хорошо знали друг друга, хорошо изучили тела друг друга, и чувство наслаждения каким-то необъяснимым образом сочеталось с ощущением моей полнейшей безопасности. Пашка не оригинальничал, никогда ничем не удивлял в постели, и если для кого-то это было плохо, то для меня – хорошо.

– У тебя чудесные глаза. Тебе хорошо? – спросил он, как и всегда спрашивал, так как не считал возможным полагаться на собственные впечатления.

Мне было хорошо. Пашка был высоким, симпатичным, его тело было гибким и сильным, его объятия были страстными, а поцелуи нежными. Я смотрела на его напряженное лицо, ритмично двигающееся надо мной, и думала, как мне с ним повезло.

И что я обязательно попробую взять интервью у гуру. Это выше моих сил, я должна увидеть эти невообразимые, колдовские черные глаза целителя Страхова еще раз.

Глава 5

Встреча была назначена мне в «Городе». «Город» – это такое кафе на Кутузовском проспекте, дорогущее, как и большинство кафешек такого плана в Москве. За своеобразный и, откровенно говоря, сомнительный дизайн, выраженный в досках на стенах, каких-то любительских картинках и фотографиях странных людей, брали сверху. Я знала это место, поэтому сразу решила держаться схемы Шарапова из «Место встречи изменить нельзя» – заказала кофе и забралась в дальний угол на втором уровне. То, что целитель Страхов согласился со мной встретиться, было следствием долгих уговоров, упрашиваний и ложных обещаний. Ярослав Страхов вовсе не стремился дать мне интервью, хотя обычно народ бегом бежит, чтобы поделиться своим мнением с неограниченной аудиторией «Новой Первой». Люди любят делиться мнением, но Страхов согласился встретиться со мной, «а там поглядим», что было тоже поводом для моих нервов.

Он появился, когда я уже почти прикончила чашку и грустила на тему того, что придется заказывать еще и вторую.

– Вот вы где, куда забрались, – ухмыльнулся он, пробираясь ко мне сквозь плотные ряды столов. – А я уже подумал, что вы ушли.

– Ну что вы! – покачала головой я, пытаясь определиться, он рад тому, что я не ушла, или это его огорчает.

– Значит, вы журналист? Не люблю журналистов, – снова улыбнулся он. Главное – хорошо начать, верно? И после такого вот ободряющего начала Страхов взял и подсел ко мне. Он сел не напротив, через стол от меня, почему-то он решил сидеть на одной стороне со мной, очень близко, так, что рукав его футболки касался моего плеча.

В Москве установилась невыносимая жара, и Ярослав Страхов пришел на встречу в традиционной для москвичей одежде – в длинных шортах с большим количеством карманов, в футболке-поло и в спортивных босоножках. О, никто и ни за что не смог бы заподозрить его в принадлежности к клану хиппи или предположить в нем какие-нибудь паранормальные способности, в нем не было буквально ничего эзотерического. Пляжный плейбой: длинные ноги, загорелые руки и белозубая улыбка – и все это прямо в нескольких сантиметрах от меня. Я вдруг почувствовала себя невыносимо уродливой в деловом костюме и с моим рыжим чемоданом на коленях. У Страхова с собой не было даже сумки – свой планшет он держал в руках. Человек живет налегке, и вид у него такой же, беззаботный и счастливый.

– Итак, Ярослав… – я выждала, чтобы Страхов смог добавить к имени свое отчество.

– Зовите меня просто Славой, так будет удобнее. Братья из монастыря дали мне это имя, и не факт, что оно – мое, но я ношу его в знак благодарности. Как-никак, а они спасли мне жизнь.

– Так это все правда?

– Что именно? – улыбнулся Страхов.

– То, что с вами случилось? Что вас нашли на дороге и выходили в монастыре? Что из этого правда, а что вымысел?

– В общем-то, все правда, – его ответ прозвучал просто и естественно. Я отвела глаза от его внимательного взгляда. Что тут скажешь? Все – правда?

– Вы поддерживаете с ними связь? С монахами, я имею в виду? Где это случилось?

– Вы хотите проверить мою историю? – с пониманием кивнул Ярослав. Слава. И мне сразу стало как-то неудобно.

– Я просто… не в этом дело… – забормотала я, но он меня прервал:

– Да, я понимаю, как это звучит, но именно так все и было. Меня подобрали в придорожной канаве на шоссе недалеко от Байкала. Хотели отвезти в больницу, но монастырь был ближе. Я до сих пор не знаю, что именно произошло. Что со мной случилось. Иногда мне снится что-то такое. Какой-то длинный мост, и я вижу свою кровь, она течет у меня по виску и по рукам. Много крови, все ладони в собственной крови. Но это – все.

– Извините, – пробормотала я внезапно охрипшим голосом. Он рассказывал об этом так, словно такое может произойти с кем угодно. И я подумала, что ведь на самом деле с людьми происходит много странного и страшного. Достаточно включить НТВ и посмотреть любую из их программ. Люди исчезают, умирают. И много необъяснимого, с чем потом приходится просто жить. – Вам, наверное, трудно об этом говорить?

– Ничего. Не волнуйтесь, я уже давно привык к тому, какое впечатление эта история производит на людей. Я бы заказал чаю. Вы обедали?

– Ой, да, конечно. Простите. Да, уже обедала, – я смутилась, подтолкнула к нему меню и сглотнула, непроизвольно. Я, конечно, обедала. Вчера. А утром пила чай – единственная условно съедобная вещь, которую мы привезли из общаги. Мы с Пашкой еще не закупились продуктами. Неподалеку от нашей коммуналки был только один супермаркет, но, как и в большинстве подобных магазинов в центре, цены там были такие, что и на овсянку мы набирали денег с трудом. Пока что было решено дождаться выходных и поехать в большой гипермаркет на окраину. А до тех пор перебиваться хот-догами.

– Ага, я так и понял, – ухмыльнулся Страхов и принялся листать меню.

– Да, и спасибо большое, что согласились на интервью, – добавила я, чтобы как-то сменить тему. Страхов снова припечатал меня к стулу этим странным взглядом с бесенятами где-то в глубине его черных глаз. Потом он ослабил хватку и вернулся к меню.

– Я не сказал, что я согласился, – весело заявил Страхов.

– То есть… Вы не дадите мне интервью? – опешила я. Черт, а я уже согласовала тему с редакторами.

– Давайте просто поговорим, узнаем друг друга, а потом решим. В любом случае, сначала я должен понять, какого рода информацию вы собираетесь публиковать. Я, видите ли, всегда опасаюсь искажений. И еще больше опасаюсь плохих журналистов.

– Вы можете потом взглянуть на уже готовое интервью. И поправить все, что вас не устроит.

– Я знаю, да, но меня это не устраивает, – кивнул Страхов и снова посмотрел на меня одним из своих долгих, изучающих взглядов, от которых у меня возникало стойкое ощущение, что он читает мои мысли. Кстати, это был один из моих вопросов. Умеет ли он читать мысли.

– Я не понимаю, – окончательно растерялась я. – Так что же вы хотите за интервью? Денег?

– Боже упаси, – расхохотался он. – Если быть честным, я просто уверен, что интервью у нас не получится. Я еще ни разу не встречал журналиста, которому бы мне захотелось дать интервью. Но сказал себе – от тебя не убудет, придешь, послушаешь вопросы Василисы, а потом уже решишь. Я не нашел никакой особенной информации о вас в Интернете. Так в какой газете вы работаете?

– «Новая Первая», – я теребила край бумажной салфетки/меню, чувствуя, как нервничаю все больше и больше. Интервью накрывается медным тазом. Каких вопросов он от меня ждет?

– Я тоже не нашла никакой особенной информации в Интернете о вас, – ответила я с вызовом, особенно подчеркнув слова «о вас». – Только то, что размещено на сайте центра.

– Потому что я-то никогда не стремился к публичности. Скорее, наоборот. – Страхов улыбнулся и как бы случайно задел мою руку, протягивая свою к лежащей на столе барной карте. Я глубоко вдохнула и с новой силой принялась терзать салфетку. Он был слишком уверен в себе, слишком насмешлив и сидел очень близко ко мне, так близко, что я чувствовала запах его туалетной воды, тот же самый, который я почувствовала на семинаре, когда Страхов склонился ко мне и взял меня за запястья. Я определенно теряла голову в его присутствии.

– Вы не будете возражать, если я включу диктофон? – спросила я, хватаясь за чемодан. Страхов покачал головой.

– Если вы считаете, что это нужно. Однако, если наш разговор меня разочарует, вы при мне уничтожите файл, договорились? – Страхов посерьезнел.

– Хорошо, – грустно кивнула я, а про себя подумала – фу-ты ну-ты, звезда какая. Официантка подошла, подхватила к себе на поднос мою чашку и спросила, не нужно ли мне повторить кофе. Я покачала головой. В этом заведении для меня дороговат даже кофе.

– Вы что пьете? Кофе? Вы знаете, что кофе – энергетически неправильный напиток, впрочем, как и черный чай. – Страхов взмахнул рукой и заказал большой чайник облепихового чая с медом и пару клубничных пирожных.

– Вы любите клубнику? – уточнил он.

– Что? Я? Нет-нет, мне ничего не нужно! – запротестовала я, но официантка уже ушла, и протест затух, как огонь без доступа кислорода. Я покачала головой, затем принялась налаживать свой старенький боевой диктофон. Нажала кнопку, но последовавший за этим вопрос был задан не мной.

Страхов повернулся ко мне вполоборота, посмотрел мне в глаза, улыбнулся и спросил, как мне нравится жить в Москве. Я тут же смутилась. Еще одна деталь, внимание на которой, как и многие приезжие, не люблю акцентировать. Да и чем, в самом деле, я отличаюсь от москвички? Меня часто принимают за коренную жительницу столицы. Основные признаки – бег по улицам на сумасшедшей скорости, хорошая ориентация в метро и, главное, отсутствие улыбки и вечное недовольство ценами, людьми, толпами и вообще всем-всем-всем. Замешательство, наверное, было прямо написано на моем лице. Неужели по мне так сильно заметно, что я родом издалека? А потом я вспомнила наш семинар про ауру. Он же знал, что я покинула дом. Ясно же, что этот дом не может располагаться в Москве.

– Живу тут уже пять лет. Даже больше! – фыркнула я, отведя взгляд.

– Мой вопрос вас чем-то обидел? Я спросил просто так, – Страхов помедлил. – Хотите, чтобы я отвечал на ваши вопросы, но не хотите отвечать на мои? Почему? Ведь я даже не собираюсь помещать это в газету. Вы должны быть откровенны со мной, мне не нужны никакие игры, в которые вы привыкли играть, Василиса.

– Дело не в этом, – замотала головой я. – Я просто не понимаю, откуда вы все это…

– Откуда я узнал все это? – Страхов рассмеялся. – Господи боже мой, да разве это тайна? Тут даже не надо никакого ясновидения, это написано у вас на лице. Во всяком случае, я такие вещи вижу. Ну что, квит про кво? Как в «Молчании ягнят»? – Он неожиданно прикоснулся рукой к моим волосам, заставив меня подпрыгнуть на месте от неожиданности. Он убрал прядь волос мне за ухо и кивнул на солонку на столе. Оказывается, мои волосы уже практически вывалялись в соли.

– Простите, – снова я реагировала странно и невпопад, и все из-за этой его привычки касаться людей, сидеть с ними рядом, смотреть на них в упор своими магнетическими черными глазами. Почему он целитель? Ему надо было стать звездой, он бы затмил Киану Ривза и прочую старую гвардию Голливуда.

– Так как насчет «быть откровенной»? – переспросил он.

– Договорились, – я судорожно сглотнула слюну. – Итак, как мне в Москве? Честно говоря, дорого. Скажите, а это правда, что вы ничего не помните о своем прошлом? Я имею в виду, поняла, что вы не помните ничего об инциденте. Но, скажем, о своем детстве вы что-то помните?

– Хорошая подача, – одобрил Страхов. – Вы молодец. Но этого недостаточно.

– Почему это? – моментально ощетинилась я. – Для чего недостаточно?

– Для того, чтобы ваша мечта сбылась. Видите, Василиса? Иногда это бывает очень непросто – говорить людям то, что я знаю и вижу. Вы – самый обычный, посредственный журналист, и лучше бы вы выбрали другое направление в жизни. Но разве я порадую вас таким комментарием? Самое обидное – крайне редко случается, чтобы такие откровения люди употребили себе во благо. – Ярослав сделал паузу, разлил нам по чашкам ароматный оранжевый чай. – О детстве я мало помню, можно сказать, ничего. Я помню отдельные вещи о себе, но не имею никакой возможности их проверить. К примеру, помню свой год рождения, но не помню числа.

– И какой это год? – я решила спустить на тормозах его выпад про посредственного журналиста. Много он понимает в журналистике! Ему что, мой красный диплом показать?

– В прошлом году мне исполнилось 33 года, если только мое ощущение правильное. Знаете, это достаточно неприятное чувство – эдакое белое пятно по всей поверхности глобуса. Раньше я постоянно пытался что-то вспомнить, начинал нервничать, злиться. Но не мог – даже не знаю, откуда я родом. Вижу улицу, но такая улица может быть в любом городе. Как улица Строителей из фильма. О, фильм помню, хотя не помню, когда и с кем его смотрел.

– Значит, вы тоже не из Москвы? – поинтересовалась я.

– Может, нет, может, и да. В этом-то и ужас моего положения. Я как бы повис в воздухе. Никакой опоры. Вижу все про других, иногда даже слышу голоса их покойных предков. Но может быть, я каждый день хожу мимо собственной матери и не могу ее узнать!

– Но она-то ведь вас узнала бы! – возразила я. – Сколько лет уже прошло?

– Много, – задумчиво протянул он. И замолчал, помешивая чай, в который не клал сахара. – Знаете, возможно, вы правы. За столько лет меня бы кто-то увидел. В милиции есть мои данные. Но ведь тогда получается, что у меня никого нет. Но я не хочу допускать такую вероятность. Мне нравится думать, что меня когда-нибудь найдут.

– А меня уже никто не найдет, – сказала я очень тихо.

– Я знаю, видел, – грустно кивнул Страхов. – Ваша мама.

– Что это значит, что именно вы видели? – взволновалась я. – Как вообще это работает? Вы правда можете ее увидеть? Прямо сейчас? Вы можете ей что-то сказать?

– Вы родились на рассвете? В первой половине дня? – как водится, на самом интересном месте Страхов замолкал и отвечал вопросом на вопрос. Я начала злиться. Конечно, он тебе не скажет. А если бы сказал, разве ты бы поверила? В то, что он общается с твоей покойной матерью, которую ты так редко навещала при ее жизни?

– Мама родила меня в одиннадцать утра, – ответила я скорее злобно. – Какое это имеет значение? Я не верю в гороскопы, там всегда одна вода и ерунда.

– А во что вы верите, Василиса? – заинтересовался Страхов. – Расскажите мне об этом.

– Я не знаю, во что я верю, – вздохнула я.

– Люди – забавные создания. Чаще всего они верят в то, во что им удобно верить в данный момент. Или в то, что кажется им самым важным. Значит, вы стремитесь к успеху. А в чем он выражается? – продолжал пытать меня Ярослав.

– Ну, это достижение определенных… м-м-м, – я хотела сказать, успехов, но поняла, что получится полная ерунда. Успех – достижение успеха.

– Но вы, конечно же, верите в любовь, – то ли спросил, то ли заявил он. Повисла пауза. Я подумала про Пашку, который сейчас штурмует здание суда, чтобы позже состряпать статью про шумное дело об избиении велосипедистки одной из наших дутых московских звезд. Любовь? Могу ли я сказать, что верю в любовь? Конечно, ведь у меня есть Пашка.

– Пожалуй, нет. Не в том смысле, в котором обычно в нее верят девушки, – заявила я. – Не верю в любовь с первого взгляда. Не верю в судьбу и не верю в то, что любовь может длиться вечно, – я замолчала и посмотрела на Страхова. Он смотрел на меня теперь с неподдельным интересом.

– Все девушки верят в любовь, а вы, значит, нет. Но верите в успех, который для вас значит достижение определенных… м-м-м? – Страхов откровенно смеялся надо мной.

– Я хочу состояться в жизни. Что в этом плохого?

– Это я понял, – кивнул он. – Но это ведь не может сделать вас счастливой. А вы же не слишком-то счастливы, да? Василиса, я не знаю, как вам это объяснить, но вы сейчас определенно находитесь вне потока. Как бы не на своем месте. Я вижу это, потому что вы тоже как бы висите в воздухе, у вас нет опоры, понимаете?

– Вы и это видите? – вытаращилась я, но он проигнорировал мой вопрос.

– Вокруг вас образуется определенное поле, пустота. Такие вещи я вижу, когда прохожу мимо бездомных людей. Вы не бездомная, нет. Но определенно какая-то потерянная, – Страхов говорил прищурившись и сканируя меня. Потом остановился и как ни в чем не бывало потянулся к пирожному. Бездомная? Ярослав никак не мог знать, что я живу в этой мерзкой коммуналке, в которой чувствую себя именно бездомной. Я живу в ней всего пару дней! Да что там, он вообще ничего обо мне не знает. И все же знает слишком много. Абсурдно много.

– Значит, все началось, когда умерла ваша мама. Но что же именно стало происходить?

– Хватит, – прошептала я. – Я больше не могу. Как вы это делаете?

– Правильный вопрос – что должны сделать вы, верно? – Голос Страхова стал тише, глубже и словно проходил сквозь вату. – Где ваш отец?

– У меня нет отца, – одними губами прошептала я. Он взял мои ладони в свои руки и ласково улыбнулся.

– Отец есть у всех. Если вы его не знаете, это не значит, что его нет, верно? Просто ваш отец – он не связан с вами по-настоящему. Ваша мать его отделила от вас. А теперь, когда ее нет… Что вы о нем знаете?

– Он… я даже не знаю, кто он, – всхлипнула я. – Наверное, сто лет как умер.

– Нет, не умер. Он жив. И вы с ним встретитесь однажды.

– Я никогда не встречусь с ним. Это просто невозможно! – Я была потрясена. От этого даже вскочила со своего места. – Отец был просто мужчина, с которым мама познакомилась на курорте давным-давно. Одна ночь – и все. Я не знаю его имени, а он не имеет ни малейшего понятия о моем существовании. Мы никогда не встретимся.

– Видите! – усмехнулся Страхов. – Что я могу поделать? Я говорю то, что вижу. А вы имеете дело с тем, во что верите. А верите в то, что сказала вам мама.

– Что? – вытаращилась я. Страхов нахмурился и долго молчал, уткнувшись в свою чашку. Потом посмотрел на меня и вздохнул.

– Вы что, никогда не знали, что людям свойственно врать? Нет, Василиса, это не было романом на одну ночь. Это была любовь, та самая, в которую вы не верите. Но у вашего отца была жена, семья, и ваша мать решила ее не разбивать. Разве это не в ее характере?

– В характере, – прошептала я. – Сколько раз я просила маму рассказать хоть что-то об отце, но она только пожимала плечами и говорила, что нечего рассказывать. Случайная связь, даже лица-то его не помнит.

– Ваша мама совершила ошибку, она не должна была отрезать отца. Вам не хватает отцовской энергии, ведь ваш отец оказался выброшенным из вашего рода. Но это можно поправить, – Страхов пододвинул ко мне тарелку с клубничным пирожным и вложил в руки ложечку. – Ешьте, Василиса. И задавайте свои вопросы.

– Разве это возможно? Не понимаю, – спросила я и откусила кусок пирожного. Очень вкусное, очень. Господи, да я голодна, как черт!

– Сложно объяснить. Это как эхо, только не звук, а образы. Они вспыхивают и исчезают. Вы делали когда-нибудь УЗИ? Помните черно-белую кашу на экране?

– Вы можете ей дать знать, что я скучаю по ней и люблю? – внезапно попросила я. Страхов замешкался на секунду, а потом кивнул и сказал, что на самом деле могу сказать ей это и сама.

– Она услышит, тут не нужны сверхъестественные силы. Ну что, у вас закончились вопросы? – Ярослав улыбнулся и отодвинул пустую тарелку. Почувствовав вдруг, как невыразимо легко мне стало, я тоже рассмеялась и в один присест прикончила пирожное.

– Хотите еще? – спросил он.

– Нет, ну что вы, – покачала головой я. – Прямо не знаю, какие еще вопросы вам задать. Скажите, Ярослав, а вы счастливы?

– Первый хороший вопрос за все интервью, – одобрил Страхов. – Счастлив ли я? Пожалуй, да. Хотя… Иногда хотел бы жить, как все нормальные люди, заниматься чем-то. Жениться, завести семью.

– А что вам мешает жениться? – выпалила я и тут же запнулась, и густо покраснела. Страхов не упустил ни секунды от моего смущения, он буквально пришпилил меня к стулу своим взглядом, а потом усмехнулся и пожал плечами.

– Ничего, наверное. Кроме того, что рядом нет нужного человека. Это ведь совсем непросто – найти действительно «того» человека. Ну, да вам ли не знать, Василиса.

– Что вы имеете в виду? – удивилась я. Страхов снова решил не отвечать.

– Ну, что ж, Василиса? Чай мы допили. Давайте заключительный вопрос – последний шанс для вас и вашего интервью. Потом будем прощаться, да? – расставаться с ним категорически не хотелось. Я решила рискнуть.

– А вы можете сказать, о чем я сейчас думаю? – я постаралась закрыть свой разум от него, если только можно такие вещи вообще закрыть. Страхов отодвинул чашку и пустую тарелку, посмотрел на меня внимательно и почему-то с грустью.

– И это ваш вопрос? Вы позволите? – Он повернулся, протянул мне руку и прислонился спиной к стене. Я подчинилась, чувствуя дрожь во всем своем теле. Все вокруг – и кафе, и люди вокруг, и шум от их сливающихся воедино разговоров – все отступило куда-то далеко, и остались только мы, я и целитель Страхов, и наши глаза, неотступно следящие один за другим. И его красиво очерченный, сильный мужской подбородок, крупный рот, алые губы, нижняя чуть пухлее верхней. Маленькая, еле заметная ложбинка на подбородке. Страхов что-то прошептал, но я не разобрала, что именно. И тут я вдруг поймала себя на мысли, что хочу, чтобы он меня поцеловал. Я постаралась сдержаться, чтобы хотя бы на лице эта мысль не отразилась. Но она отразилась, и Страхов резко отпустил мою руку.

– Не думаю, – сказал он, – что прилично озвучивать то, о чем вы сейчас подумали.

– Я ничего такого не думала! – упрямо возразила я, проклиная свои щеки за то, что они покраснели. Перед этой короткой мыслью о поцелуе я думала о своей работе, о месте, на которое так хочу попасть. То есть я хотела думать об этом. Но думала ли?

– Оставьте ваши мысли себе, – милостиво позволил он. – Лучше скажите, вы боитесь перемен, Василиса?

– Нет, не боюсь, – ответила я.

– Я так и подумал. Ну что ж, это хорошо, потому что они для вас неизбежны, – и он снова очаровательно улыбнулся. Перемены? Да я вас умоляю, только о них и мечтаю. Особенно если это перемены, которые позволят мне еще раз встретиться с ним.

– Надеюсь, что хорошие? – кокетливо улыбнулась я. Какая глупость. Страхов встал и поправил часы на руке.

– Извините меня, Василиса, но интервью не будет. Вы обещали стереть файл, если я решу так. Вы не возражаете? – Он смотрел на меня выжидающе. Разговор был окончен, а я не могла справиться с волнением и огорчением, буквально не могла подобрать слов. Совсем у меня слетела «точка сборки», и это – за один обед. За пирожным и чашкой чаю он проник в меня и нанес удар, которого я не ждала, хотя должна была.

– Ну почему? – жалобно спросила я. Он покачал головой.

– Мне не нужна ваша статья.

– Но я хороший журналист. Могу исправить статью, переделать вопросы. Объясните, что не так. Может, я чего и не умею, но упорна, старательна и могу добиться всего, чего только захочу! – заявила я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Какое право он имел так со мной поступать!

– Думаете? – хмыкнул он. – А я думаю, что вы не годитесь для этой работы.

– Вы же не читали ни одной моей статьи! – возмутилась я.

– А есть у вас хоть одна статья, которую мне стоит почитать? – поинтересовался он скорее с ехидством, чем с интересом.

– А что могло бы вас впечатлить? Интервью с Путиным? – фыркнула я, кипя от возмущения.

– А оно у вас есть? – тут же подхватил этот подлец Страхов, воспользовавшись моментом. Я замерла. Конечно, интервью с Путиным я ему не выложу. Даже если с Медведевым. Дура, не могла предложить что-то попроще?

– Пока нет, – уклонилась я. – Но зато есть другие…

– Приходите, когда будет. Тогда я вам интервью и дам, – немедленно прикончил меня Страхов. – А пока – уничтожайте файл, Василиса.

Я медленно и неохотно протянула руку к диктофону, все еще гордо восседавшему на салфетнице, и нажала на «стоп». Страхов продолжал сверлить меня взглядом, и мне ничего не оставалось, как перевести диктофон в режим операций с файлами и демонстративно стереть файл. Страхов одобрительно кивнул.

– Вот и молодец. Зато теперь у вас будет чистая карма. Не печальтесь, Василиса, это все ерунда, – расслабленно заверил меня он.

– У меня и так уже чистая аура, – пробормотала я. – Мне бы лучше интервью.

Страхов проигнорировал это, он только улыбнулся мне ободряюще на прощанье, бросил какие-то банальные слова и ушел. У него была грациозная походка, позволяющая заподозрить в нем бывшего спортсмена. Не пловец, у них более широкие плечи. Скорее, теннисист. Как интересно было бы узнать хоть что-то о его прошлом? Или о настоящем?

Я вдруг поймала себя на мысли, что хочу стать частью его будущего. Хочу, чтобы он изменил свое мнение обо мне, поверил в меня. Или чтобы мы с ним просто еще когда-нибудь встретились. Я сидела на месте, потрясенная тем, как он умудрился так всколыхнуть все во мне. Посмотрев на часы, ужаснулась. Мы просидели со Страховым в «Городе» больше трех часов. Этот мужчина имеет на меня какое-то гипнотическое влияние.

Но одно могу сказать – он вовсе не все видит и знает про меня. Иначе бы понял, что я стерла из диктофона совсем не тот файл, который должна была. Но Страхов ничего не понял, а значит, есть все-таки вещи, которые он не видит и не знает. Или… Ярослав знал, но не стал настаивать? Черт его разберет, что у Страхова в голове. Главное, запись у меня. Запись его голоса, которую я могу слушать вместо музыки!

Глава 6

Кухня в нашей коммунальной квартире была большой, и на этом все хорошее кончалось. Она была двенадцатиметровой, на полу лежал старый, стоптанный линолеум, на плите пыхтела кастрюлька с чем-то неизвестным и необъяснимо, но до ужаса неприятно пахнущим. В раковине валялась куча посуды, видимо, уже не первый год. Я сидела на табурете возле нашей с Пашкой тумбы и смотрела на пар, бурно исходящий от кастрюли. Что-то там давно грозило выкипеть и уже, наверное, подгорало снизу. Никто не приходил за варевом, и я подумывала о том, чтобы его отключить, исходя из соображений пожарной безопасности. Но пару дней назад в аналогичной ситуации это закончилось скандалом между двумя соседками, и я не хотела обрекать себя на ту же участь. Выключу только после того, как кастрюля начнет коптить.

Скандальные соседки, громкий шум из-за стены, где кто-то явно постоянно «квасил» – я должна была привыкнуть к этому за пять лет, но тут все это было по-другому, совсем не так, как это было у нас в общежитии. Там тоже хватало всякой мерзости типа замоченных месяц назад в тазике носочков, про которые забыли. Или запах жареной селедки, от которой выворачивало многих. Но там мы все знали, что это только на время, до лучшего будущего, которое совсем не за горами. Тут же люди проживали всю свою жизнь, и я теперь была одной из них. Вчера, к примеру, когда я пила чай на этой кухне, ко мне вышел чужой одутловатый мужик в одних трусах и принялся клянчить денег. Я в ужасе убежала, но…

– Что с тобой происходит? Ты меня не слушаешь! – донесся до меня голос Пашки. Я вздрогнула и поняла, что он стоит рядом и чего-то от меня добивается. А у меня, кажется, появилось что-то вроде фильтра на Пашкин голос, я ведь его действительно не слушаю.

– Я задумалась, – пробормотала извиняющимся тоном. И жиденько улыбнулась.

– О чем, можно спросить? – нахмурился он. – Ты постоянно теперь о чем-то думаешь, может быть, просветишь и меня?

– Так, ни о чем, – я отвела взгляд, но успела заметить, что Пашка косится на мой мобильный телефон.

– Ты ждешь звонка? – Я покачала головой. Конечно, краешком сознания все еще надеялась, что хоть одно из моих собеседований выстрелит и их формальное «мы вам позвоним» перерастет во что-то реальное.

– Ты завтракать собираешься? – спросил он после долгой паузы, хотя правильнее было бы, если бы он спросил меня прямо, где его завтрак и почему я до сих пор его не сделала. Мою депрессию Пашка считал чем-то вроде каприза, возникшего из-за того, что я ничего не делаю и имею слишком много свободного времени.

– Я не голодна, – бросила я.

– А я голоден, между прочим. Мне нужно две статьи закончить, – возмутился Павел. – Могу хотя бы получить завтрак?

– Что ты хочешь? – вздохнула я. Все это было нормально, верно? Мы с ним живем вместе, почему бы мне не готовить ему еду? В следующую минуту он захочет, чтобы я стирала ему одежду. Носки, о которых говорила тетка. Перед моими глазами возникло смеющееся лицо Страхова. «Тебя ждут перемены!» И где они? Я бы сейчас даже не сопротивлялась, все, что мне нужно, – только призрак повода, чтобы вскочить и убежать. Любое дело, всего один звонок. Как говорят полицейские? Вы имеете право на один звонок, но никто не звонил.

– Вообще-то я рассчитывал на омлет, но у меня уже нет времени. Придется тратить деньги в городе, – Пашка бросил еще один уничтожающий взгляд в мою сторону и вышел.

Верю ли я в любовь? Хороший вопрос, на самом деле. Я встала и подошла к кастрюле, открыла крышку. Днище варева уже начало пригорать, и характерный запах уже чувствовался, но через несколько минут это станет куда хуже. Дым поползет по кухне, защиплет глаза, дышать станет непереносимо. Пройдет прилично времени, пока запах гари достигнет владельца бурды. Кухня отделена от жилых комнат длинным коридором. Я вгляделась в месиво. Определить, что это, было невозможно. Кажется, там есть морковь и картошка. Может быть, даже тушенка. Утро добрым не бывает.

Я закрыла крышку и ушла из кухни, так и не выключив кастрюлю. Вдруг будет пожар, все сгорит и мне не надо будет там больше жить? Где я буду жить? Да ладно, какая разница! Уеду домой, в Ярославль. Уеду одна, без Пашки. Оставлю тут все мои мечты, пусть они тоже сгорят. Пусть красный диплом сгорит. А я уеду и пойду работать в какую-нибудь газету в Ярославле, буду освещать встречу мэра с депутатами и депутата с мэрами. Я не верю в любовь. По крайней мере, я не верю, что то, что между мной и Пашкой, – это любовь. Вчера еще верила, а сегодня – не верю, и корчусь сама от осознания этой мерзкой мысли, которая родилась в моей голове и теперь отказывается ее покидать.

Это не любовь. Но ведь то, что между нами, тоже ценно. Я спорила сама с собой, говоря о том, что привязанность, способность понимать друг друга и умение уступать тоже на дороге не валяются. Быть вместе – это ведь такой простой и логичный вариант. Для Пашки. Для меня. Он не заставлял мое сердце биться от счастья, я никогда не была в него влюблена без памяти. Но кому еще я нужна, позвольте? И разве Пашка сделал мне хоть что-то плохое?

Я его не люблю, никогда не замирала от восторга, когда он входил в комнату, но зато у меня есть привычка полагаться на него, мы так уверены друг в друге. Я знаю, что он пьет кофе с молоком, а он знает, что я его с молоком не стану пить и под пытками. Я уверена, что Павел никогда не скажет мне, что я – хреновый журналист.

Это ли не оно, подлинное? Единственное подлинное, что только и есть на свете, а все остальное – сказки. Головокружения от любви могут быть приятными, но длятся недолго, а после заканчиваются разочарованиями. У нас с Пашкой все серьезнее и надежнее. Тогда почему мне так хочется сейчас в него кинуть чем-то тяжелым?

– Ты уходишь? – спросил он, когда увидел меня в дверях. Я подумала, что ведь Пашка, наверное, ждет от меня извинений.

– Да, ухожу, – ответила я без тени раскаяния. Павел помолчал, а затем вдруг принюхался.

– Что за запах? Что-то горит?

– Нет, тебе показалось. Мне пора идти, – я кивнула и выскользнула в тамбур. Я знала, что Пашка сейчас пойдет, проверит, найдет пожар на плите и все выключит, а потом будет разбираться с соседями. И злиться на меня за постыдное бегство. Но я даже не шла – бежала мимо чьих-то разбросанных ботинок, мимо коляски, сложенных в пакет пустых бутылок из-под пива. На залитую солнцем улицу, где я только и смогла наконец вдохнуть полной грудью. Все последние дни провела, блуждая по улицам, заполненным спешащими куда-то людьми. Я слушала музыку, летящую из динамиков около магазинов, заходила в книжные лавки и долго торчала там, перелистывая страницы. Теперь в книжных это было можно – сиди хоть весь день. Каникулы и Москва, которая решила отвергнуть меня в конце концов. Солнце, которое невольно заливает все мое существо волной беспричинного счастья. Люблю просто гулять.

Я шла по тротуару, а мимо меня по Садовому кольцу ползли машины. Тараканы в нашей коммуналке летают быстрее, чем эти транспортные коробки с людьми. Толпа спешащих людей несла меня в сторону Курской, когда я вдруг застыла на месте, как столб, чем вызвала резкое недовольство потока. Я же плевать хотела на них всех. Мне в голову пришла идея – такая простая и такая изящная, что я даже расхохоталась, да так громко и вызывающе, что получила кучу неодобрительных взглядов. Люди злобно ворчали, обтекая меня, как камень, лежащий посреди бурного потока. Толпа вечно спешащих куда-то москвичей не могла испортить мне настроения. Я все придумала. Первая стоящая идея за всю мою жизнь. Я поняла – нужно взять интервью у Путина. Это решит все мои проблемы!

Я огляделась по сторонам, не зная, куда бежать. Мысли рождались где-то в лобной доле, рождались сразу пачками, летели нейронными вспышками по паутине моего спящего мозга, рождая образы и идеи, противоречащие друг другу. Как теперь действовать, что предпринять? Кому первому позвонить? У кого может быть нужная мне информация? Какие проблемы мне придется решить, чтобы добиться своего. Интервью с Путиным – это вам не шутки. Кроме того, что мне придется каким-то образом его найти и уговорить на интервью, необходимо также придумать и правильные вопросы. Те, которые помогут мне опубликовать статью и не вызовут никаких подозрений.

– Чего встала? – гаркнула на меня какая-то тетка с огромной клетчатой сумкой в руках. Ах да, я же мешаю уличному движению. Куда же идти? Лебедь, рак и щука словно потянули меня одновременно в разные стороны – домой, в редакцию и почему-то в Александровский сад. Мне там думается лучше. Туда-то я и решила направиться. Лежа на травке, сощурившись под обжигающим солнцем, я пыталась представить выражение лица Ярослава Страхова, когда он увидит газету с моим интервью. Как сомнение отразится в его красивых глазах, как стрельнет он в меня взглядом, заставляя мое сердце биться чаще. Как потом, потихонечку понимание просочится сквозь недоверие и непонимание, как улыбка озарит его лицо. Я ему покажу. Он у меня попляшет. Но сначала поплясать придется мне. Я извлекла из рюкзака мой боевой ноутбук, который достался мне по дешевке от одного аспиранта, жившего в нашей общаге. Аспирант тогда купил более современную версию, так что мне машинка досталась практически бесплатно. Да, ноут тормозил и не держал заряд дольше часа, зато был небольшим и помещался практически в любую сумку.

– Так-так, – пробормотала я, подсоединяя к ноутбуку мой «свисток» – интернет-коннектор. – Что же мы имеем?

Получасовые поиски показали, что «мы» не имеем почти ничего. Найти так жизненно нужного мне Путина в социальных сетях не представляется возможным, хотя ссылки на него там имеются, и даже в широком ассортименте. Мне все эти ссылки не подходили. Работа, если уж я за нее взялась, должна была быть исполнена безупречно. Особенно учитывая личность целителя Страхова и его неприязнь к журналистам, не приходилось сомневаться в том, что он будет проверять каждое мое слово. Таким образом, «фейковые» президенты из сети мне не подходили.

Я побродила какое-то время по другим сетям, почитала источники, даже зашла на официальную страницу президента, задумчиво рассматривая его умное, усталое лицо. Потом я захлопнула крышку почти уже севшего компьютера, достала мобильник и набрала номер одного моего знакомого программиста Виталика. Когда я поставила ему задачу, он целую минуту молчал – подбирал слова.

– Путина? Ты издеваешься? – спросил он, когда понял, чего я от него хочу. – Смерти моей хочешь?

– Владимира Владимировича, – добавила я, снова получив целый ворох воплей. – Главное, я никогда никому не открою своего источника. Ты в полной безопасности.

– Даже если тебя будут пытать на Лубянке? Знаешь, множество людей сгинуло в тамошних подвалах за идеи куда менее авантюрные, – усмехнулся Виталик. Найти телефон и адрес Путина – задачка не для слабонервных, даже если ты работаешь в IT-отделе одного из самых крупных операторов мобильной связи в нашей стране. Однако у тебя есть ресурсы, к примеру, доступ к широчайшей базе клиентов в стране. Мобильный телефон сегодня есть у всех. Однако тут же на ум приходит закон о защите персональных данных, который будет вероломно нарушен Виталиком, если он «сольет» мне информацию о Путине. Кара может быть страшной, вплоть до увольнения. Если Виталика вычислят. Мы не собирались позволить этому случиться.

– Если меня будут пытать на Лубянке, я буду врать как сивый мерин. Ты знаешь, я умею, – заверила я его. Виталик обдумал сказанное мной и согласился.

– Ладно, приезжай, – смилостивился Виталик, потому что кому, как не ему, знать, насколько легко я умею врать. Это умение абсолютно необходимо журналисту, ибо люди крайне редко хотят сказать, показать или сделать то, что журналист хочет услышать, увидеть или засвидетельствовать. А еще хорошее качественное вранье может помочь в массе сложных жизненных ситуаций. К примеру, мы с Виталиком в свое время немало поездили на халяву по разным концертам да мероприятиям, аккредитовываясь от изданий, которые никогда о нас не слышали, и проникая бесплатно на концерты, спектакли и прочие культурные события. Виталик любил иногда побыть журналистом.

– Еду! Сию секунду! – отрапортовала я, и через полчаса мы с Виталиком уже пили чай в его кабинете и выбирали Путина. Это был своеобразный конкурс красоты, только критерием были не длина ног или цвет глаз. Мы искали идеальное совпадение. А кто ищет, тот всегда найдет.

– Как тебе этот? – спросил Виталик, тыкнув карандашом в экран. Владимир Валерьевич Путин 1948 года рождения пользовался услугами Виталькиного оператора уже семь лет.

– Валерьевич! – покачала головой я. – Мы, конечно, не конкретизировали, но не думаю, что Страхов купится на это.

– Ты можешь не печатать его полного имени, – предложил Виталик.

– Нет. Давай-ка пока смотреть только Владимиров Владимировичей, – отрезала я.

– Нет, ну тебе не угодишь! – возмутился Виталик. Правильных Путиных нашлось не так уж и много, и почти никто из них нам не подходил. Кто-то жил слишком далеко, на каком-нибудь Сахалине, кто-то был слишком молод. Кто-то уже перестал пользоваться номером, и искать его теперь представлялось сложным.

– А как ты найдешь повод для интервью? – поинтересовался Виталик. Я только вздохнула, ибо у меня была идея, но пока что не было настоящего плана. Он находился в разработке и во многом зависел от того, кем окажется тот самый Путин моей мечты. Кандидатов в итоге было отобрано четверо. Двое из них привлекли меня тем, что жили относительно недалеко – один в Рязанской области, а другой в Твери. Оба в возрасте. Третий жил в Самаре, что было хуже, но я записала его данные, так как, в крайнем случае, до Самары все же можно было бы доехать. И последний Путин оказался молодым мужчиной – ему было 28 лет. Жил он совсем далеко – в Перми. Больше Путиных не нашлось во всей стране. Однако четыре – это уже что-то.

– Надо будет попробовать хоть что-то о них узнать, – сказала я Виталику.

– Ну, тут я тебе не помогу, – развел руками он.

– С меня причитается, – я засунула листок с Путиными в рюкзак и похлопала Виталика по плечу.

– С тебя давно уже причитается по полной программе. Мы с тобой сто лет уже никуда не выбирались. С тех самых пор, как…

– Да, да, да, – отмахнулась я. – Пашка не одобряет наших с тобой вылазок. Но мы можем как-нибудь что-нибудь замутить, а ему не говорить.

– Ого, ты уже готова прятать свою социальную жизнь от своего парня. Звучит как настоящие серьезные отношения! – усмехнулся Виталик. Я тоже рассмеялась и подтвердила, что все, что происходит между мной и Пашкой, очень и очень серьезно. Настолько серьезно, что хочется бежать без оглядки.

– Только бежать мне некуда, – поделилась я, уже стоя в дверях. Виталик проводил меня долгим задумчивым взглядом, а потом подгрузил на экран свою любимую стрелялку и отключился. Я вышла на улицу с четырьмя Путиными в кармане и задумалась, куда податься теперь, когда мне до зарезу необходим скоростной Интернет, стационарный телефон и электрическая розетка. Выбор был очевиден, я направилась в редакцию. Там во второй половине дня обычно не бывает почти никого из начальства, а доступ к информации там тоже довольно широк, имеются собственные архивы и базы данных. Тем более что все равно я раз или два в день старалась появляться в редакции «Новой Первой» – мозолить, так сказать, глаза и взывать к совести.

План у меня был такой – позвонить по всем путинским номерам и провести так называемый «соцопрос». Задать вопросы, на которые могут ответить все и которые могут быть заданы любому человеку в порядке телефонного анкетирования по какому-нибудь глупому поводу. Исследование общественного мнения почти всегда находит отклик в сердцах людей.

Можно было бы, к примеру, опросить наших Путиных на тему качества телепрограмм на федеральных каналах. Спросить, смотрит ли человек телевизор прямо сейчас, какие телепрограммы предпочитает, какое у него образование – высшее или нет. Вдогонку уточнить, работает ли он или нет, и если работает, то техническая или гуманитарная у него профессия. Если повезет – узнать можно много. Сидя в метро, я набросала примерную блок-схему для трех таких анкетирований. Реальная цель – узнать хоть что-то, о чем, теоретически, можно потом говорить как о теме для интервью – в этом случае была хорошо завуалирована. Оставалась одна проблема. Я не могла провести такой опрос лично. Врать-то я умею без проблем, а вот с изменением голоса у меня проблема. Не пародист я. Нет, к сожалению, такого таланта. И если я буду проводить это самое тестирование, не ровен час, что потом нужный мне Путин меня опознает и вычислит. Такого допускать было нельзя. Оставалось найти кого-то, кто смог бы провести анкетирование вместо меня.

Наша неизменно прекрасная и ветреная секретарша Леночка встретила меня ворохом сплетен и уж совершенно неожиданным для меня требованием немедленно отписаться по поводу дворников-иммигрантов в Восточном административном округе.

– Каких, к черту, дворников? – возмутилась я. – Мне ничего не поручали!

– Как не поручали? Игорь Борисович сказал, что отдал дворников тебе. Они там живут в подвале, в нечеловеческих условиях. – Леночка тут же достала откуда-то бумажку, на которой ее корявым почерком были записаны какие-то буквы и цифры. – Вот же, телефон пенсионера. У них там что-то ужасное, дворники то ли пьют все время, то ли наркотиками торгуют. Тебе надо туда ехать прямо сейчас.

– Но никто ничего мне не отдавал! – бушевала я. – И как я должна была узнать об этом? Нет, это уже беспредел.

На лице Леночки отразилось мучительное сомнение. Бумажку с адресами, явками и паролями она все еще держала в руке, а это вполне могло означать, что на нее же было возложено ответственное задание по введению меня в курс дела. О чем она, вполне возможно, благополучно забыла. И теперь ее так редко функционирующий разум метался в поисках ответа на вопрос Чернышевского «Что делать?» или хотя бы в поисках крайнего, на которого можно было все свалить.

– Лена? – нахмурилась я. – Я же туда еле успеваю. А ведь у меня есть и другие дела.

– Васечка! Милая! – перепугалась Леночка. – Но ведь статью-то ждут. И пенсионеры там соберутся.

– Нет, это просто невозможно! – возмутилась я. – А если бы я не заехала? Что бы было тогда?

От мысли о том, что бы было, если бы я не заехала, Леночка побледнела так, что не спас даже густой слой тонального крема с загаром. Лена посмотрела на меня умоляюще. Я прикинула перспективы, сопоставила кое-что и поняла, что «закапывать» Леночку сейчас не в моих интересах. Я нагнулась, протянув руку (практически руку помощи) к ее руке, и забрала бумажку.

– Значит, дворники-наркоторговцы? Посмотрим, – я вчиталась в исходные данные, затем созвонилась с пенсионером-активистом, который, собственно, и был источником информации о дворниках. Договорившись о встрече, я положила трубку и посмотрела на Леночку.

– О, Васюта, спасибо. Слушай, ты меня буквально спасаешь.

– Это да, – подтвердила я. – Но какой ценой? Ведь мои-то дела теперь будут стоять. Я теперь буквально отброшена назад. А ведь между тем я собиралась провести кое-какой ресерч[3], должна была кое с кем созвониться.

– Давай я им позвоню! – тут же вызвалась Леночка. Я с удовлетворением кивнула (про себя), но виду не подала.

– Ты понимаешь, это дело такое. Мне нужно выудить информацию из людей, которые ни о чем не подозревают. Это – журналистское расследование. Нужно прикинуться кем-то. К примеру, будто ты собираешь данные для какой-нибудь анкеты, какой-нибудь розыгрыш призов проводишь. Социальный опрос.

– Да не проблема, – заверила меня Леночка. – А что нужно узнать?

– Нужно узнать как можно больше о четырех людях. У меня есть их телефоны.

– А имена? – спросила Леночка, приготовив карандаш. Она смотрела на меня, как примерная школьница, готовая записать домашнее задание, а я, признаться, колебалась. В конечном счете решила все-таки не рисковать.

– Всех их зовут Владимирами, но ты вообще не должна знать их имена. Опрос как бы анонимный, чистая статистика. Скажи, что мы боремся за улучшение качества телевизионного контента. Хотим вернуть качественные отечественные научно-популярные программы, анализируем потенциальную целевую аудиторию.

– Ага, – кивнула Леночка, вчитываясь в список моих вопросов. С тревожным сердцем я отбыла к моим дворникам-наркоманам. С легким сердцем я возвращалась оттуда. Леночка исполнила свой долг с виртуозностью Паганини. Он мог играть даже на одной струне. Леночка своим легким, пустым голоском могла одурачить кого угодно.

Один Путин, из Перми, трубку не брал. Во всяком случае, так сказала мне Леночка. Но куда более вероятно, что она не решилась с телефона редакции звонить в Пермь. Зато трое остальных из четверых Путиных согласились ответить на несколько ее вопросов. Двое из них в конечном счете не смогли предоставить мне никаких интересных данных. Первый, который жил в Рязанской области, оказался безработным, телевизор смотреть любил, в основном телеканал «Перец» (любимая программа – «Дорожные войны»). К идее увеличить количество научно-популярных программ отнесся равнодушно. Второй Путин (тот, что жил в Самаре) сказал, что работает, но говорить, где именно, отказался. Сказал только волшебное и ничего не означающее слово «бизнес». Также пояснил, что телевизор он не смотрит, но проявил подозрительную осведомленность в части самых последних сериалов. Что с этим делать – я тоже не представляла. Бизнес? Сериалы? И что?

Зато третий, а именно тот, который из Твери, оказался диспетчером на пульте экстренной помощи. То есть человеком, от работы которого каждый день зависели человеческие жизни. Про Владимира Владимировича удалось узнать, что он любит фильмы про космос, а также не считает современные молодежные программы достойными своего внимания. Что бы он ни сказал – это было как раз то, что мне надо.

Глава 7

Павел сидел на матрасе с ноутбуком на коленках и смотрел на меня в упор. Лицо его передавало одновременно шок, непонимание, ужас и возмущение. Ни одна из представленных эмоций мне не нравилась, и я начала уже жалеть, что поделилась с ним своими планами. Поделиться, однако, было необходимо. Потому что, во-первых, не факт, что мне удастся все провернуть за один день. А Пашка мог отреагировать без понимания, если бы я просто исчезла на два дня. А может, даже и на три. Кто его знает, сколько времени мне понадобится, чтобы осуществить задуманное. Во-вторых, мне нужен был Пашкин фотоаппарат «Nikon».

Всеми подробностями я делиться, конечно, не стала. Не стала говорить о том, как и какими способами я оказалась обладательницей информации о диспетчере Путине из Твери. Я бессовестно соврала, что это, моя поездка и все остальное, – официальное задание редакции, радуясь тому, что проверить мои слова у Пашки все равно не получится.

– Путин? Скажи честно, они что, сошли с ума? – выдавил он в конце концов. – Ты что, не понимаешь, что, если хоть что-то пойдет не так, тебя могут выгнать из газеты? Или вообще закроют всю газету.

– Да что тут такого? Мы же просто берем интервью, и все. Это даже забавно, насколько ты не веришь в свободу печати, Пашка! – воскликнула я, втайне раздумывая над тем, что он сказал. Риск был велик, особенно если учитывать тот факт, что ни о каком интервью в Твери Игорь Борисович реально не знал. Но, с другой стороны, разве можно выгнать из газеты того, кого в нее не взяли? Я вспомнила выражение лица моего несостоявшегося босса, когда он говорил мне о том, как плохо я умею добывать сенсации. Что же, работаю над собой. Я стремлюсь к большему, исправляюсь. И я еду зайцем в Тверь, так как денег у меня почти совсем нет. Жалкие остатки были отданы Пашке для расплаты за нашу крысиную нору.

Дорога до Твери заняла совсем немного времени, выехала я еще затемно, дошла до Ленинградского вокзала пешком. Не успела я расположиться на деревянной скамейке и прикорнуть, как поезд уже прибыл на платформу, заставив мое сердце забиться сильнее. Люди еще только спешили по своим делам, Тверь только начинала свой трудовой день. Неужели я действительно собираюсь сделать это? Может, не стоит? Может, лучше остановиться прямо сейчас, пока не поздно?

Такие мысли появляются в моей голове всегда, когда я собираюсь сделать что-то противозаконное или нехорошее, бессовестное. Когда-то я приторговывала студенческими проездными, чтобы заработать на ноутбук, и тоже нервничала. Я писала рефераты за деньги, тоже переживая за последствия. Да мало ли бывало. Я научилась справляться с приступами паники, умело рассказывала сказки самой себе, своему собственному подсознанию, усыпляя его бдительность фразами типа «будут бить – будем бежать» или «будем решать проблемы по мере их поступления». Потому что, если слушаться внутреннего голоса, можно от страха вообще из дома не выходить. В нашем мире все, что заслуживает внимания, несет в себе и опасность в той или иной степени.

– Добрый день. Я звонила. Журналист из Москвы, – я взмахнула своим удостоверением перед сонным лицом охранника. Тот проводил меня в приемную, где в кабинете с надписью «Администрация» меня встретила дама лет шестидесяти с неестественно широкой и радостной улыбкой на губах. Реальная эмоция на ее лице – опасение. Оно и понятно, ведь в подавляющем числе случаев, когда журналисты, да еще из Москвы, решают что-то написать о диспетчерах, это обычно ругательные критические статьи о том, как до диспетчеров невозможно дозвониться.

– Проходите, проходите. Вот тут мы и обитаем, – дама обвела рукой небольшой кабинет, обустроенный в советском стиле и наполненный уже совсем устаревшей мебелью. Из «новизны» тут был только огромный гроб – компьютерный монитор, я такие в последний раз видела на свалке около нашего института. Ага, значит, с финансированием не очень. Надо этим воспользоваться.

– Я – Василиса Ветрякова, – я снова блеснула удостоверением, что произвело должный эффект на даму. Она перестала улыбаться и сглотнула слюну.

– А я тут просто… Директора нет. Но он велел мне все вам показать.

– Отлично! – я покровительственно кивнула ей и подошла к окну. – Я бы хотела обрисовать быт и условия работы, показать социальную значимость того, что вы делаете. Выявить проблемы, с которыми вы сталкиваетесь.

– Ой, да конечно, давным-давно пора уже о нас написать. У нас этих историй сколько. А сколько людей!

– И главное для меня, – тут же вставила я, – показать диспетчера вот такой важной службы, так сказать, с человеческим лицом. Показать его трудовые будни, его личность. Дать профессиональный портрет.

– Очень, очень правильный вектор, – закивала администраторша и тут же принялась засыпать меня рублеными фразами о нормативах, о невыносимо низких зарплатах, о сущих копейках, о текучке и о необходимости выделения дополнительных помещений. Я подождала, пока она выговорится и фонтан ее красноречия потихонечку иссякнет.

– Ну что ж… – наконец замолчала она.

– А давайте пройдемся, осмотримся тут у вас. Покажете, как тут все устроено. Можно, я немного поснимаю? – Я аккуратно прорубала свое окно в Европу. Через несколько минут мы ходили по рядам операторов в огромных профессиональных наушниках, сосредоточенно уткнувшихся в мониторы и бормочущих что-то в свои микрофоны.

– Каждый оператор может принять до тысячи звонков в день, а если учесть, что одновременно они должны вызывать службы реагирования, общий объем может подниматься до полутора тысяч.

– Что вы говорите! – автоматически восхитилась я, прочесывая взглядом стройные ряды людских голов. Думала я о другом. Кто же ты, где же ты – тот, кого я ищу? На работе ли ты сегодня или мне придется изобретать какой-то еще неведомый повод подобраться к тебе? Где ты, мой милый?

– У нас тут все строго. Диспетчера не имеют права покидать своих мест, кроме специально выделенных перерывов, – продолжала расписывать своих подчиненных дама. Я вручила ей диктофон, а сама принялась щелкать фотоаппаратом и периодически ронять вопросы, занимая ее ум и давая пищу для продолжения рассказа. Сама же я вспоминала. Владимиру Владимировичу из Твери было 58 лет, он не любил современного телевидения и любил фильмы о космосе. Сто процентов, интеллигентный товарищ. В обозримом пространстве имелось несколько условно подходящих по возрасту кандидатов. Один был все же, пожалуй, староват – явно за шестьдесят пять. Может, конечно, он просто выглядит старше своих лет, но это маловероятно. Еще один мужчина явно любил злоупотребить на досуге, что не самым лучшим образом отразилось на цвете его лица, прибавив отеков под глазами. Конечно, нельзя исключать вероятность того, что мой Путин любит смотреть фильмы про космос с рюмкой в руке, но мне почему-то это казалось маловероятным.

Интуиция подсказывала принять за наиболее достоверную кандидатуру мужчину, сидящего ко мне вполоборота недалеко от окна. Возраст совпадал. Лысоват, на носу очки. Вполне интеллигентный вид. И вот, когда я уже почти сделала шаг в его направлении, вдруг заметила, как из двери с надписью «Комната отдыха» выходит высокий, подтянутый мужчина подходящего возраста, в джинсах и клетчатой рубашке.

– А это, между прочим, наша местная достопримечательность! – воскликнула дама, взмахнув моим диктофоном. – Володя, подойди-ка сюда. К нам тут журналистка приехала из самой Москвы.

Я возликовала. Конечно, я постаралась скрыть следы экстаза на моем лице и старательно отыграла изумление, когда администраторша представила мне их собственного, уникального и ни на кого не похожего Владимира Владимировича… барабанная дробь… горящие глаза администраторши и усталые глаза самого Володи… ПУТИНА!

– Что… как… – я старательно имитировала шок и неверие. – Я не понимаю!

– Представляете, однофамилец! – радовалась администраторша, которой моя реакция вполне понравилась. Я принялась причитать и восхищаться таким невероятным, почти невозможным совпадением. Сам виновник шума стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и только спал и видел, как бы побыстрее избавиться от нас обеих.

– Я пойду? – робко переспросил он.

– Ой, Володя у нас такой скромный, такой трудолюбивый, просто золото. Совсем как настоящий… он, – тут она вдохнула поглубже и закатила глаза.

– Нет, я не могу просто так вас отпустить! – заявила я, делая свое максимально восхищенное лицо. – Я должна взять у вас интервью. Как давно вы работаете тут оператором? Какое у вас образование? Чем увлекаетесь в свободное время?

Я завалила мужчину вопросами, и сделала это с такой скоростью, что ему просто не оставалось ничего, кроме как расслабиться и получать удовольствие. Владимир Владимирович не отличался разговорчивостью, на все мои вопросы он давал короткие, мало что говорящие о нем ответы. Да, работает давно – уже пятнадцать лет. Ждет пенсии. Что любит? Затрудняется ответить. Хобби? Пожалуй, нет. Вдовец.

Через час я уже спешила на обратный поезд в Москву, прижимая к груди фотоаппарат с множеством фотографий моего Путина и вполне пристойным интервью. Пора было приступать к третьему этапу моего плана «Буря в пустыне».

За два с лишним часа в электричке статья была готова. Она получилась небольшой, но вполне оригинальной – с отступлениями в сторону смешных историй из жизни операторов, с описанием будней и трудностей. Имелась также парочка душещипательных историй, которые мне удалось удачно вплести. Я переписывала текст трижды, прежде чем удовлетвориться им. Да, я сделала именно то, что обычно любит и одобряет Игорь Борисович. За исключением одного – в моей статье не было и намека на упоминание о Владимире Владимировиче Путине. Пока что он фигурировал только как «ветеран предприятия», безымянный и безопасный.

– Игорь Борисович? – Я позвонила ему прямо со станции и самым нежным и ласковым голосом, на который только способна, предложила посмотреть на один материальчик, который мне случайно удалось сделать.

– О чем материал?

– О службе спасения. О том, как операторы героически принимают и обрабатывают звонки, – пояснила я, отправляя Игорю Борисовичу на согласование файл.

Игорь Борисович статью одобрил. А почему нет, сказал он. Статья в меру интересная, с живой фактурой. Много личного опыта, хороший язык. Всегда бы так писала!

– Жаль, фотографий нет, – бросил он.

– Фотографии тоже есть, – с готовностью порадовала его я. И пояснила, что у меня есть все, что нужно, только переслать ему я их не смогу. Ноутбук разрядился. Это было неправдой, я сидела в кафе, где в достатке имелись розетки для страждущих. Но таков был план.

– А фотки-то хорошие? Мы могли бы в завтрашний номер статью запустить. У нас есть дырка на пятой странице.

Я даже задержала дыхание, когда услышала это. На такое везение я даже не рассчитывала. Сейчас главное – не испортить ничего от волнения. Я глубоко вдохнула и выдохнула, попытавшись расслабиться и заполнить себя тем самым теплом, которое мы генерировали на семинаре у Страхова. Все будет хорошо. Все получится.

– Я могу сейчас все привезти в офис и передать в верстку, – сказала я ровным, спокойным тоном. Я знала, что мало шансов на то, что Игорь Борисович все еще в офисе в такое время. На часах уже пять вечера.

– Я уже уехал на переговоры, – вздохнул Игорь Борисович.

Тут было главным не спешить, не перехватывать инициативу в свои руки. Мы уже неоднократно практиковали такое, как передача материалов напрямую верстальщикам или вообще прямая выгрузка на сайт. Главное, чтобы Игорь Борисович сам об этом вспомнил. Поэтому я молчала.

– Что ж делать-то, а? – хмыкнул он, и я услышала, как пискнула сигнализация его машины. Значит, он на парковке. Хорошо, вряд ли он захочет возвращаться.

– Я могу привезти все и завтра, – равнодушно бросила я. Игорь Борисович помолчал еще несколько секунд, а потом вздохнул.

– Давай не будем откладывать. Я сейчас предупрежу ребят из верстки, пусть они сами отберут фотографии. Одну-две-то уж найдут, хотя ты снимать не умеешь.

Я сглотнула и никак не стала комментировать это.

– Хорошо, Игорь Борисович, – я подтвердила готовность потратить свой вечер на благо родного и всячески любимого издания. Связь оборвалась. И все, что мне теперь оставалось сделать, – это переписать статью так, как мне нужно. Это заняло у меня не больше десяти минут – добавить имя Владимира Владимировича Путина в нужные, заранее заготовленные места, а также переименовать статью. То, что я отдала верстальщикам в работу вместе с парой особенно удачных фотографий Владимира Владимировича, и, как следствие, то, что на следующий день вышло из типографии и попало во все или хотя бы в большинство киосков города Москвы, называлось совсем по-другому.

Верстальщики, конечно, посмеялись над статьей первыми, но им и в голову не пришло сомневаться в том, что помещение статьи в печать происходит с ведома и полного одобрения главреда. Ведь он сам им звонил и лично просил заполнить дырку на пятой странице моей статьей из Твери. Моя очередь смеяться была следующей.

Когда рано утром я выскочила из дома и, едва сдерживая нетерпение, протянула руку за газетой, я все еще не верила, что все получилось. Однако факт оставался фактом, и на первой странице, слегка сбоку, в правой колонке на небольшой фотографии мой Владимир Владимирович стоял вполоборота и показывал рукой на компьютер, а рядом сиял громкий заголовок, тот самый, ради которого я так билась.

Аплодисменты, занавес, поклоны артистов. Все получилось. На пятой странице под крупной фотографией скромного лица Владимира Владимировича черным по белому было написано, кто сделал это. Кто автор. Корреспондент Василиса Ветрякова. Можно было праздновать победу. Во всяком случае, пока меня не начнут смешивать с грязью, бить ногами и бросать в застенки. Я достала телефон и набрала номер Виталика. Мне хотелось хоть кому-то сказать, что я сделала это, но Виталик спал. Слишком рано для специалистов в области IT. Можно было пойти домой и досыпать в ожидании моего персонального локального конца света, но я совсем не чувствовала себя готовой сейчас отвечать на справедливую критику и стенания Пашки. Я пошла гулять.

Я начала глубоко сожалеть о том, что натворила, еще до того, как пересекла границы Садового кольца. Что я буду делать теперь? На что я буду жить? Больше чем уверена, что Игорь Борисович не просто уберет меня подальше от своей газеты. Уж он позаботится о том, чтобы никто никогда больше не стал со мной работать. Ославит мое и так не самое честное имя, и передо мной закроются все двери.

С другой стороны, а разве передо мной открыты хоть какие-то из них? В какие бы двери я ни стучала, мне никогда не открывали. Я имею в виду, конечно же, те двери, в которые мне хотелось стучать. Самое смешное, я вспомнила теперь, ради чего я затеяла весь этот сыр-бор. Чтобы заполучить интервью с красивым целителем. Интересно, где я теперь собираюсь его печатать? И с чего я взяла, что он мне теперь его даст? Найдет небось какой-нибудь повод отказаться.

– Не позволю! – вслух пробормотала я и развернулась, оглянулась вокруг себя, пытаясь локализовать место, где нахожусь в данный момент. Здесь и сейчас, как говорит Страхов. Я находилась где-то в районе «Белорусской», недалеко от теткиного дома. Лишний раз убедилась, что мое бессознательное работает и в отсутствие адекватного разумного мышления. Ведет туда, куда, по его мнению, я могла бы идти. Бессознательно подсовывает мне цели и задачи, выбирает смысл жизни в конкретный момент времени. К тетке мне идти было незачем, зато я осознала, что нахожусь не так уж далеко от целительского эзотерического офиса.

Я развернулась и пошла вдоль Лесной улицы, продираясь сквозь ряды припаркованных прямо на тротуарах машин, огибая ямы в асфальте, строительные или реставрационные леса. Жизнь в Москве кипит, Москва строится. Я остановилась только, когда почти дошла до центра «Сила жизни». С того места, где я стояла, мне был виден козырек из бронзы над крыльцом. Достав телефон, я нашла номер абонента, значащегося у меня как «целитель Страхов», и нажала на виртуальную кнопку с зеленым телефончиком. Личный телефонный номер самого Страхова мне никто не давал. Даже напротив, секретарша Арина всячески уверяла меня, что связываться со Страховым можно только через нее, что он никому никогда не дает свой номер. Да, не дает. Но звонит же, и это значит, что его номер определяется в аппаратах абонентов. Страхов набирал мой номер только один раз, когда перезванивал, чтобы договориться о встрече в «Городе». Но и одного раза достаточно, чтобы сохранить и заботливо записать номер в память как телефона, так и ноутбука.

Приходится делать так со всеми, я же журналист. Мне нужны люди, контакты, связи. Они возникают постоянно, и ты никогда не знаешь, в какой момент кто тебе понадобится, чтобы проконсультироваться, попросить комментарий или узнать важную информацию. Я записываю всех в специальный файл, своего рода базу данных с описанием имени человека, его статуса, рода занятий и прочего подобного. Также в обязательном порядке я заношу информацию о том, где, как и при каких обстоятельствах мы познакомились, чтобы потом не сидеть в тупом оцепенении перед записью «Константин Боровков, юрист». Кто такой? Откуда знаю? Мы на «ты» или на «вы»?

Напротив имени Ярослава Страхова я записала следующее: «Починил мою ауру, красив, как бог, не любит журналистов. Реальный экстрасенс». Хотя я сомневалась, что когда-нибудь забуду, кто такой Ярослав Страхов. Но – привычка. Реальный экстрасенс не отвечал на мой звонок долго. Я слушала и слушала гудки. В любой другой момент я бы уже давно отключилась, ведь ежу понятно, что не может человек подойти. Незачем его и отвлекать. Но тут я хотела его отвлекать, из чистой вредности надеялась, что именно сейчас он принимает какого-нибудь клиента, а я ему мешаю своими звонками. Отрываю от магии.

– Я слушаю вас, Василиса, – его бархатный голос неожиданно нарушил равномерность гудков, к которым уже успела привыкнуть. Я подпрыгнула на месте и тут же закашлялась.

– Я… тут… хотела…

– Я чувствую, что вы где-то рядом, – сказал он прямо так, безо всякого перехода. – Скажите, а где вы сейчас?

– Вы видите меня? Как это? – вытаращилась я, принимаясь инстинктивно оглядываться, выискивая темное от загара, тонко очерченное лицо Страхова в толпе бегущих мимо меня людей. Он, должно быть, увидел меня. Как же еще.

– Я сказал, что чувствую вас. Ваше биополе. Такое странное чувство, будто вы стоите буквально за моей спиной и хотите что-то мне сказать. Я не прав? Всякое бывает, и я тоже могу ошибаться. Так где вы сейчас?

– Я… я в офисе, – зачем-то соврала я.

Ярослав промолчал, а затем насмешливо переспросил:

– Мне кажется, вы снова играете со мной в игры, – его голос поледенел. – Вы знаете, как я не терплю лжи, Василиса. Значит, вы в офисе? Хорошо. – Я немедленно сдала назад, испугавшись, что он сейчас бросит трубку.

– Ладно, да. Простите. Я не в офисе. Стою недалеко от вашего центра и действительно хочу вам кое-что сказать. Вернее, показать. Я могу зайти? Вы ведь там? – Страхов молчал. Я слушала тишину и пыталась представить себе, о чем он сейчас думает.

– Нет, я ошибся. Получается, вы не можете быть где-то рядом. Я-то сейчас в другом месте. В следующий раз, если вы хотите меня увидеть, запишитесь у Арины, – резко бросил мне он. Голос фальшивил. – И кстати, я почему-то не могу вспомнить, чтобы разрешал вам звонить мне по моему личному номеру.

– А что, это такое большое преступление? – воскликнула я, взбешенная до глубины души его отказом. Что за сукин сын? Чего он о себе вообразил? Хотела было все это сказать ему прямо сейчас и даже начала с того, что нельзя вот так обращаться с людьми, особенно если ты претендуешь на звание целителя и святоши. Но я говорила уже сама с собой. Страхов давно отключился. Я швырнула телефон в рюкзак и огляделась вокруг в дикой ярости. Ну уж нет. Я направилась к двери под кованым козырьком.

– Добрый день, могу я вам помочь? – Арина встретила меня ласковой улыбкой коммивояжера, мечтающего продать побольше товара. – Вы уже были у нас.

– Мне нужно кое-что передать господину Страхову.

– Его сейчас нет, но вы можете рассчитывать на меня. Я ему все передам, – заверила меня она таким же ласковым тоном, буквально сочившимся от сладости. Я была уверена, что Страхов знал – я приду. Он предупредил ее. Ярослав тоже любит играть в игры. И он точно сейчас где-то здесь. Но где?

– Вы знаете, я вот тоже обнаружила в себе кое-какие экстрасенсорные способности после нашего семинара, – я подстроила свой тон под ее и тоже лила елей. Арина улыбнулась еще шире, хотя такое казалось практически невозможным.

– Такое бывает, – заверила она меня. – У людей открывается ви́дение. Они начинают слышать голоса.

– О, нет. Не так. Если бы я начала слышать голоса, меня надо было бы лечить, разве нет? Я стала просто чувствовать вещи. Странное дело, к примеру, чувствую, что целитель Страхов рядом. Может быть, даже здесь. Я его подожду и отдам все ему сама.

– Нет никакого смысла. Он сегодня вообще не приедет! – Арина приподнялась на своем стуле, и я поняла, что права. Страхов здесь, за одной из этих дверей. Он действительно почувствовал, что я недалеко, черт его знает, как он это делает. Знал, что я здесь, и отказался принимать меня. Так, тут всего четыре двери. Вспоминай, Василиса, вспоминай, бедовая голова. Первая дверь – туалет. Да, это точно. Вторая – это просто. Там зал для занятий, но ведь он может быть в зале? Может, причем не один, а с клиентами. Нет, отметаем. Это вряд ли. В коридоре нет ни вещей, ни пакетов, ни оставленной под креслами и стульями обуви. В зале никого нет.

– Вы уверены? – Я тянула время. Две двери. Я смогу вломиться только в одну. На две у меня не хватит времени. Я попыталась воспроизвести день семинара в своей памяти, но все было как в тумане. Самые яркие воспоминания были там, в зале, где Ярослав держал меня за руку и рассказывал про мою маму. Остальное исчезало, ускользало, смазываясь, но я успела ухватиться за короткое воспоминание. Арина предлагает кому-то из девочек, пришедших на семинар, выпить чаю. Этот кто-то идет и открывает, так, так… Левую дверь. Отлично, значит, остается правая!

– Конечно, я уверена, – Арина уже полностью поднялась и, кажется, собралась выйти из-за стола, чтобы преградить мне путь.

– Проверим? – усмехнулась я и, сделав три больших резких шага, распахнула дверь справа. К моему облегчению, Страхов стоял там, у большого окна. Бежевые льняные брюки, невероятно длинные, придавали ему еще большую стройность. На ногах плетеные кожаные сандалии, на плечах туника на манер русских народных рубах. В руках планшет, ну, конечно же – и насмешливо смотрел на меня. Большой кабинет был поделен на несколько зон, и нас разделяли два дивана, журнальный столик и какой-то цветок. Арина была у меня на хвосте.

– Что ж вы делаете, а? – причитала она, но я уже зашла в комнату, обогнула бочку с цветком и плюхнулась на один из двух диванов.

– Удобно! – воскликнула я, усаживаясь поудобнее и бросая рядом рюкзак. – Значит, вы тоже умеете врать.

– Немедленно покиньте кабинет! – взвизгнула Арина.

– И не подумаю, – заверила ее я. На лице несчастной девушки отразилось сомнение, а Ярослав Страхов, кажется, откровенно наслаждался происходящим. Он широко улыбнулся мне и тихонько кивнул Арине. Она только покачала головой, вздохнула и вышла из кабинета, ворча что-то себе под нос. Ярослав же захлопнул обложку своего планшета, положил его на стол и подсел ко мне.

– Ну что ж, Василиса. Теперь я верю, что вам есть что мне сказать. И что это? Я сгораю от нетерпения.

Мне показалось, или в его насмешливых глазах действительно промелькнула вспышка одобрения и восхищения?

Я медленно, безо всякой спешки потянула ремешок рюкзака, расстегнула молнию, неторопливо и осторожно достала из его недр свежую газету. «Новая Первая» была брошена мною на темный журнальный столик. Страхов покосился на стол, затем на меня. Я кивнула в сторону газеты. Страхов склонился ближе к передовице, несколько секунд он скользил глазами с одного заголовка к другому, а потом увидел «тот самый». Ярослав протянул руку, взял газету и перечитал заголовок так, словно бы он не поверил своим глазам.

«Трудовые будни в Твери. Владимир Путин дал эксклюзивное интервью нашему корреспонденту. Читайте на стр. 5». Сомнений и быть не могло, я выиграла, выполнила условия нашего странного, абсурдного соглашения. Страхов раскрыл газету, нашел пятую страницу, вчитался в первые строчки моей статьи, а затем вдруг посмотрел на меня в упор и расхохотался. Он смеялся и смеялся, и это было так заразительно, что я тоже начала хохотать. Страхов похлопал меня по плечу и поднял два больших пальца вверх, все еще продолжая захлебываться от смеха. И вот тут, я могу заверить со всей ответственностью, восхищение буквально струилось из его глаз.

Глава 8

У меня зазвонил телефон, и на секунду я почувствовала злость – не сейчас, только не в этот момент моего триумфа. Игорь Борисович, что он хочет от меня услышать? Что он хочет мне сказать? Какое мне, к черту, дело до него? Я нажала отбой и повернулась к Страхову. Мы поговорим вечером, и он сможет высказать мне все свои претензии.

– Не думаю, что это было просто, – хмыкнул Страхов, и я могла бы поклясться, что он сейчас раздумывает о том, как именно мне это удалось. – Как вы это сделали?

– У всех есть свои маленькие тайны, верно? – Я выдержала, не отвела взгляда и даже не покраснела, как мне кажется. Это мне удалось, главным образом оттого, что я бледнела от одной мысли о разговоре с нашим главредом.

– Не могу не согласиться, – произнес Страхов, задумчиво изучая меня долгим пристальным взглядом. – Маленькие тайны. Да, Василиса, должен признаться, я впечатлен.

– Значит, я могу опубликовать мое интервью с вами? – пробормотала я, стараясь не показать виду, что мне теперь, скорее всего, просто негде его опубликовать.

– Интервью? А, вы о том скучном разговоре в «Городе»? Уверен, что это никому не принесет удовлетворения – ни вам, ни мне. Я уже забыл, о чем мы с вами говорили.

– У меня остался файл, так что я могу вам все напомнить, – заявила я, удивляясь моей собственной наглости. Страхов посмотрел на меня еще одним длиннющим взглядом. Затем он облизнул губы, встал и подошел к окну.

– Не ожидал от вас, – наконец выдавил он, глядя на проезжающие мимо машины.

– О, я полна сюрпризов, – заверила его я.

– Это я теперь вижу, – Страхов повернулся ко мне. – Я только не знаю, что с вами делать. Значит, вы хотите написать про меня в газете. Что-то вроде «Попал под лошадь, отделался легким испугом»? Василиса, ведь вы не умеете писать.

– Вы уже говорили это, – я откинулась на диванную спинку, закинула ногу на ногу и посмотрела на него с вызовом. – Но я не готова согласиться с вами и уйти из дела, посыпав голову пеплом.

– Не готовы?

– Нет, – отрезала я. – Даже если вы мне сейчас скажете, что это не моя судьба и вы видите страшные беды и несчастия, если я не оставлю журналистику.

– А что, если я и в самом деле вижу что-то такое?

– Наплевать! – воскликнула я, испытав все же неприятное чувство. А вдруг он и вправду что-то видит в моем будущем.

– Вы мне нравитесь, – улыбнулся он и подсел ко мне на диван.

– Вы мне тоже, – ухмыльнулась я, не сводя с него взгляда. Так мы и сидели, глядя друг на друга, как два борца на ринге, пытаясь прикинуть шансы и высчитать, по какой траектории лучше наносить первый удар.

– Я дам вам интервью, – внезапно решился он. – Но на моих условиях и по моим правилам. А однажды я, возможно, даже скажу вам, каким я вижу ваше будущее. Но не раньше, чем вы будете к этому готовы, Василиса.

– Идет! – Я отреагировала моментально. Если бы у меня нашлась сейчас минутка задуматься о том, что происходит в моей голове, я бы с удивлением обнаружила странный факт, что мне совершенно наплевать на интервью, что для меня важно совсем другое. Я хочу быть рядом с ним, хочу слышать его голос, хочу, чтобы он думал обо мне. Хочу произвести на него впечатление, хочу навсегда врезаться в память целителя Страхова. О да, он нравится мне. Как бы поаккуратнее договориться с собственной совестью, чтобы она не подсовывала мне при мыслях о Страхове грустное лицо Пашки.

– Как вы думаете, почему я считаю, что вы совсем не умеете писать, Василиса? – спросил Страхов, открывая дверь в кабинет. Он вышел в холл, и я, после секундной паузы, последовала за ним. Страхов подцепил из шкафчика две бутылки воды, одну из которых протянул мне. Он даже не обернулся, был уверен, что я следую по его стопам, так что просто протянул бутылку и отпустил ее, нимало не заботясь о том, чтобы я успела ее подхватить.

– Почему? – спросила я, почти выбегая за ним на улицу. Арина только и успела, что проследить за нами удивленным взглядом.

– Как вы думаете, чего люди ждут от вас, когда вы обещаете им рассказать о таком человеке, как я?

– Всем нужно чудо. Сенсация, – пожала плечами я, пробиваясь сквозь густую толпу людей. Страхов шел быстро и уверенно, и люди расступались перед ним, но не передо мной.

– Чудо? – Страхов застыл на месте и обернулся, и я, не рассчитав, практически врезалась в него. Он открыл бутылку с водой и выпил ее одним залпом, всю целиком.

– Ну, или хотя бы иллюзия чуда, чего обычно бывает достаточно.

– Нет, Василиса. Людям нужна ваша уникальная авторская позиция. Что вы сами думаете о том, что пишете. Что именно натолкнуло вас на тему? Почему Страхов, а не какой-то другой целитель? Каким образом ваша статья сможет изменить этот мир?

– Изменить этот мир? – рассмеялась я. – Никакая моя статья не сможет изменить этот мир.

– Вот именно поэтому-то вы и пишете отвратительно, – бросил он мне через плечо.

– Не так уж плохо я пишу. Вы тоже несправедливы. У меня есть статьи на портале «Новой Первой», которые неделями не выходят из топов.

– Ваши статьи абсолютно никакие. Это не значит, что люди не будут их читать, но это и не значит, что они стоят хоть одной минуты чьего-нибудь времени. В ваших вопросах не было ничего продуманного, вы поленились поработать над ними. Вы потратили пять минут, чтобы потом попытаться взломать меня тупым ножиком самых банальных и очевидных вопросов.

– Но ведь я ничего особенно о вас не знаю, – попыталась защититься я. Страхов отвернулся и пошел дальше.

– Но вы и не спрашивали.

– Я спрашивала! – возмутилась я. – Но вы же ничего не помните!

– Нет-нет, вы не спрашивали – ни о том, во что я верю, ни о том, чем я живу. Вы не хотели узнать, какой я человек. Давайте вспомним, что вы хотели узнать. Не вру ли я, рассказывая истории о себе. Не вру ли я, говоря, что могу читать мысли. И еще – не могу ли я передать пару слов вашей маме, раз уж у меня есть дар разговаривать с мертвыми. Передать ей, чтобы она не обижалась, что вы были заняты всякими глупостями и не приезжали к ней месяцами.

– Перестаньте!

– Почему? – спросил он.

– Это просто жестоко! – воскликнула я, еле сдерживая слезы.

– И что? Ведь это же правда. – Я остановилась, а Страхов только пожал плечами и продолжил идти вперед, нимало не интересуясь тем, иду я за ним или нет. Я посмотрела на бутылку с водой в моей руке и на удаляющуюся фигуру Страхова. Он подошел к высокому офисному зданию, выбросил пустую бутылку, оглянулся, поймал мой взгляд, а затем исчез в дверях какого-то кафе. Я уже пожалела, что затеяла все это. Что дала право этому человеку копаться в моей голове, давить на больные места, делая мое чувство вины почти непереносимым. Сволочь! Просто гад.

Хотелось развернуться и уйти, но с ужасом осознавала, что не могу. Я сказала себе, что дело в интервью, но и это было не полностью правдой. Страхов был совершенно прав. Я ведь совершенно никакой журналист, чего уж там. Не стоит врать своим ребятам, а уж самой себе тем более. Я вдруг вспомнила, как спросила у Страхова, счастлив ли он. Единственный хороший вопрос? О, я спросила об этом только потому, что это волновало меня лично. А так… За годы учебы, работая в «Новой Первой» и везде, где только смогу, я написала кучу статей. Неплохие, некоторые даже хорошие, интересные. Многое зависело от материала, который попался мне в руки. Но любую из моих статей мог написать совершенно любой журналист. И писали. Иногда мы даже писали друг за друга, подменяя на заданиях. Никто бы никогда не заметил разницы. Но ведь это нормально, все так живут.

Все так пишут. У всех нас есть причины не лезть, не нарушать заведенный до нас порядок и действовать в согласии с существующими правилами и традициями. Только вот… меня это не очень устраивает. Согласно существующим правилам и традициям, женщина не может работать репортером на серьезные издания. Как-то не принято. И, если уж смотреть на вещи честно, то моя выходка с Путиным – вообще единственная реально крутая вещь, которую я сотворила за свою жизнь. По моей лично шкале – девять баллов из десяти.

Я открутила крышку и принялась пить воду с жадностью путника, добравшегося до оазиса в пустыне. Быстро допила воду, выбросила бутылку в мусорку и решительно направилась в сторону кафе. Зачем мне быть рядом с таким человеком, как Страхов? Потому что впервые я, кажется, нашла человека, который не врет в каких-то самых главных вопросах. А это многого стоит. Даже того, чтобы признать, что он прав – я оказалась не самой хорошей дочерью. И мне придется с этим жить.

Тяжелая стеклянная дверь подалась с трудом, пружина в механизме была тугой и почти неподъемной для такой крошечной девушки, как я. Внутри было прохладно, работал кондиционер, и повсюду царил мягкий полумрак. Официант, долговязый парень с длинными волосами, перетянутыми кожаной бечевкой, подошел ко мне и спросил, ждут ли меня. Я пожала плечами, прошла внутрь и прошерстила взглядом посетителей кафе. Страхов сидел или даже скорее полулежал на диване около окна, большого и затемненного. Он смотрел на меня и улыбался. Перед ним стоял чайник и две чашки. Он помахал мне рукой, приглашая присоединиться. Я нахмурилась и плюхнулась напротив него – нечего, хватит садиться рядом, сбивая меня с мыслей и тревожа мой душевный покой.

– Вы были уверены, что я пойду за вами, да? – хмуро спросила я.

– Да, конечно, – подтвердил он как ни в чем не бывало.

– Это было очевидно. Я же все еще хочу от вас это чертово интервью.

– Как всегда ищете рациональное объяснение? У меня его для вас нет, – он покачал головой и пододвинул ко мне чашку.

– Жаль, что его нет, – улыбнулась я. – С ним было бы проще.

– Что было бы проще? – спросил Ярослав с интересом.

– Итак, вы считаете, что я плохой журналист. И как же мы поступим тогда с интервью? – я ответила так, подумав, что не только он может отвечать вопросом на вопрос.

– У меня есть парочка идей, – заверил меня Страхов, не продолжая. Я потребовала пояснений, но он только засмеялся и сказал, что он сейчас слишком голоден, чтобы говорить о делах, и что он просит меня дать ему возможность собраться с мыслями.

– Вот уж не поверю, что вам нужно собираться с мыслями, – фыркнула я, осознав вдруг, что последние остатки энергии у меня давно растрачены и я тоже голодна как черт. Но нет, я не стану есть за счет Ярослава Страхова. Больше – ни за что. Я не стану есть у него с руки.

– Почему вы так думаете?

– У вас с мыслями все в порядке, – сердито буркнула я. – Это видно по всему.

– А если судить по тону, каким вы это сказали, у вас с мыслями полный швах, да? – Страхов протянул руку, взял меня за запястье, словно знал, как это меня деморализует и лишает способности нормально мыслить. В конце концов, он не только (и не столько) целитель для меня, сколько загорелый бог с невыносимым стилем общения. Он вложил мне в ладонь чашку.

– Пейте. И имейте в виду, что в этом кафе подают очень неплохой плов с сухофруктами. Они тут вегетарианцы. Вы любите индийскую кухню? Я очень ее полюбил, когда был в Индии.

– Вы были в Индии? – вытаращилась я. – Когда?

– Определенно после того, как я покинул монастырь. Ведь если бы я был там до этого, я бы не мог об этом помнить, верно? – Страхов отпустил мою ладонь. – Так что вам заказать?

– Я не голодна! – фальшиво воскликнула я и невольно облизнулась. Страхов покачал головой.

– Вы отказываетесь разделить со мной трапезу? – и он посмотрел на меня взглядом Иисуса Христа, умоляющего преломить с ним хлеба. Через минуту Страхов сделал заказ, а я сделала глоток чего-то невероятно ароматного, пахнущего травами и свежестью. Терпкий напиток (явно не обошлось без имбиря) обжег мне горло, и я закашлялась. Страхов протянул мне салфетку и подождал, пока я приду в себя. Я вообще понятия не имела о существовании ни таких напитков, ни таких мест с ярко выраженной вегетарианской тематикой. Я-то обычно ходила в «Макдоналдс», где есть хороший Интернет и можно раздобыть розетку для ноутбука. В крайнем случае, какая-нибудь «Шоколадница», но там хуже, там ходят злые официанты и хотят, чтобы ты чего-нибудь обязательно заказывала.

Тут же приглушенный свет, тихая индуистская музыка, и все стены украшены картинами и обиты разрисованным шелком. Тяжелые темные столы, диваны с множеством подушек, где скорее лежишь, чем сидишь. На столах и подоконниках разбросаны книги. В таком месте можно жить.

– Так что это за идеи?

– Знаете, что, Василиса? – он словно вертел мое имя на языке, как сладкую конфету. – Дело в том, что меня пригласили поучаствовать в одном шоу на телевидении. Я поначалу был уверен, что не стоит соглашаться, – Страхов пожал плечами и вздохнул. – В таких вещах обычно нет никакого смысла.

– Шоу? Какое шоу?

– О, шоу самое обычное. Одно из многих, которые сейчас множатся, как грибы после дождя, – об экстрасенсах, про экстрасенсов и ради того, чтобы пустить пыль в глаза наивных зрителей.

– Вы отзываетесь о шоу не слишком лестно, – удивилась я.

– Это потому, что я их действительно презираю. Все это – сплошной вздор и фиглярство.

– И никаких реальных чудес? – уточнила я. Шоу, о которых говорил Страхов, действительно в последние годы стали невероятно популярными. Их крутили почти на всех каналах. Людям постоянно что-то предсказывали, гадали, кое-где даже оказывали экстренную экстрасенсорную помощь.

– Реальных чудес? – Страхов задумчиво посмотрел на меня, словно решал, стоит или не стоит говорить мне о чем-то. – Скажите, Василиса, а что вы сама думаете об этих чудесах?

– Я?

– Да, вы. Не торопитесь, подумайте. Мне важно понять, что вы думаете на самом деле, раз уж я хочу взять вас туда с собой.

– Вы хотите взять меня! – тут же вытаращилась я, пытаясь охватить мыслью все последствия такой идеи. Долго ли продлится шоу? Часто ли я буду видеться со Страховым? В качестве кого я там буду? Смогу ли я стать ближе к нему? Почему вообще это для меня важно?

– Ну вот, теперь вы окончательно утратили способность думать адекватно, – Страхов отпрянул от меня, откинулся на диван и нахмурился. – Вы даже забыли, о чем я вас спросил. Нужно было потом вам сказать.

– Подождите! Что я думаю о чудесах?

– Нет, Василиса, – покачал головой он. – Что вы думаете о чудесах в телевизоре?

– О, я думаю, что там должны быть почти все шарлатаны. Уверена, настоящих-то целителей и экстрасенсов очень немного. И вряд ли они станут участвовать в таком шоу. Им-то это зачем?

– Интересное мнение. Тогда позвольте спросить, что вы думаете обо мне, Василиса? Считаете ли вы меня тем самым, настоящим целителем? – вкрадчиво продолжал он. – Не спешите с ответом и не бойтесь ранить мои чувства. Так как?

– Думаю, что вы – настоящий, – пробормотала я после долгой паузы. Удивленное лицо Страхова показало мне, что он ждал другого ответа.

– Вы уверены?

– О, нет. Я не уверена, – заверила его я. – Но то, что вы делаете, то, как вы все знаете… Даже то, чего я сама не знаю о себе. Я понятия не имею, как еще это объяснить.

– Хорошо, – коротко бросил Страхов и замолчал. Он взял со стола маленькую свечку, горящую трепещущим светом, поднес ее к глазам и принялся смотреть в огонь. Я почувствовала странную волну тепла, струящегося от Ярослава Страхова. Волну такую густую и материальную, что ее никак нельзя было объяснить тонким огнем свечи.

– Я чувствую что-то, – сказала я. Страхов только кивнул.

– Значит, вы решили все же пойти на шоу? – продолжила за него я. Он поставил свечку на место и с видимым усилием оторвал от нее взгляд.

– Да, решил. Только с одним условием, если мы с вами будем там вместе, – заявил он и широко улыбнулся. – Тогда в этом появится определенный смысл, да.

– Но почему со мной? – буквально остолбенела я. – Что я-то буду там делать?

– Вы будете писать обо мне, – сообщил мне он. Официантка поставила перед нами плов в большой миске и выдала по пиале. Страхов проигнорировал мое замешательство, взял мою пиалу и принялся накладывать туда плов, расхваливая попутно его вкусовые, энергетические и целебные качества.

– Писать? – переспросила я. – Но это же не интервью.

– Мне был знак. Я должен пойти туда, я чувствую. И вы должны быть там, чтобы показать людям разницу.

– Между чем и чем?

– А как вы сами думаете?

– Между ними и вами? – Страхов выразительно посмотрел на меня.

– Согласитесь, Василиса, сейчас какое-то невероятное цунами экстрасенсов, большая часть которых в прошлом – безработные эмигранты из стран СНГ и гастарбайтеры. Они калечат людям судьбы, просто страшно смотреть. Настоящих-то ведь очень мало, в этом вы правы.

– Это точно, – согласилась я. – Я ни одного не видела до знакомства с вами.

– Вы верите мне, Василиса? – спросил он, на этот раз всерьез. И не стал ждать ответа, так как он и так его знал, он был написан на моем лице. – Хорошо, это хорошо. Вы напишете статью, нет, цикл статей. И не только обо мне, а о ясновидении в целом. Мы с вами сделаем это вместе.

– Вместе? – Я вслушалась в то, как звучит это слово. Вокруг нас разлетался аромат благовония (надо, кстати, такой в нашей коммуналке пожечь). Я представила, как буду приходить и каждый день смотреть на Страхова.

– Да, вместе. Вы и я, – Страхов отвел глаза и принялся за свой плов. Я вздохнула и попробовала сосредоточиться. О боже мой, конечно, я туда пойду. И не для статей и разоблачений, а только для того, чтобы быть рядом с ним. Что я скажу Пашке? Плевать.

– А разве они меня пустят? – поинтересовалась я. – Зачем им журналист на площадке, если они там всех обманывают?

– Мы представим вас, Василиса, как мою личную помощницу. Как вам такая идея? – он улыбнулся и взмахнул рукой. Щелкнул костяшками длинных тонких пальцев, и официант тут же принес нам десертное меню.

– Идея хорошая. Мне нравится, – кивнула я.

– Приключение, да? – Он склонился вперед, протянул руку и взял меня за подбородок. Это было так неожиданно, что я ахнула, а он приблизил свое лицо к моему и остановился буквально в нескольких сантиметрах. Он просто смотрел на меня, а я в ужасе вытаращилась на него, подумав невольно и безо всяких причин, что он меня сейчас поцелует. Это было бы так странно, так неуместно и все же, так… любопытно. Но он этого не сделал. – Не боитесь, Василиса?

– Вы забываете, что говорите с журналисткой, которая взяла интервью у Путина! – ответила я.

– Ах да, простите, – Страхов теперь паясничал. – В таком случае, примите мои поздравления. И будьте готовы ехать на прослушивание завтра.

– Прямо завтра?

– Да. Я уже давно получил это приглашение. Так вы сможете вырваться?

– Да, смогу. То есть думаю, что смогу. Нужно посмотреть на расписание. – Я бормотала это, думая, что только один вероятный сценарий может меня остановить – если меня арестуют за выходку в Твери. Страхов только покачал головой и хмыкнул.

– Не надо. Вы забыли? Я все про вас знаю, не надо игр, прошу, – бросил он, затем встал.

– Хорошо, обойдемся без игр, – улыбнулась я.

– И еще, Василиса, – Страхов стоял в проходе и серьезно смотрел на меня. Как быстро меняется выражение его лица. – О вашей маме.

– Не надо, – прошептала я.

– Надо. Вы должны понимать, что независимо от того, приехали бы вы к ней тогда или нет, она бы все равно умерла. Начинайте ценить то, что она была, потому что заливать слезами то, что вам неподвластно, просто нет смысла. Ведь вы же любили ее?

– Очень! – тихо прошептала я.

– Ваше чувство вины мешает вам продолжать ее любить сейчас. А это просто несправедливо, не считаете? – сказал он и вышел. Ушел, не оглядываясь, оставив меня в одиночестве перебирать все, сказанное им. Я никогда не думала об этом в таком ракурсе. Я даже альбом с нашими семейными фотографиями запрятала подальше, потому что, как только видела ее лицо, сразу начинала плакать и думать о том, какая я была ужасная дочь. Мне захотелось вдруг встать и немедленно отправиться домой, чтобы не спеша пересмотреть наши с мамой старые фотографии. Одна только мысль остановила меня, что дома будет Пашка, видеть которого мне почему-то совсем не хотелось.

Глава 9

Когда мы подъехали, прослушивания еще не начались, но, несмотря на ранний час, около здания собралась большая толпа. Алюминиевые ограждения рассекали людской поток на две части, что было сделано с умыслом, как я поняла чуть позже. Так же как и то, что я встала не в тот поток. Нашу часть запустили позже, мы пошли вторым номером, и мне пришлось простоять больше четырех часов, прежде чем наш ручеек начал двигаться вперед. Когда толпа приблизилась почти вплотную к дверям здания, я набрала номер Страхова. Он пришел, довольный и сияющий. Склоки и пересуды, неминуемо охватившие людей в очереди, не коснулись его. У меня же было четыре часа, чтобы посмотреть на экстрасенсов в природных, так сказать, условиях. Все эти люди, предполагается, обладают какой-то волшебной силой. Все они – ясновидящие. Большая часть из них спокойно ждала, со знанием дела комментируя происходящее. Попадались и откровенные хамы. Я старательно фиксировала в памяти их лица, слова, жесты, костюмы. Пригодится для статьи.

– Проходим! – поторопил нас очередной администратор. Страхов взял меня под локоть и провел внутрь.

Проверка была более чем строгой. Людей обыскали, просветили рентгеном – у них вполне были причины опасаться терактов. И потом, некоторые из ясновидцев были, мягко говоря, неадекватны. Им самим бы не помешала помощь специалиста, но такое уж тут было место, такое уж это было мероприятие. Любые мании величия, любые наполеоновские заявления тут принимались на веру. Презумпция сверхспособностей. Но телефоны и прочие, что называется, гаджеты отобрали на входе. Одна довольно приличная на вид женщина, чем-то похожая на нашу преподшу по социологии, была изловлена и изгнана с испытания за использование крошечного переговорного устройства в своем ухе.

– Зачем ей «жучок», интересно? – удивилась я. Ярослав вгляделся в лицо женщины, которая стояла теперь по ту сторону ограждения и металлоискателя и с кем-то оживленно спорила по телефону.

– У нее кто-то есть. Кто-то, кто был в составе прошлой группы. Она надеялась узнать у него правильный ответ.

– Хороша ясновидящая, – я только покачала головой. Все это до смешного напоминало то, как нас в свое время допускали до вступительных экзаменов, где каждый, кто был не уверен в себе, стремился протащить шпаргалку. Пашкин будущий сосед Витька, к примеру, смог протащить электронный словарь с функцией Bluetooth и, соединившись с друзьями на свободе, через окно блокнота высылал вопросы и получал правильные ответы.

Мой Ярослав планшета от проверяющих не скрыл, но расставался с ним мучительно, так как везде и всегда привык ходить с ним. Привык к нему как к продолжению своей руки. Забавно, как неизбывная мужская страсть до свежих новостей не миновала даже целителя Страхова. Да и другие экстрасенсы тосковали без приборов, соединяющих их с бесконечным миром мнений, сообщений и коротких роликов. Мы все разучились скучать.

Зал был большой и закругленный, с небольшими окнами странной, неправильной формы. Здание – старым, дореволюционным, а стены – толстыми, с местами отваливающейся штукатуркой. Помещение было заставлено стульями, около стены стояли столы с водой и пустыми мисками из-под печенья и баранок. Этот зал был призван аккумулировать экстрасенсов для следующей съемки. Всего за один заход обрабатывались человек тридцать. Две группы прошли перед нами, а потом что-то случилось, и процесс застопорился. Люди ругались и ворчали, провизия в виде печенюшек и баранок закончилась, как и вода в кулере. В аудитории не происходило ровным счетом ничего, но зачем-то по углам стояли массивные стойки с тяжелыми профессиональными камерами, рядом с которыми в каком-то анабиозе пребывали операторы. Молодые парни в свободной одежде спали, стоя около камер и глядя невидящим взглядом в объективы. Они почти не подавали никаких признаков жизни, но отмирали, когда в зал заходил кто-то из администраторов. Все это – очереди, ожидания, съемки скучающих людей – велось для того, чтобы потом включить в эфир буквально на несколько минут. Отборочный тур.

Люди в зале сидели самые разные. Я старательно отмечала их характерные особенности, пытаясь разделить на группы, понять, чем они отличаются от других. Самым интересным было попробовать угадать, кто из них настоящий, подлинный, а кто – фальшивка. На вид это было невозможно определить. Кто-то мучился от жары в деловом костюме и галстуке, напоминая больше менеджера из банка, а не экстрасенса, кто-то, напротив, столь явно выпячивал свою загадочность и особенность, что смотрелся нелепо и скорее нездорово, чем волшебно. Лысый дядька с чучелом совы в руках – Гарри Поттер приехал и к нам? После стольких лет? Смешная черноволосая женщина, очень костлявая, намалевала такие черные тени над и под глазами, что хотелось пойти и умыть ее хорошенько. Или выделить ей плащ и косу – играть роль смерти в сериалах.

Кто-то нервничал, кто-то демонстративно шептал что-то себе под нос. То ли молился, то ли шаманил, то ли проводил какой-то иной, только ему одному ведомый ритуал. Старушка с так называемыми рамками в руках боялась, кажется, что у нее украдут ее большую хозяйственную сумку. Она сидела, вцепившись в нее, и стреляла недобрым, обеспокоенным взглядом по сторонам.

Ярослав сидел рядом со мной, бежевые шорты с кучей карманов, плетеные сандалии, оранжевая футболка с надписью – каким-то руническим символом. Он смотрелся до нелепости нормально среди людей, окружавших нас. Около его ног был небрежно брошен рюкзак. Ярослав почувствовал мой взгляд, обернулся и склонился ко мне.

– О чем вы думаете, Василиса? У вас такой вид, будто вы пытаетесь формулу мироздания открыть, – он улыбнулся и протянул мне жвачку, вечную мятную жвачку, которую он жевал постоянно.

– Это вряд ли. Я думала о том, что здесь слишком много людей. Слишком много экстрасенсов. Их просто не может быть столько.

– Большая часть этих людей просто использует любой шанс попасть в объектив камер, привлечь к себе внимание. Разве это не ясно?

– Они совсем ничего не могут? Но ведь их разоблачат! – Страхов молча оглядел аудиторию. Потом пожал плечами.

– Любой человек может хоть что-то. Большинство проживает всю жизнь, даже не зная, на что они способны. Но что делать, если ты сам не веришь в себя? Кто же тогда в тебя поверит!

– А вы, Ярослав, знаете, кто тут настоящий? Можете их отличить? – спросила я, не сдержавшись. Ярослав хитро прищурился и улыбнулся.

– Я вам скажу, если вы согласитесь перейти на «ты». А то для моей помощницы у нас с вами слишком формальные отношения. Ну, что скажете? Пойдете на такую крайность?

– Надо подумать, – я склонила голову набок и тоже прищурилась. – Так ты мне укажешь на тех, кто тут истинный волшебник?

– Нет иного истинного бога, кроме меня, – пробормотал он, цитируя Библию, а потом прикоснулся к моему запястью. – Смотри внимательно.

– Куда? – Я сосредоточилась, а Страхов склонился еще ближе ко мне. Он отодвинул прядь моих волос назад и почти коснулся губами моего уха. – Смотри прямо на них. Что ты видишь?

– Вижу людей, которые отчаянно хотят победить, – предположила я.

– О нет, – усмехнулся Страхов. – Посмотри на их испуганные лица, на их вспотевшие лбы. Они мучительно боятся того, что их просто выгонят отсюда. Победить они даже не мечтают. Они просто хотят попасть в «ящик». Раздумывают, чем бы эдаким очаровать продюсеров.

– Как дедуля с совой? – спросила я шепотом.

– Да. И как вон та девушка в этом странном сарафане. – Сарафан действительно был необычным. Длинный, в пол, из очень грубого сукна. Скорее даже из мешковины, он выглядел так, словно был позаимствован из краеведческого музея.

– Она уповает на народность и этнос, – кивнула я.

– Верно. Зачем приходить в таком сарафане, если ты хочешь лечить людей или предсказывать будущее? Она показывает, что будет хороша в шоу. А что насчет мужчины в костюме?

– Он серьезен. Серьезен и сосредоточен, – прикинула я. – Человек занимается серьезным делом.

– Да, так и хочет показать – я исполнен собственной важности.

– И что? Это плохо? Разве это означает, что он не экстрасенс? – удивилась я, повернувшись. Ярослав посмотрел на меня, как кот на мышь.

– Я этого не говорил. Возможно, он и сам верит в то, что он – экстрасенс, – продолжил Страхов, не сводя с меня взгляда. – Возможно, в его жизни случались вещи, странные вещи, которые говорили ему: ты можешь то, чего не могут другие. Возможно, он что-то предчувствовал, прочитал чью-то мысль – и уверовал. Однако этого недостаточно. Много людей путают экстрасенсорику с теорией вероятностей.

– С теорией вероятностей? – такое заявление было для меня неожиданностью.

– Или с интуицией, – добавил Страхов.

– Но… Разве это не одно и то же? Интуиция и ясновидение, разве не один у них корень? – спросила я. Ярослав улыбнулся мне так, как улыбаются несмышленому ребенку, задающему смешные вопросы о том, почему нельзя откусить кусок у луны, висящей в небе так близко.

– Интуиция есть у всех, и в ней нет ничего сверхъестественного. Даже наука не опровергает интуицию, а изучает ее. Корень интуиции не снаружи – в информационном поле или космическом пространстве, – а внутри человеческого мозга. Интуиция – это тот же анализ, дорогая ты моя Василиса, – он поставил особый акцент на местоимении «ты». – Подсознательный анализ, который в свое время помогал нашим древним предкам чувствовать, когда нужно бежать, чтобы не попасться в лапы к тигру. Сегодня тот же анализ помогает нам предчувствовать, через сколько минут придет автобус или стоит ли опасаться взбучки от начальства. Вот только случается такое, и человек подскакивает на месте и кричит: я ясновидящий! Я заранее знал, я увидел, я сверхестественен, я круче и лучше, чем вы.

– Это как раз понятно, – пробормотала я. – Вот я, к примеру, ходила к начальнику, чтобы получить… м-м-м… повышение. – Я забыла, что Страхову не стоит знать о моем плачевном внештатном положении в «Новой Первой». – И я буквально чувствовала, что это ничем хорошим не кончится. То есть я могла бы даже не ходить.

– Ты получила повышение? – заинтересовался Страхов.

– Нет.

– Твое сознание еще до того, как ты пересекла порог, знало, что шансов у тебя нет. Оно проанализировало всю существующую ситуацию, понимаешь? Проанализировало даже те факторы, которые ты не знаешь и не можешь учитывать сознательно. Факторы типа температуры или сухости воздуха, дня недели, статистики настроений твоего начальника. Подсознание владеет куда более хорошо наполненной базой данных.

– Но ведь часто такие предчувствия обманывают, – возразила я.

– Не так уж и часто, если их правильно читать. И в основном из-за ошибки в данных или из-за их недостоверности. Хорошо, Василиса, довольно о твоем повышении. Скажи мне теперь, кто тут, в этом зале, является, по твоему мнению, истинным целителем? Настоящим экстрасенсом. Попробуй, почувствуй это. – Страхов взял мою руку, совсем как тогда, когда я сидела на полу в зале его эзотерического центра, и принялся водить ею, словно пытаясь помочь мне считать информацию с людей вокруг. Я подумала, что теперь мы, наверное, очень неплохо сочетаемся со всеми этими людьми, пляшущими, шепчущими, закатывающими глаза.

– Я не знаю.

– Знаешь. Расслабься и пусть придет ответ. Пусть он будет любым. Первое, что придет в голову. – Я закрыла глаза и попыталась погрузиться в измененное сознание, открыть границы. Присутствие Ярослава рядом придавало мне сил, которых я никогда раньше не чувствовала. Но вдруг что-то изменилось. Ярослав положил мою ладонь на колено, убрал руку и встал. Я встрепенулась и увидела, что в зал зашли администраторы. Наконец-то.

– Администраторы, наверное, поменяли для нас задание, – весело сказал Страхов. – Из-за этой женщины с «жучком». Поэтому так долго и было. На всякий пожарный. Теперь уж точно никто не сможет мухлевать.

– Скоро начнем? – раздался гул уставшей от долгого безделья толпы. – Воды-то хоть дайте. Кулер-то закончился.

– Воду сейчас принесут, – заверили нас администраторы, после чего один из них подозвал к себе операторов и принялся о чем-то шушукаться с ними. Какой-то долговязый парень с чересчур длинными волосами, очень по-женски собранными в хвост, занес в зал большую бутыль с водой и высыпал в миски несколько пакетов печенья и сушек.

– Ты будешь что-нибудь? – спросил Страхов. Я кивнула, и тогда он встал, взял со стола пластиковую тарелку и принес мне горсть печений и стакан воды. Операторы наконец закончили разговаривать, а администратор повернулся к нам:

– Испытания начнутся очень скоро. Нам просто надо аппаратуру перенастраивать, придется потерпеть.

– А как же мы? – спросила бабуся с рамками и хозяйственной сумкой. – Мы тоже теряем настрой. Это же тонкие энергии, мы не можем сидеть тут и терять силы.

– Через минуту начнем, – заверила администраторша. Я запихнула в рот несколько печенек-циферок и, еще не успев дожевать, вдруг поняла: да, я знаю, кто тут настоящий. По крайней мере, один-то экстрасенс тут есть. Сам Ярослав.

– Ты! – пробормотала я с еще набитым ртом.

– Что – я? – обернулся он с улыбкой.

– Ты – настоящий. Среди них всех.

– Гхм, – хмыкнул он. – Ты уверена?

– Да. Может, тут и есть еще кто-то. Но я уверена, что им повезло, что ты вообще сюда пришел. Ты можешь оказаться единственным настоящим волшебником во всем шоу.

– Ну, это же шоу. Здесь много волшебников и не надо, – пожал плечами Страхов и подцепил еще печенюшку. В этот момент администратор попросил экстрасенсов пройти в другой зал.

– А мы? – растерялась я.

– А сопровождающих просим пройти вот в эту дверь, – пояснил администратор. Остальных было не так много, всего семь или восемь человек, так как большая часть кандидатов приехали поодиночке. Я было расстроилась из-за того, что ничего не увижу. Ведь испытание – это и есть самое интересное. По телевизору мы видим уже окончательный материал, монтаж из миллионов моментов, где выбраны только те, что устраивают владельцев шоу. Поэтому-то и хотелось посмотреть, как происходит сам процесс. По-настоящему, так сказать.

Оказалось, что сопровождающих не выгоняли на улицу. Напротив, нам было предложено наблюдать за происходящим.

– Чтобы все было по-честному, – заверила нас администраторша.

Я, признаться, была удивлена этим. Передачи такого плана всегда казались мне изначальной постановкой, надувательством. Стремление делать все «по-честному» было, мягко говоря, малопонятным. Но факт остается фактом, мы прошли в небольшое помещение, где стояло два больших пластиковых экрана. На одном из них мы могли свободно наблюдать за комнатой, где на расставленных рядами белоснежных стульях сидели экстрасенсы. Белоснежное помещение с такими же белоснежными стульями казалось кабиной космического корабля из фильма Стенли Кубрика. Пассажиры-экстрасенсы готовились к взлету и путешествию по безвоздушному пространству. Около одной стены установлена высокая белоснежная ширма – футуристический пластик с подсветкой по краям смотрелся стерильным и каким-то даже хирургически идеальным. Люди в такой комнате тоже должны были бы ходить в белоснежных скафандрах из невероятного биоматериала, но люди, сидевшие в зале, остались прежними, и теперь цветными пятнами выделялись на белоснежном фоне зала.

Большая часть экстрасенсов смотрели, не отрываясь, на ширму из белоснежного пластика, видимо, стараясь разрушить преграду, разделявшую их с тем, что происходило за ней. Дедуля разговаривал о чем-то со своей совой, бабуля с рамками сидела с самого края в первом ряду и, кажется, пыталась подглядеть за край ширмы за тем, что она должна была бы угадать. Или скорее, применяя соответствующую терминологию, узреть внутренним видением. Видеть она не хотела, она вытягивала шею и пыталась изогнуться с такой наивностью, что это выглядело и смешно, и жалко.

Второй экран показывал нам то, что все эти люди должны угадать, давая нам неоспоримое преимущество зрителя. Вторая часть помещения была такой же белоснежной, с высокой белой тумбой посредине. Из-за того, что все вокруг было таким ослепительно-белым, тумба тоже как бы скрывалась и исчезала на общем фоне, и то, что стояло на ней, казалось почти висящим в воздухе. Это был небольшой стеклянный аквариум с одной-единственной золотой рыбкой. Поскольку аквариум и вода тоже были идеально прозрачными, без водорослей и прочих атрибутов подводной жизни, ощущение создавалось запредельное. Одна маленькая золотая рыбка, практически висящая в воздухе. Вот что должны были угадать экстрасенсы.

– Вы уже подписывали соглашение о конфиденциальности? – спросила нас все та же администраторша, работавшая с нами в зале. Я замотала головой, и мне тут же было предложено присесть и подписать бумагу, которая обязывала меня держать все происходящее в тайне. Я спросила, что же, я не смогу даже друзьям рассказывать?

– Можете говорить, что хотите и кому хотите, в частной беседе, – заверила меня она. – Но не публично, и вы не можете использовать фото и видео, сделанные на программе.

– Так у нас же и фотоаппараты отобрали! – возмутилась одна из сопровождающих. Администраторша пожала плечами и ушла. Я же загрустила. Как же я выполню свое обещание, данное Страхову? Если он узнает, что тут запрещено описывать даже собственный опыт, то смысл моего пребывания тут будет утрачен, и я… лишусь возможности его видеть?

– О, смотрите! – воскликнул кто-то из сидящих со мной. – Первый пошел.

Все обернулись на первый экран. Действительно, к белоснежной стене подошел мужчина в костюме, у которого не было болельщиков по ту сторону стены, среди нас. Поэтому никто из моих, так сказать, коллег не стал стесняться в выражениях.

– Сейчас будет нести пургу, – уверенно сказала женщина в красном свитере и почему-то посмотрела на меня.

– Вы что, тоже экстрасенс? – поинтересовалась я. Женщина фыркнула, косясь на то, как мужчина в костюме совершает пассы руками, пытаясь проникнуть силой мысли сквозь преграду.

– А нам будет слышно? – спросил парнишка, весь в черном, который пришел сюда вместе со своей девушкой-колдуньей, которой он очень гордился.

– Ну что он все пляшет? Знаешь – говори, не знаешь – проваливай, – возмутилась женщина, но мужчина, кажется, уже получил то, чего хотел, так как он перестал размахивать ладонями и остановился в левой части экрана, около края стены.

– Что же за стеной? – спросила его девушка-ведущая. Оператор взял крупный взгляд мужчины. Уверенно и спокойно тот кивнул и с чувством собственного достоинства сказал:

– За стеной находится одушевленный предмет! – и внимательно посмотрел на ведущую. Ведущая с невозмутимым выражением лица попросила продолжать. Я присмотрелась повнимательнее. Все сидящие сейчас в том зале, за исключением, пожалуй, женщины-смерти и Страхова, тоже впились взглядом в ведущую, пытаясь определить ее личную реакцию на заявление мужчины в пиджаке.

– Ну, это пальцем в небо! – хмыкнул парнишка.

– Именно! – поддержала его женщина в свитере. – Тоже мне ясновидящий. За стеной либо что-то живое, либо мертвое, верно? В смысле, неодушевленное.

– Если так смотреть на вещи, – тихо пробормотала я, – за стеной есть и то, и другое.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула женщина, но потом повернулась к экрану, подумала немного и кивнула. Парнишка тоже ухмыльнулся.

– Действительно, там и рыбка, и аквариум, – согласился он.

– Ну, я думаю, что им нужно отгадывать именно рыбку, – фыркнула женщина. Я пожала плечами. Мужчина продолжал. Не получив поддержки от ведущей, он замешкался, принялся суетиться и объяснять, что за стеной он чувствует биение пульса, но потом договорился до того, что назвал возраст рыбки – около тридцати пяти лет.

– Слушайте, а у рыб вообще есть пульс? – рассмеялась женщина, но мужчина уже ушел, и нашему острокритическому взору был представлен следующий участник, который заявил, что он, в принципе, не согласен с предыдущим выступающим. За стеной неодушевленный предмет, а точнее – велосипед. Затем через несколько минут в белоснежную комнату с рыбкой зашел оператор с камерой на плече. Он пристроился так, чтобы через его объектив было видно дверь. Участники заходили в комнату по одному, оператор снимал их лица в тот самый момент, когда они видели аквариум и рыбку. Участники заходили в комнату с надеждой, а выходили расстроенными. Кто-то давал объяснения, отчего была совершена ошибка. Стена экранировала, или это было следствием длительного ожидания в другом зале, или звезды не так легли, но было видно, что участники расстроены и ни в чем не считают себя виноватыми. Кому-то удалось сказать, что за стеной животное, что с определенной натяжкой можно было засчитать как правильный ответ.

Один из пришедших ясновидящих сказал, что видит воду, а когда увидел аквариум, праздновал это попадание как огромную победу. Лично мне она таковой не показалась, так как он ведь не угадал целой картинки. Если я, предположим, ясновидящий и смотрю за стену, я должна видеть все, или какая польза от таких видений? Что было бы, если бы рентген видел только часть скелета, размазанно, неточно и не каждый раз? Грош цена была бы такому оборудованию. Но умение видеть сквозь стены не предполагает никакой точности, это я усвоила точно, слушая ответы и оправдания одного участника за другим.

– Это было подстроено! – сообщил возмущенный старичок с совой, назвавший в качестве объекта за ширмой танцовщицу. Он даже описал полуобнаженное молодое тело, но, когда увидел аквариум, тут же сориентировался и сказал, что случившееся с ним – результат так называемой наводки, что в одном из помещений рядом (или снизу, сверху, через дорогу) кто-то репетирует танец, который и увиделся ему, старику.

– Я никогда не ошибаюсь, – заявил он перед выходом. Слова его звучали уверенно, но для нас неубедительно. Женщина в красном свитере сидела теперь еще и с красным от злости лицом. Ее спутник, на которого она возлагала большие надежды, почему-то решил воспользоваться одной из версий, предложенных до него. Скорее всего, мужчина пострадал в попытках вычислить так называемых «своих», в существование которых тут многие верили. «Свой» обязательно назовет верный ответ, просто потому, что он его знает. Вычисли его – и ты в дамках. Главное – не ошибиться.

Пока шла подготовка, спутник женщины в красном внимательнейшим образом наблюдал за всеми, прошедшими вперед, анализировал их ответы, их необычность, реакцию ведущей, а также внешний вид и манеру держаться. В итоге он заявил, что за стеной действительно велосипед, но не взрослый, а поменьше. Ведущая насмешливо переспросила, что такое – взрослый велосипед и к какому возрасту особь велосипеда достигает половой зрелости.

– Велосипед для детей, трехколесный, – пояснил он обиженно. Женщина в красном вскочила и принялась возмущенно объяснять нам, что ведущая не имеет права так разговаривать, что таким образом она специально «сбивает» экстрасенса.

– А вы-то с кем пришли? – спросил у меня парнишка. Его девушка-колдунья на удивление неплохо «отстрелялась», предложив версию с чем-то маленьким и холодным. Она, правда, предположила, что это медальон. Но, в принципе, она была близка. Нет, не близка, конечно же. Но хотя бы теоретически не настолько далека, как остальные.

– Вот с ним, – я ткнула пальцем в Ярослава Страхова, сидящего в расслабленной позе на заднем ряду.

– А чего же он не выходит? – удивилась женщина. – Боится?

– Я не знаю, – совершенно искренне ответила я. – Может быть, готовится?

– Что-то не похоже. Скорее, он спит! – фыркнула она, и Страхов, словно бы мог услышать ее слова, посмотрел в камеру, приподнялся и встал. Небрежной походкой он пересек зал и встал перед стеной. Ведущая заулыбалась и поправила платье – обычная реакция молодых женщин на приближение грациозного красавца Страхова. Да, подумала я, даже если он сейчас «слажает», они все равно должны взять его в шоу, если, конечно, они не полные идиоты. Женская аудитория им тогда обеспечена.

– Ну что же? – спросила ведущая, следя за Ярославом. Он подошел к стене и на секунду закрыл глаза. Ведущая склонила голову набок и спросила его, что он чувствует, не устал ли, не подозревает ли каких-нибудь наводок – вопросы, явно продиктованные реакцией предыдущих участников на их провалы. И тут Страхов рассмеялся.

– Наводок? Нет, все в порядке, – заверил ее он.

– Тогда мы можем начинать? – спросила ведущая. – Ваше имя?

– Я – целитель Страхов, – проговорил он, глядя прямо в камеру и, таким образом, прямо на меня. И, конечно, на всех, кто был в комнате вместе со мной.

– Вы лечите страхи? – уточнила ведущая. Ярослав скромно улыбнулся.

– Могу лечить страхи, я же целитель. Лечу людей от многого. Но Страхов – это моя фамилия.

– Ага. Я вижу, вы пришли без дополнительного оборудования? – заметила она. – Почему? Мы разрешаем считывать информацию любым удобным для экстрасенса способом. Кроме, разве что, приборов ночного видения и рентгена, – тут ведущая рассмеялась.

– О, это мне не нужно. Я, как вы видите, без рамок, без совы и даже без ветровки, о чем, сидя тут у вас, уже много раз пожалел. Холодно, кондиционеры у вас тут зверские.

– Холодно? Но вы не считаете, что это может вам помешать? – уцепилась ведущая. Ее, как и меня, уже утомили бесконечные оправдания экстрасенсов в неудачах, и она заранее подкладывала себе соломку.

– Нет, не может. Зато это может вызвать простуду, – улыбнулся он краешками губ. – Ну что ж, я могу начинать?

– Да, пожалуйста, – кивнула она и сделала шаг назад. Страхов же остался стоять там же, где и был до этого. Он только сцепил пальцы рук, сделал замок и еще – снова закрыл глаза. Сколько он так стоял, я не знаю. Минуту или две. Может, три. Ярослав не двигался, только было видно, как от глубоких равномерных вдохов вздымается его грудь. Затем он открыл глаза.

– Ну что же? – ведущая была нетороплива.

– Я чувствую воду, – произнес он, и женщина в красном свитере рядом со мной радостно вскрикнула:

– Про воду уже говорили!

– И что? – возразил ей парнишка. – Зато он прав.

– Она комнатной температуры, – неожиданно заявил Страхов. Ведущая молчала, ждала продолжения. Вода за стеной была, и именно комнатной температуры.

– Я вижу пустоту. Словно что-то плавает в невесомости.

– Да? – удивилась ведущая, на этот раз по-настоящему. – Как это?

– Я вижу огонь.

– Огонь? – переспросила ведущая. – Что-то горит?

– Нет, – поправился Страхов. – Я вижу цвет огня. Цвет золота.

– Ничего себе! – воскликнули болтушки за моей спиной. Я замерла, не желая пропустить ни одного звука, ни одного жеста. Женщина в свитере и парнишка тоже прилипли к экрану, все остальные затихли, хотя до этого болтали о чем-то, утратив интерес к происходящему, как только «их» люди покинули залу. Я увидела, как Страхов вдохнул полной грудью.

– Это не животное, но это живое.

– Это не человек? – уточнила ведущая.

– Точно не человек. Не та стихия для человека, но это существо… Оно не из нашего мира. Я вижу рыбу. Это рыбка.

– Что? – вытаращилась на него ведущая. Страхов поморщился, как от сильной боли, и схватился за виски. Оператор взял крупным планом его лицо, красивые глаза, глядящие сквозь камеру.

– Это странно. Золотая рыбка, висящая в воздухе. Нет, не в воздухе. Висящая в воде.

– Да! – воскликнула я. – Да! Видали! О, да!

– Спасибо, проходите в эту дверь, – сказала ведущая, ощутимо пытаясь справиться с волнением. Женщина в красном потрясенно молчала, парнишка и другие поздравляли меня, а я смотрела на то, как Страхов заходит в комнату с рыбкой, смотрит на нее спокойным, даже философским взглядом.

– Что он сказал? Что он говорит? – прокричала я, махнув рукой всем, чтобы замолчали. Страхов стоял и смотрел на рыбку, а оператор и ведущая смотрели на него самого как на странное, диковинное существо.

– Что вы можете сказать? Как вы это сделали? Ведь она действительно будто бы висит, – не могла больше сдерживаться ведущая.

– Два мира, – проговорил Страхов. – Границы нет.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовалась теперь уже не скрывающая потрясения ведущая.

– Вы меня простите, я сейчас должен уже идти, – сказал Страхов после долгой паузы. – Я не могу тут больше оставаться.

– Вы хотите сказать, это опасно для вас? Погружаться в такое информационное поле непросто?

– Непросто? – Страхов усмехнулся, но не стал отвечать. Просто пошел к дверям. Ведущая так и осталась стоять посреди комнаты. А я подумала – ага, значит, Ярослав Страхов не только мне не отвечает на самые интересные вопросы. Это у него в целом такая политика. Мне захотелось немедленно выйти из комнаты, поздравить его, сказать, что это было просто восхитительно, волшебно и что никто – никто, кроме него, не увидел рыбки. Но мне пришлось досидеть до конца. Надо ли говорить, что из семерых оставшихся в зале четверо, так или иначе, увидели воду, рыб разных форм и видов, а также одну медузу. Их ответы уже никто не принимал всерьез.

Глава 10

Согласно закону Мура, учитывая невероятные темпы роста и развития технологий, информация удваивается каждые два года. Ускоряется все: и скорость наращивания данных, и скорость их распространения среди народонаселения земли. Закон работает везде, кроме редакции «Новой Первой», в которой все происходит с точностью до наоборот. Информация распространяется среди служащих и руководителей редакции куда медленнее, чем во внешней среде. Особенно среди руководителей. О том, что за омерзительную каверзу я устроила, поправ все мыслимые и немыслимые законы, журналистскую этику и доверие людей, которые относились ко мне как к родной, – обо всем этом наш Игорь Борисович узнал с запозданием. Газета вышла и разошлась по рукам, вызвав немало шума и смеху, а наш главред жил спокойно и счастливо, потому что чукча не читатель, чукча – руководитель. Таким образом, он узнал обо всей этой истории самым наихудшим способом – от конкурентов.

Наш прямой конкурент – «Городские Вести», еще одна ежедневная газета с сомнительным тиражом и ежедневной битвой за рекламодателей, управлялась старым знакомым нашего Игоря Борисовича Владиславом Дробинским. Эти два титана газетопечатания знали друг друга еще со времен Советского Союза, частенько встречались в нерабочее время для совместного распития чего-нибудь покрепче, а конкуренция между ними была скорее дружеская. Дробинский позвонил, собственно, чтобы поздравить Игоря Борисовича с удачным пиар-ходом. Еще бы, одним махом привлечь внимание к газете не только со стороны читателей, но и со стороны других СМИ!

– Как тебе в голову пришло? – спросил Дробинский нашего Борисыча, и, естественно, буквально через несколько минут вопрос был переадресован мне как обладательнице той самой головы, в которую это все пришло. Свидетели рассказывали потом, что звонок Дробинского застал нашего главреда в коридоре, где он был буквально превращен в соляной столп. Онемевший и парализованный ужасом и паникой, он стоял посреди офиса, не в силах вымолвить ни звука. А как тут вымолвишь? Признаться, что ты впервые слышишь о том интересном факте, что твоя газета эксклюзивно интервьюировала Путина В.В., значило бы признать автоматическое фиаско по части управления и контроля в собственной же редакции. Стало быть, оставалось только признать тот факт, что скандальное интервью все же согласовывали с тобой. Тогда получается, что ты, человек политически не то что корректный, а буквально всей душою преданный и лишнего слова боящийся сказать, самолично разрешил эту то ли шутку, то ли политическую диверсию.

– Где эта чертова газета? – вскричал Игорь Борисович богатырским голосом, когда закончил тот мучительный для него разговор. Вскричал и выдохнул полной грудью, да так, что все бумаги на столе у Леночки разлетелись в разные стороны.

– Сейчас, минуточку! – пискнула она и, по ее же словам, испытала страстное желание меня уничтожить. Будь я рядом, меня бы начинили тротилом, подожгли и выбросили из окна. Но меня не было, и достать меня не имелось никакой возможности, ибо в тот самый момент я восседала в зале ожидания, окруженная колдунами и магами всех мастей и пошибов. Телефон мой мирно покоился в корзинке охраны среди сотен других технических приспособлений, что само по себе является волшебством. В нужное время мой телефон лежал в нужном месте, защищая меня от мощного цунами из грязи, негатива и ненависти со стороны Игоря Борисовича.

О том, как бушевала стихия, пока я отсиживалась в тишине и покое старинного здания и ела печенюшки в виде циферок, можно узнать из сообщений, оставленных моему ни в чем не повинному ящику для голосовых сообщений. Проверить его содержимое удалось только на следующий день, когда я уже приехала домой, полная впечатлений от увиденного в белоснежной комнате. Я продрала глаза, некоторое время прикидывала, не отложить ли контакт с внешним миром до того, как выпью чашечку кофе, но решила, что хватит засовывать голову в песок – пора быть храбрее.

Это была моя стратегическая ошибка. Я нажала на кнопку, чтобы прослушать сообщения, душа была переполнена восторгом и трепетом. Золотая рыбка все еще стояла перед глазами, и то, чему я стала свидетелем, казалось мне несоизмеримо важнее всего остального. Какая разница, кто и какое сообщение мне оставил? После двух дней тишины и спокойствия я совсем не была готова к тем восемнадцати сообщениям, что переполняли как мой ящик, так и душу нашего главреда.

«Ты уволена!» Это было первое, что он сказал, и тут же отключился. Наверно, он гаркнул эти два слова в трубку и тут же отшвырнул ее от себя, таращась в полном неверии на первую страницу своей драгоценной «Новой Первой». «Трудовые будни в Твери…» оставили кровавые раны на его сердце.

– Ты – что? – уставился на меня и на мой телефон Пашка, так как услышал сообщение главреда и мог лично оценить степень его ярости.

– Разве можно уволить кого-то, кто на тебя не работает? – спросила я, задумчиво теребя ремешок от чехла телефона. Включать следующее сообщение мне вдруг перехотелось.

– Я не понял, что случилось? Из-за чего? – Павлик смотрел на меня своими чистыми, только что умытыми и не готовыми к правде жизни глазами.

– Не знаю, – пожала плечами я. – У него ко мне какая-то личная неприязнь.

– Ничего подобного, – возмутился Паша. – Никогда у него никакой неприязни к тебе не было. Во всяком случае, не такой, чтобы вот ТАК орать.

– Ты сам на меня почти орешь, – решила обидеться я. – Откуда мне знать, какая вожжа ему под хвост попала.

– Давай послушаем еще. Может, получится разобраться. – Пашка выхватил у меня из рук телефон быстрее, чем мой еще спящий мозг смог сделать правильные выводы из язвительности его тона. Я никогда не отличалась хорошей реакцией, да и сил у меня по сравнению с ним маловато. Разные весовые категории.

– Не смей! Это мой телефон! – Я попыталась допрыгнуть до нужной точки и вернуть потерянное, но Пашка проигнорировал мое возмущение. Следующее сообщение меня нисколько не удивило. Зато оно удивило и даже оскорбило Пашу. Сообщение было от Виталика. От того самого Виталика из телефонной конторы, к которому Пашка меня всегда немного ревновал.

«Ну, ты даешь, подруга! Круто, круто, ничего не скажешь. Обмыть статью не хочешь?» Голос Виталика добрый, одобрительный, что бесит Пашку еще больше. Вот оно, лишнее доказательство того, что слушать чужие сообщения нехорошо.

– Это о чем он? Что за статья? У тебя вышла статья? – вопросы залили меня с головой, и я с трудом выныривала, чтобы схватить короткий глоток воздуха.

– У меня много статьей выходит, – пробормотала я, подтягивая к себе платье и трусы. Оправдываться, когда ты сидишь на матрасе в одной майке, не слишком сподручно. Чувствуешь себя уязвимой.

– Это он о том интервью, да? О Путине? – Пашка пристально вгляделся в мое лицо, а я не успела нацепить правильное выражение лица. Смутная блуждающая по моему лицу улыбка показала, что предположение его правильно. Он нахмурился, а я сжалась в комок и потихонечку переместилась на самый дальний край матраса, готовясь к глухой обороне. А то у Пашки длинные руки.

– Я-то откуда знаю, о чем он? – запоздало врала я. – Я тоже эти сообщения впервые слышу.

– Да? Что ж, послушаем дальше. Даже интересно! – Павлик скривился и нажал кнопку.

«Ты лично принесешь извинения! Ты будешь в ногах валяться!» Снова Игорь Борисович. Интересно, кому я их должна принести? Ему? Или пенсионеру Путину? У кого в ногах-то валяться? Ага, Пашка уже пошел пятнами. Совсем дело плохо.

«Как ты смела, маленькая дрянь?!» Милый главред, снова он. Между одним и другим сообщениями промежуток – три минуты. Как я смела? Сама не знаю. Наверное, решила проверить, тварь ли я дрожащая, или право имею. Вывод порадовал, а старушек в моем случае не пострадало. Прогресс налицо.

«Я тебя закопаю, тебя никогда ни в одно издание не возьмут. Ты труп! Можешь засунуть себе в задницу свой красный диплом, слышишь?» Да поняла я, поняла, что вы, Игорь Борисовчи, второй день по городу с лопатой бегаете! А диплом… Так я уже давно его засунула… куда подальше. Не стоит убиваться так.

«– Непереводимая игра слов, непригодная к печати в приличной книге, вырезано из гуманных соображений —»

Апофеоз и наивысшая точка накала страстей, эмоция прорвалась и отпечаталась на моем автоответчике. То, что Игорь Борисович разместил там под занавес, можно было бы использовать против него в качестве компромата. Кто бы мог подумать, что он такие слова знает да так может их переплести. Впрочем, опыт подсказывает, что сегодня никто так не матерится, как журналисты, филологи и прочие доктора наук. Они умудряются сочетать матершину с белым стихом и ямбом. Что ж, моя реакция на это такая же непечатная. Пашкина реакция – пятиминутный монолог под общим заголовком «Я же предупреждал».

«Васька, круто! Можешь дать нам маленький коммент? Мы перепостили твою статью на наш сайт как новость».

– Что? Кто это? – Я подпрыгнула на матрасе, пытаясь идентифицировать голос, прозвучавший неожиданно мирно и дружелюбно. Пашка уже не просто хмурился, он буквально сверлил меня взглядом и тяжело дышал.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что давать комменты – это совсем плохая идея, – он говорил буквально сквозь зубы. – Достаточно и того, что ты натворила. Тебе нужно позвонить Игорю Борисовичу и попытаться уговорить его не портить тебе карьеру, хотя я не представляю, как ты его сможешь смягчить.

– Я никого не собираюсь смягчать. Он и без меня достаточно мягкий. Даже рыхлый.

– Василиса! – вскричал Павел.

– Что? Ты разве адвокат нашего главреда? Такое чувство, что ты с ним живешь, а не со мной, так ты за него переживаешь!

– Я переживаю за тебя. Как тебе в голову пришла идея такое сотворить? Как вообще в твою голову приходят идеи? Это тебя что, твой экстрасенс подговорил? Мне с самого начала вся эта затея с экстрасенсом не понравилась, ты с тех пор, как эту карму чистила, стала совсем другая.

– Не карму, а ауру. И я устала от того, что ты держишь меня за ребенка. Что бы я ни натворила, это мое дело, – огрызнулась я. Неожиданно даже для самой себя, если быть честной. Я договорила и посмотрела на Пашку исподлобья. Павел замолчал, и на несколько минут в комнате воцарилась гнетущая тишина, в ходе которой я имела возможность убедиться, насколько «своими» мы стали в этой квартире за столь короткое время. Мы ругались. Все, кто тут жил, постоянно ругались. Даже сейчас помимо нас в квартире ругалось еще несколько людей, их возмущенные голоса, приглушенные стенами, разносились, как из-под воды. Где-то громко работал телевизор, и репортеры пытались перекричать нас. Наши возгласы и ругань были симфонией, и если бы кто-то отбивал ритм, нас можно было бы записывать для последующей перепродажи. Музыкальный хит года.

– Твое дело? Ты так считаешь? – процедил он, и голос его стал ядовитым. – Только это не совсем так, потому что ты не одна живешь. Ты что-то натворишь, а отвечать за это ты не готова. Ты просто не думаешь о последствиях, а отвечать придется мне.

– Это еще почему? – возмутилась я.

– Потому что ты теперь, получается, будешь сидеть без работы. И без денег. И как ты собираешься теперь решить эту проблему? Ты лишилась единственного реального источника дохода. Никто тебя никуда не берет. А теперь уж точно не возьмут, пиши резюме на секретаря, печатать без ошибок ты хотя бы умеешь.

– Никто никуда не возьмет? А ты уверен? Не волнуйся, не пропаду. Паша, меня не берут туда, куда я хочу идти. Есть масса мест, куда я не хочу идти, но, если придется, пойду. Журналы для домохозяек, интернет-издания – я туда пока что даже не пробовалась. А ты меня уже хоронишь.

– Да, тебя возьмут. И там тоже устроишь какой-нибудь номер, – язвительно добавил он. – Просто потому что ты такой человек, ты не можешь жить спокойно. Не можешь, как все. Тебе обязательно надо устроить какой-нибудь беспредел. Ты не сработаешься ни с кем даже в журнале для малышей, выдашь им какую-нибудь статью про воспитание детей в гомосексуальных парах.

– Ты что же, только из-за денег так переживаешь? – я сощурилась. – Или я тебя разочаровала в целом? Тебя послушать – так я полное исчадие ада. Что ж ты со мной время-то теряешь, такой молодой и красивый.

– Василиса! Ты не понимаешь, я же хочу добра! – Павел подался было ко мне, но я ловко перескочила с одного края матраса на другой и подлетела к двери. Трусы и платье уже по-тихому перекочевали на мои плечи.

– Не нужно мне твоего добра. Не хочу я такого, – я фыркнула и выскочила за дверь.

– Подожди! Куда ты! – Пашка бросился за мной в коридор, и мы с ним продолжили переругиваться уже в прихожей, на радость соседям. Я забросила за спину мой рюкзак (надо будет где-нибудь зарядить мой утомленный в боях ноутбук) и вылетела во двор, искренне надеясь на то, что Павел не последует за мной. Он не последовал – остался стоять в дверях и кричать, что я не так его поняла. И что он совсем не это имел в виду. Что он не хотел сказать, что со мной что-то не так. Что просто сама себе врежу, не умею правильно выстраивать общение с людьми, находить контакты – в чем, определенно, он сам так хорош. Пашка, Пашка. Что мы делаем вместе? Живем? Это и есть наша жизнь? Похоже на то.

– Алло. Николай? – Я ускорила шаг, стараясь проложить между мной и ненавистным домом с коммуналкой как можно большее расстояние. Убежать из точки «А» в точку «Б». Или даже «Ц». Николай, номер которого я набрала, и был тем самым голосом из моего телефона, который желал взять мой коммент. Сообщение было оставлено еще вчера утром, так что, возможно, было уже поздно. Но я решила попробовать.

– Николай «ни двора-й», – откликнулся он после нескольких гудков и тут же принялся шутить. – Ну, героиня дня, куда пропала. Прячешься от поклонников?

– Ага, от них, – подтвердила я таким же, как и у него, веселым голосом. – Тебе первому решила открыться, как самому любимому.

– В этом ты права как никто. Я идеал, и все меня любят. Так дашь коммент-то? Или уже зазналась?

– Зазналась? А как же, уже давно. Но коммент дам обязательно, за наличный расчет. Так что там про нашу новость? Как народ реагирует? – уточнила я, прикидывая, какого плана комментарий будет правильным дать изданию Николая.

– Как-как? Ржет народ. Тебя перепостили[4] и в соцсетях, глянь на досуге. Твой Путин – теперь звезда местного значения. В «Комсомолке» сегодня опубликовали целую статью об однофамильцах известных людей. Хотя до тебя им всем далеко.

– Да что ты. Это-то меня и пугает. Мне сухари-то уже сушить? – уточнила я, по возможности бодро и шуткообразно, в то время как мой воображаемый хвостик затрясся вполне по-настоящему.

– Сухари? С чего бы? – удивился Николай.

– А ну как реальный ВВП обидится, – тихо и заговорщицки прошептала я. Николай рассмеялся и заверил меня, что статья о таком трудолюбивом и позитивном однофамильце никак не может задеть чувств отдела по работе с печатными изданиями при президенте, сам же президент в страшном сне не видел читать газеты в целом, и нашу «Новую Первую» в частности. Логика в его словах была. Скорее, логики не было в криках перепуганного Игоря Борисовича.

– Ладно, девушка, давай-ка расскажи, как ты его нашла, этого героического диспетчера. И побольше о том, как он тебя поразил и каким хорошим человеком оказался. В общем, комментируй, дорогая, комментируй. А я тебе за это, хочешь, новость солью́? Мы тут маньяка нашли в одном ОВД, могу слить контакт. Хочешь маньяка, Васенька?

Я дала Николаю все нужные комментарии, забрала контакты маньяка и села на лавочку на Рождественском бульваре, чтобы дослушать сообщения. Три моих бывших однокурсника разместили мою статью в блогах, о чем они тоже мне радостно сообщали. Еще несколько человек просто позвонили, чтобы порадоваться такой несомненной журналистской удаче. Знакомая девочка из отдела культуры одного крупного еженедельника про Москву попросила разрешения опубликовать буквально один абзац у них в выпуске в разделе «Курьезы недели». Я не была уверена, что имею законное право давать такое разрешение, так что я предложила ей перефразировать заметку таким образом, чтобы перепечатать не оригинал из «Новой Первой», а обзор с портала Николая – и ему пиар, и мне послабление.

От Игоря Борисовича я услышала еще пару ласковых, два сообщения, в которых он противоречиво требовал то связаться с ним немедленно и сию секунду, то повелевал никогда больше не появляться в его офисе, жизни и газете. Впрочем, сообщение с требованием связаться с ним было последним и, таким образом, самым актуальным. Я несколько минут сидела в глубокой задумчивости. Вопрос «что же делать» был отнюдь не праздным. Мой первый порыв – убежать, исчезнуть с его горизонта, удалить все номера «Новой Первой» и сделать вид, что меня там никогда не было и даже рядом не проходило. Ничего-ничего. Позвонит и перестанет. Терпение и труд все перетрут.

С другой стороны… а зачем это мне уходить в подполье? Что-то я не вижу никаких обещанных лавин из гнева властей предержащих. Напротив, пока что реакция на мою статью исключительно позитивная – у всех, кроме Игоря Борисовича и, конечно же, возлюбленного моего Павла. С ним я уже поговорила, полная каких-то новых, доселе неведомых мне сил. Отчего бы в таком случае не позвонить начальнику.

Я позвонила Леночке, которая, не стесняясь выражений, высказала мне все. Что я ее подставила, что она только теперь поняла, кому она звонила с так называемым «социальным анкетированием», и что это просто буквально не по-товарищески.

– Главред у себя? – оборвала я ее стенания.

– У себя. Второй день ходит мрачнее тучи, знаешь ли. И мы все от этого страдаем.

– Бог терпел и нам велел, – отрезала я и заверила ее, что минут через двадцать она сможет расстрелять меня лично. Впрочем, когда я добралась до газеты, расстреливать меня уже никто не хотел. Так, разве что выпороть прилюдно за то, что я всех так подставила, а сама исчезла на двое суток. Злость и негодование тоже имеют сроки годности, и они выветрились, как спирт из открытой бутылки. Запах еще остался, но за душу уже не брало, не ударяло в голову. Да и я почему-то не пугалась уже так легко. Наверное, взрослее стала. Дня на три-четыре взрослее, а какая разница!

– Значит, решила показаться на глаза? – процедил Игорь Борисович, увидев мою наглую физиономию на своем пороге. В этот раз я решила не ждать, пока он меня вызовет, вспомнит обо мне и соблаговолит пригласить к себе в святая святых, чтобы сказать мне очередную гадость.

– Я и не пряталась, – заявила я, отчего лицо Игоря Борисовича полыхнуло красным – кровь прилила к щекам от возмущения. Я еще и не раскаиваюсь? Вот поганка!

– Я вчера тебе целый день звонил, не мог дозвониться. Боялась трубку брать? Это ты правильно делала, что боялась. Сегодня я уже чуть-чуть отошел, – заверил меня он. – Вчера бы я тебя просто порвал.

– У нас за эти два дня рекордное количество перепостов. Реакция на статью позитивная. Чем же вы недовольны?

– Я знаю, знаю. Не наглей, – буркнул он, недовольно глядя на меня. – Такая маленькая девочка, а столько проблем. Как ты это все устроила-то, а?

– Вы же просили сенсаций. Вот это она и была – сенсация.

– Избави бог нас от таких сенсаций, – сказал Игорь Борисович и даже, кажется, еле сдержался, чтобы не перекреститься.

– А вчера я не пряталась, а работала, – добавила я тоном, показывающим, что – да, я-таки потеряла и последние остатки совести. – Занималась сбором инсайдерской информации для статьи.

– О, нет. Спасибо, не надо мне больше никакой твоей инсайдерской информации! – воскликнул Игорь Борисович. – Я больше ничего твоего печатать не хочу! Ни статей, ни заметок.

Он метнул в меня воображаемую молнию, глянул, как разгневанный Зевс-громовержец с Олимпа, после чего замолчал. Предполагалось, что я в этом месте вступлю со своей партией плакучей надрывно звучащей скрипки – буду оправдываться и умолять его сменить гнев на милость. О том, что он, чисто теоретически, на это готов, говорило все – и то, что он почти не стал на меня орать, и то, что признал не совсем уж полную провальность моей затеи с однофамильцем. Но ты хоть извинись, что называется, хоть попроси прощения.

А я вдруг с удивлением отметила, что мне ни капельки не страшно. И что мне, по большому счету, наплевать, что Игорь Борисович мне скажет, и извиняться совсем не хочется. Какая разница, что он обо мне подумает и как сложится моя дальнейшая судьба. В этой газете или в какой-то другой – я пристроюсь. И потом, я не верю в то, что Игорь Борисович, пусть даже и главный редактор «Новой Первой», второсортного издания, с трудом удерживающегося на плаву, способен испортить мне карьеру. Кишка тонка. А для многих изданий, о которых мне приходилось только мечтать, он сам слишком мелок, чтобы кто-то стал его там слушать.

– Игорь Борисович, а кто сказал, что статья – для вас? – спросила я с самым невинным видом, на который была способна. – Я прослушала ваши сообщения, и теперь, насколько я поняла, я уволена. Все верно?

– Что? – главред вытаращился на меня в потрясении. – Да как ты смеешь?

– Что вы имеете в виду? Что именно смею? – уточнила я, хлопая голубыми глазами.

Игорь Борисович был настолько возмущен, что даже не нашелся, что мне ответить. Он стоял и буравил меня своим тяжелым радиоактивным взглядом, пытаясь докопаться до самой моей сути, до того места, откуда берутся все проблемы со мной. Ведь совсем еще недавно от меня не было никаких хлопот. Бегала, работала, таскала материал, денег почти не просила. Я стояла и ждала, что он придумает, как мне ответить. Какое немыслимое трехэтажное ругательство я сейчас услышу. Как полечу я белым лебедем… Но того, что я услышала, я ожидала меньше всего.

– А о чем будет статья? – спросил Игорь Борисович, неожиданно сбавив обороты и переводя разговор в мирное русло. Я подготовила ответы на многие его вопросы, но не на этот. Статья? О’кей, продолжим игру.

– Да так, одно разоблачение, – я подбросила дров в костер, и без того уже неплохо разошедшийся.

– О, нет. Разоблачение? Зачем? Ты что, с ума сошла? Мы в политику не лезем. Пенсионера-диспетчера вытащить на свет божий – это еще куда ни шло, хотя, заметь, это вопиющее преступление – то, что ты не согласовала статью со мной. Это было просто недопустимо! И неуважительно. Это немыслимо, как только ты осмелилась. Но разоблачений мы тут печатать не будем. Мы не «Эхо Москвы», нам это не позволено! Оставь политику в покое.

– Да при чем тут политика? – улыбнулась я, но тут же прикусила губу. Игра шла чисто, нельзя было ее портить неуместными и несвоевременными улыбками. – Это разоблачение из области шоу-бизнеса.

– Шоу-бизнеса? – моментально зажегся главред. – И кого же ты собираешься разоблачить. Какую-нибудь звезду?

– Возможно, – уклончиво ответила я. – Но, во-первых, это пока что конфиденциальная информация, и я, к сожалению, не имею права ее разглашать. А во-вторых, я веду переговоры с несколькими изданиями. И «Новая Первая» совсем не идеальная площадка для таких статей. Речь идет об известных экстрасенсах.

– Ах, вот ты как заговорила! – тихо проговорил Игорь Борисович. – После всего того, что я для тебя сделал. Вырастил, значит, а ты…

– Вырастили? Игорь Борисович, вы меня даже в штат отказались брать, когда я просила, – бросила я, позволив себе в этом месте хмыкнуть. – Я же должна как-то двигаться вперед. Я сама себя содержу, мне никто не помогает, так что работа для меня – это самое главное. Когда я поняла, что вы меня не желаете видеть в своих рядах…

– Василиса, не передергивай! – Разговор удивительным образом шел именно туда, куда мне надо, и через несколько минут уже сам главред уговаривал меня не отказываться от налаженных связей в его газете и обещал оказать максимальную поддержку моим начинаниям. Экстрасенсы его теперь привлекали и манили. И он был готов мне дать, по его же собственному выражению, карт-бланш. Если я, конечно, цитирую, «поклянусь никогда больше не публиковать материалы без нормального согласования и не стану выкидывать больше такие номера».

– Торжественно клянусь! Не буду выкидывать номера. Но и бесплатно я работать не собираюсь, – заявила я, заставив Игоря Борисовича еще раз стрельнуть в меня взглядом-молнией. Выходила я из редакции обновленная и посвежевшая, а также с подписанным авансом на расследование в шоу. Так и не рассказав ему, что же это будет за разоблачение и кого конкретно я собираюсь предать общественному порицанию. Я только дала понять, что речь идет об известных всей стране магах и волшебниках, вернее, о тех, кто подделывается под них.

– Эзотерика – это хорошо, это – тренд. А чудеса будут? – с надеждой уточнил он.

– Будут. Это же что-то типа нашего русского «Хогвардса». Одно чудо я уже видела, – заверила его я, после чего была отпущена со словами «ну, Василиса, ну, удивила ты меня». Аванс мне был подписан, то есть ложь и нагромождение баек с моей стороны превратились во вполне конкретные денежные средства с его стороны. И это было тоже странно и удивительно и весьма хорошо.

Выйдя на улицу, я подавила желание немедленно отправиться домой и швырнуть эти денежные средства в лицо Павлика вместе с упреками в том, как мала его вера в меня. Добилась своего, и мне ничего за это не сделали, разве только повысили. Если можно применить слово «повысили» к человеку, работающему вне рабочего штата. С остальным разберусь потом.

Я выкинула из головы мысли о Пашке и достала телефон. Стоило мне только достать из кармана телефон, как мое сердце принималось стучать с ненормальной силой, прогоняя бурные потоки возбужденной крови через мою бедовую голову. Я ждала чего-то?

Ждала звонка. Его звонка, конечно. Но нет – пока я воевала с редактором, он не звонил мне. Целитель Страхов. Ярослав. Мы расстались меньше суток назад, и не было ничего странного в том, что он все еще не позвонил мне. С чего бы? Почему я решила, что он тоже думает обо мне? В конце концов, разве не связывают нас официально только деловые отношения?

Так и было, но потом все изменилось. Кое-что произошло, и я закрыла глаза, чтобы попытаться вызвать в памяти все произошедшее вчера вечером. Мне вспомнилось, как мы выходили на улицу после шоу. Из студии, где провели чудовищно много времени, нас выпустили уже затемно, и мы с Ярославом медленно брели по тротуарам запруженных дорог и разговаривали – о шоу, о других участниках, о том, что интересного мне удалось заметить и увидеть, о тех, кто меня совершенно разочаровал. О том, возьмут Ярослава в шоу или нет, я, конечно, не имела и малейших сомнений, глядя на него глазами очарованной школьницы, свято верила в то, что его возьмут и в президенты, если он только захочет этого. Ярослав загадочно улыбался, но был куда более скептичен. Он сказал, что, вполне вероятно, его сочтут опасным для шоу. Подлинное чудо непредсказуемо и неподвластно контролю.

Было очень поздно, но мы все равно зашли в какое-то одному Ярославу известное кафе. Мы поужинали странным вегетарианским блюдом, необычным пирогом из экзотических фруктов. Мы оба ужасно устали, но продолжали сидеть и разговаривать. Я хорошо помнила его лицо, и то, как от одного взгляда на него испытывала странную волну острого, ничем не объяснимого счастья. И сна не было ни в одном глазу, зато потом, когда я попала в дом, отключилась буквально за одну секунду, будучи не в силах объясняться с Пашкой о том, почему и где меня носит в такой поздний час. Я закрыла глаза и перестала реагировать на окружающий мир, только лежала и представляла себе лицо Страхова, вспоминала его улыбку и то, как он оказался лучше всех остальных экстрасенсов. И еще одну вещь я не могла забыть. Вопрос, который он задал мне, когда мы стояли на пороге моего дома. То самое, из-за чего я стала уверена, что Ярослав тоже думает обо мне. Его растерянный взгляд, задумчивость, длинную паузу, пока он решался, спрашивать меня или нет, но потом все же решил спросить.

– А зачем ты живешь с человеком, которого не любишь? – Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, и я приложила изрядные усилия, чтобы сделать следующий вдох.

– Почему ты думаешь, что не люблю его? – спросила я, побледнев от неожиданности.

– А разве любишь? – Ярослав, как всегда, ответил вопросом на вопрос. Развернулся и ушел, оставив меня перед непростой задачей вернуть контроль над собственным телом и каким-то образом вернуться домой.

Глава 11

Прошло четыре дня с тех пор, как мы расстались. Четыре дня, каждую минуту которых я думала о нем. И каждую секунду скучала по нему. Думала и скучала одновременно, испытывая буквально физическую боль от его отсутствия рядом со мной. Это было так странно и непривычно, и я могу с уверенностью заявить, что никогда раньше не оказывалась в таком плачевном и восхитительном состоянии в один и тот же момент. Столь всецело и нон-стоп думать об одном и том же человеке, перебирая в памяти каждое сказанное им слово, каждый небрежный жест его руки, рассеянную улыбку и то, как он придерживал меня под локоть, помогая пройти сквозь двери. Мучительно и незабываемо.

Почему-то я решила, что он позвонит мне сразу, на следующий день. Засыпая, мне почему-то казалось, что утро вечера мудренее и что со следующего же дня все изменится. Именно ВСЕ, то есть жизнь перевернется с ног на голову, и ничего уже не будет прежним. Но следующий день изменил только мое служебное положение. И еще немного в отношении Пашки ко мне. Увидев мои авансовые деньги, он буквально онемел и скорее огорчился, чем обрадовался, хотя обычно он всегда рад деньгам. Мы оба любили деньги со всей страстностью людей, никогда не имеющих их в достатке, и из-за этого никогда не могли себе позволить незамутненного и чистого взгляда на вещи, когда главная цель заключается в том, чтобы познать этот мир, как он есть, а не выжить в нем.

– Ты это серьезно? – переспросил Павел, буквально одеревенев при виде трех пятитысячных купюр в моей руке. – Игорь Борисович тебе дал эти деньги?

– Нет, я их сперла, – вставила я, задетая за живое этим легко читаемым недоверием, ясно высветившимся на Пашкином лице. – Стянула у одной старушки на Казанском вокзале.

– Не шути так, – нахмурился Пашка, столь явно не радуясь моей неожиданной удаче. Я положила купюры на стол и склонила голову в неверии. – Нет, правда? Откуда они у тебя?

– Я же сказала – стянула у старушки. А ты что, не допускаешь мысль, что я могу что-то украсть? – Я решительно отказывалась говорить всерьез. За все годы в общежитии я даже малюсенькой пельменьки ни у кого не украла, хотя такое в нашей богадельне случалось сплошь и рядом. Пашка прекрасно знал, что деньги у меня могли появиться только из рук подающих, то есть от Игоря Борисовича. Но Пашка явно отказывался мне верить.

– Я уже не знаю, чего от тебя ждать, – насупился он, косясь на лежащие на столе деньги. Кажется, он боялся к ним прикасаться, будто они могли оказаться отравленными.

– Не жди от меня ничего хорошего, – посоветовала ему я и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Потом я вспомнила, что мой телефон остался лежать в сумке, которая, в свою очередь, лежала на столе. Я вернулась в комнату, высоко держа голову, схватила сумку и двинула на выход вместе с ней. Пашка, кажется, понял, что, если не сказать что-то прямо сейчас, момент для реплики будет категорически упущен.

– Нет, я просто не могу поверить в это. Игорь Борисович тебя простил? Ты же сама говорила, что он орал на тебя. Пять сообщений? Что изменилось? – В Пашкином голосе было столько изумления, что мне стало смешно.

– А может, я с ним переспала, – предположила я. – Вот он и сменил гнев на милость.

– Может быть! – Пашка стал агрессивным и злым.

– Ты считаешь? – Я сощурилась и всерьез задумалась о том, чтобы залепить Павлу пощечину. Никогда никому не залепляла никаких пощечин, что было моим безусловным пробелом в личном опыте и воспитании. Да-да, не заполнить ли пробел?

– Ты… ты меня не поняла, – под моим огнедышащим взором Пашка моментально сдал назад. – Просто в последнее время ты никого не слушаешь, делаешь все, что взбредет в голову.

Имелось в виду, конечно, что я в последнее время не слушаю именно его, Пашку.

– Я же волнуюсь, – продолжил он. – Что с тобой происходит? Сегодня ты слепила это интервью, а что будет завтра? Разместишь какие-нибудь экстремистские материалы? У тебя нет никаких стоп-кранов, и это может плохо кончиться.

– Что за ерунда?! – фыркнула я. – Я не нуждаюсь ни в каких стоп-кранах. Напротив, будет лучше, если избавлюсь от большинства из них.

– Вот-вот, об этом я и говорю, – Пашка всплеснул руками и покачал головой, что только взбесило меня еще больше.

– Ты что же, считаешь, что быть журналистом – это кропать скучные обзоры Масленицы или Дня семьи? Хочешь остаться одним из миллионов одинаковых писак, копирующих темы и абзацы друг у друга? Зачем тогда вообще было идти в журналистику? Просто ради надежды со временем выбить себе теплое место где-нибудь в Европе?

– А ты хочешь, как всякие гринписовцы, лазать на нефтяные платформы, делать себе имя на дешевых сенсациях? Прочишь себя в «великие»? – ехидно спросил Павел.

Мы кричали и кричали, наговорив кучу гадостей и глупостей в слепом желании сделать друг другу как можно больнее. Мне кажется, я преуспела в этом больше. И еще кажется, что, если бы в моей жизни не было Страхова, не было бы и этой ссоры, потому что каким-то образом все, даже эта ссора, было вовсе не из-за статьи, гонорара или взгляда на журналистику в целом. Весь разговор для меня был – о любви или, вернее, о ее отсутствии.

Павел выдохся и замолчал, демонстративно игнорируя меня взглядом. Думаю, он ждал, что я подойду и попытаюсь примириться. После всего того, что я наговорила…

Но я решила, что нет никакого смысла в продолжении нашего диалога и что состояние медленной войны меня устраивает. Я вышла из квартиры, а когда вернулась туда через несколько часов, Павел сидел и печатал какие-то заметки на компьютере. Молча пройдя в комнату, увидела, что мои деньги все еще лежат на столе, я сгребла их и запихнула в сумку. Услышав мои шаги, Пашка напрягся всем телом, выпрямился и принялся отчаянно делать вид, что ему нет до меня дела. Мне же действительно не было до него никакого дела, и вернулась я только потому, что мне было просто некуда больше идти.

Ужасно, я знаю. Что, если бы мне было куда идти? В этом случае я бы, скорее всего, вот так и исчезла из его жизни тем вечером, не сказав ему ни слова. Я, которая всегда осуждала мужчин, расстающихся с женщинами путем короткой эсэмэски или просто испаряющихся с горизонта в тонком утреннем воздухе, – сейчас я испытывала страстную потребность и желание поступить именно так. Оказывается, подлость иногда может быть весьма оправданной.

Я переоделась и улеглась спать, укрывшись отдельной простыней. В таких ситуациях, как у нас, после ссор и скандалов, мужчины обычно уходят спать в другие комнаты. Есть даже такая тема – уйти спать на диване, что означает именно поссориться и разругаться в пух и прах. Но у нас не было ни дивана, ни гостиной, ни даже второго одеяла. Я лежала, слушая равномерный стук клавиш ноутбука, и думала, что буду делать, если завтра Павлик предложит мне съехать с квартиры. Мысли плавно перетекали одна в другую, и я кончила тем, что принялась, сама не знаю как, думать о том, что буду делать, если он не предложит мне этого сделать. По каким-то причинам перспектива остаться пугала меня больше.

Оставаясь с ним, я буквально каждый день, каждую минуту совершала вероломное предательство. Он этого еще не знал. Пашка думал, что я просто обиделась на него, что мы в ссоре, а когда помиримся, все будет по-старому. Я отчаянно делала вид, что все так и есть, что я злюсь и что дело именно в этом. Я поддерживала кипящий котел молчаливой войны, только чтобы не подойти в тому моменту, когда нужно будет дать простой ответ на не менее простой вопрос. «Почему ты живешь с тем, кого не любишь?» Легче спросить, чем ответить. Да разве я знала, что не люблю его?

Я помнила тон, которым был задан вопрос, но сам смысл вопроса дошел до меня позже. Все произошедшее вместе и каждый момент по отдельности складывались в простую, но убийственно ясную картину. Я не люблю Пашку и теперь знала это совершенно точно. Я не люблю его, я люблю другого! Влюбилась, и, наверное, впервые в жизни, и теперь я знаю, что это такое. Я могла думать раньше, что люблю Пашу, пока не встретила Ярослава Страхова. Я могла счесть те скромные, больше серые чувства, что вспыхивали внутри при виде Пашкиного лица, за любовь. Виновата ли я в том, что происходит со мной теперь, и если виновата, то какой суд меня осудит?

Пашка ничего не замечал. Удивительно, каким слепым может быть человек в вопросах, по-настоящему важных. Меня трясло от боли и отчаяния, мне буквально физически не хватало Страхова, а Пашка раздумывал над тем, как примириться со мной так, чтобы не уронить свой авторитет. Мой организм уже отказывался слушаться меня, требуя только одного – срочно найти способ и вернуть себе то, что никогда мне не принадлежало. Природа желала того, чего я была не в силах ей дать. Страхов не звонил, но он и не обещал. Мое тело буквально умирало без него. Безответная любовь похлеще проклятия.

Я лежала с закрытыми глазами и считала до ста, а Пашка делал мне чай с малиной, считая, что я простужена. Мне было невыносимо, невыносимо стыдно за то равнодушие, которое он теперь во мне вызывал, но разбираться еще и с этим я сейчас была не в силах. Максимум моих усилий уходил на то, чтобы не набрать номер Страхова и не броситься умолять его о… о чем? Еще бы знать, о чем.

Я провела следующие сутки в механических поисках если не смысла жизни, то хотя бы смысла для текущего дня. Телефон стал моим врагом, заставляя испытывать ледяной холод отчаяния по десять раз на дню. Я не была больше человеком, а стала продолжением этого электронного устройства, приложением, которое никак не может существовать отдельно. Меня можно было загрузить, легко можно было полностью стереть. Я вздрагивала и почти умирала от каждого звонка, но вместо Страхова мне звонили Виталик, Леночка и черт его еще знает кто. На четвертый день мне позвонил Игорь Борисович с предложением посетить одно из тех мероприятий, которые мы, журналисты, между собой зовем «прикормами». Какая-то молодая музыкальная группа – не то рок, не то поп, не то какая-то очередная эклектика – заманивала журналистов на свою презентацию в надежде купить на дешевые бутерброды и приятный вечер с десяток бесплатных публикаций в прессе разного уровня. Вкусное и ни к чему не обязывающее мероприятие, мечта журналистов. И в нашей редакции нашлось бы несколько человек, с радостью готовых обозреть печатным образом потуги музыкантов, учитывая, что местом данного действа был весьма пристойный музыкальный клуб. Почему-то Игорь Борисович решил отдать «кусок» мне. Видимо, на всякий случай еще раз показать мне свое расположение и поддержку. Оставался открытым вопрос, почему он вообще считает нужным мне что-то показывать.

Я приняла предложение и на четвертый день, ближе к вечеру, совершила подвиг, мысль о котором терзала меня уже двадцать часов, не меньше. Хватаясь за трубку телефона, поминутно проверяя, не было ли звонка и не отключился ли случайно аппарат от сети, наконец пришла к неизбежному решению и отключилась от внешнего мира. Телефон умер в моих руках, и я почти почувствовала, как разрывается невидимое соединение между мной и тем, что могло бы быть…

Я открыла ящик тумбочки, долго смотрела внутрь, на разбросанные бумаги и обертки от давно съеденных конфет, а затем заставила себя расцепить пальцы, дав телефону упасть на дно полки. Я оставила его там, на полном серьезе не доверяя самой себе в таком деле. Если у меня будет с собой аппарат, то умру где-нибудь на подступах к пресс-конференции, если не подключу его обратно. Или он – или я, третьего не дано. Я бежала прочь от дома так, словно боялась погони. Сколько сотен метров должно быть между мной и мертвым смартфоном, чтобы мне стало легче? Экспериментальным методом было доказано, что никак не меньше трех станций метро. В перегоне между третьей и четвертой меня отпустило.

Клуб грохотал, призывая всех, сюда входящих, оставить остатки ума, чести и совести за порогом. Внутри клуба господствовала идеология чистого наслаждения, и дым стоял коромыслом, а лица посетителей смотрелись странно в отблесках мерцающего света. Здесь все становились иными, и страдать от неразделенной любви тут было решительно невозможно.

– Вы куда? – прокричал мне на ухо охранник, поставив, таким образом, под угрозу мое здоровье. Я отскочила, потерла ухо, показала ему журналистское удостоверение и тут же была препровождена в так называемый малый зал. Жесткий грохот сменился мягкой фонограммой «Нирваны», и оставалось только поражаться неправдоподобно хорошей звукоизоляции между залами клуба.

– Вы от какой газеты?

– «Новая Первая», – я отметилась в списках, осматриваясь по ходу дела. Помещение еще пустовало, я приехала рано. На стенах малого зала уже были развешаны портреты той самой молодой группы, ради которой меня сюда пригласили и уже одарили тарелкой с тарталетками и бутылкой пива. Буфет, главная замануха для вечно голодных журналистов, и в этот раз на жратву не поскупились. Ее было много, она была попроще, без заморочек. Никакой красной икры, но колбасы зато в избытке, и никакой очереди. Кое-где по креслам уже расселись подошедшие журналисты-культурщики. Некоторые, не стесняясь, «прикапывали» в больших сумках бананы и яблоки, которые были опрометчиво разложены на тарелках целиком. Официанты мужественно молчали и восполняли пробелы.

– Как хоть группа-то называется? – спросила меня худенькая девушка в сиреневом платье, оголяющем ее анорексичное тело куда больше, чем нужно. Я пожала плечами и подошла к стене с портретом. Сегодня я была совсем не в настроении заводить друзей.

Группа была, что называется, типовой. Четыре солиста, мальчики в якобы небрежно подобранной одежде, с якобы небрежными стрижками и якобы беззаботными лицами, застыли в якобы спонтанных позах перед фотоаппаратом. Чтобы сделать такой кадр, людям приходится, как правило, простоять перед камерами несколько часов, и то результат может оказаться неудовлетворительным. Над головами моделей висела надпись, исполненная готическим шрифтом. Попытка выпендриться за счет необычности шрифта дошла до абсурда, и, после нескольких отчаянных попыток прочесть надпись, я сдалась. Варианты «Сольян», «Кольяс» и «Шилла» были одинаково вероятными. Так и хотелось воскликнуть: «Ну кто так пишет?!» А уж сколько в группе было музыкантов, и на каких инструментах они играли, сказать по фотографии было невозможно. Я бы предположила все-таки попсу голимую, как наиболее вероятный жанр. От беспросветной бессмысленности происходящего захотелось закрыть глаза и завыть. Зачем, зачем я оставила дома телефон?

– Вы пришли одна? – раздался вопрос за моей спиной. Я обернулась и встретилась взглядом с невысоким мужчиной лет сорока, судя по одежде и манере держаться, продюсеру поющих мальчиков.

– Вы не знаете, как называется группа? – спросила я, даже не пытаясь произвести впечатление. Продюсер поморщился от моего вопроса, будто откусил от лимона. Наверняка я была не первой, сконфуженной надписью. Выяснилось, что группа называлась Coaction[5], надпись была сделана латинскими буквами. Неожиданное открытие.

– Вы же должны были читать пресс-релиз? Вы что, приехали неподготовленной? – добавил продюсер, бессильно наблюдая за сонной толпой журналистов, уютно оседающей в креслах и на диванчиках. Его можно понять: ведь именно на продюсерские деньги мы тут гуляем. Но что же можно поделать, если нашему вниманию предлагалась группа, которая создавалась исключительно для того, чтобы вызвать скуку и раздражение у слушателей, покрутиться немного на переполненном до отказа музыкальном олимпе и кануть в Лету не столько забытой, сколько никогда так никем и не замеченной. Я выкинула бы все, сказанное продюсером, из моей пораженной любовью головы, если бы не эти слова – «вы приехали неподготовленной». Ровно то же самое, что мне сказал Страхов в тот день, когда я впервые пыталась взять у него интервью. Отчего я, действительно, приехала неподготовленной? Разве важно, где и о чем я пишу материал? Скучная встреча? Посредственная группа? Какие еще будут отмазки? Я будто бы услышала насмешливый голос Страхова и вздрогнула, как от боли. Еще не хватало мне и тут начать думать о нем. Я повернулась и попыталась сосредоточиться на том, что происходило на сцене.

Мальчики в жизни оказались моложе, ниже и худосочнее. Они были хорошо тренированы, слаженно скакали по сцене, раскрывая рты и сохраняя на лицах заранее отрепетированное выражение. Это смотрелось и жалко и жутко одновременно, так как они больше напоминали не живых людей, но биологических роботов, приехавших из Японии по заказу этого самого продюсера, задолбавшегося вкладывать деньги в живых людей. Мальчики отпели две песни, показав неожиданно хорошие голоса и ожидаемо посредственный музыкальный материал. Пели они на английском, надеясь, видимо, за счет этого расширить свою потенциальную целевую аудиторию. Мне стало интересно, знают ли они английский на самом деле, или тренировали его специально для песен. Я пометила у себя в блокноте этот вопрос, чтобы задать его позднее. А пока что продюсер рассказывал о том, как ему пришла в голову гениальная идея создания этой группы, а мальчики по очереди делились с нами тем, как они всю жизнь мечтали попасть вот сюда, на эту сцену, пред наши залитые пивом очи. Журналисты слушали, кивали, жевали бутерброды, задавали вопросы и делали пометки. Вопросы были такими, что за их авторство можно было расстреливать. Прав был Страхов, мы не умеем работать.

● Как вы попали в коллектив?

● Какую музыку вы сами слушаете?

● Когда выйдет ваш альбом?

● Творческие планы?

● Какой вопрос вы бы сами себе задали?

● Что хотите передать вашим поклонницам?

● Что означает ваше название?

Я слушала, а мальчики отвечали. Один из них сказал, что всегда любил Стинга. Конференция шла гладко, была спета еще пара песен. Затем нам раздали приглашения на концерт в другом клубе через неделю. Мальчики работали четко, без запинки, умело передавая инициативу от одного к другому. Я представила на секундочку, сколько раз им уже задали эти вопросы и сколько раз еще зададут. И как мало толку будет от этого всего, в то время как за право услышать любое слово, к примеру, Стинга, люди готовы стоять в очереди часами. В чем разница между ними и Стингом? Почему такие, как Стинг, умудряются моментально привлечь к себе внимание? Как им удается держать планку, создавая шедевр за шедевром?

– Скажите, – спросила я, удивившись даже настороженному, жесткому звучанию собственного голоса, – как высоко вы сами оцениваете собственный музыкальный контент?

– Что? – нахмурился продюсер. – Что вы имеете в виду?

– Скажите, – я посмотрела на того из мальчиков, кто любит Стинга. – Вы бы хотели стать новым Стингом? Считаете ли, что вы на пути к этому? Считаете ли вы, что ваша мечта сбылась? Можете вы так сказать? Только честно.

– Моя мечта… Нет… Наверное, нет. – Мальчик растерялся и затравленными глазами посмотрел на продюсера. Тот моментально вступился за своего подопечного, вывел его из-под огня и принялся разглагольствовать о мечтах, об условности успеха и о важности всех жанров в музыке, от высоких, экспериментальных до простых, танцевальных направлений. Мы слышали все это много раз, и столько было в этом агрессивно-оправдательных интонаций, что стало неприятно и даже неудобно. Правда была слишком хорошо видна, она сквозила во взглядах этих мальчиков, в их накачанных торсах и оголенных плечах, в том, как их типажи подбирали по принципу, чтобы как в «Иванушках», что называется, на любой вкус. Жадность и агрессия в их глазах, и готовность на все были буквально написаны крупными буквами на этих четырех мальчиках. Не было никаких сомнений в том, как сильно они мечтают вырваться из нищеты. Так сильно, что готовы предоставить и звонкие голоса, и молодые тела на обозрение общественности в надежде использовать что угодно для продвижения вверх. Не у всех есть талант, но ездить в машине с открытым верхом хотят все. И я вдруг увидела себя бегущей рядом с ними в этой бесконечной погоне за успехом, недостижимым призраком, который сияет только для тех, кому на успех плевать. Удача сопутствует таким, как Страхов, а остальным остается подбирать крошки, терзаясь в бесконечных муках неудовлетворения – собой, миром и положением вещей в нем.

– Скажите, а вы пишете музыку сами? – спросила я ребят. Конечно, они не писали ее сами. Ни один из них не был профессиональным музыкантом. Они просто были красивыми мальчишками с мечтой о деньгах и славе. Еще я спросила, почему группа названа английским словом и понимают ли они тексты песен, которые поют. Обозленный моими вопросами, один из мальчишек не выдержал и сначала относительно вежливо, а затем и в прямой, грубой форме потребовал от меня отстать от них и не портить нормальное (читай, проплаченное) мероприятие.

– Отчего вы решили, что я его могу испортить? Вы считаете, что журналисты должны задавать вам только те вопросы, которые вам удобны? Почему? Только потому что ваш продюсер оплатил нам бутерброды? – усмехнулась я, даже не собираясь отставать от парней. Если уж я должна писать о них статью, я напишу. Надеюсь, что мы подеремся. Жаль, у меня нет розовой кофточки. Иной раз придешь на пресс-конференцию в розовой кофточке и попадешь навсегда в историю журналистики.

– Уберетесь вы или нет? – крикнул псевдомузыкант, старательно прожигая меня взглядом. Он ненавидел меня и выгнал бы из зала силой, если бы это было возможно. Я была бы даже рада такому повороту событий, учитывая тот факт, что все происходящее снимали на фото– и видеокамеры. Но парень устоял. Продюсер вскочил на сцену, подошел к нему и долго что-то говорил ему на ухо, похлопывая по плечу. Я сидела и расстраивалась тому факту, что дебоша не будет.

Как ни прискорбно это признавать, у продюсера оказались хорошие нервы. Очень может быть, что он говорил своему поющему ковбою о том, что «эта сучка завтра сделает нам лучший пиар, чем все остальные сонные мухи в этом зале, так что стой, терпи и улыбайся, дорогой. Это – шоу-бизнес». Что ж, если так, то он – А – хороший продюсер, а Б – знает, о чем говорит. Ибо именно моя статья обеспечила его группе «Coaction» максимальное количество перепостов в самых разных ресурсах, включая раздел культуры всероссийского портала, который бы при других событиях ни за что и никогда не опубликовал материал с этой третьесортной презентации третьесортной группы. Мои же резкие выпады в сторону предложения и спроса на музыкальном рынке были встречены «на ура» всеми претенциозными изданиями с грифом «культура».

– А ты злая, – скажет завтра Игорь Борисович, отдавая в публикацию мой материал под названием «Музыканты из тренажерок, или Стинг отдыхает». Он прав. Я действительно злая, как и положено быть женщине, страдающей от неразделенной любви.

Глава 12

Это было хорошо – думать о статье и совсем не думать о Страхове. Где-то на уровне подсознания он все же оставался, как заноза, причиняющая терпимую, но постоянную боль, однако с этим можно было жить. С этим я кое-как справлялась, хотя оставался открытым вопрос, что я буду делать дальше – завтра, послезавтра, – когда Страхов мне все же позвонит. «Заячья» мысль укрыться, сменить явки и пароли, выкинуть телефон появилась в моей голове, и я какое-то время смаковала ее, представляя себе, как начну совершенно новую жизнь, и не будет никого – ни Страхова, ни Игоря Борисовича, ни, собственно, Пашки, на которого я не могла даже смотреть спокойно от стыда.

Я покинула клуб, когда возникла серьезная вероятность физической расправы если не со мной, то с моим ноутбуком и диктофоном, на который я записывала пресс-конференцию. Выйдя на просторы шумной ночной Москвы, я вдохнула теплый, наполненный смогом воздух и категорически отмела идею идти домой. Только не сейчас, не тогда, когда мне чуть-чуть полегчало. Я решительно свернула в небольшой переулок, нашла какой-то ресторанчик с заманчивой надписью Wi-Fi на стекле в дверях.

Ресторанчик оказался дорогим, и, чтобы выпить чаю с какой-то плюшкой, мне пришлось расстаться с тысячей рублей, разменяв одну из моих пятитысячных купюр, но зато тут не было так называемой живой музыки, которую люто ненавидят все, кому приходилось работать в городе. Тут было тихо и спокойно, и я могла бесконечно сидеть теперь на диванах и работать над статьей, сладко потягиваясь в теплом сумрачном свете маленьких светильников. Иногда я останавливалась и отводила взгляд с экрана, пестрящего от фотографий разнообразных молодых групп и прошлых статей музыкальных критиков, и принималась рассматривать людей за темно-коричневыми столиками, и даже слушала обрывки их разговоров, улыбалась в ответ на тихий шелестящий смех. Вот так и мы с Ярославом сидели совсем недавно. Четыре дня назад. Уже почти пять.

Я закончила статью где-то к половине первого ночи, сильно уставшая и довольная собой. Под этой статьей мне было не стыдно поставить свою подпись, хотя предвидела большие споры и вопросы, возможно, даже обвинения в чем-то и обиды с чьей-то стороны. Это было неважно. Это то, что я думаю, – и пусть все подавятся. Разве не к этому меня призывал Ярослав? Черт, опять Страхов. Я огляделась по сторонам.

Ресторан почти опустел, и официантка выразительно посматривала на меня, пытаясь понять, когда же ей удастся закрыть кассу. Я перечитала получившийся материал – длинная, почти на целый авторский лист статья получилась, фактически, обзорной. Мы заслуживаем ту музыку, которая льется на нас из динамиков всех маршруток страны. Мы порождаем чудищ, а затем требуем, чтобы пришли богатыри и победили их, но на месте любой отрубленной головы вырастают еще три. Переслав статью, я расплатилась, сложила ноутбук в сумку и отправилась домой пешком. Представляя, какой скандал и истерику мне сейчас устроит Павлик, я все замедляла и замедляла шаг. Мысль о необходимости что-то с этим решать огорчала меня. Нам с Пашкой придется расстаться, я не имею права жить с ним, зная, что он мне безразличен, но как остаться без поддержки единственного друга, на крепкое плечо которого я привыкла опираться уже столько лет. Признаться ему во всем, но попросить не бросать меня? Как малодушно и эгоистично. Как похоже на меня.

Я скользнула взглядом по спящим тополям, постриженным кустам, припаркованным недалеко от нашего подъезда машинам. В окнах уже почти не горел свет, было тихо-тихо, и только ветер шевелил листву – звук, которого никогда не услышишь днем в центре города, потому что его обязательно заглушат ревущие машины, быстрый стук каблуков. Я промахнулась, и мои глаза не сразу увидели одинокую фигуру, сидящую на лавочке на детской площадке, прямо за кустами. Подошла к дверям, принялась искать в рюкзаке ключи от домофона, что было нелегко, учитывая то, как много хлама приходится таскать с собой.

Я увидела его краешком глаза, когда он уже встал и направился ко мне, и, увидев, тут же отметила, что он сидел там все это время и я его видела, но не обратила внимания. Значит, он сидел и смотрел на меня. Ярослав Страхов во втором часу ночи – около моего дома.

– Ты? – Мои зрачки расширились, я была настолько не готова к этому, что не успела испугаться или разволноваться. Я сразу впала в ступор. Страхов смотрел на меня и хмурился, и на его лице было написано какое-то сложное, совсем непонятное мне чувство. Он был и зол, и расстроен, и встревожен, и устал.

– Я, – кивнул он, продолжая пристально смотреть на меня и будто бы раздумывать, стоит или нет мне вообще что-то говорить.

– Но… что ты тут делаешь? Как ты тут оказался? – пробормотала я, невольно любуясь тем, как оттеняет мягкий ночной свет его загорелое, резко очерченное в темноте лицо. Его верхняя губа чуть подрагивала, но рот оставался плотно сжатым. Наконец он облизнул губы и разжал их.

– Я звонил тебе.

– О! – только и пробормотала я, и горячая волна ненависти к самой себе залила меня с головой как цунами. Не могла подождать еще немного, дура? Он бы позвонил! Но какая-то часть моей вредной личности подняла голову и ехидно подметила, что теперь зато он вообще приехал. И ждал меня. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но моя мысль, видимо, не укрылась от Страхова. Он нахмурился еще больше и пояснил:

– Меня взяли на шоу. Завтра первые съемки, я хочу, чтобы ты была там.

– Да, конечно, – кивнула я, и уверенность моя в том, что он тут вовсе не ради завтрашних съемок, только возросла. Тогда ради чего? Ради меня? Улыбка чуть тронула уголки моих губ. – Куда и когда прибыть?

– Почему ты не отвечала на звонки? – бросил мне Страхов и добавил, подумав, что «так журналисты себя не ведут».

– Я… я забыла телефон, – не рассказывать же ему, в самом деле, о том, что я сознательно отрубила этот телефон от себя, как руку. И все это только ради того, чтобы не мучиться при мысли о нем и не ждать. О, я не умею ждать, совсем не умею, как выяснилось.

– Я хочу, чтобы ты всегда была на связи, – Ярослав посмотрел на меня еще суровее, играя желваками, и вдруг подошел ближе, резко взял мою руку и сжал ее. Что он делает? Читает мои мысли? Если так, то я совсем не возражала, и мои мысли можно было свободно прочитать на моем лице. Я хотела, чтобы он никогда больше не покидал меня. Вряд ли такое возможно.

– Прости меня. Я не хотела… – пробормотала я, – причинять тебе проблемы.

– Иначе во всем этом нет никакого смысла, понимаешь? – Он явно говорил о чем-то другом, не о мобильной связи. – И нам лучше прямо сейчас это закончить.

– Нет, не надо. Не надо ничего заканчивать, – я испуганно замотала головой. Страхов замолчал. Он посмотрел вдаль, скользнул взглядом по фасаду моего дома, а затем снова обернулся ко мне, и в глазах его я увидела (ошиблась?) боль. Он покачал головой.

– Почему?

– Я думала о тебе, – проговорила я, глядя прямо ему в глаза. Страхов вздрогнул, его темные глаза на несколько секунд загорелись огнем, и я почувствовала, как его рука сжалась еще сильней. Он замер, и в этот момент я могла бы поклясться, что он хотел меня поцеловать. И кто бы только знал, как сильно я сама этого хотела. Я стояла, чувствуя странную дрожь в ногах, и смотрела на него. Но потом что-то случилось, изменилось, и Ярослав с видимым усилием отвел свой взгляд от моего, отпустил руку и отошел на несколько шагов, так и не сказав мне больше ничего. Он сжал кулаки и отвернулся, явно решив уйти прямо сейчас. Здесь и сейчас. И через минуту я снова стану несчастной. Как все стало просто и непереносимо. Когда он рядом, я чувствую себя птицей, когда его нет… Я подалась вперед, чувствуя, что, если он сейчас уйдет, я просто умру на месте.

– До завтра, Василиса, – бросил он и развернулся, чтобы уйти прочь. Я вздрогнула так, словно бы он этими словами меня ударил по лицу. Ноги стали совсем деревянными, и волна злости поднялась откуда-то изнутри. Зачем он приходил? В чем он меня обвиняет? Что за игру он ведет?

– Нет! – крикнула я, и Страхов обернулся. – Нет!

– Что – нет? – переспросил он, явно уже взяв себя в руки. О, как я ненавижу людей с хорошей выдержкой. Чертово самообладание и самоконтроль – не самые сильные мои качества.

– Зачем ты приехал? А почему ты не звонил? Я три дня ждала звонка! – выкрикнула я.

– Правда? – Страхов хищно улыбнулся, и я поняла, что это был промах. Провал. Я выдала себя. Ты ошиблась, Василиса, совсем как профессор Плейшнер. Ты ошиблась.

– Да. Это правда, к сожалению, – я отвернулась, чувствуя, как его взгляд сканирует меня с головы до ног.

– Ты ждала моего звонка?

– Да, – я почти шептала, но Страхов уже вернулся, подошел ко мне вплотную, приподнял мой подбородок и заставил меня посмотреть ему в глаза. Мои щеки пылали.

– Я нравлюсь тебе, да?

– Да, – беззвучно прошелестели мои губы, но Страхов не дал мне увернуться, не позволил укрыться ни за словами, ни за жестами, ни за прикрытыми ресницами. Он смотрел на мое лицо, наслаждаясь и моим смущением, и моей растерянностью. Бесенята плясали в его глазах. Вот ведь сукин сын. Надо что-то сделать. Что-то, что уравняет нас в этой игре.

– Это плохо, Василиса. Плохо. Ты только не влюбляйся в меня, – сказал он, улыбаясь. Я покачала головой и улыбнулась.

– Не буду, – заверила его я, и, поднявшись на цыпочки, прикоснулась губами к его губам, заставив его вздрогнуть и отпрянуть. Он смотрел на меня с изумлением, но теперь уже пришел мой черед улыбаться.

– Я хотела сделать это с той самой минуты, как увидела тебя, – пробормотала я и поцеловала его снова. На этот раз он ответил на поцелуй, и аромат мяты прикоснулся к моим губам. Теперь всегда они будут связаны для меня в единое целое: запах мяты, летние ночи и это прекрасное лицо. Я боялась дышать, боялась, что все это – только моя фантазия, галлюцинация, которую можно разрушить одним неловким движением.

Ярослав несколько секунд исследовал мои губы своими, медленно, не спеша, но потом он вдруг резко притянул меня к себе и прижал. Его руки оказались куда сильнее, чем можно было подумать, что неудивительно, учитывая то, в какой он прекрасной спортивной форме. Я не смогла бы пошевелиться, если бы захотела, но я не хотела. Его руки были грубыми и требовательными, его хватка была такой сильной, что было даже немного больно, но, боже упаси, я не хотела, чтобы он останавливался. Я подалась вперед, и его губы впились в мои, заставив их приоткрыться, и его язык проник внутрь, жадно завоевывая все пространство. Мне стало трудно дышать, наполовину от страстного, даже яростного поцелуя, а наполовину от того восторга, который наполнил мою кровь. Его дыхание тоже участилось, он закрыл глаза и простонал. Услышав стон, я судорожно вдохнула, и мои руки сами собой проскользнули под его футболку, я почувствовала его тепло под своими ладонями, провела рукою по его груди и простонала в ответ. Мой разум отказывался функционировать, и активной осталась только та самая часть моей личности, что помогла человечеству выжить за миллионы лет эволюции – чистый инстинкт. Если бы Страхов захотел, он мог бы овладеть мною прямо в тех самых кустах около детской площадки. Я бы не сказала ни слова против.

– Зачем ты делаешь это? – спросил Ярослав, намотав мои волосы на свою руку. – Ты хочешь оказаться в моей власти? Из этого не выйдет ничего хорошего.

– Почему? – спросила я, невольно огорчаясь тому, что мы опять говорим, а не целуемся. Сила разговоров сильно переоценена. Сила поцелуя порой может оказаться больше, чем совокупная боевая мощь армии.

– Ты не понимаешь, – вздохнул он. – Ты не поймешь.

– Чего я не пойму? – но Страхов не ответил, он только посмотрел на меня взглядом загнанного зверя и выпустил меня из своих объятий. Сразу стало невыносимо холодно и одиноко.

– Иди, Василиса. Иди к своему мальчику. – Он снова поменялся, он постоянно менялся, и я никак не могла к этому привыкнуть.

– Я не хочу к своему мальчику. Хочу быть с тобой, – прошептала я.

– Ты даже не понимаешь, что это значит – быть со мной, – разозлился Ярослав. – Ты совсем не знаешь меня.

– Так дай мне тебя узнать, – взмолилась я. На этот раз он долго молчал. Страхов больше не трогал меня, напротив, он стоял и держал на весу свою левую руку, словно умоляя меня не подходить. Наконец он поднял свой взгляд на меня, и я увидела, что в его глазах снова появилась сталь.

– До завтра, Василиса, – сказал он тихо, но тоном, не допускающим возражений. Я стояла, не шевелясь, зная прекрасно, что на этот раз мне его не остановить. Черт его знает, что происходит у него в голове и какие сомнения его терзают. Страхов развернулся и быстрым шагом пошел к улице. Через несколько секунд его фигура исчезла за поворотом, он не обернулся и не посмотрел на меня, так и оставив стоять посреди двора. Прошло не менее пяти минут, прежде чем я пришла в себя и вернула себе ориентацию во времени и пространстве. Пространство – третья планета от солнца, Садовое кольцо. Время – почти три часа ночи. Он сказал «до завтра», но не сказал, где и как мы должны встретиться. Что, если он больше никогда не придет? Что я буду делать тогда?

Я вернулась домой в состоянии, назвать которое нормальным было бы крайне затруднительно. Пашка спал, громко вздыхая во сне. Мой приход не разбудил его. Я сидела на табуретке и смотрела на его безмятежное лицо, думала о том, как дорожу им на самом деле. Это совершенно нормально – дорожить человеком, которого ты не любишь, как мужчину. Я не любила его, но хорошо знала. Кто он, откуда родом – из Иркутска. Я знала его маму и двоюродную сестру, которая тоже хотела поступить в наш университет, но не прошла по баллам и уехала обратно. Я знаю, что Пашка любит и во что верит. Я знаю, что он ни за что не одобрит агрессивного и вызывающего стиля, в котором была написана моя статья о музыкантах. А еще я знала, что ни один из его поцелуев никогда не заставлял меня пережить то, что я пережила несколько минут назад.

Стараясь не шуметь, я осторожно открыла ящик, где покоился с миром мой мобильник, достала его и вышла на кухню. Там, в тишине, нарушаемой только журчащей в трубах водой, я включила свой аппарат. Восемь непринятых звонков поступило мне за период моего отсутствия. Пять из них – от Страхова. Я почувствовала, как волна необъяснимого восторга снова заливает меня с головой. Он думал обо мне. Он звонил мне, а не дозвонившись, приехал и ждал меня у моего дома. Ярослав целовал меня так, словно хотел этого уже очень, очень давно. Нет, он не исчезнет. Страхов обязательно вернется.

Я погасила экран смартфона и вернулась в комнату. Раздевшись, я замоталась в мою отдельную простынку. Завтра я поговорю с Пашкой, завтра и подумаю, что мне делать дальше, а пока – я аккуратно положила телефон рядом с собой. Мне было совершенно ясно, что теперь я никогда не выключу его и не буду пытаться исчезнуть, отключиться от той пусть и мучительной, но совершенно необходимой мне связи. Страхов спросил, действительно ли я хочу оказаться в его власти? Странный вопрос, странно сформулированный. Все, что я знала о нем, что было с ним связано, было странным. Но в его власти я уже была – целиком и полностью. Пройдет совсем немного времени, прежде чем это станет ясно и ему самому.

Утром мы с Пашей сидели на кухне и молчали. Перед нами стояли чашки с недопитым кофе, который, конечно же, он сварил. Естественно, на двоих. Пашка рассматривал узор на тумбе наших соседей по коммунальной квартире так, словно никогда раньше не видел ничего подобного.

– Мне ужасно жаль, – пробормотала я, в сотый раз, наверное. – Я бы хотела, чтобы все вышло иначе.

– Мне тоже жаль, – выдавил из себя Пашка и покраснел еще больше.

– Я бы очень, очень хотела остаться друзьями, – продолжила я, но Пашка жестом остановил меня. Он протянул руки и обеими ладонями обхватил чашку. Сделал несколько больших глотков, будто в чашке была вода, а не кофе. Его мысли были далеко, его душа болела, и в этом была виновата я. Как так – счастье одного становится мучением для другого.

– Как давно это началось? – спросил он, отставив чашку.

– Господи, ну зачем это? Какая разница, а? Паш?

– Еще когда ты только на этот дурацкий семинар ходила, верно? Ты уже тогда с ним начала встречаться, да? – Пашка впился в меня осуждающим взглядом. Его раненое сознание рождало картины моего предательства, подпитывая его боль необходимым количеством информации.

– Все не так, Паш. Ничего я не начинала. Мы даже не встречаемся с ним на самом деле.

– Нет? – не поверил мне Пашка. – Но если вы не встречаетесь, тогда зачем все это? Зачем тебе меня бросать, если вы не встречаетесь?

– Я люблю его, – тихо проговорила я, вцепившись в чашку, как в спасательный круг. – Мне неизвестно о нем больше ничего, кроме этого.

– Если ты ничего о нем не знаешь, как ты можешь быть уверена в том, что это – любовь? Может быть, это пройдет. Может, это просто порыв? – спросил Пашка. После мучительной паузы он кивнул и горько улыбнулся. – Неважно, да? Зато ты уверена, что не любишь меня, верно?

– Мне очень, очень жаль. И очень страшно тебя потерять. Я бы хотела остаться друзьями. У меня никого нет, кроме тебя, – я, наверное, выглядела сейчас, как потерянный маленький щенок, скулящий, но умилительный.

– Ты хочешь тут остаться? – Пашка перешел сразу к делу, и все стало сразу примитивным и плоским. Дело не в любви, дело в квартплате.

– Я не знаю, что мне делать. Нет, наверное, я не хочу тут остаться. Просто не знаю пока, куда мне идти.

– А этот твой целитель, что же, не хочет тебе помочь? – его рот скривился от ненависти.

– Перестань! – воскликнула я. – Зачем ты так?

– Зачем я так? – Пашка встал и принялся убирать со стола, совершенно механически он собирал чашки и ложки и складывал их в раковину. – Разве я хоть что-то сделал не так?

Пашка принялся мыть посуду, но потом бросил и, сославшись на работу, принялся собираться. Я видела, что все валилось у него из рук, и самые простые операции и действия давались ему с трудом. Он то метался в поисках каких-то заметок, клочков бумаги, вещей, то вдруг садился обратно на стул и погружался в задумчивое молчание, из которого так же неожиданно выныривал, словно из воронки времени. Меня никогда никто не бросал, может быть, оттого, что я никогда ни с кем, кроме Пашки, не встречалась по-настоящему, всерьез. Да и наши с ним отношения никогда не выглядели серьезными. Когда его бросила сокурсница, в которую был влюблен, он переживал просто ужасно, а я была как раз тем человеком, кто вытаскивал его из пучины отчаяния.

Теперь, судя по тому, как он смотрел на меня, он точно так же привязался ко мне. И ведь идея сойтись со мной была такой правильной, такой беспроигрышной. Простая девчонка из Ярославля, симпатичная, но не избалованная мужским вниманием, хороший друг, товарищ и источник аккуратно записанных лекций, отличница. Что же пошло не так? Почему я не смогла полюбить его?

– Ты можешь оставаться тут, в квартире, сколько нужно, – сказал он мне, собирая портфель.

– Спасибо, – кивнула я, выдыхая с облегчением. Во всяком случае, мне не придется прямо сегодня искать место для ночлега. Это хорошо.

– Но не дольше. Иными словами, чем быстрее ты уедешь, тем лучше! – добавил он, и голос его сорвался.

– Но сколько именно времени у меня есть? – нахмурилась я.

– Я не знаю. Не знаю. Я не могу больше с тобой сейчас говорить! – Он вскочил и побежал к входной двери так, словно за ним кто-то гонится. Я хотела его остановить, но в этот момент мой телефон в кармане завибрировал и зазвонил, и все мое внимание переключилось на этот звонок. Я достала телефон, чуть не выронив его. Звонил Ярослав.

– Да! – я забыла обо всем на свете, услышав его дыхание.

– Ты готова? – спросил он своим бархатным голосом. Я могла бы поклясться, что сейчас он улыбался. Воспоминания о нашем вчерашнем поцелуе пронзили мое сознание, заставив забыться и заулыбаться в ответ.

– К чему угодно, – промурлыкала я.

– Это очень правильный ответ, – одобрил Ярослав и объяснил, куда мне следует подъехать, после чего отключился. И все. Никаких нежных слов, никаких воспоминаний о прошлой ночи, но я знала – все это было там, в его голосе, в его мыслях. Я все еще улыбалась, когда мой взгляд вдруг встретился со взглядом Паши, который, оказывается, по-прежнему стоял в дверях квартиры. Его лицо перекосилось от боли и ярости. Я подалась вперед, в естественном желании как-то оправдаться, смягчить удар, но он отскочил от меня, как от прокаженной, и понесся вниз по лестнице. Упал, споткнувшись о коляску, вскочил и побежал дальше, не оборачиваясь и не говоря ни слова. Не останемся друзьями, нет. Те, кто верит в то, что это вообще возможно, ошибаются или врут. Или не любили по-настоящему.

Глава 13

Ярослав ждал меня у входа в массивное промышленное здание желтого цвета. Выражение лица – задумчивое, погружен в себя или, вернее, в свой вечный iPad, а на ушах дорогие, модные нынче массивные наушники. В свободной руке высокий бумажный стакан с кофе – как выяснилось, для меня.

– Ты пьешь без молока, верно? – он не столько спрашивал, сколько констатировал факт. Я в жизни не выпила ни одной чашки кофе с молоком, терпеть его не могла ни в кофе, ни в чае, ни где бы то ни было еще, разве что за исключением сыра. Откуда он это знал? Наше первое свидание, кафе «Город» – я пила кофе до того, как Страхов пришел, а потом мы пили чай. Второе свидание – в его офисе, мы вообще ничего не пили. Что мы пили в кафе в следующие два раза? Почему я все эти встречи называю свиданиями?

– Спасибо, да, – я обхватила высокий стакан ладонями. Кофе уже остыл, но так даже было лучше. Летом все, что прохладно, приобретает плюс пару очков за способность охладить пыл. На Ярославе снова шорты, футболка и солнцезащитные очки. Звезда пляжных вечеринок.

– Ты выглядишь уставшей, – заметил он, оглядев меня с ног до головы. От этого взгляда меня тут же бросило в жар, и я пожалела, что в моем кофе не было льда. «Ужасно выглядишь» – после утреннего разговора с Пашкой, после бессонной ночи, особенно после того, как миллион раз, не меньше, мысленно воспроизвела наш поцелуй. Интересно, умеет кто-то еще в целом мире целоваться как Страхов.

– Я писала статью, – пробормотала я, не зная, как еще мне реагировать на его малоприятный комментарий. Сказать, что я не выспалась, потому что всю ночь думала о нем? Сообщить ему, что оставила своего мальчика? Черт, до того, как Страхов начал называть его моим мальчиком, никогда не звала Пашку так. Нет, я не была готова, пожалуй, к такому откровенному сигналу капитуляции. Страхов смотрел на меня так, словно никакого поцелуя не было. Я не скажу ни слова.

– Статью? Интересно. О чем?

– Я уже сдала ее редактору, – о, нет, только не это. Не еще один сеанс его критики, так больно задевающей меня за все самое живое, журналистское, что во мне есть. Но Страхов уже уцепился за сказанное мной и затребовал немедленно увидеть материал со словами, что хочет лично убедиться, что я развиваюсь в правильном направлении. Сказать «нет» Ярославу было выше моих сил, но я попыталась выкрутиться – сослалась на то, что статьи с собой нет, так как и ноутбука я с собой не брала, зная, что его все равно отберут на время съемок.

– Значит, говоришь, что уже сдала статью редактору, – сощурился Ярослав. – Наверняка переслала по Интернету?

– Верно, – пожала плечами я, и тут же мне в руки был положен iPad со словами, что все, посланное по Интернету, может быть извлечено из него, и никакой магии не потребуется.

– Тут, конечно, не самый лучший коннект[6], – пожаловался Ярослав, – но на текстовый файл хватит.

– Но это ничего особенного, обычная статья, – бормотала я, с неохотой загружая страницу с моей почтой. Мама любила говорить, что технологии – зло, что они разобщают людей. И что столь быстрый доступ к любой информации, может быть, не так уж и хорош. Впервые я была с ней согласна. О! Я впервые за последние полгода вспомнила про маму и не испытала жгучего чувства стыда. Мама, мама. Как же мне тебя не хватает.

– Ну что же, что же? – Ярослав потирал руки в нетерпении.

– А мы-то тут чего стоим, кого ждем? – хмуро уточнила я, протягивая ему обратно его драгоценный планшет.

– Нам позвонят, они там что-то подготавливают, – пояснил он, не глядя на меня, и с интересом вгляделся в мой текст. Ярослав читал вдумчиво, со вниманием, не спеша и не проглатывая куски текста. Иногда он отвлекался и спрашивал меня, откуда я взяла ту или иную справку или информацию, особенно интересовался статистикой и ее корректностью.

– Я пользуюсь открытыми источниками, – я пыталась прочитать его реакцию по лицу, но оно было непроницаемым. Если бы надо было играть в какой-нибудь покер, Страхов бы всегда побеждал. Он блефовал бы с таким же бесстрастным, нечитаемым лицом, и все бы думали, что у него каждый раз по сто козырей на руках.

– Как далеко ты готова пойти, чтобы доказать свою точку зрения? Статистика – штука крайне ненадежная, сейчас все кому не лень ссылаются то на исследования британских ученых, то приводят в пример статистику, которую никто никогда не собирал.

– Как далеко я готова пойти? Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я, отхлебывая кофе. Сегодня – день кофе.

– Мне просто интересно, Василиса…. Я понял, что ты способна на оригинальную идею, теперь вижу, что ты готова испортить кому-то день, но написать то, что думаешь. Мне кажется, что этот продюсер пригласит тебя снова на пресс-конференцию своих накачанных крошек, – Ярослав рассмеялся и склонил голову набок. От желания поцеловать его у меня закружилась голова, и мне стоило героических усилий напомнить себе, что мы тут по работе, у нас деловые отношения. И вообще, нельзя так унижаться. Нельзя, Василиса, фу! Плохо, плохо!

– Ты ошибаешься, – сказала я, нервно перекручивая кончик пряди. – Он теперь меня непременно пригласит, но, что еще более вероятно, попытается подкупить, чтобы я написала еще более скандальный текст с более частым упоминанием этой самой группы. Тут, в этой статье, я все же не так много раз их упоминала, я писала об индустрии в целом. Но ты спрашивал, как далеко я захочу пойти? – Я ничего не смогла поделать, сказала это самым двусмысленным тоном, на который только была способна, и при этом неотрывно смотрела на его губы. Страхов рассмеялся.

– И как далеко ты хочешь пойти, Василиса? Полезешь ли ты на баррикады, чтобы взять интервью у Нельсона Манделы? Будешь ли фотографировать умирающих от голода детей? Станешь ли врать, выдавая себя за кого-то другого? Ведь все это и есть настоящая журналистика.

– Мне говорили, что я прекрасно умею врать, – улыбнулась я. – Мало кто может с уверенностью сказать, когда я говорю правду, а когда нет.

– Я всегда смогу это сказать, – сказал Страхов после долгой паузы. Его лицо снова затуманилось, и он ушел в себя, словно какая-то мысль навязчиво преследовала его, возвращаясь снова и снова. Ярослав достал телефон из одного из многочисленных карманов на шортах и набрал чей-то номер.

– А где, кстати, все? Где толпы экстрасенсов? – полюбопытствовала я, оглядывая людей, вольготно рассредоточившихся по окрестностям. В радиусе желтого здания стояли, ходили или сидели люди общим числом не более десяти-пятнадцати.

– Толпы? – переспросил Ярослав. – Это все, кто остался. Те, с кем подписали контракт.

– Контракт? – заинтересовалась я. Ярослав нажал отбой, так как никто, видимо, не взял трубку, и принялся отбивать СМС. Затем он снова поднял голову и посмотрел на меня с таким удивлением, словно забыл, что я тут уже давно стою рядом. – Что ты спросила?

– Контракт. Что за ерунда?

– О, это совсем не ерунда. Это же телевидение, шоу, и тут свои законы. Вернее, один-единственный закон – ты тут никто, а все решает всемогущая картинка на экране. И каждый тут будет работать на этого бога, молиться ему. Хочешь быть здесь – делай, что и как скажут. Обязуешься приезжать и уезжать в такое время, в какое будет удобно редакторам шоу. Ты, возможно, будешь даже жить на шоу. Придется хранить полнейшее молчание про все, что творится на шоу, а твориться там будет всякое, поверь. Ты не имеешь права заболеть, обидеться на что-то, не имеешь права подать в суд, не должен рассчитывать на честную игру.

– Как это? Почему?

– Потому что, если ты не подпишешь контракт в том виде, в котором он существует, просто не попадешь в шоу. Все очень легко, – Ярослав пожал плечами. – В конце концов, все, кто входит в эти двери, надеются первого сентября проснуться знаменитыми, а через пару недель еще и богатыми. Разве это не достаточный аргумент?

– И ты тоже? Это все, чего тебе хочется?

– Я? – Он посмотрел на меня почти со злостью. – Думаешь, это все, что мне нужно? Хочешь знать, чего хочу я?

– Хотелось бы, в общих чертах, – я хитро улыбнулась.

– Ты не поймешь. Я не думаю, что ты к этому готова. – Он нахмурился и отвернулся, что-то его явно злило.

– Откуда ты знаешь, к чему я готова, а к чему нет, – решила обидеться, на всякий случай. Но не уверена, что он услышал мои слова, так как в этот момент из тяжелых дверей вышла высокая, очень стройная девушка в черных кожаных штанах и с какими-то бумагами в руках.

– Господа! Попрошу внутрь! – прокричала она неожиданно громким и звучным голосом, вклинившись в наш разговор. Страхов пошел вперед, как всегда не глядя на меня, уверенный в том, что я последую за ним. Может, уйти? Зачем мне все это? Зачем мне эти странные отношения с этим не менее странным субъектом, у которого черт знает что творится в голове. Развернуться и уйти, и зажить дальше спокойно.

Это вряд ли. Я посеменила следом, больше всего боясь отбиться и потеряться по дороге. Толпа сбилась в кучку и неожиданно оказалась больше, чем я ожидала. Люди подошли откуда-то из-за углов, вышли из подворотен неподалеку, видимо, уведомленные по телефону о начале сьемок. Страхов шел в первом ряду, погруженный в свои мысли, немного в стороне, сбоку от всех, и ни разу не обернулся на меня. Девушка-администратор Снежана (интересно, натуральное имя или такое же, как и ее волосы, крашеные и искрящиеся невозможным пластиковым блеском) провела нас всех сквозь турникет охраны, называя пофамильно. Я удивилась – моя фамилия, Ветрякова В., тоже оказалась в списке. Что ж, может, он и не смотрел на меня, но хотел, чтобы я была тут, он подумал об этом заранее и вписал меня во все списки.

– Так, экстрасенсы, маги и колдуны – пожалуйста, выстройтесь в три шеренги по правую сторону от меня, – попросила Снежана. – А все неодаренные – с левой стороны. Сегодня у вас будет возможность попробовать свои силы и сделать то, что под силу только магам.

– Правда? – одна девушка рядом со мной буквально просияла, осознав, что попадет в телевизор.

– Да. Давайте только сейчас мы слаженно и быстро соберем с вас всех подписи, нам нужно ваше согласие на использование вашего изображения и голоса в эфире.

– А это зачем? – моментально включилась я.

– Были у нас, знаете ли, случаи, когда люди потом звонили и отказывались, требовали, чтобы съемки с их участием вырезали. У нас такое не прокатит, если не хотите участвовать, не лезьте сразу, – отрезала Снежана.

– А паспортные данные указывать? – Девушка-энтузиаст уже стояла с ручкой, готовая на все и, похоже, даже на большее. Я тоже достала паспорт и принялась заполнять бланк. Снежана дала нам достаточно времени, в ходе которого она обрисовала наши дальнейшие перспективы. О том, что за задание подготовлено для наших дорогих магов, мы узнаем, когда пересечем порог непосредственно студии. Придется какое-то время подождать, затем придется подождать еще, пока все экстрасенсы не закончат тестирование. Во время съемок выходить никуда нельзя, разве что в туалет, который, тем не менее, расположен прямо на территории студии.

– А кушать что же? – спросил полноватый мужчина с лысиной.

– Кушать вам принесут специальные люди. Один раз – точно. А второй – по необходимости, в зависимости от того, как долго будут идти сьемки.

– Вещи надо будет сдавать? – спросила я.

– Нет, вам не надо будет. Можете и телефоны оставлять, ничего страшного. Так, ну что – закончили?

– А как много людей участвует в съемках? Имеется в виду, съемочная группа, редакторы? – Я уже перешла в режим вопросов и продолжала пытать Снежану, пока она весьма демонстративно не отскочила от меня и не прикрылась парочкой других посетителей. Я вздохнула и направилась к дверям, за которыми уже исчезла большая часть моей группы, когда я вспомнила о Ярославе и обернулась. Он смотрел прямо на меня, и глаза его горели тем самым огнем, который меня так потряс вчера. Увидев меня, он тут же погасил свой взгляд, лицо его приняло привычное скучающее выражение. Он улыбнулся и слегка кивнул мне.

– Ну что же вы остановились, девушка. Идите сюда! – возмущенно позвала меня Снежана. Я сделала несколько шагов вперед, и двери закрылись, оставив Ярослава снаружи.

Мы шли долго, какими-то изогнутыми коридорами, мимо открытых и закрытых дверей, пока не достигли нужного нам павильона. Огромное помещение было разделено на две части. Мы зашли с бокового входа и попали во вторую, вспомогательную часть, отделенную от первой тяжелой занавеской из темной холщовой ткани. В темных углах вспомогательного помещения были разложены большие кофры, размотаны какие-то кабели, и сидели люди. Кто-то дремал, кто-то жевал. Долговязый парень с конским хвостом стоял около стены и кивал в такт неслышной музыке в своем плеере. Я вспомнила его, он в прошлый раз подсыпал нам печенья и баранок, когда мы все совершенно озверели от многочасового сидения в зале ожидания. Парень был совершенно погружен в себя, и на шоу он плевать хотел с высокой колокольни, как и большинство рабочих, находившихся тут, на темной стороне зала.

Светлая сторона была там, с другой стороны ткани, за которой просматривались декорации – соединенные между собой алюминиевые стойки и перекладины. В просветах ткани была видна вторая часть помещения, центральная, округлой формы, огороженная со всех сторон и, как и в прошлом случае, белая-белая.

– Просто снежное шоу Славы Полунина, – хмыкнула девушка, потирая руки.

– Видимо, это у них такой фирменный стиль, – предположила я.

– Ага. И на дизайнера не пришлось тратиться, да? Ибо что тут придумывать. Побелки только пришлось купить, наверное, море.

– Проходим, не задерживаемся! – крикнул нам неряшливого вида бородатый мужик в джинсах с рваными коленями. Мы протиснулись в узкий проход и оказались в белоснежном зале, где не было ничего, кроме десяти белоснежных тумб и небольшого стеклянного сундучка в самом центре зала.

– Встаем пока тут, – скомандовал бородатый. – Администратор сейчас вас расставит по местам. Снежана, а сколько тут человек?

– Десять, как ты и просил. – Снежана говорила и одновременно что-то отмечала в своих бумагах.

– Тут одиннадцать! – возмущенно воскликнул бородач, и я немедленно заволновалась, что меня сейчас отсеют и я не увижу ничего интересного до тех пор, пока это шоу не выйдет на экраны телевизора – где-то через неделю. Передачи, как мне сказал Страхов, снимаются вперед, и весь этот онлайн и прямой эфир – вещи весьма условные.

– Ну, убери кого-нибудь, – пожала плечами Снежана, нимало не интересуясь, кого коснется длань редакторская. Мужик оглядел нас так, как, наверное, в свое время торговцы на невольничьих рынках осматривали живой товар. Только что в зубы нам смотреть не стал, хотя я вполне уже ожидала и этого. Наконец, почесав в бороде, он ткнул пальцем в лысого мужика, который волновался по поводу обеда. Думаю, причина выбора была оскорбительно проста и вполне совпадала с тем, что сказал мне Ярослав. Это же шоу, а лысый мужчина с брюшком вряд ли способен украсить его собой.

– Но я уже настроился, – разозлился тот, но был безжалостно выпровожен из аудитории, без шансов даже просто посмотреть, как остальные будут участвовать в конкурсе.

– Ну что ж, – потер ладони друг о друга бородач. – Будем знакомиться? Меня зовут Дима, и я буду работать с вами сегодня. Давайте для начала присоединим микрофончики, да? А затем будем расставляться.

Расставляться – этим все сказано. Никогда не думала, что можно расставлять десять человек около десяти белоснежных тумбочек в течение целого часа, если не больше. Бородатому Диме постоянно что-то не нравилось, он то расставлял нас по росту, то по цвету одежды, то по каким-то еще ему одному ведомым критериям. Когда все мы поменяли позиции как минимум по пять раз, он отошел от нас на несколько метров, любуясь результатом этой абстракции, но минут через пять такого вот разглядывания он все же поменял еще пару человек местами.

– Господи, какая-то глупость, – пробормотала девушка, уставшая стоять на своих высоких каблуках. Я порадовалась, что в утреннем запале расставания с Пашкой я даже не подумала как-то по-особому одеться. Хватало у меня проблем и без этого, зато теперь я стояла в удобных босоножках и смогла бы еще день простоять да ночь продержаться.

– Уже начинаем, – заверил нас Дима, а затем исчез из белоснежной комнаты еще минут так на двадцать. Кто-то из операторов сообщил нам, что решается какая-то проблема «с третьим пультом», и, несмотря на то что ни один из нас не понимал до конца, что это означает, все мы, конечно, отнеслись к такой проблеме с уважением. В итоге, когда все началось, мы уже изрядно устали. Шоу-бизнес – не для слабаков. Ведущая, та же самая, что была и на отборочном шоу, теперь в кроваво-красном платье, вылетела на середину комнаты, заставив многих сощуриться от столь яркого, бьющего по глазам сочетания цветов.

– Режет без ножа, – огорчилась девушка на каблуках. Думаю, она имела в виду, что любой из нас будет смотреться бледно рядом с такой ведущей.

– Какая разница, – пожала плечами я.

– Добрый день! С вами волшебное шоу «Магия в действии», я – Лера Набокова, и мы начинаем. Сегодня мы попросим самых обычных людей с улиц города попробовать сделать именно то, что через несколько минут сделают наши маги и волшебники, то есть те из них, у кого хватит магических сил, конечно, – ведущая выразительно хмыкнула, а мы переглянулись и заулыбались. Простые, обычные люди с улицы? Гхм, хорошо. Почему бы и нет.

– Итак, что же им предстоит сделать? Не больше и не меньше, как угадать карту, лежащую в хрустальном ларце. И все. Ничего сложного, верно? При этом все наши телезрители будут видеть эту карту и знать, о чем идет речь. Итак, обратимся к нашим гостям. Как вы думаете, удастся ли вам угадать, что это за карта? – Лера Набокова обернулась и ободряюще улыбнулась камере.

– Угадать карту? – задумалась девушка на каблуках. – Сложно.

– Но можно, – возразил ей еще один участник. – Есть такая штука – теория вероятностей. В колоде тридцать шесть карт. Нас тут десять.

– Отлично! – порадовалась ведущая. – Кто еще считает, что сможет угадать карту? Учитывая, что никто не говорил, что речь идет о колоде из тридцати шести карт.

Люди принялись выражать свои мнения. Кто-то верил, что сможет угадать, если сильно постарается, кто-то заранее пророчил всем неудачу. Ведущая перефразировала вопрос.

– Сможет ли хоть один из вас угадать, что это за карта? Хоть один? Давайте я поясню правила. Каждому на стойку сейчас положат лист бумаги и фломастер, и каждый из вас напишет, что за карта лежит в нашем ларце. Затем у вас заберут фломастер, а я достану карту – не раньше. Я покажу ее вам, и только после этого вы по одному будете переворачивать свои листы и говорить, что вы на них написали. Таким образом любое возможное мошенничество будет предотвращено, верно?

– Вполне, – согласился мужчина, который с «теорией вероятностей».

– Тогда начнем? – обрадовалась ведущая и снова улыбнулась на камеру. Я пожала плечами и попыталась пронзить мысленным взором хрустальную преграду. В конце концов, вдруг у меня тоже окажутся «способности»? Вдруг я – волшебница, и все, что мне нужно, – сосредоточиться. Я закрыла глаза и представила первую попавшуюся карту. Пусть она просто возникнет перед моим мысленным взором. Так, так, напрягаемся… теперь расслабляемся. Тройка пик. Почему? Черт его знает? Может быть, это и есть – ясновидение. Я открыла глаза и написала на своем листе бумаги – «тройка пик». Закончив, огляделась. Кто-то уже тоже закончил и теперь стоял, в нетерпении ожидая развязки. Мужчина с теорией вероятностей что-то бормотал себе под нос, кажется, высчитывал. Это уж точно абсурд. Ничего тут и никак не высчитаешь.

– Ну что? Есть кто-то, кто не закончил? – поторопила Лера Набокова, поправляя прическу. Мужчина наконец кивнул и решительно написал что-то на своем листе, прикрывая его ладошкой. Боялся, что у него спишут?

– Итак, посмотрим? – продолжила она, когда у всех нас были отобраны фломастеры. – Готовы? – она торжественно открыла сундучок, но была остановлена бородачом Димой. Он подошел и что-то поправил в сундуке, который, оказывается, в этот момент снимали с трех или четырех точек. Дима извинился, а Лера повторила вопрос. «Готовы?»

– Давно! – хмыкнула девушка на каблуках.

– Итак – барабанная дробь – внимание, достаю. Переворачиваю. Это – карта Московского метрополитена!

– Что? – вытаращились мы все. Сказать, что я была поражена, не сказать ничего. Какая подстава, а?

– Теперь посмотрим, какую карту «увидели» наши дорогие гости – обычные люди с улиц? – ядовито улыбнулась ведущая. Стоящие около белоснежных тумб люди принялись переворачивать листы бумаги – один за другим. Джокеры, тузы и шестерки. Моя тройка пик. К моему удивлению, девушка на каблуках поступила оригинальнее. Она написала – «карта Таро». Что ж, надо признаться, она оказалась ближе нас всех. По крайней мере, она «просекла», что речь может идти не только о простых, обычных картах, но и о любых других. Однако в это понятие могли входить и карты городов или стран, и пластиковые карты, если уж на то пошло. Да уж, хитры, хитры.

– Итак, следующий участник? – продолжала Лера торжественным тоном. Бледная девчонка, стоявшая дальше всего от меня, с самого края зала, молча перевернула лист, после чего вдруг принялась истерично смеяться.

– Что? Что такое? Что случилось? – зашевелились все, и вдруг в зал вышел Дима и принялся ожесточенно обсуждать что-то с Лерой Набоковой. Съемка остановилась. Девочка лет восемнадцати, которую я вообще, можно сказать, до этого никак не замечала, повернула лист к нам, и я в полнейшем изумлении вдруг увидела то, что она написала. «Карта метро». Ни больше, ни меньше.

– Я ее как раз сегодня купила – карту метро. Не знала, как сюда доехать. Мы приехали из Твери, я в Москве была только пару раз. И всегда на машине, – рассказывала она, запинаясь от волнения. – Вот и вспомнила. Думаю, почему нет? Какая разница, все равно не угадаю, а будет смешно.

– Нет, ну круто! – восхитился мужчина с «теорией». – Я же говорил, что теоретически это возможно.

– Да уж, – мы все переглядывались и улыбались, чувствуя странное и приятное единение от того, что стали свидетелями чего-то невероятного. Но тут Лера и Дима договорились о том, о чем они спорили. И Дима обратился к нам.

– Замечательное совпадение. Признаюсь, я впечатлен, – заговорил Дима. – Девушка, дорогая, может быть, вам стоит даже попробоваться для следующего отборочного тура?

– Определенно, стоит, – кивнула Лера, а девушка порозовела и заулыбалась.

– Однако мы не станем портить имидж нашим дорогим участникам, верно? У нас тут шоу, и главные наши герои – это экстрасенсы. Ваше включение показывает как раз то, как тяжело это – увидеть карту сквозь стекло. Что это под силу только настоящим экстрасенсам. Нам придется переснять ваш ответ, милая девушка. Вы не будете возражать? Или вся эта часть будет вырезана из шоу, к сожалению.

– Да вы что? – перепугались все. Вырезанным не захотел стать ни один из нас. Девушка согласилась переписать свой ответ, и все мы радостно узрели новую версию ее листка. На сей раз на нем была выведена «Карта мира». Ведущая старательно подчеркнула, насколько близка была милая девушка к правильному ответу, а дальше со все той же чарующей улыбкой Лера Набокова призвала всех зрителей не уходить от экранов, так как после рекламы настоящие экстрасенсы попробуют взломать код хрустального ящика. Не переключайтесь!

Глава 14

Значит, дубли возможны? Эта мысль потрясла меня до глубины души! О какой чистоте эксперимента тогда можно говорить, если любое событие можно просто взять и переснять? Интересно, не это ли имел в виду Ярослав, когда говорил, что на шоу будет твориться всякое. Меня переполняли эмоции, и хотелось немедленно поговорить, расспросить, рассказать о том, что случилось, но нас вывели из белоснежного зала и усадили в небольшой комнатке – наверное, гримерке, судя по столам с зеркалами. Похоже, большая часть моего участия в этом шоу будет выражаться в сидении на одном месте и изучении рисунка стен. Мы ждали несколько часов, прежде чем съемка закончилась. Где-то в процессе этого нас покормили – «хвостатый» парень, не снимая наушников, всучил каждому из нас пластиковую коробку, чем-то напоминающую те, что раздают в самолетах. Бутерброд с ветчиной, салат – помидоры-огурцы, пожухшая веточка укропа, две конфеты. Чай-кофе можно было брать самим без счету, горячая вода имелась тут же, в кулере. Дефицитом были только пластмассовые стаканчики с ручками, потому как в традиционных белых горячие напитки было очень сложно держать.

– Интересно, когда нас покажут? – спросила девушка на каблуках ни у кого персонально, а так – в воздух.

– Жарко, – простонал кто-то из угла.

– В сентябре, – сказала я, вспомнив, что говорил мне Страхов.

– Вот тогда вся страна нас и узнает, – хмыкнула девушка и повернулась к той, «бледной», что угадала карту. – А зря все-таки мы согласились, да? Ничего бы они и не вырезали.

– Это еще почему? – возразил какой-то парень. – Набрали бы еще десять человек с улицы, да пересняли бы. Тоже мне делов. Пять минут.

– Ну да, вообще-то. Все равно… – бледная девушка молча развернула конфету и засунула ее себе в рот. Все ради картинки. Как далеко все мы готовы пойти? Страхов и остальные экстрасенсы вернулись к нам почти ночью. Иными словами, мы снова вышли на свет божий уже затемно.

– Ну, как ты? – Ярослав выглядел оживленным и даже еще более бодрым и энергичным, чем с утра. – Что вы видели? Расскажешь мне?

– У меня есть вопрос, – мы пошли пешком в сторону центра, с одинаковым упрямством делая вид, что вчерашнего «инцидента с поцелуем» вовсе не было. Только бизнес. Ничего личного. Интересно, кто срежется первым? Очень может быть, что я. Хорошо еще, что я слишком устала.

– Вопрос? Это хорошо, хотя я не уверен, что у меня есть ответ. Вас кормили, кстати?

– Да, кормили, – кивнула я, в который раз удивляясь этой странной одержимости деталями.

– А чем? Кто?

– Каким-то ужасным набором, завтраком туриста. Только без тушенки, – усмехнулась я.

– А кто?

– Кто? Какой-то мужик с хвостом.

– С хвостом? – расхохотался Страхов. – Могу себе представить. Ну, продолжай, продолжай, Василиса моя Прекрасная. Какой у тебя вопрос?

– Почему они делают дубли? – спросила я, рассказав вкратце то, что произошло на нашей съемке. Страхов слушал меня, не перебивая, и лицо его было серьезным. Наконец он кивнул.

– Интересно, что тебя это удивляет. Лучше скажи, а что бы они делали, если бы не использовали дубли?

– Ну, показали бы все как есть, – пожала плечами я. Ярослав склонил голову и пристально посмотрел на меня, словно пытаясь определить, всерьез ли я это говорю.

– А как оно есть – это все? – спросил он после минутного разглядывания моего уставшего и озадаченного лица.

– Слушай, я совсем не умею говорить притчами про Ашрана, ты уж говори со мной как-то более прямо. И покороче, – фыркнула я, вызвав гомерический хохот Ярослава.

– Нет, ты неподражаема, знаешь это, а? Василиса Прекрасная. Ну что мне с тобой делать? – улыбка еще блуждала по его лицу, освещала его глаза остаточным светом. Он смотрел на меня, а я подумала про себя, что прекрасно знаю, что можно со мной сделать. Но вслух говорить не стала.

– Иными словами, ты, Ярослав, хочешь сказать, что на все это шоу уже написан сценарий и никаких настоящих испытаний, открытий и чудес там нет и не будет?

– Нет, если они не вписываются в канву их сценария, – согласился он, отвернувшись и продолжив движение вперед. – Сегодня ты была свидетелем совсем нечасто случающегося явления – коллективного испытания. Отсюда и проблема, так как в норме свидетелей подобного мухлежа нет и быть не может. Но их нельзя винить, ведь шансы на то, что кто-то из вас реально угадает карту, были почти ничтожными, если бы не случайность. Вот они и оплошали – дали вам увидеть, кто что написал. Обычно ведь они всех снимают по отдельности, и дубли, в случае чего, тоже делают с каждым отдельно. Однако это не значит, что настоящие чудеса им не нужны. Очень даже нужны.

– С реальными участниками, – продолжила я. – С настоящими экстрасенсами.

– Именно, – согласился Ярослав. – И настоящие проблемы начинаются тогда, когда настоящие экстрасенсы не могут выдать им нужные чудеса в достаточном количестве.

– Что? – Я резко остановилась и посмотрела на него с подозрением.

– Не надо испепелять меня взглядом, я тут ни при чем, – покачал головой он. – Сама подумай, какими полезными могут оказаться дубли, если ни один из экстрасенсов не проявил нужной степени осведомленности или могущества. Шоу без единого чуда – удар по рейтингу. И что, в самом деле, может быть проще, чем шепнуть на ушко в нужный момент пару слов или переснять пару дублей.

– Но ведь тогда это все – надувательство! – фыркнула я.

– Почти все, – согласился он. – И еще – большие деньги. Не забывай об этом.

– А кстати, как у вас там сегодня все прошло? У вас тоже был трюк с картой метро? – спросила я, запоздало вспомнив, что даже не поинтересовалась этим, переполняемая возмущением. Ярослав снова склонил голову, как он всегда делал, когда задумывался о чем-то.

– Если тебе это интересно, конечно, твой покорный слуга справился с заданием.

– Что? Правда? – вытаращилась я.

– И что еще более интересно, помимо меня еще один человек справился с заданием, – добавил он, многозначительно посмотрев на меня. – Ты хоть понимаешь, что это значит?

– И что?

– Ну подумай? Какие есть два варианта, Василиса Премудрая? – Страхов выжидательно смотрел на меня, а я принялась крутить прядь волос.

– Это значит, что у него тоже есть реальные экстрасенсорные способности? Как и у тебя? – предположила я, и Ярослав удовлетворенно кивнул.

– Да. А теперь порази меня. Какой есть второй вариант?

– Случайность? – бросила я и увидела, как Ярослав поморщился.

– Хорошо, Василиса Премудрая. Ты права, хоть мне и горько признавать, я не подумал об этом. Конечно, случайность. Как с вашей девочкой. Две случайности на одном задании? Колмогоров был бы в шоке.

– Колмогоров?

– А, это один скучный ученый старик, который современную теорию вероятностей разрабатывал. Один из великих. В таком случае, Василиса, мы имеем не два, а три варианта. И какой тогда третий? Ну, поразишь меня своей интуицией? – Ярослав остановился около уличного магазинчика и принялся рассматривать витрину. – Ты хочешь чего-нибудь? Я бы выпил водички, жарко. А потом можно пойти и перекусить.

– Я уже поела, спасибо, – напомнила я. – Бутерброд был почти и не тухлый.

– Ничего, значит, просто посидишь со мной, – отмахнулся он. Я представила, что мы снова проведем весь вечер вместе, а потом он уйдет со словами, что ему этого не надо, и меня бросило в дрожь.

– Третий вариант прост, – бросила я, чтобы переменить тему. – Если исключить первые два – что перед нами второй экстрасенс и что ему просто повезло, то, возможно, твой второй отгадавший просто знал, что там за карта.

– Каким же образом? – спросил Ярослав, но тон его говорил, что он вполне согласен со мной.

– Знаешь, для людей, которые вот так запросто переснимают дубли, ничего не стоит «слить» кому-то информацию, чтобы был хоть один победитель. А то что они будут делать, если ни один человек не угадает карту. Ни один экстрасенс не узнает, кто на фотографии, ни один маг не прочитает мысли, не найдет пропавшего котенка, – я говорила все более и более зло, прикидывая, каким бы образом мне вывести эту шарашку на чистую воду. – А вот интересно, они вообще отвечают за обман? Ведь люди-то им верят!

– Ты удивишься, Василиса, во что люди готовы верить. Помнишь, я с самого начала сказал тебе, для чего мы идем туда. Мы должны победить. Должны показать всем людям разницу, но для этого нам сначала надо разобраться в том, по каким правилам тут все работает.

– Да уж, теперь я совершенно не понимаю, по каким, – согласилась я. – Я-то думала, что тут надо играть, надо быть настоящим экстрасенсом, и тогда ты выиграешь.

– О, как глубоко ты заблуждалась, – ухмыльнулся Ярослав, протягивая мне бутылку воды без газа. Холодненькая. – Выигрывает тут тот, кто наиболее подходит хозяевам шоу.

– Подходит для чего? Ты имеешь в виду, он должен быть, ну, как бы хорошим шоуменом? Фотогеничность, харизма, все такое…

– Не без этого, – согласился он. – Мой второй угадавший – своего рода новая версия Ванги – полуслепой седовласый старец с посохом. Мы, кстати, его не видели на отборочном туре.

– Он мог пройти с другой группой.

– Мог, – не стал спорить он. – Но мог и не проходить. Мог быть приглашен, так сказать, вне конкурса.

– Ты хочешь сказать, что он может оказаться простым актером? – вытаращилась на него я.

– Отчего же простым. Весьма непростым. И, может быть, не актером. Но главное – совсем своим. Таким человеком, с которым не жаль поделиться славой и деньгами. Это возможно и даже весьма вероятно. Когда через пару недель нас покажут по телевизору, твоя задача, как журналиста, будет заключаться в том, чтобы узнать обо всех участниках как можно больше информации. Кто они такие, как их зовут на самом деле, чем они занимаются. Интересно, ты сможешь проследить за человеком? Ты хоть раз за кем-нибудь следила?

– Не думаю, что это так уж сложно. Они же меня не знают.

– Не скажи. Они видели тебя тут и могли запомнить. Слепой-то уж точно запомнил, я видел, как он всех разглядывал из-под очков. С другой стороны, то, что он выигрывал, еще не говорит, что он – тот самый.

– А что насчет второго места?

– Второе место? Хороший вопрос. Сложно сказать, есть ли у них столько «своих». Я думаю, наиболее вероятно вот что – они сейчас к нам всем присматриваются и думают, как и кого есть смысл двигать вверх, а кого – нет. Я просмотрел все прошлые сезоны шоу и тебе, кстати, тоже советую сделать это. Обрати внимание, что почти с самых первых выпусков именно три финалиста двигаются вперед и редко подвергаются настоящему позору. Никаких серьезных провалов.

– Но я думала, что это оттого, что они – сильные экстрасенсы, – возразила я.

– Ты сама говорила, что настоящих экстрасенсов очень и очень мало. Где же они берут в год по десятку настоящих экстрасенсов? – Ярослав презрительно фыркнул. – Нет, дело не в их способностях. Дело в том, что это шоу – совсем не соревнование. Или, если хочешь, это договорная игра, где победитель известен и избран заранее. Вдумайся – каждый победитель получает огромные возможности. Они открывают эзотерические центры, куда народ буквально ломится, они ведут шоу, дают интервью, делают прогнозы. Это приносит деньги, и в это вкладываются деньги – немалые, заметь. Василиса, это бизнес. И очень, очень прибыльный, особенно в нашей стране. Таким образом, кто станет победителем, очень важно, ведь под их имена потом будут вкладываться деньги. И поверь мне, Василиса, эти имена уже известны им, первое место – точно. Второе и третье – тут возможны варианты. Одно бесспорно: мой слепой старец – один из будущих победителей.

– Думаешь, они могут выбрать тебя? – подметила я. Ярослав резко повернулся и посмотрел мне в глаза.

– Правильно, девочка. Это и есть пока наша главная задача. Видела бы ты, как они меня сегодня рассматривали – как насекомое под микроскопом. И мы не будем сидеть сложа руки. Мы должны попытаться их обставить в их собственной игре. Ты со мной?

– Да, конечно, – кивнула я, продолжая про себя, что он даже не понимает, до какой степени я с ним.

– И ты пойдешь и поужинаешь со мной? Тут неподалеку есть одно местечко… – и Ярослав взглянул на меня просящим, даже умоляющим взором и очаровательно улыбнулся.

– У тебя всегда рядом есть местечко, – я замотала головой.

– Значит, не пойдешь? Отказываешься? – переспросил он, и нотка изумления в его голосе задела меня еще больше. Что же, если он такой красивый, я должна бегом побежать за ним? И что с того, что я готова бежать хоть сейчас – на любую дистанцию. Ему-то об этом зачем знать?

– Я лучше пойду и напишу еще статью, – сказала я, и принялась делать вид, что ищу что-то в своем рюкзаке. – До утра как раз успею.

– О чем?

– О чем? Найду. Напишу о жизни в коммунальной квартире, эти темы всегда смотрятся остро. Тем более, что в одной из них мы с Пашкой живем. – Я мысленно показала Ярославу язык и радостно отметила, как потемнело его лицо. Сейчас он развернется и уйдет, но разве ты не этого добиваешься? О нет, будь честной хотя бы с самой собой. Ты знаешь, что хочешь – чтобы он снова тебя поцеловал. Сама раскачиваешь лодку, проверяешь, так ли глубок темный омут этих красивых глаз. И как далеко он готов пойти.

– Значит, твой мальчик держит тебя в коммунальной квартире? – Голос Ярослава сочился ядом.

– Держать меня совсем недорого, – весело заверила его я. – В большинстве случаев от меня еще и польза большая. Хотя иногда я бываю своенравной. Все так говорят. А уж Пашка – первый.

– И что ты делаешь? – Он склонил голову набок и погрузил пальцы в растрепанные волосы. – Зачем эти игры?

Я помолчала, испытывая неописуемую гамму эмоций, как восхитительных, так и пугающих, под его взглядом.

– Я пытаюсь не влюбляться в тебя, – сказала я тихо-тихо и затем тут же пожалела об этом. Лицо Ярослава снова ожесточилось, и он закрылся. Я никак не могла понять этих перемен. То он хочет ужинать со мной, доверяет мне все свои планы, целует меня. То смотрит так, словно хочет, чтобы я ушла и никогда больше не возвращалась.

– И как? Получается? – уточнил он хмуро и не глядя на меня.

– Вполне, – заверила его я. – Сегодня уже куда лучше, чем вчера. – Я вспомнила лицо Пашки, когда тот убегал по лестнице вниз, от меня и от боли, которую я, оказывается, тоже умею причинять. О, не волнуйся, Павлик, ты будешь отомщен. Я уже мечтаю убежать на другой край света, мне тоже больно. Но надо держать лицо.

– Не думал, что ты такая здравомыслящая, – усмехнулся Ярослав.

– Мама всегда говорила, что меня можно брать в разведку, я даже под пытками паролей не выдам.

– Возможно, я как раз и хочу взять тебя в разведку, – пробормотал он, рассматривая пробку, красиво развернувшую свой хвост в темнеющей дали вечерней Москвы. Ветер усилился, и волосы у Ярослава окончательно растрепались. – И ты сейчас пойдешь к своему мальчику и будешь с ним дальше жить-поживать, да добра наживать?

– Именно это я и сделаю, – заверила я его со всей искренностью, на которую была способна моя натура.

– В таком случае будет просто преступлением с моей стороны мешать тебе на пути к твоему счастью, верно?

– Смотря, что ты считаешь «счастьем», – пробормотала я, прекрасно понимая, что сказать такое – это малодушие и шаг назад. Зацепка, так необходимая, если хочешь кого-то удержать. Я видела, чувствовала всей кожей, что он хочет, чтобы я осталась, но понять его до конца у меня все же не получилось.

– Как бы ты ни понимала слово «счастье», моя дорогая Василиса, я всегда буду видеть его по-другому. В этом и проблема, но не думаю, что ты понимаешь, о чем я. Дело в том, что я – крайне специфический товарищ, и ничего не могу тебе предложить.

– А кто сказал, что мне нужно что-то предлагать? – замотала головой я.

– Оставайся, пойдем поужинаем. Я хочу провести с тобой этот вечер. Эту ночь. Разве ты сама не хочешь этого? – И он пристально и выжидающе посмотрел на меня. Предложение было сделано, и все стало предельно напряженно и предельно просто. Он хочет меня, я знала это, такие вещи нельзя скрыть. Это же так очевидно, достаточно вспомнить, как он держал меня в своих руках, как простонал, целуя меня. Кто его знает, что такое он во мне нашел, но нашел – и теперь все зависит от меня. И спрашивается, почему бы и нет? Убеждена, что о сегодняшней ночи я не забуду никогда, если… если приму это предложение. И что мне терять? У меня ничего и никого нет, меня никто не осудит, никто не станет презирать. Красивый мужчина хочет провести со мной ночь и говорит мне об этом вот так, напрямую, в лицо и безо всяких уловок. Красивый и достаточно честный, чтобы не врать мне и не делать вид, будто это будет значить что-то больше, чем просто ночь. Но что-то внутри меня яростно сопротивлялось такому повороту событий, и я вдруг поняла, что пусть лучше никогда не увижу его больше, чем просто пересплю с ним. Перебьется. И я перебьюсь.

– Я хочу домой, – пробормотала я и тут же отвернулась, обхватила плечи руками – стало прохладно, хотя не думаю, что это было связано с температурой окружающей среды.

– Да, я понимаю. Ты хочешь всего и сразу, да? – произнес Ярослав, помолчав, и кивнул. – Давай, я провожу тебя.

– Не надо, – замотала головой я. – Я доеду сама.

– Ну уж нет, я тебя провожу, – настоял Ярослав и поднял руку, просигналив проезжающим мимо машинам. Что ж, это было правильно. Я бы не вынесла долгой прогулки под ясным темно-синим небом, усыпанным звездами, я бы не пережила ни одного больше разговора с ним. Не сегодня. Так было лучше, сидеть на заднем сиденье летящей по улицам машины, скользить взглядом по фасадам домов и прислушиваться к бесконечной бессмысленной болтовне в радиоприемнике. Мы доехали до нашего с Пашкой дома минут за десять, да и то только из-за некоторых пробок на поворотах и светофорах. Я вышла из машины, а он там остался, улыбнулся мне сквозь мутное стекло и помахал рукой. Машина уехала, а я вдруг сжалась, словно меня скрутила судорога, и принялась тихонько, про себя, подвывать, сбрасывая все те эмоции, что терзали меня последний час. Только бог знает, чего мне стоило это – не броситься на шею к Страхову. Всех моих жизненных сил.

Я посмотрела на часы и ужаснулась. Когда Страхов рядом, я совершенно теряю всякое ощущение времени, а между тем на часах уже было почти двенадцать ночи. Я посмотрела наверх, туда, где темнело окно нашей с Пашкой комнаты. Либо он спит, либо его нет дома. Я сильно надеялась на второе. Надо было срочно что-то решать с местом жительства, так долго продолжаться не может. Нужно что-то придумать, нужно поговорить с Игорем Борисовичем, взять аванс, пока он добрый. Надеюсь, статья про музыкантов выстрелит. Может быть, он все-таки передумает и возьмет меня в штат? Не могу я так поступать с Пашкой, не могу маячить у него перед глазами.

Я тихонько открыла входную дверь своим ключом, миновала детские коляски, пробралась на кухню, налила себе полный стакан воды из соседского чайника – да, смогла, совершила это преступление, нарушила неписаное правило и табу – никогда не прикасайся ни к чему чужому на коммунальной кухне. Может, и правда написать о коммуналках? Хорошая тема… И вот в этот самый момент мысль моя вдруг оборвалась, и все сознание переключилось на несколько коробок, аккуратно сложенных у стены рядом с нашей тумбочкой. На самом деле, я знала, что это за коробки. Это мои коробки, те самые, которые я так мучительно собирала, когда переезжала из общежития.

– Что за ерунда? – пробурчала я себе под нос и открыла одну из коробок, чтобы убедиться – да, это они. Не только коробки, но и мои вещи. Платья, джинсы, топы – все аккуратно сложено стопками. Так аккуратно, как никогда бы не получилось у меня. Я прикрыла коробку и прошла дальше, в коридор, терзаемая, как говорится, смутными сомнениями. Я подошла к двери в комнату, достала свои ключи, попыталась вставить их в замочную скважину и, в буквальном смысле этого слова, не поверила своим глазам. В двери был сменен замок. Вернее, сменена только личинка, так что мой ключ теперь к ней не подходил. Пашка сменил замок и выставил мои вещи. Он выставил меня из комнаты. Ни слова, ни звонка, ничего – вот так, без предупреждения, без жалости, без малейшего интереса к тому, где мне теперь жить.

– Вот говнюк! – помимо воли вырвалось у меня. Я прислушалась к происходящему за дверью, но там была гробовая тишина. Если Пашка там и был, то он не подавал никаких признаков жизни. Я вернулась в кухню, с трудом соображая, что же мне теперь делать дальше. Куда бежать в двенадцать ночи? К тетке? Да она перепугается до смерти. Можно будет перекантоваться у Виталика, но это надо будет уже завтра решать. Мысли перескакивали с одной темы к другой, как вдруг я подпрыгнула – ведь в этих самых коробках, значит, и мои семейные фотографии лежат, и ноутбук мой лежит, и диски, и терабайтный диск со всей моей информацией. Вот так, на общей кухне, на которой обитает неограниченное и не установленное точно число жителей, многие из которых не обладают совестью, но обладают стойкой алкогольной зависимостью.

– Свинья ты, Пашечка, – пробормотала я, перекапывая содержимое коробок. Он выбросил из комнаты все. Я представила, как он делал это, как потратил, наверное, весь день, запаковывая мои вещи. Однозначно, он позвонил на работу и отпросился. Сворачивал мои кофточки и думал только о том, как мне станет больно, когда я их обнаружу снаружи комнаты. Но мне не было больно, мне стало так противно, как еще никогда не было. Павлик Морозов, не иначе. Разве я когда могла подумать, что он способен на такое. Мамины фотографии в потрепанном альбоме лежали вперемешку с зубной щеткой и лаком для волос. Я сжала зубы и кулаки. Нет, такое не прощается. Я достала альбом, прижала его к груди, потом поцеловала и стряхнула пыль. Огляделась – вещей было слишком много, не унести в руках. А и не надо!

Я достала большую спортивную сумку, тоже мое имущество. Пашка старательно отделил свое от моего, какой умничка. Что ж, сумка сейчас меня снова выручила. Я собрала все самое ценное – компьютер, терабайтный диск, фотки, отдельно пакет с бельем, одежду – сколько влезло. Денег в вещах все равно никаких не было. Так, стоп. О деньгах пока не думаем, а то есть риск разреветься. Я заполнила сумку до отказа, затем так же поступила и с рюкзаком. И еще с парой пакетов. Остальное – а хлама набралось прилично, я оставила в коробках, решив, что отныне это не моя проблема, а Пашкина. Пусть остаются тут, напоминая ему о том, как он со мной поступил. А моей ноги больше не будет в этой квартире. Спасибо, накушалась.

Я рывком вытащила ключи из кармана и швырнула их в щель под дверью нашей комнаты. Затем забросила рюкзак за спину, повесила на плечо сумку и взяла в каждую руку по пакету. Тащить все это было тяжело. Еще бы – в моих руках, по сути, была вся моя жизнь. Вся моя деловая активность прошла в полном игнорировании со стороны спящих соседей. Что ж, так даже лучше – никаких скандалов. Я вышла из квартиры и захлопнула за собой дверь, не имея ни малейшего намерения туда возвращаться. Уже на улице я сообразила, что было бы лучше, если бы я додумалась принять перед уходом душ. Неизвестно ведь, что и как сложится теперь. Впрочем, не пропаду. В этом-то хотя бы я была всегда уверена. А пока что направлялась в сторону площади трех вокзалов. План был прост. Вещи я сдала в камеру хранения Казанского вокзала (там она оказалась дешевле всего), а сама удобно устроилась в зале ожидания Ленинградского вокзала. Там были самые удобные кресла. Утро вечера мудренее.

Глава 15

Просторный зал ожидания не был заполнен и наполовину, что не могло не радовать, однако спать тут было все же затруднительно, особенно для человека, ни разу в жизни не спавшего на лавках в общественных местах. Во-первых, между сиденьями имелись подлокотники, и будь проклят тот человек, что придумал их ставить. Такое чувство, что он специально сделал это, чтобы бродящий по земле страдалец не имел и шанса растянуться тут в полный рост.

Возможно, так и было – и это сделали специально, чтобы отпугивать от зала ожидания бомжей и прочий социально неприемлемый элемент, которого у нас как бы нет, но тем не менее он имеется в достаточном количестве. Полиция зорко следила за тем, чтобы граждане без определенного места жительства не оседали в подведомственном им зале, и несколько раз мне удалось пронаблюдать, как грязных, бормочущих что-то себе под нос людей выпроваживали из зала восвояси. Причем без всякой жалости. Хорошо, что сейчас лето. Что же будет поздней осенью? Мысль об этом неминуемо привела меня к идее о статье, что называется, «с самого дна» общества, что было бы свежо и ново (я не о запахе, распространяемом самими представителями «дна»), если бы не было уже так сильно затаскано многими и многими моими коллегами. Почему-то статьи такого плана считаются у нас крутыми, и все так называемые серьезные издания уже по пять раз опубликовали фотоотчеты с ночных улиц города, личный опыт журналистов, в свое удовольствие проболтавшихся вместе с бомжами на ночных улицах. Были и серьезные отчеты, и рассказы о том, как бездомные умирают на улицах зимой, и все с той же реакцией. Люди ужасались, бомжи оставались лежать под заборами, все возвращалось на свои места.

Соответственно, если уж я хочу воспользоваться возможностями, предоставленными мне моим временным бездомным положением, нужно придумать что-то новенькое, необычное. Никакого остросоциального угла, нужно что-то более практичное. К примеру, исследование Москвы на тему того, как в ней бесплатно и с комфортом переночевать. Будем считать, что я начала с площади трех вокзалов, и что эта самая площадь заслужила в моих рейтингах три с минусом. Про подлокотники я уже говорила. Отдельный бонус – бесплатная сеть Wi-Fi, благодаря которой я скрасила первый час своего пребывания на вокзале.

Однако, как я заметила, много полиции, которая далеко не всем позволяет тут оставаться долго. Таким образом, летом – еще ничего, можно выйти на улицу, а потом попробовать вернуться. Зимой будет куда хуже. Кроме этого, нужно учитывать тот факт, что я – миниатюрная брюнетка с выражением лица, так и призывающим взять меня под свою защиту. Я не красавица, зато отчего-то вызываю у людей отеческие чувства и желание позаботиться обо мне или покормить. А это значит, ни один полицейский не тронет меня и не прогонит из зала, в то время как моего коллегу мужского пола (скажем, к примеру, Пашку) могут вполне и погнать. И попросить предъявить билет. И в милицию забрать, а там побить палками и дубинками. Ой, что-то я замечталась. Да, Пашка теперь переместился в моем рейтинге хороших людей в самый низ списка. Ниже даже, чем охранники, а уж хуже них, кажется, нет ничего на свете.

– Занято? – раздалось вдруг прямо над моей головой. Голос звучный и нехороший. Я подняла взгляд и уперлась в большого и явно не слишком трезвого мужика с безразмерной сумкой челночника. Это было даже забавно. Я смотрела с подозрением на него, а он – на меня.

– Свободно, – кивнула я, и он сел рядом, прижав сумку к стене, чтобы любой, кто захочет к ней подобраться, сначала был бы вынужден преодолеть преграду в виде длинных ног самого мужика. Мужчина был битый, опытный, он тут же принялся устраиваться, подложил под спину свою ручную сумку, под голову сунул свернутый свитер, а сам вытянулся в полный рост и возложил ноги на сиденье противоположного ряда. А что, это была идея. Мои ноги не дотягивали до сиденья, но вытянуться не вбок, а вперед – это была, определенно, здравая мысль. И надо было взять побольше тряпок, а не сдавать их в камеру хранения, теперь было бы что подложить под голову.

– Спокойной ночи, – пробормотал мужик, улыбнувшись. Видимо, я все-таки вызывала у него доверие, так как он тут же закрыл глаза и отключился. О, счастливчик. Я ворочалась и пересаживалась то так, то сяк, понимая – что бы я ни делала, ночь будет длинной и бессонной. Самым большим моим достижением стало то, что я смогла немного задремать, убаюканная богатырским храпом моего соседа, но даже это временное забытье вдруг неожиданно оказалось нарушенным. В моем кармане зазвонил телефон. И говорил не слон, и даже не Пашка, как я сначала подумала. А что? Мог же он обнаружить оставленные мною ключи, осознать всю глубину и омерзительность своего поступка и попытаться спасти положение. Но это был не Пашка. Это звонил Страхов. Во втором часу ночи? Он что, с ума сошел? А вдруг бы я сейчас любовью занималась… со своим мальчиком, как он именовал Пашку.

– Да? – пробормотала я сонно, заодно прикрывая ладошкой динамик телефона, надеясь скрыть посторонние шумы, неизбежные на вокзале. – Что случилось?

– Хотел спросить, все ли у тебя в порядке? – невозмутимым тоном сообщил мне Ярослав, заставив меня всерьез усомниться в его нормальности.

– В такое время? Спасибо, конечно, но разве ты не мог подождать до утра?

– Я тебя разбудил? – удивился он.

– Да! – фыркнула я. – Конечно, разбудил.

– Значит, у тебя все хорошо, да? – Тон его показался мне почему-то язвительным.

– Все просто прекрасно. Давай созвонимся завтра. – Тут по радио начали передавать информацию о каком-то прибывшем поезде, так что я срочным порядком нажала на «отбой», чтобы исключить попадание этой информации в информационное поле Страхова. Меньше всего сейчас я хотела бы объяснять моему дорогому ясновидящему, в какие проблемы сама себя вогнала, бросив Пашку. И еще меньше хотела бы объяснять ему, почему бросила Пашку.

Этот звонок, конечно, лишил меня последних остатков дремы. Что ему надо от меня? У него таких, как я, может быть хоть миллион, разве нет? Почему же он не спит и думает обо мне, звонит мне в совершенно неприличное время, постоянно смотрит так, что хочется бросить все и пойти за ним на край света? Что делается в этой красивой голове с растрепанными волосами? Что он за человек? Хороший, кстати, вопрос. Ведь я совсем ничего о нем не знаю, это правда, кроме того, что этот человек обладает какой-то необъяснимой и странной властью надо мной. Как, впрочем, и над всеми, кто попадается у него на пути. Перед ним открыты все двери. Захотел попасть на шоу – пожалуйста. Еще бы, где еще они найдут таких сумасшедше харизматичных волшебников для своего фальшивого шоу? Сумасшедше красивых…

– Значит, у тебя все прекрасно? – Страхов стоял в проходе и смотрел на меня сквозь полупустые ряды кресел. Я открыла глаза и уставилась на него в полнейшем изумлении и даже шоке. Мужик с сумкой тоже проснулся от громкого голоса рядом и тут же оглядел самым внимательным образом свои пожитки. Страхов смотрел на меня, сощурившись, и прикусывал губу. Злился?

– Как ты… как ты узнал, что я здесь? – спросила я, судорожно пытаясь найти хоть одно рациональное объяснение этом невероятному, практически невозможному факту. Страхов переоделся, теперь он был в легких, светло-голубых джинсах и тонкой трикотажной рубашке с капюшоном. Может быть, он мне просто кажется? Может, у меня галлюцинации? Если я искала рационального объяснения – это было бы вполне подходящим.

– И что ты тут делаешь? Что именно у тебя тут в порядке? – галлюцинация Страхова пробиралась между сиденьями и становилась катастрофически материальной. Наконец галлюцинация подобралась ко мне вплотную, взяла меня за руку и дернула вверх.

– Ай! – Я подпрыгнула и встала, осознавая, что вариант с галлюцинацией, несмотря на весь его комфорт, придется отмести. Страхов вцепился в мое запястье и тянул меня к выходу.

– Нет, это ни в какие ворота. Ты сказала, что идешь домой. Что будешь жить с этим своим мальчиком, а сама сидишь тут, как выброшенный на улицу котенок? Почему ты мне не позвонила? Что случилось? – Так много вопросов, и каждый из них неприемлемо личный. На каждый из них он не имеет никакого права.

– Я просто провожу журналистское расследование, – я уперлась и отказалась двигаться вперед.

– Сидя рядом с этим бугаем?

– Как ты меня нашел?

– Почему ты мне врешь? Мы договорились не играть в игры!

– Я не хочу переспать с тобой, а потом всю жизнь об этом жалеть! – крикнула я куда громче, чем намеревалась. – Да, ты прав. Я хочу всего и сразу! Уходи и не мешай мне приводить свою жизнь в порядок!

– Господи, господи, ну что это! – Страхов отпустил мою руку и принялся тереть виски. – Ну что ты за человек. Ты что, ушла от него?

– Какое тебе дело? – воскликнула я зло.

– Запомни, мне есть дело до всего, что связано с тобой. Черт, я не должен. Ты не понимаешь. Ты же сама будешь меня потом осуждать. Это просто опасно!

Мы бежали по рядам, прочь от вокзала, ото всех этих многочисленных свидетелей наших сомнений и непонятных нам самим тревог. Мы выскочили на темную площадь, никогда не пустующую, даже по ночам, и наконец он перестал сдерживаться, схватил меня и прижал к себе. Еще секунду он смотрел на меня так, словно я была самой страшной угрозой всему его существованию, а затем впился в мои губы своими, не допуская и тени сомнений, что я отвечу ему взаимностью, что не смогу устоять. Моя голова кружилась, и если бы не сильные руки Ярослава, я бы точно упала. Знакомый мятный запах окутал нас, и мое сознание совершенно затуманилось. Господи, да о чем я. Я не могу без него. Пусть будет одна ночь. Пусть будет один час, мне наплевать на все.

– Едем со мной.

– Хорошо.

– Сейчас.

– Хорошо, – я уткнулась носом в его рубашку и вдохнула аромат какой-то туалетной воды и его тела. Чтобы посмотреть на него, мне нужно было сильно задрать голову, но смотреть на его нежное, улыбающееся, счастливое лицо, отгораживающее от меня весь остальной мир, было непереносимо прекрасно.

– Нет, Василиса, ты ненормальная. Откуда только ты взялась на мою голову, – Страхов рассмеялся и потянул меня в сторону дороги, туда, где стояли машины такси. Мы целовались, пока ехали, целовались, когда вышли из машины, целовались, пока Страхов открывал входную дверь в подъезд. Я никоим образом не представляла, где именно нахожусь. Мы проехали не больше десяти минут, оставаясь где-то в центре Москвы, но нужно учесть, что речь шла о ночных дорогах, и за десять минут без пробок по нашим дорогам можно уехать почти в параллельное пространство. Я отметила только, что переулок был тихим и старым, что въезды во дворы были перегорожены шлагбаумами, а около подъезда цвели непередаваемо красивые розовые кусты, какие нечасто встретишь в нашей широте. Кто-то высаживал их, ухаживал, стриг, укрывал на зиму. Моя мама любила цветы и тоже всегда высаживала их около нашего дома, но это никогда не были розы. Тюльпаны, садовые ромашки, анютины глазки.

– Прошу, – Страхов распахнул передо мной высокую тяжелую дверь со стеклами, прикрытыми решеткой. Я вдохнула поглубже и зашла в подъезд. Звук наших шагов глухо отскакивал от ступеней и долетал до самого потолка, взлетавшего на пять или шесть метров ввысь. Лифта в доме не было, и мы прошли пешком на четвертый этаж. В пролете между вторым и третьим этажом Ярослав остановил меня, прижал к стене и поцеловал снова. Его прерывистое дыхание заставляло меня содрогаться от того, что ждет меня потом, когда мы попадем в его квартиру. Он не закрывал глаз, а смотрел на меня не отрываясь. Перехватив своими ладонями оба моих плеча, он просунул колено между моих ног и посмотрел на меня с нескрываемым наслаждением. Я скоро стану его, и он радовался этому, как ребенок.

– Идем, – прошептал он, с трудом отрываясь от меня. – Еще немного. – Страхов сказал это так, словно я умирала от жажды, а он спешил спасти меня, поднести чашу с водой. В каком-то смысле это так и было. Теперь уже не оставалось никаких сомнений: я могу быть счастлива только рядом с этим человеком, а в тот момент, когда останусь без него, буду самой несчастной женщиной на всей земле. Но сейчас он был рядом, и я летала от счастья, хотя ноги мои с трудом поднимались, преодолевая ступеньку за ступенькой. Хорошо еще, что ступенек оставалось немного, и через минуту или две мы оба буквально выпали из этого мира в другой, в темный тихий мир его квартиры с высокими потолками. В прихожей нас встретил кот – пушистое серое облако с блестящими желтыми глазами буквально впилось в нас взглядом.

– Нет, Альберт, не сейчас, – пробормотал Ярослав, буквально ногой отодвигая кота в сторону.

– Альберт? – ухмыльнулась я. – Эйнштейн?

– Когда ты познакомишься с ним поближе, то поймешь, что он даже умнее Эйнштейна, – заверил меня Ярослав. – Только вот писать не умеет, а то бы этот кот нам новую теорию относительности выдал.

– Гхм, вот кто тебе помогает во всем побеждать. Кот! – кивнула я, оглядываясь по сторонам. Альберт обиженно махнул хвостом и ушел в одну из открытых дверей, а Ярослав включил небольшой светильник над зеркалом. Прихожая была пустовата, и высокие потолки только подчеркивали это еще сильнее. Светло-салатовые стены, светлый кафель на полу, высокий зеркальный шкаф и диванчик – вот, пожалуй, и все, если не считать картин или, вернее, постеров по стенам. Их, наверное, подбирал дизайнер с очень странным вкусом. Несколько постеров с карандашных рисунков Леонардо, но не Витрувианский человек, а другие, совсем не такие известные его работы. К примеру, зарисованный в разрезе череп с комментариями самого автора на полях, или младенец в створках фантастической раковины. Были и другие картины. На одной девушка в старинном платье сидела на стульчике в проеме дорожной арки, рядом с ней стоял монах, девушка читала, выражение ее лица было безмятежным и покойным, совсем не таким, какими были лица современных людей. За ее спиной – садик, поле, нескончаемая даль, голубое небо. Утопия, причем банальная. Но что-то было в этой картине странное.

– Что ты видишь? – спросил Ярослав, с интересом подойдя поближе.

– Пастушка и пасторали? – усмехнулась я. – Мирное сельское существование, мечта любого дачника?

– Больше ничего? – уточнил он.

– Красивые цвета, – пожала плечами я. Страхов кивнул и больше ничего не стал спрашивать. Я переходила от постера к постеру, поражаясь неоднородности выбора. Больше всего меня заинтересовал портрет человека с яблоком вместо лица. Где-то я это уже видела.

– Это Рене Магритт. Сейчас многие любят шутить, что это – пиар корпорации Apple, но на самом деле это автопортрет. Называется – сын человеческий.

– А яблоко – это, конечно, искушение? – улыбнулась.

– Да, Василиса, да, – улыбнулся в ответ Ярослав. – Вся наша жизнь состоит из одних сплошных искушений. Ты хочешь что-нибудь? Хочешь есть?

– Я хочу тебя, – ответила я, чувствуя, как сердце в груди стучит сильнее с каждым ударом.

– У тебя, похоже, нет ни стыда, ни совести говорить мне такое, – покачал головой он. – Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, когда смотришь вот так. С того самого момента, когда ты швырнула в меня газетой, я…

– Это была сильная статья, – ухмыльнулась я и открыла было рот, чтобы сказать что-то еще, но продолжить он мне не дал. Ярослав одним рывком притянул меня к себе и запрокинул мою голову. Он целовал меня и одновременно стаскивал с меня платье, я же в ответ запустила руки под его рубашку.

– Нехорошая девочка, – прошептал он мне на ухо.

– Совсем отбилась от рук, – кивнула я, позволяя ему снять с меня бюстгальтер, наслаждаясь тем, как потемнело его лицо, как забилась жилка на виске от одного вида моего почти совсем обнаженного тела. Он подхватил меня на руки и понес куда-то в глубь квартиры, в большую ванную комнату с зеркальным потолком.

– И как много девушек ты приносил сюда в качестве добычи? – спросила я, пока Ярослав наполнял ванну теплой водой и ароматной пеной.

– Тебе назвать четкое число? За какой период времени?

– За последний месяц, – именно столько дней мы были знакомы со Страховым. Именно столько ночей я думала о нем, засыпая.

– Не скажу, а то ты перестанешь считать меня настоящим мачо, – сказал он, пробуя воду рукой. – А я хочу, чтобы ты считала меня мачо. Это повышает мою самооценку.

– Вот только не надо делать вид, что у тебя проблемы с самооценкой, – фыркнула я, подцепив рукой немного воздушной пены и швырнув ее в него. Ярослав перехватил мою руку и поцеловал ладонь, отчего мое сердце снова забилось с неистовой силой. Я в его руках. Это правда, это происходит со мной.

– У меня есть проблемы только с одной вредной и слишком умной особой, которую я хочу так сильно, что мне даже больно.

– Больно? – рассмеялась я. – В каком месте?

– Ах, вот ты как заговорила? – Ярослав подхватил меня и плюхнул в ванну. Вода расплескалась, некоторые капли попали на пол, но нам обоим было на это наплевать.

– Нет! – притворно испугалась я, а он вдруг одним движением стянул с себя рубашку, а другим – избавился от остальной одежды. Я смотрела на его обнаженное тело, не в силах оторвать взгляда, краснея и бледнея от возбуждения. Он не стал спешить, стоял и любовался произведенным эффектом, и с интересом наблюдал за метаморфозами, происходящими с моим лицом.

– Значит, ты хочешь меня? – переспросил он.

– Ты ждешь, чтобы я умоляла? – фыркнула я, и Ярослав покачал головой. Он забрался ко мне в воду, нимало не интересуясь тем, какое ее количество теперь пролилось на головы соседям снизу, он притянул меня к себе, зачерпнул ладонями мыльную воду и провел руками по моим плечам.

– Я сам готов умолять, Василиса. Тебе кто-нибудь говорил, что ты похожа на фарфоровую статуэтку?

– Нет, не говорил.

– Поцелуй меня, – приказал он, и я послушно приподнялась на коленях, подалась вперед и нежно прикоснулась к его губам, позволив его рукам свободно блуждать по моему теплому телу, ласкать мою грудь, перемещаться во все укромные уголки. Это было настолько чувственной, настолько сводящей с ума пыткой, что я старалась продлить ее как можно дольше, старалась даже не дышать, не шевелиться, чтобы не упустить ни одного тончайшего оттенка охвативших меня эмоций. Я в его руках.

Через несколько минут Ярослав вдруг посерьезнел, провел рукой по моим влажным чисто вымытым волосам и велел мне подняться. Он вытирал меня большим пушистым полотенцем, и все это время он не сводил с меня глаз, но теперь он уже был не настроен шутить. Он поднял меня на руки и отнес в спальню, совмещенную, скорее всего, с рабочим кабинетом, если судить по количеству техники и проводов, наваленных тут на письменном столе. Он положил меня на большую, разобранную кровать, а я представила, как он лежал тут еще час назад, думая о том, где я и почему меня носит по каким-то вокзалам. Как он встал и решил мне позвонить, как собрался и поехал потом за мной, поддавшись минутному импульсу. Как он, кстати, все-таки меня нашел? Почувствовал? Экстрасенсы умеют находить людей.

Я лежала и смотрела на него, как на диковинного хищника, в милости которого я неожиданно оказалась. Ярослав, словно услышав мои мысли, улыбнулся кончиками губ, склонился надо мной и прошептал:

– Я сейчас овладею тобой, Василиса Прекрасная. Я возьму тебя, и ты будешь моя. Ты ничего не можешь с этим поделать, – и еще раньше, чем он договорил, он уже был во мне, я чувствовала его, и волна счастья охватила меня. Я подалась навстречу, наслаждаясь и крепостью его объятий, и яростью его движений, и жестокостью поцелуев, и жадным взглядом его темных, горящих огнем глаз.

– Ты моя, – прошептал он, ускоряясь и превращая извечный танец двух тел в новую, неизвестную мне ранее энергию, наполнившую меня смыслом и силой, которых я никогда не ведала прежде.

Позже мы лежали рядом, переплетенные в единое целое, не разжимая объятий и не сводя глаз друг с друга. Я боялась пошевелиться, словно разрушив это хитросплетение обнаженных рук и ног, мы могли бы потерять и что-то еще, невидимое, наполнявшее нас обоих одинаковым блаженством и негой.

– Что ты чувствуешь? – спросил наконец Ярослав и провел пальцами по моим губам. Я поцеловала кончики его пальцев, глубоко вздохнув.

– Счастье.

– Ты уверена, что это оно? – поинтересовался он. – Что, с твоим мальчиком ты не чувствовала этого?

– Неужели ты и правда хочешь, чтобы я сказала тебе, что ни с кем и никогда не чувствовала ничего подобного? – усмехнулась я. – Может быть, сказать, что ты у меня первый?

– Я и есть – первый. Ты никого не любила до меня, верно?

– Ты слишком уверен в себе, – ответила я, не желая признавать очевидного.

– Что ж, если ты все еще ничего не поняла, то мне придется повторить… м-м-м… объяснение, – он подскочил на постели и перекатился, придавив меня. Его лицо, обрамленное темными растрепанными волосами, теперь снова было точно надо мной, составляя весь мой мир. Я смотрела на него и глупо улыбалась, не в силах сдержать такое очевидное счастье внутри себя.

– Пожалуйста, повтори! – взмолилась я, позволяя ему прижать мои запястья к кровати своими ладонями.

– Если ты будешь такой непонятливой, мне придется долго тебя учить, – Ярослав раздвинул мои ноги коленом и снова овладел мной. Потом он, не отпуская меня от себя ни на сантиметр, все же заставил рассказать все о сегодняшнем вечере и о том, как я оказалась в таком, мягко говоря, безвыходном положении. Я лежала, покоренная и обездвиженная, и послушно рассказывала ему о том, как рассталась с Пашкой и что сказала ему при этом. Он слушал меня с огромным интересом, одновременно продолжая целовать мое тело, сводя меня с ума.

– Повтори еще раз, – Ярослав провел языком по моему соску, заставив меня простонать, и снова принялся раскачиваться всем телом, следя за тем, как меняется выражение моего лица от того, как его проникновение становится снова все сильнее и сильнее. – Повтори.

– Я сказала, что не люблю его.

– Не это, – скомандовал он, прижимая меня к себе.

– Перебьешься, – я простонала от наслаждения, но он тут же остановился.

– Повтори! Повтори, а то я не стану продолжать. Что ты ему сказала?

– Что я люблю тебя, – еле слышно пробормотала я.

– Громче, – лицо Ярослава стало жестким, взгляд острым и требовательным, он поднес руку к моему лицу и заставил меня посмотреть ему в глаза.

– Я люблю тебя! – прокричала я, умоляя продолжать, не останавливаясь. Я утешала себя, что ничто, сказанное во время занятий любовью, не может восприниматься всерьез, но все это было глупо и поздно. Конечно, он знал это, он мог читать это по моему лицу. Я люблю его, этого мужчину, этого человека, о котором совершенно ничего не знаю, кроме разве того, что не могу без него жить.

– Вот так-то, – удовлетворенно кивнул он. Выдохшиеся и переполненные эмоциями, мы повалились на кровать без сил. Ярослав с удовлетворением осмотрел мое измотанное любовью тело и позволил мне на несколько минут отдышаться и прийти в себя. – Теперь я вижу, что ты поняла хоть что-то из моих объяснений.

– О да! Я только одного не поняла, – пробормотала я, повернувшись к нему.

– Чего ты не поняла, моя дорогая Василиса? – улыбнулся он.

– Как все-таки ты нашел меня на этом вокзале? Откуда ты это все узнал? Что я одна, что я там, в зале ожидания? – спросила я, потягиваясь и продолжая слегка дрожать от только что пережитого наслаждения. Ярослав приподнялся на локте и нахмурился.

– Разве это имеет значение?

– Да нет, не особо. Просто интересно. Помнишь, ты рассказывал мне про варианты. Ну, про своего второго экстрасенса, который отгадал карту метро.

– И что про него? – голос Ярослава звучал вкрадчиво.

– А то, что тут, в моем случае с вокзалом, тоже есть только два варианта.

– Это какие же? – Ярослав улыбнулся мне, но улыбка его стала какой-то отстраненной.

– Первый вариант – это то, что ты увидел меня своим внутренним видением, уж не знаю, как именно ты это делаешь. В общем, вариант первый – экстрасенсорный.

– Отлично, и что тебя в нем смущает? – продолжал Ярослав. – Я ведь отношусь к тебе, скажем так, очень и очень лично. Ты для меня важна…

– Правда? – улыбнулась я, а Ярослав тут же склонился ко мне и поцеловал в губы.

– Правда. Важна. И поэтому я увидел тебя своим третьим глазом, одну, напуганную, в окружении чужих людей. Увидел – и тут же побежал спасать.

– Звучит красиво, – согласилась я, но никакой убежденности в моем голосе не было. Частично оттого, кстати, что его собственный голос звучал не слишком искренне. Скорее, насмешливо.

– Значит, в данном случае такое объяснение тебя не устраивает. Ты не хочешь в это верить? Интересно, почему? – он говорил легко, как исследователь. Только лупы не хватало.

– Нет, не верю. Может быть, потому что если человек может третьим глазом увидеть не только какое-то там поле или ауру, но точное местоположение человека – это уже что-то странное.

– Но ведь экстрасенсы находят давно потерянных людей.

– Это да, – растерялась я. – И все же. Ты увидел вокзал? Ленинградский вокзал, второй этаж, второй ряд с конца? Просто встроенный GPS, а не экстрасенсорика. Как будто ты можешь видеть что угодно и когда угодно. Но ведь тогда ты, что, бог?

– А ты, значит, не думаешь, что я бог, – уточнил он и расслабился, скрестил ноги в позе лотоса и склонил голову набок. – Буквально обидно!

– Ты можешь быть богом для меня, но ты – не бог. Ты не сможешь превратить воду в вино. Не накормишь целый город буханкой хлеба. Не воскресишь умершего. Ты можешь многое, но ведь не до такой же степени? – я буквально взмолилась, ибо представить себе, что его могущество простирается так далеко, я просто не могла.

– Отлично. Я не превращаю воду в вино. И тогда остается что? – спросил он неожиданно холодным тоном. И тут я тоже села на кровати в позе лотоса и сказала, вдруг посерьезнев, то, что, определенно, имело рациональный смысл.

– Тогда остается одно. Что ты за мной следил, – я посмотрела на него в растерянности и пожала плечами.

Глава 16

В квартире висела кристальная тишина, та самая, звенящая, в которой любой звук – приглушенный собачий лай с улицы, звук хлопающей подъездной двери – становился выпуклым, как будто пропущенным через систему «Dolby», как в кинотеатрах. Комната освещалась только с улицы, отраженным светом луны. Нет, не луны. Неподалеку горел фонарь. В комнате застыло время, и мы тоже застыли, не шевелясь и не говоря ни слова. Мы только смотрели друг другу в глаза, два незнакомца, полностью сокрытые друг от друга, несмотря на то, что мы оба были в данную минуту совершенно обнажены. Страхов смотрел на меня, и его губы слегка растянулись в рассеянную улыбку, которая так ему шла. Я смотрела на него в ужасе, одинаково разрываясь от страха потерять его теперь навсегда и от желания узнать всю правду. Когда я была маленькая, больше всего любила играть в сыщиков. Совсем не девичья игра позже настолько проросла во мне, что переродилась в идею стать журналистом. Допытываться, докапываться до сути вещей, заглядывать в чужие окна, если кто-то забыл занавесить их.

– И в кого только ты такая любопытная! – возмущалась мама, постоянно краснея из-за меня и тех вопросов, которыми я вечно забрасывала людей вокруг. – Это просто неприлично.

– Почему? Почему неприлично? – я от природы была не способна это понять.

– Однажды ты засунешь свой нос дальше, чем это можно, и он там застрянет, – заверяла меня мама. – Вот и останешься без носа, – смеялась она. Я вспомнила сейчас ее слова, лицо и смех, и нежность, с которой она смотрела тогда на меня, и подумала, что вот он, настал этот долгожданный час. Я засунула свой длинный нос туда, откуда ему уже не выбраться целым и невредимым. Быть мне без носа или, вернее, без Страхова, как без своих ушей.

– Умная девочка, – наконец пробормотал он. – И любопытная, да? Я с самого начала знал, что не стоит тебя подпускать к себе близко. Не смог удержаться.

– Я… я ничего не понимаю.

– Я вижу, – улыбнулся он. – Но моя проблема состоит в том, что ты обязательно поймешь все – рано или поздно. Это уже неизбежно, теперь это только вопрос времени. Остается только одно – доверять тебе, хотя мне этого очень, очень не хочется. Однако скажи мне, Василиса Премудрая, раз уж ты такая премудрая, зачем мне было за тобой следить? Нанимать людей, заморачиваться? Деньги тратить?

– Откуда мне знать, – покачала головой я. – Может быть, ты маньяк? А если вспомнить обо всем том, что ты тут со мной делал, то нет никаких сомнений в том, что ты – сексуальный маньяк, – я попыталась чарующе улыбнуться. – Очень, очень сексуальный.

– Ты просто невозможна! – Страхов закатил голову и расхохотался. Он смеялся так заразительно, что я ничего не смогла с собой поделать, и засмеялась тоже. Мы сидели и хохотали, а потом Страхов поднес ладони к моему лицу, аккуратно приблизил меня к себе и поцеловал в губы. Я вздрогнула и потянулась к нему, но он тут же отпустил меня.

– Пойдем, – пробормотал он. – Пойдем, я тебе покажу кое-что, – и он подал мне руку, помог встать на ноги, а меня, признаться, сильно штормило – от любви и волнения. Он не дал мне одеться, не дал даже простыню накинуть на плечи, потянул в прихожую прямо так, обнаженной, смущенной. Кажется, он любил это больше всего – мое смущение и жалкие попытки прикрыться от него или от метафизических свидетелей моего позора за окнами этой большой квартиры.

– Куда ты меня тащишь, Синяя Борода?

– Я, кажется, регулярно бреюсь, – возмутился Страхов. – Ну, смотри.

– Куда? – я покрутила головой. Мы стояли в кухне, в некотором удалении от коридора. Кухня была пустая, чистая, даже стерильная – совершенно не женская, но очень дорогая. Черно-белая, шахматный кафельный пол.

– Смотри туда, – Ярослав поднял мою руку своей рукой и указал на картину, которая виднелась в коридоре. Девушка в кирпичной арке, скучнейшая пастораль, которая так удивила меня совсем недавно, вдруг преобразилась. С этого расстояния, когда я никак не могла увидеть деталей картины, ни книги, ни монаха, ни романтичных цветов и кустов, я вдруг увидела лицо седовласого старца. С расстояния в несколько метров все детали картины приобретали совершенно иное качество – маленькие домики вдали стали его глазами, деревья – волосами, а небо – лбом. Старик хмурился, его губы – девушкино платье – были крепко сжаты. Его профиль прорисовывался сквозь фигуру монаха, и все его выражение – тревожное, мятежное, хмурое – так контрастировало с нарочитой безмятежностью пасторали, что становилось смешно.

– Какая прелесть! – не удержалась я. Страхов, оказывается, внимательнейшим образом наблюдал за мной, испытывая какое-то свое, ему одному ведомое удовольствие. Он притянул меня к себе, продолжая стоять за моей спиной.

– Часто люди видят только то, что хотят видеть. Еще чаще – только то, что им разрешают видеть. Иногда очевидные вещи буквально висят у всех под носом, но никто ничего не замечает. Все хотят верить. Всем нужна сказка, нужно чудо. А что нужно тебе, Василиса?

– Мне нужен ты, – просто сказала я, поворачиваясь к нему лицом. Я прижалась к нему всем телом, почувствовав себя удивительно спокойно и счастливо. Будто снова вернулась домой, чувство, которого уже очень давно у меня не было. Ни один человек в здравом уме не станет воспринимать общежитие домом.

– А это, моя дорогая, правильный ответ, – усмехнулся он и огляделся вокруг. – Ты хочешь есть? Пить? Что-нибудь, пока мы на кухне? Я гарантирую, что ты еще не скоро снова сюда попадешь, так как я планирую заставить тебя жестоко заплатить за те вещи, что ты заставляешь меня тебе открыть. А я совсем не склонен открываться, Василиса. Никому. Открыться означает стать уязвимым. Меньше всего я хочу стать уязвимым.

– Я не причиню тебе вреда, – прошептала я. – Никогда не сделаю тебе больно.

– В этом я сильно сомневаюсь, – грустно улыбнулся Страхов. – Ну, Василиса, давай. Спрашивай. Что именно ты хочешь узнать?

– Скажи мне, как ты на самом деле меня нашел, – попросила я, и еще одна долгая пауза повисла между нами. Страхов раздумывал несколько секунд. Затем он поднял меня на руки и погрузил лицо в мои волосы.

– Ты такая маленькая, такая легкая – удивительно, как в таком крошечном теле помещается столько упрямства и вредности.

– Вредность – она как базон Хиггса, ничего не весит, никто ее не видит, вычислить очень сложно, а между тем все на ней держится, – гордо заявила я, пока Страхов нес меня обратно в свою спальню/кабинет. Там он аккуратно уложил меня обратно на кровать, а сам подошел к своему рюкзаку и достал оттуда свой iPad.

– Знаешь, все ведь гораздо проще, если только ты перестаешь смотреть на девушку с книгой и начнешь смотреть на старика. Увидишь картину в целом – и разочаруешься.

– Пока что я только все более и более очаровываюсь, – заверила его я, не в силах сдержать нетерпения.

– Негодяйка. Ну что ж, должен сказать, я чуть не подпрыгнул, когда ты сказала про GPS, потому что, если всмотреться в самую суть, – это и есть он.

– Что? – вытаращилась я. Страхов бросил мне в руки планшет, а сам плюхнулся рядом и демонстративно накрыл лицо подушкой, только чтобы не видеть того, что происходит рядом с ним. А происходило следующее – я смотрела на карту на горящем экране планшета. Сначала я видела город почти целиком и несколько горящих синих точек, затем я поднесла руку к экрану и движением пальцев раздвинула экран. Улицы стали ближе, синие точки сместились и расставились в самых разных частях города. Я увеличила изображение еще больше, и так далее, так далее, пока на моем экране не осталась только буквально пара улиц и пара синих точек. Я поднесла палец к одной из них, и тут же рядом с ней возникло маленькое окошко с цифрами, значение которых мне было непонятно.

– Точные координаты. Это не совсем GPS, другая система, она собирает все данные сразу – и спутниковые, и сотовые, и данные Wi-Fi, – пробормотал на секунду высунувший нос Страхов и тут же снова поднырнул под подушку.

– Но как? – изумлялась я. – И кто все эти огни?

– Это те, кого я отслеживаю. По большей части, клиенты. Те люди, чьи номера я знаю и чьи телефоны хоть на минуту оказались в моих руках.

– Я не понимаю. Откуда ты…

– Скажи мне, Василиса, ты же понимаешь, что я потом просто не смогу дать тебе выйти отсюда? Тебе придется остаться тут со мной навсегда! – Страхов отбросил подушку и посмотрел на меня с таким отчаянием, что мне стало вдруг на секунду страшно. В чем именно он мне признается? В том, что он может следить за тем, где находится кто-то из его клиентов в данный момент? Или в чем-то большем? Целитель Страхов. Да целитель ли он вообще?

– Ты не экстрасенс? – прошептала я, чувствуя, как мои зрачки расширяются, а волны адреналина пронзают мое тело по мере того, как в мое сознание проникает понимание этого простого, но действительно глобально все меняющего факта.

– Ну вот! Теперь ты все знаешь, и тебе придется жить здесь, на моей кровати, голой, до конца жизни. И никогда не уходить. – Страхов попробовал перевести все в шутку, но глаза его были серьезны. Он ждал моей реакции. Я же сама не знала, как реагировать на такое откровение. Целитель Страхов – мошенник? Допустим, но осуждать его у меня почему-то не получалось.

– Ну, напугал. Скажи еще, что будешь меня пытать как-нибудь сексуально – и я окончательно запаникую, – пожала плечами я. – А где тут я? Ты можешь прямо сейчас показать мне меня.

– Найди Сухаревский переулок, – посоветовал он. Я передвинула карту, примерно представляя, где может быть эта улица. Рядом с метро Сухаревская, наверное?

– Мы сейчас тут?

– А ты даже не поняла, где именно ты находишься? Эх, надо было мне ничего тебе не говорить, – посетовал Ярослав в притворной досаде, но я его почти не слушала. Все мое внимание сосредоточилось на маленькой синей точке с координатами, помигивающей среди домов именно там, где Страхов и сказал.

– И это могут все? – вытаращилась я, протягивая руку к сумке. – Просто узнать место по телефону. Я слышала о таких программах, но не думала, что они могут работать с такой точностью.

– Это не те программы. Просто аналог одной из тех, с которыми работают спецслужбы. Использование ее не слишком-то законно, – сообщил Ярослав очень серьезным тоном. Я посмотрела на него с пониманием. Он сильно рискует, открываясь мне.

– Почему ты это делаешь? Почему говоришь мне все это? – спросила я, доставая из сумки свой телефон. Я достала дешевый смартфон с несъемной батареей. Что можно сделать? Я задумалась, затем кивнула, открыла крышку. Телефон выключился, крышка была частью цепи, но мне показалось этого мало. Я выковыряла из корпуса телефона симкарту и с изумлением пронаблюдала за тем, как сигнал на экране неожиданно погас. Мой сигнал.

– Я делаю это по одной простой причине. Почему бы тебе самой не попытаться угадать ее? – предложил Страхов. Чертова привычка отвечать вопросом на вопрос. Что за человек.

– Ты мне так сильно доверяешь? Поэтому?

– Я не доверяю никому. Тебе – больше, чем многим другим, но все же нет, – он слегка кивнул, предлагая мне продолжать.

– А кто придумал эту программу?

– Я сам ее написал, – сообщил он мне.

– Ты не экстрасенс? – спросила я. – Совсем-совсем не экстрасенс?

– Господи, Василиса, ты как дитя. Я ни разу в жизни не видел ни одного экстрасенса. Допускаю, что где-то они могут быть, и все же если на моем пути появился бы настоящий экстрасенс, я бы сначала потратил немалые силы на то, чтобы найти его фокус.

– Звучит устрашающе, – поежилась я. – Никогда? Ни одного?

– Хочешь поговорить про экстрасенсов? – усмехнулся он. – Изволь, тем более нам с тобой еще много раз с ними предстоит общаться на шоу. На моей практике я встречал экстрасенсов трех типов. Первый, не самый многочисленный, но зато самый забавный, – люди, которым в свое время посчастливилось что-то там пару раз угадать, и они решили, что теперь они что-то там видят. Они просто верят в это, Василиса. Но верят неистово. Так, что любые обломы записывают в случайности, а любые совпадения в собственные победы. Говорить с ними невозможно, но и не надо, ибо большая часть людей очень быстро вычисляет в них психов. Вторая группа – самая многочисленная и, так сказать, эффективно работающая на ниве предоставления народонаселению чуда.

– Чуда? – усмехнулась я.

– Зря смеешься, Василиса Премудрая. А чем мы, по-твоему, занимаемся? Торгуем утешением, торгуем чудом. Торгуем счастливым будущим и понятным прошлым. Вторая группа вполне осведомлена о том, что магические возможности их весьма и весьма ограничены, отчего пользуется разнообразными трюками и фокусами, а также вовсю использует психологию и прочие околонаучные знания. Однако частично такие люди все же верят, причем вполне искренне, что они – другие. Не такие, как все. Что чем-то они все-таки одарены. Отчасти такая вера проистекает от того, что периодически кто-то из их клиентов сообщает о совершенном ими чуде. Отчасти это просто естественное стремление любого из нас выделяться из толпы и быть не таким, как все.

– Мы все – особенные, но доходить до такого! – покачала головой я. – Есть и более простые способы показать свою индивидуальность.

– Мы все, в большей мере, чем ты думаешь, одинаковые. Различия почти неразличимы, прости за тавтологию. Но я продолжу. Могу привести примеры. Вот смотри, одна знахарка в свое время поразила меня тем, как хорошо она умеет диагностировать те или иные заболевания. Буквально посмотрит на человека – и диагноз. Буквально рентген. Потом выяснилось, что она в советское время работала медсестрой в больнице, такого нагляделась, что для нее теперь все это пара пустяков. Кстати, большинство профессиональных врачей тоже могут поставить диагноз по виду пациента. Цвет кожи, налет на языке, желтизна в глазах, отеки, одышка, дряблость мышц – о, как много можно по этому сказать.

– И ты говоришь?

– Конечно, – кивнул Ярослав. – Кстати, ко мне чуть ли не каждый день приходят люди с сообщением о том, что я то их спас, то их семью, то я предвидел что-то, то помог принять правильное решение.

– Моя тетя, – пробормотала я. – Ты отправил ее на операцию.

– У нее был ужасный, землистый цвет лица, – кивнул Ярослав. – Я не специалист, но могу сказать по опыту: всех женщин постарше можно гнать к гинекологу со словами «у вас пробой в женской ауре», и потом в любом случае от этого будет польза.

– Ты циничен.

– Я? Да, – кивнул Ярослав. – Но ты так и не сказала, почему я тебе решил все это сказать?

– Любовь? – предположила я, но таким явно комедийным тоном, что Страхов только усмехнулся.

– Скажем так, не без этого. И все же…

– А к какому типу экстрасенсов относишься ты?

– К самым сильным, моя дорогая. К самым сильным. К полнейшим шарлатанам, – заявил он, забирая у меня из рук планшет. – Я знаю точно, что делаю, и делаю это хорошо.

– А тебя не мучает совесть?

– А тебя бы мучала? – спросил он и склонил голову набок, задумчиво глядя на меня. – Ты слышала когда-нибудь о синдроме истинно верующего?

– Синдроме чего?

– Истинно верующего? Это научное понятие. Вернее, я бы даже сказал, это научное исследование явления, которое позволило нашему виду выжить. Человек без веры – ничто. Испокон веку человек верил в самые разные вещи, порой абсурдные, по большей части ложные, но всегда в такие, которые помогали ему жить дальше. Вечные вопросы: отчего мне так тяжело, почему не вырос урожай, отчего я так беден, – все они требовали и требуют объяснений. Все они никогда не найдут ответа ни в чем, кроме веры. Ты можешь сказать, что урожай не вырос, потому что ты грешил. Можешь сказать, что болеешь, потому что на тебе сглаз. Бедность может быть следствием кармы, а бросивший муж будет всего лишь жертвой приворота. Что станет с людьми, если не будет гороскопов, как будут закрывать дыры в сердце все те люди, кто бегает в своей ловушке, не имея никакого выходя. Иллюзия выхода – это уже выход. Это именно то, что я даю людям. Надежду на то, что все будет хорошо.

– За деньги? – уточнила я.

– За деньги, конечно, – кивнул Страхов. – Ты и представить себе не можешь, как мало люди ценят то, что досталось им бесплатно. Кроме того, это мой бизнес. И, как любой бизнес, он должен приносить пользу. Выгоду. Посмотри на это с другой стороны. Ты была на моем семинаре, ты рыдала от облегчения, когда я сказал тебе что-то про твою мать. Было бы тебе легче, если бы ты знала, что это все – ложь? Что никакого контакта с духами нет и быть не может, это нонсенс и мистификация.

– Нет, – прошептала я, вспомнив то, как с моих плеч свалился многомесячный груз, который я сама туда взвалила поверх горя, охватившего меня. – Мне не было бы легче.

– Поверь мне, Василиса, если бы люди хотели покупать честность и правду, я бы их и предлагал. Люди хотят, чтобы я совершал запредельное, в чем бы оно ни выражалось. То, что невозможно. То, во что им хочется верить. Что проблемы в какой-нибудь порче. В ауре. В карме. В дурной энергии, в информационном поле, в космическом смысле жизни.

– И это работает?

– Больше, чем ты можешь себе представить. В другом мире, в других обстоятельствах я был бы просто психотерапевтом, но здесь я целитель Страхов.

– Целитель Страхов, – повторила я, слегка улыбнувшись. – А сам-то ты веришь в чудеса?

– Выходит, верю, раз ты здесь. Ну ладно, Василиса Премудрая, хватит разговоров на сегодня. Давай-ка спать, раз ты не можешь мне предложить больше версий о моей мотивации.

– Мне нужно подумать, – пробормотала я, и он только кивнул, достал откуда-то из-под кровати большой плед и укрыл меня. Видимо, я была настолько потрясена, что дрожала, сама того не замечая, то ли от холода, то ли от переполнявших меня эмоций. Я не понимала и половины того, о чем говорил Ярослав, кроме одного – все это всегда имело второе дно. То, что он делает, его загадочные взгляды, двусмысленные фразы. Как ящик фокусника, где просто-напросто есть пара лишних отделений, скрытых от нашего взора зеркальными стенами. Верю ли я в экстрасенсов? Согласна ли с тем, что их нигде нет, что все они – заблуждающиеся, даже порой больные люди или шарлатаны. Я не знала, что и думать, и голова шла кругом, а Страхов мирно спал рядом, лежа на спине и разбросав во сне руки. Он не держал меня, это было ясно. Если бы я захотела, могла бы сейчас встать и уйти, и оставить этого красивого, странного, такого циничного и такого нежного мужчину, лучше которого еще никогда не встречала. «Как далеко ты готова зайти?»

Вот, значит, что он имел в виду. Я встала, обмотала плед вокруг плеч и ушла на кухню. Я пила воду из высокого стеклянного стакана, смотрела на старика/пастораль, подходила ближе и дальше, вспоминала каждое слово, сказанное мне Страховым. Вспомнила то, что говорила мне тетка Люба. «Он настоящий волшебник, самый, самый настоящий». Настоящее чудо – что он пришел в мою жизнь. Правда в том, что мне было, по большому счету, плевать на то, что его волшебная сила оказалась пустотой. Да и не пустотой она оказалась. Разве не помог он мне, тетке, разве не продолжает та девушка, кажется Светлана, каждый день взбираться на свой Эверест, исцеленная липовым целителем Страховым от панических атак. Целитель липовый, а жизнь настоящая. И какая тогда разница.

Я смотрела в окно, на медленно светлеющий горизонт. Вернее, не горизонт, а ломаную линию из крыш соседних домов, из просветов между ними. Небо было ясным, и день обещал быть хорошим. Я внезапно поняла, отчего целитель Страхов решил довериться мне. Я тихонько пробралась в комнату, собирая по полу разбросанные одежки – и мои, и его. Немного посидела на кресле, слушая, как равномерно он дышит – спящий Ярослав выглядел еще моложе. Столько вопросов. Что было правдой, а что было ложью. Кто он такой, на самом деле? Чем занимался раньше, откуда выучился всем этим штукам? «Я написал программу сам». Не сомневаюсь, у Страхова еще куча тайн. Длинный нос зачесался и запросился влезть поглубже, разузнать все детали. Любопытная, любопытная.

Я тихонько подошла к вешалке в прихожей и практически бесшумно, насколько смогла, обыскала карманы в шортах Страхова. Кошелек, кредитки, водительские права на имя Ярослава Дмитриевича Страхова. Надо же, никаких сюрпризов, кроме разве что самого наличия водительских прав – ни разу не видела, чтобы он водил. Всегда пешком. Паспорта нет. Не важно. Нашла ключи от квартиры и тихонько переложила их себе в карман. Подцепила пальцем свои босоножки и как можно тише открыла входную дверь. Прислушалась – тишина. Он либо не проснулся, либо не хочет мне мешать. Что же я делаю? Все было просто, мне нужно было убедиться, что я могу уйти. Что эта свобода на самом деле предоставлена мне. Я не могла просто так взять и остаться с человеком, который многие месяцы смотрел на меня, как на синий сигнал на карте города, что бы он при этом ни чувствовал и какими бы соображениями себя не оправдывал. Если я не уйду сейчас, не увижу, что он не собирается препятствовать мне, то всегда буду искать скрытый смысл и скрытую угрозу в любых его действиях. Он должен позволить мне свободно уйти.

Ярослав не пошел за мной. Я выскользнула из дома на прохладную улицу, августовские ночи уже обжигали холодом и росой, я спокойно огляделась, запоминая место. У меня в рюкзаке не было ни телефона, ни компьютера, только квитанция от моего багажа на Казанском вокзале и остатки моего аванса. Я с наслаждением дошла до площади трех вокзалов пешком, получила свои пожитки, поймала такси и вернулась обратно часом позже, с сумкой, двумя пакетами и двумя бумажными стаканами с кофе. Нести их была мука, я каждую минуту боялась пролить горячий кофе на себя. Вот ведь придумала, обязательно принести кофе. Чтобы как он мне, так и я ему. Чтобы он знал… что? Что именно я хочу, чтобы он знал?

Поднявшись на этаж, я бросила пакеты на пол и принялась возиться с ключами. В теории все выглядело просто. Свистнуть ключи, уехать, вернуться, открыть дверь. На деле – замки оказались какими-то хитрыми, с секретками и фокусами. Что ж, у фокусника все должно быть не как у людей. Я ковырялась с нижним замком, когда дверь неожиданно распахнулась и в дверях появился Страхов – взъерошенный, злой, полуголый, замотанный в простыню. Он возник в дверях, впился в меня яростным взглядом, оглядел все мои пожитки, чашки в моих руках.

– А я решил, что ты вернешься с полицией.

– А я вернулась с кофе.

– Значит, сперла ключи? – Это было сказано скорее утвердительно, чем вопросительно. А чего спрашивать, если я стою тут, перед ним, с его ключами.

– Сперла, – подтвердила я без тени раскаяния. – Ты тоже пьешь без молока, верно?

– Верно. Вообще-то, я стараюсь не пить кофе, – Ярослав говорил, не сводя с меня подозрительного взгляда.

– Я тут привезла кое-какие вещички, ты не возражаешь? А то ходить в одном и том же сарафане мне не слишком нравится.

– Я мог бы купить тебе восемьдесят сарафанов, – недовольно буркнул он, все еще не пуская меня внутрь.

– А я могу купить восемьдесят сарафанов тебе, если хочешь, – ответила я, и он наконец расслабился и улыбнулся, неуверенно, одними уголками губ.

– Ну, проходи, коли не шутишь, – пробормотал Страхов, давая мне ровно столько места, сколько нужно, чтобы буквально протиснуться мимо него. – И ключи-то верни.

– Да пожалуйста, – я протянула ему комплект.

– Уже сделала копию? – прищурился он. Я раздосадованно хмыкнула и прошла в кухню, скользнув взглядом по старику/пастушке.

– Вот черт, даже не подумала.

Страхов забрал у меня сумку и пакеты и отнес их в комнату.

– Зато, знаешь, о чем я подумала?

– О чем? – Он вернулся ко мне и теперь стоял, прислонившись к дверному косяку. Солнце освещало его целиком, и у меня захватило дух от того, как он красив. Я никогда не смогу на него наглядеться.

– О том, почему ты мне все это рассказал.

– Да? – заинтересовался он. – И почему же?

– Потому что я такая же, как и ты. Никакой совести. Откуда совесть у журналиста, – рассмеялась я. – Ты даже не представляешь, какое количество людей я обманула, чтобы сделать эту статью о Путине. И какое удовольствие от этого получила. Так что – хочешь, просто выпьем кофе и я уйду, и ничего не случится. Никому ничего не скажу, никак тебя не выдам. В конце концов, с чего бы? И я все еще надеюсь на это интервью, что ты мне задолжал. Но, если хочешь….

– Хочу, – тут же ответил он низким голосом. – Я хочу тебя, разве я не говорил?

– Много раз, знаешь, – заверила его я. – Так что ты не пьешь свой кофе?

– У меня сейчас другие планы, – сказал он и сухо, по-деловому скомандовал мне идти за ним немедленно. Он исчез из поля видимости на долю секунды. Я встала и пошла за ним, мечтая о том, что сейчас случится между нами, и от одной мысли об этом почти теряя сознания. Но дело было не только в этом. Не только в том, как сильно мне хотелось оказаться в его объятиях. Мне хотелось всего. Мне хотелось большего. Мне хотелось увидеть мир его черными глазами, в глубине которых танцуют языки пламени.

Глава 17

Мы сидим на открытой террасе одного из московских кафе, развернув оба кресла в сторону лежащей у наших ног Москва-реки. Изогнутая широкая линия, окаймленная гранитными берегами, с золотой шапкой храма Христа Спасителя на другом берегу. Вода подернута сильной рябью – день ветреный, погода меняется резко, и сейчас на открытой террасе почти никого нет, все сбежали, скрылись за стеклянными стенами внутренних помещений. Мы сидим – плечо к плечу, лениво потягивая черный кофе из наших чашек, смотрим вдаль, обсуждаем проплывающие мимо корабли. Большие прогулочные яхты медленно катят по водной глади, оглушая окрестности попсовой музыкой. Маленькие белые катера пролетают куда быстрей, и если сильно постараться, можно увидеть выражение экстаза на лицах пассажиров и цвет их развевающихся волос или косынок.

– Твоя очередь, – говорит Страхов и слегка поворачивается ко мне. На губах улыбка, на скулах румянец – признак совсем свежего загара. Мы пролежали все прошлые выходные на пляже в Серебряном Бору, пользуясь остатками ускользающего от нас лета, последними днями августа. Сентябрь обещал быть напряженным, но мы пока еще не хотели об этом задумываться. Говорили обо всяких глупостях.

– Спрашивай, – киваю я. Сегодня у нас такая игра, очередной Кви про Кво.

– Кто был твоим первым мужчиной?

– Ну, это скучно! – возмущаюсь я, отчаянно сопротивляясь патологической жажде Ярослава знать обо мне абсолютно все.

– Не для меня.

– Я не помню! – Я отворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в гранитную ограду реки. Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому что эта история, скажем прямо, не самая моя любимая страница жизни. Не большой повод для гордости.

– Говори, и я отвечу на любой твой вопрос, – пообещал мне Страхов. Это было заманчиво. Вытягивать из него информацию было все равно что тащить зуб мудрости пинцетом для выщипывания бровей. Шуму много, толку – ноль.

– На любой? О’кей. Но предупреждаю, ничего особенно интересного ты не узнаешь.

– Я так и предчувствую, что сейчас услышу какую-нибудь чудовищную историю, и все же я хочу знать.

– Зачем?

– О, Василиса, это чисто мужское. Без этого я не смогу узнать тебя по-настоящему, – заявил он, заставив меня фыркнуть от возмущения.

– То есть я тоже не смогу узнать тебя по-настоящему, если не буду осведомлена обо всех, с кем ты переспал?

– Я пообещал ответить на любой твой вопрос, – напомнил мне он. Я закуталась поглубже в его огромную спортивную куртку, от ветра и просто для психологического комфорта.

– Это было еще в школе.

– Не сомневаюсь, – фыркнул он.

– Ты хочешь все подробности? Или краткую справку? – на всякий случай уточнила я. Он рассмеялся и заверил меня, что для него будет достаточно краткой справки, а грязные подробности уж он сам потом додумает, если будет надо.

– Ты просто ужасен! – возмутилась я. – Зачем только с тобой связалась?

– Потому что ты пала жертвой моего очарования. Продолжай, Василиса. Как его звали? Кем он был? Ты его любила?

– Его звали Лешей, мы познакомились в кафе, где я иногда сидела с подружками. Он был старше меня на два года. И знаешь, я бы хотела сказать, что любила его, но на самом деле это было не совсем так. Кажется, он мне нравился…

– Кажется? – Ярослав склонил голову и посмотрел на меня с легким отеческим осуждением.

– Забавно, я не могу сказать сейчас с уверенностью, что чувствовала. Тогда казалось, что люблю. Я знала его всего три дня. Скорее, могу сказать, надеялась, что это любовь. Я тогда называла все что угодно любовью, просто так, авансом. На всякий случай, чтобы ее не пропустить.

– И где это случилось?

– У него дома, – я усмехнулась, вспомнив, как все это происходило. – Он жил в нескольких кварталах от меня, и родители у него уехали на свадьбу к какой-то своей подруге, а Лешу не взяли. Он и сам не очень-то хотел. Еще бы, все выходные один в квартире. Мы слушали музыку, он отлил коньяку из бутылки в баре своего отца. Сказал, что так надо для храбрости.

– Тебе или ему? – уточнил Страхов.

– Ему, конечно, – рассмеялась я.

– Почему «конечно»? Вообще-то девушка может очень волноваться и бояться в таких случаях. Впрочем, это не о тебе, да? Ты ведь не из пугливых, и никогда не была.

– Обидеть художника может каждый, – насупилась я, но тот час же была поцелована в нос. – Он волновался просто зверски. У него в тумбочке лежало штук сто, наверное, презервативов. Ну, не сто – десять или пятнадцать. Откуда он их взял – понятия не имею, но Леша явно подготовился. В общем, он нервничал так, что все почти что развалилось. Больше всего боялся, что я забеременею. Все говорил и говорил о том, что девственницы тоже могут забеременеть. А я еще взяла и ляпнула, что презервативы имеют только 99 % эффективности. У нас лекция в школе была.

– Я не сомневался, что это будет интересная история. Теперь я просто в шоке! – рассмеялся Страхов. – И ты не смогла промолчать? Даже в такой момент.

– Я не знаю. Все это было таким глупым.

– Но вы сделали это, да, детки?

– Мы сделали это. Причем несколько раз.

– Без этих подробностей я бы обошелся, – заверил меня Страхов.

– А потом пришла его соседка. Оказывается, ее Лешкина мать попросила покормить сыночка. Вот она и приперлась. У нее были ключи, но мы закрыли дверь на собачку. В общем, она не смогла открыть дверь снаружи, но поняла, что мы внутри. Она звонила и звонила, а Лешка стоял, бледный и перепуганный. И умолял меня не шевелиться. О, это было что-то с чем-то. У него упертая соседка. Она трезвонила минут двадцать, прежде чем ушла передохнуть к себе. Лешка все это время бился в конвульсиях. Когда она ушла, он мигом выпроводил меня за дверь. Матери потом рассказывал, что крепко спал и не слышал звонка.

– Все еще хуже, чем я думал, – хмыкнул Страхов.

– В общем, я как-то сразу почувствовала, что нет. Это – не любовь.

– Да что ты говоришь! – восхитился Страхов.

– Ну что ж, ты все знаешь. А теперь ты объясни мне, откуда ты узнал так много обо мне, когда я пришла к тебе на семинар. Ведь это просто невозможно. И не смей отделываться от меня своими общими фразочками. Ты же не мог через GPS подглядеть за моим прошлым. За моими мыслями.

– Ты уверена? – Ярослав отставил чашку подальше, повернулся ко мне. – Значит, ты хочешь знать все. Может, лучше все же оставить хоть что-то в тайне? Чтобы у тебя осталась хоть малая капля веры в мои чудесные силы?

– Нет уж, – замотала головой я. И выразительно посмотрела на него. – Только так я смогу узнать тебя по-настоящему.

– Может, лучше я тебе расскажу о всех моих женщинах? – взмолился он, но я была неумолима. Он вздохнул и запустил ладони в свои растрепанные волосы.

– Что же еще ты хочешь знать? Я имею в виду, с чего начать? Что именно?

– Ты с самого начала знал, что я не из Москвы. Тетка сказала?

– Нет. Тетка твоя ничего не говорила, но, кстати сказать, она сама не из Москвы, так что можно было бы и предположить. Но все гораздо проще. Вспомни, как ты записывалась к нам на семинар.

Я закрыла глаза и визуализировала перед собой тот день. Я позвонила по телефону, который мне дала тетка, на другом конце провода ответила Арина. Я смогла даже вспомнить ее голос. На семинаре не было мест. Потом, конечно, совершенно случайно, одно нашлось. Теткина протекция. А потом…

– О господи! – воскликнула я.

– Что, дорогая? – ответил Страхов с улыбкой.

– Я же сама сообщила Арине и свою фамилию, и свой телефон.

– И что же из этого следует, моя невообразимо и неприемлемо сообразительная Василиса? – вкрадчиво продолжил он.

– Да ты знаешь, Ярослав, как я своего Путина Владимира Владимировича нашла? – поинтересовалась я, чувствуя, что от простоты ответа у меня буквально закипает кровь. – У меня друг работает в одной мобильной компании программистом. Мы там покопались в базах данных их клиентов. Путиных было трое!

– И у вас были их телефоны, имена, прописка.

– Паспортные данные и распечатки всех их звонков.

– Шикарный ресурс! – восхитился Ярослав.

– Мы даже места работы потом выяснили с помощью тупого обзвона под видом социального анкетирования, – горделиво задрала нос я.

– Вот именно так все это и делается, детка. Странно, что ты этого не заподозрила сразу, на семинаре, учитывая твой опыт. Но никто ничего никогда не подозревает. Люди верят.

– И я верила, хотя и не во все, – подтвердила я. – Значит, ты раздобыл данные из базы данных?

– Телефонный номер записан на тебя. Через пять минут после твоего звонка мне уже было известно, что ты – Василиса Ветрякова, постоянно прописана в Ярославле с самого рождения, а также то, что у тебя проблемы с аурой и тетка Люба, моя бывшая клиентка. Уже немало для старта, согласись. В нашем деле главное – пустить клиенту пыль в глаза.

– Но ты знал больше, – разволновалась я. – Ты знал, что у меня перед домом растут дубы. Этого же в твоих базах данных не написано.

На это Страхов только улыбнулся, пожал плечами и достал свой бесконечный iPad. Он подключился к местной сети Wi-Fi, загрузил страничку Google, нажал на ссылку «Карты». Я смотрела как завороженная, когда в строку поиска он вбил мой старый домашний адрес. Сначала на экране появилась карта, знакомые улицы, которые я узнавала даже по их схематическому изображению. Страхов увеличил изображение, и на карте стали появляться квадратики-дома, названия улиц и переулков.

– А теперь маленький фокус, который, конечно, не всегда «прокатывает», как говорится, но в твоем случае прокатил. Информация, полученная таким образом, часто буквально способна потрясти человека до глубины души. И никаких сомнений у него уже не останется. Итак, это называется – функция «просмотр улиц».

– О боже! – Экран переменился, и вместо схематичной карты я увидела свой домик, пятиэтажный, недавно покрашенный. Изображение можно было повернуть, можно было осмотреть всю улицу по кругу. Дубовая роща была отчетливо видна на изображении. Один из дубов, изображенных на картинке, носил мое имя – во всяком случае, мама его называла Василисиным деревом, потому что я по нему постоянно лазала в детстве.

– Еще вопросы? – Страхов вздохнул. – Ты не представляешь, Василиса, как много путей есть для того, чтобы поразить человека. К примеру, кто-то записался на консультацию и сказал секретарю, что хочет решить проблемы на работе. Итак, раз – мы уже знаем, что его волнует. Денег мало, должность не дают, что угодно. Дальше я говорю, что предчувствую или вижу – есть конфликт, и он связан с какой-то коллегой. Предположим, с брюнеткой. У кого на работе нет брюнетки? И человек смотрит потрясенно. Брюнетка – это моя… и дальше он сам дает мне необходимую информацию. И спрашивает – как вы узнали? Но ведь он сам, своими губами сообщал моей Арине все, что нужно! Никогда и никто не проводит параллель между мной и Ариной.

– Арина. Ну конечно! – воскликнула я.

– Помнишь картину у меня на стене? Все видят пастушку, но никто не видит старика. Арина сидит в приемной буквально у всех под носом, но ее словно не видят. Она получает доступ к самой интересной информации. Перед семинарами вы так любите говорить друг с другом. Информация – это все в моем деле. Все будет зависеть от того, как хорошо я буду знать каждого клиента. Я лишь видоизменяю это, добавляю детали. К примеру, брюнетку на работе. У кого не найдется коллеги брюнетки, на которую можно все списать?! Может быть, даже сам босс окажется той самой брюнеткой. Я говорю – брюнетка. Я говорю – работа. Дальше остается только очень внимательно слышать, что человек говорит. И снимать с него эту ношу. Люди готовы поверить в самые нелепые вещи – в обереги, магические предметы, спасительные обряды, сожжение грехов, заговоры и медитации, если через них должно прийти облегчение.

– Но ведь облегчение настоящее!

– Облегчение – да, – согласился он. – Иногда я буквально замираю от восхищения. Люди – такие невероятные создания. Кто-то развелся, у кого-то никак не родится ребенок, кто-то испытывает трудности с деньгами. Я говорю какие-то слова, стараюсь подобрать правильные. Я даю какую-нибудь картинку. Прошу человека что-то сделать. К примеру, съездить к большой воде и развеять над ней пепел сожженных чувств, записанных на бумаге. И человек неожиданно едет на море. А приезжает беременный.

– Беременный человек?

– Между прочим, случай из практики. Если бы я не изучал в свое время психологию, я бы вполне мог поверить в то, что я и вправду обладаю какой-то невероятной силой. Но правда в том, что ею обладают сами люди. Есть внутри нас что-то такое, что способно совершать чудеса. Иногда все, что нам нужно, это чтобы кто-то нажал на курок – и мы выстрелим. Очень может быть, что попадем в цель. А если нет – всегда найдем способ объяснить самим себе, отчего все вышло именно так и не могло быть иначе.

– Господи, как все просто, – изумленно покачала головой я. – Чувствую себя такой глупой.

– Поверь, это не так. Я не помню, чтобы мне встречалась такая Василиса, воистину Премудрая. Ты еще всем нам покажешь. В конце концов, ты взяла интервью у Путина. Тебе только надо дать возможности – ты всех перехитришь. И меня в том числе. – Ярослав потер ладонями свои оголенные руки. Мне стало стыдно. В конце концов, именно я выперлась из дома без теплой одежды и теперь комфортно чувствую себя в его куртке, а он мерзнет.

– Хочешь, пойдем внутрь? – спросила я.

– Лучше пойдем домой. Ты помнишь, что сегодня премьера? – спросил Ярослав, и я запоздало поняла, что не то что не помню – и не знала об этом. Не задумывалась как-то, были и другие проблемы. К примеру, как сделать так, чтобы никогда, ни на секунду не разлучаться с ним. Как ни в коем случае не проснуться от этого прекрасного сна, что я смотрю без остановки уже неделю с лишним. Реальность, так похожая на одно из тех чудес, в существование которых, как выяснилось, Страхов не верит.

– Премьера? Ой, я забыла спросить, как в таком случае ты выигрываешь все эти состязания?

– Твой вопрос уже кончился. Моя очередь, дорогая, – он протянул мне руку и помог встать.

– Спрашивайте, магистр, – я слегка поклонилась, приседая в книксене.

– Мой вопрос прост. Скажи, Василиса, ты поможешь мне выиграть в этом шоу? – Он слегка замедлился, чтобы дать мне пройти в двери. Я промолчала, хотя внутри, в душе уже понимала, что другого варианта у меня нет. Думаю, он знал это, но, как всегда, предпочел, чтобы я произнесла это вслух. Человек, в чьей работе было так много бессовестного вранья, требовал какой-то патологической прямоты во всем остальном. Он хотел услышать от меня, что я понимаю и принимаю весь риск – именно теперь, когда мне уже была известна цена, я знала, что именно нужно будет делать. Идти рядом с ним означало все время идти по грани, по острию бритвы, но Ярослав шел вперед с таким изяществом, что нельзя было не заглядеться на него. Однако что будет со мной, если я вступлю на эту дорожку?

– Дай мне знать, когда у тебя будет ответ, – пробормотал Ярослав, заметно помрачнев. Мы не разговаривали по дороге домой, а после сидели за кухонным столом, как два нахохлившихся воробья, и каждый ждал от другого каких-то действий. Одно дело – писать статьи о волшебниках, пусть даже о мнимых, телевизионных волшебниках, и совершенно другое дело – стать одной из его команды, членом этой группы мистификаторов, использующих человеческие заблуждения и убеждения для достижения собственных целей. Так ли хорошо я умею врать?

Было только одно место, где все эти вопросы отступали на второй план, и если наши головы все еще искали компромиссов и легких путей, то наши тела на все это смотрели с презрительным равнодушием, и в тишине его комнаты между нами не было никаких противоречий. Если бы я могла остаться тут, заниматься своими привычными делами, писать статейки, бегать на интервью, ждать Ярослава дома с приготовленным ужином. Если бы могла жить с ним так же, как жила бы с Пашкой, я была бы счастлива. Но со Страховым это было невозможно.

Мы смотрели премьеру шоу прямо со смятых простыней его спальни. Монтаж обрезал многочасовые ожидания в очередях до тридцатисекундных коллажей, мучительные размышления перед белоснежной стеной теперь проскакивали на экране за мгновения благодаря ускорению кадров. Предполагаемые волшебники в большинстве своем появлялись на экране не более чем на несколько секунд и исчезали. Они думали, махали руками, иногда скорость замедлялась, и маги что-то говорили на камеру.

– Я не работаю с объектами, только с живыми людьми.

– У вас тут заслонка выставлена. Предупреждать надо, что вы сами делали ритуал!

– Сегодня двенадцатый лунный день, и канал информации перекрыт.

– Это наведение, у вас там раньше был велосипед! – Отмазки, отмазки, отмазки, которые показали во всем их многообразии и абсурдности. Потом показали нас, бессмысленно мечущихся в попытках угадать, что же за карта лежит в конверте.

– А ты смотришься неплохо, – отметил Ярослав, когда я появилась на экране со своим листочком в руках.

– Правда? А мне кажется, я какая-то взъерошенная и перепуганная.

– Именно так и есть, – рассмеялся он. – Но смотришься при этом отлично. Так, скажи мне, какая из них угадала?

– Она…. Вот та с краю, – я прошерстила взглядом экран и поняла, что девочки, которая угадала карту, редакторы решили на всякий случай не показывать вообще. – Вот она, на общем плане. Но из нарезки ее убрали.

– Гхм, ну, тогда она точно была не подставная.

– Она не была подставной, – заверила его я.

– Они и меня почти вырезали, – заметил Страхов, покачав головой.

Я на секунду задумалась, вспоминая увиденное. После, когда мы пересматривали шоу, останавливая его и разбирая буквально каждый кадр, я поняла, что Ярослав прав. Конечно, очень много всего должно было быть обрезано, чтобы вместить несколько съемок в один ролик длиной в полчаса, и все же. Я пересмотрела кусочек, где показывали интервью Страхова рядом с рыбкой, уже после того, как он ее угадал. Глядя на его плавные, грациозные движения, то, как спокойно и уверенно он говорит, с каким достоинством держится, я со всей ясностью поняла вдруг, что у него есть все шансы выиграть это шоу, если только ему позволят это сделать.

– Это вряд ли, – в который раз возразил он. – Шансов почти нет, ведь победители уже определены.

– Но среди них всех ты был самым волшебным, – возмутилась я. Это было правдой – в простой одежде, с кожаной ниткой в волосах, с загорелым, невероятно молодым лицом и этой всепобеждающей уверенностью в себе он выглядел королем или, скорее, скромным наследным принцем из сказки. Во мне говорила влюбленная женщина, но мне казалось совершенно невозможным, что кто-то может помешать ему победить.

– Они вырезали почти все мои слова. Оставили только интервью, но не показали, как я угадываю аквариум. Если бы они хотели показать меня с максимальным эффектом, они бы это обязательно включили.

– Но они показали, как ты угадал карту метро, – я обратила его внимание на то, что его словами фактически заканчивался блок. Я сама впервые видела эти кадры, ведь меня там не было. Мурашки побежали по коже, когда Страхов посмотрел не на камеру, а сквозь нее, прямо мне в глаза – и всем остальным зрителям тоже.

– Они показали ее. И это значит, что пока что они не собираются меня убирать, – задумчиво кивнул Ярослав и выключил телевизор.

– Я уверена, что люди будут за тебя голосовать, – заверила его я. Он посмотрел на меня так, словно вообще впервые вспомнил, что результаты шоу во многом будут зависеть от телефонного голосования зрителей.

– Ты что же, до сих пор не поняла? Эсэмэс-голосованием они только зарабатывают деньги, но если его результат расходится с их ожиданиями, они легко и просто его подправят. Нет, Василиса, ты должна открыть свои красивые глаза на то, что происходит. Это просто шоу. Там нет никаких гарантий, никакой честности. Никто не может предъявить ни к кому никаких претензий. Это как требовать правды и достоверности у передачи «Спокойной ночи, малыши». Они обязательно захотят меня убрать, возможно, что прямо сразу. Возможно, что нет – им нужны люди, красиво смотрящиеся в кадре. Но рано или поздно – не иначе.

– Но тогда что мы можем сделать?

– Мы? Насколько я понял, в этом вопросе нет никаких «мы». Мне не победить. Нет, если ты не будешь со мной, – бросил он мне и скрылся в ванной комнате. Несколько минут я сидела на кровати, прислушиваясь к звукам льющейся воды, а затем встала, сбросила простыню и пошла за ним. Он стоял под горячими струями воды без движения, закрыв глаза, и невозможно было сказать, слышал ли он мои шаги. Я открыла стеклянную перегородку, шагнула внутрь и, повернувшись, обняла его и провела ладонью по его груди.

– Я с тобой, – прошептала я, поднимаясь на цыпочках, чтобы дотянуться до его лица.

– Ты уверена?

– Ни на секунду. Но это не важно. – Я смотрела на то, как загораются его глаза, как его лицо приближается к моему, а его губы накрывают мои. Я подумала о том, что если шоу для нас вдруг внезапно закончится, это будет означать одно – Ярослав будет только моим. Не могла сказать, что сильно возражала бы против этого. Однако, с другой стороны, какие-то чувства – наверное, те самые мои пресловутые вредность и любопытство – не позволяли мне этого по-настоящему хотеть. Теперь, когда я знала цену каждому слову, каждому откровению, звучащему из уст «экстрасенсов», тот же самый бесенок, что прыгал в глазах самого Страхова, поселился и во мне. Перехитрить этих мошенников, побить на их же поле их же оружием – это был вызов, это была заманчивая перспектива. Ради этого стоило рисковать.

Глава 18

Съемки шли каждые три-четыре дня, причем зачастую они длились с утра до ночи, а то и с утра и до утра. Весь наш график полетел к чертям собачьим, и Игорь мой Борисович просто рвал и метал, так как дозваться меня не мог порой по нескольку дней. Я чувствовала себя загнанной лошадью, пытаясь успевать все и сразу. Статьи и заметки – в «Новую Первую», сопровождать Ярослава на съемках и проводить то, что мы с ним аккуратно называли «исследование», что на деле являлось сбором и анализом компромата на наших конкурирующих экстрасенсов и команду редакторов и администраторов. «Исследование» показало то, о чем мне с такой уверенностью говорил Страхов. В самом сердце своем, за десятью дверями и ста замками, это шоу было гнилым, как дохлый енот.

К примеру, эсэмэс-голосование действительно просто не могло ничего значить, ибо программы, выходящие в эфир сразу «после», фактически уже были полностью отсняты за несколько дней «до». Таким образом, ко времени начала голосования выбывшие на искомой неделе уже были не только выбраны, но и отсеяны в полном соответствии с еще даже не начавшимся голосованием, а финальные кадры программы были уже смонтированы. Голосование уже ничего не могло изменить, а решение принимали так называемые судьи, коих у нас было пять человек. Наша прекрасноликая ведущая Лера Набокова – раз, один из редакторов – два, двое так называемых ученых – три и четыре, а пятая фигура менялась от шоу к шоу, в основном это был кто-то из приглашенных гостей. Самое веселое заключалось в том, как обстояло дело с так называемыми учеными.

Оба они – достойные люди, уважаемые научные мужи, убеленные сединами и даже меня ввергнувшие в глубокий ступор своим благородным и вызывающим доверие видом. Оба ученых относились к вывертам экстрасенсов с крайней степенью скептицизма, чем еще больше подкупали зрителя, да и меня, признаюсь, тоже.

– Это тоже часть игры. Шоу должно выглядеть достоверно. Значит, там просто необходимы неверующие, понимаешь? – пытался объяснить мне Страхов. – Гляди глубже.

– Но, может быть, они и есть – истинные неверующие? Раз они нужны по роли.

– Только не это. Ничего истинного, иначе они бы не стали закрывать глаза на все это. На дубли, на нарушения в голосованиях, на монтаж. На все! – Ярослав протянул мне свой планшет, и я увидела, что на экран уже выведена биография одного из наших ученых. Я прочитала ее. Профессор, академик, доктор наук, диссертация, ученики, открытия. Бла-бла-бла, но все очень и очень солидно. Гляди глубже, Василиса. Я перескочила по ссылке. Академик РААН. Что-то в этом было не так. Что-то насторожило меня. Я почему-то помню, что это должно писаться как РАН. Или, в крайнем случае, РАМН. Что-то в этом духе. Я снова вбила запрос в строку поиска. РААН. Интересно.

– А ты не знаешь, что это такое – Российская Академия Альтернативных Наук? – спросила я Страхова.

– Бинго! Отличный вопрос. Что это такое – никто не знает. Потому что альтернативных наук, моя дорогая, вовсе никаких нет. Есть наука – а есть шарлатаны. Наши дорогие судьи – ученые липовые. Уверен, что и второй наш дорогой ученый тоже окажется таким же «ученым» с диссертацией по исследованию приземления инопланетян на Луне. Важно не это. А то, что именно они делают на нашем шоу. И я могу дать тебе кое-какой ответ на этот вопрос, – Ярослав повернул ко мне экран ноутбука. – Видела когда-нибудь рекламу эзотерического центра «Новая сила»? Наши дорогие ученые там – учредители. А большая часть экстрасенсов, которые вылетят из шоу, потом будут работать именно там и на них. Не удивлюсь, если эти самые «ученые» самым серьезным образом вложились в шоу. Я имею в виду, деньгами. Они же фактически работают на свое будущее.

– Ого! – я пролистала рекламу центра. – Да тут полно выпускников нашего шоу.

– Это бизнес, Василиса Премудрая. И они контролируют его, – закончил Страхов, хлопнув крышкой своего ноутбука.

«Исследование» показало многое, а уж о том, как устроители используют самые разные технологии обмана, можно было бы написать не то что статью, а целый доклад (в свое время я обязательно собираюсь сделать это). Но цель нашего исследования была совсем в другом. В конце концов, мы же не собирались показывать гнилое дно этого шоу ошеломленному взору российской общественности. Потенциальная публика сама позволила распуститься этому бутону шарлатанства на богатой почве собственной безграмотности и дремучести, не нам было пропалывать эту грядку. План был другой: победить в этом бардаке и написать разоблачительную статью.

С каждой съемкой, с каждым пройденным этапом росла популярность целителя Страхова. В этом можно было и не сомневаться, это было понятно с самого начала. Молодой, красивый волшебник с атлетичной фигурой и харизматичной манерой держать себя не мог не понравиться огромной, преимущественно женской аудитории. Однако предполагать – это одно, а знать, видеть своими собственными глазами – совершенно другое. Голосования, пусть и запоздалые, показывали эту тенденцию, а раздражение организаторов шоу, растущее с каждым днем по отношению к невероятно и ненормально правильным ответам Страхова, только лишний раз подтверждало это.

Откуда нам было известно это все? Реакция редакторов и руководства шоу? То, как и что происходило с другими экстрасенсами? И как, в конце концов, генерировались и откуда брались правильные ответы целителя Страхова?

– Ну же, Василиса? Ты же умная девочка. Как это делают другие экстрасенсы?

– Им сливают информацию, – кивнула я. – Но тогда получается, что и тебе сливают информацию, да?

– Умница дочка, – рассмеялся Страхов и на следующей съемке предложил мне быть очень, очень внимательной. Я постаралась выполнить эту рекомендацию, хоть это и не было легко, ибо следующая съемка проходила в каком-то лесу в Подмосковье, куда мы сначала долго ехали тремя автобусами, потом отбивались от комаров, которые стойко держались в этих лесах из-за непроходимых болот. Само испытание заключалось в глупых поисках какого-то лесного духа – одно из тех заданий, в который победить или проиграть объективно невозможно, ибо вся история придумана редакцией, и правильного ответа просто не существует. Таких заданий у нас тоже случалось немало. Искать людей, угадывать предметы и читать мысли на расстоянии – все это было очевидно невыполнимым для мнимых экстрасенсов, и они все «лажали» по-страшному. Позорить экстрасенсов не входило в задачи шоу, зато в заданиях так называемого «общего» типа каждый из них мог показать себя во всей красе. Каждый экстрасенс приходил на затерянную дорожку в лесу, совершал какие-то, одному ему ведомые магические ритуалы, а затем изощренное подсознание каждого конкурсанта порождало историю, достойную пера писателя. И даже тогда, когда история явно не совпадала с версией редакции, оставалось маленькое место для сомнения: а вдруг на самом деле редакторы тоже не все знают? Таинственная и высокоэффективная чушь!

Итак, я старалась быть внимательнее. Я знала, что где-то среди всех этих людей есть свой человек, лазутчик в стане врага, общаться с которым Страхов категорически не мог, чтобы, что называется, не «спалиться». В конце концов, не только мы проводили «исследование» наших конкурентов. Уверена, что и администрация шоу всерьез задумывалась о том, откуда и как Страхов получает информацию. Кто же именно тут его человек?

Я не замечала нашего лазутчика почти до конца той съемки, хотя все это время он крутился то тут, то там, и прошел мимо меня, наверное, не меньше ста раз. Только вечером, когда уже начало темнеть и все кругом были измотаны и устали, как черти, он решился на контакт. Как он потом говорил, с самого начала был против этой идеи. Не понимал, отчего это Страхов стал мне доверять. Но Ярослав сказал – и он сделал. Люди обычно делали то, что им велел Ярослав, так уж он выстроил свой мир вокруг себя.

Я сидела на каком-то пеньке недалеко от автобуса и жевала бутерброд, один из тех, что раздавали всем на сьемках. Питание, горячие напитки, перекусы – все это было здесь организовано очень хорошо. Парень с конским хвостом, тот самый, что приносил нам еду, вышел из автобуса и сел неподалеку от меня на раскладной стульчик, стоящий прямо под включенным софитом – как я уже сказала, темнело. Он сел на стул, а затем извлек из кармана сложенную вчетверо газетку и принялся ее читать. «Новую Первую» газету, с большим заголовком на первой странице «Трудовые будни в Твери…».

Я не сдержалась и расхохоталась. Страхова рядом со мной не было, смотрела я в это время в другую сторону, и люди, сидевшие рядом со мной, решили, что я просто вспомнила какой-то анекдот. Парень с хвостом, Сережа, невозмутимо дочитал страницу, потом вдруг растянулся на стуле, прикрыл лицо газеткой и принялся дремать. Такое использование нашей газеты было, признаться честно, самым лучшим, ибо писали мы там в основном одну только чушь.

Итак, с помощью Сережи нам удавалось узнавать скрытые внутренние течения на шоу. Сережа лично видел, как сливали информацию двум будущим победителям. Большинство конкурсов снимали так, что каждый участник проходил его в строгом одиночестве. Каждого из них просто вызывали и уходили с ним куда-то вдаль. Не было ничего мудреного в том, чтобы сообщить по дороге к месту испытания маленькие, но такие впечатляющие подробности того, что там будет происходить. Как говорил Страхов, информация делает шоу, заставляя людей верить. И вопрос: «Откуда он мог это знать?» – сделал богачом уже не одного шарлатана. Таким образом, будущие победители рассказывали потрясенным «подопечным» все их прошлое, называли имена и невозможные подробности. В руках редакторов и организаторов шоу были все козыри, а если они кончались, в ход шли запасные, меченые, потихоньку извлеченные из рукавов.

Мы хорошо знали, кого именно они прочат в кресло победителя на самом деле. На протяжении всего шоу явные «сливы» были только у двух участников. Сережа подтвердил наши подозрения уже на третьем этапе. Первая дама, сценическое имя – «Серафима Захаровна», потомственная колдунья, в быту и по паспорту – Сироткина Вера Ивановна, полноватая женщина в возрасте, обладающая специфическим типом лица доброй врачихи из поликлиники. К ней так и липли пенсионерки, она вызывала у них определенный, совершенно уникальный тип доверия. Серафима Захаровна имела неплохие реальные рейтинги, была исполнительна, понятлива, трудоспособна – короче, мечта, а не сотрудник для центра «Новая сила».

Сережа сумел выяснить ее мобильный номер, это для него было не сложней, чем для меня найти «Путина». Сережа несколько раз был поставлен сторожить все мобильники, отобранные у экстрасенсов перед съемками. Удалось выяснить, что помимо сливов непосредственно на шоу, ей несколько раз звонил один из редакторов, хотя контакты такого рода были якобы строго запрещены. О чем они говорили, установить было сложнее, но это было не важно. Скорее всего, о их светлом будущем.

Вторым будущим победителем нам казался живописный старец с посохом, полуслепой, с претензией на новую Вангу, однако удостовериться в этом было совсем непросто. В коридорах съемочных студий с ним никто не вступал в контакт, и само наличие такого контакта установить через Сережу не удалось. Старик просто приходил и выигрывал, выигрывал и уходил в следующий тур. Иногда, чисто для виду, он мог ошибиться чуть-чуть, но даже такая ошибка потом «спонтанно» оборачивалась еще большим его успехом, ибо он открывал вещи, якобы скрытые и от самих организаторов шоу. Если бы я не знала точно, что он никак не может оказаться так называемым настоящим экстрасенсом, я бы заподозрила его в магических способностях. Но к тому моменту степень моего скептицизма уже была такой, что, вместо того чтобы поверить в это, я только начала копать под него сильнее.

Смотри глубже, Василиса. Я позвонила Виталику, и через некоторое время сидела перед распечатками с телефона нашего Старца, в быту зовущегося Кутеповым Михаилом Олеговичем. Паспортные данные, номера телефонов, на которые он звонил и с которых получал звонки за последние две недели, адрес прописки, личный сайт и страницы в соцсетях. Я сидела на полу в самом центре настоящего бумажного водоворота и думала, думала, думала. Чтобы найти связь, его «слив», мне пришлось перелопатить все базы имеющиеся данных и провести настоящее расследование в стиле Каменской, сверяя звонки и даты, время и имена владельцев телефонов. На все это ушло несколько недель, но я ее нашла – эту связь. Я нашла ключ!

– О, да! – воскликнул Ярослав, когда я вывалила перед ним бумаги. – Я знал, что ты гений.

– Василиса Премудрая, – поправила его я и гордо тряхнула головой. Ключ нашелся по месту жительства старца Кутепова. Выяснилось, что Кутепов живет в одном доме и даже в одном подъезде с дочерью одного из наших «ученых».

Фамилия дочери сейчас была другой, не такой, как у нашего академика РААН, отчего «звоночек» не прозвенел сразу. Сначала, когда девушка появилась в моих распечатках – а с нею старец Кутепов общался часто, почти что через день, – я не обратила на нее большого внимания. Совпадение адресов заставило меня предположить в них с Кутеповым родственников, однако журналистское упрямство заставило этот факт проверить. На всякий случай.

Собственно, выясняя эту самую степень родства, я и полезла искать историю девушки. Она нашлась в одной из многочисленных страховых баз данных. В свое время девушка купила машину, «Форд», и таким образом оказалась в базе данных ГИБДД. Однако в этой базе она числилась, видимо, под своей старой, девичьей фамилией. Фамилией нашего «академика». Остальные данные совпадали. Адрес, дата рождения, место жительства. Это была она. Дочь одного из устроителей шоу. Она жила в одном подъезде с главным претендентом на победу в шоу.

– Ты уверена?

– Это его дочь. Они созваниваются с Кутеповым по нескольку раз в неделю.

– Ты можешь найти что-то, чтобы подтвердить данную информацию? Не однофамилица, не дальняя родственница, хотя это тоже, в принципе, подойдет. Но дочь – это серьезно. Сделаешь? – попросил меня Ярослав. Я задумалась, но в результате это оказалось проще, чем могла себе представить. Так много путей для того, чтобы получить нужную информацию. Подкупив сотрудницу ЕГРП своим журналистским удостоверением и коробкой конфет, мне удалось получить на руки распечатку из домовой книги по нужному мне адресу. Наш «академик» также был прописан в квартире, где теперь жила его дочь, но выписался оттуда лет пять назад. Теперь у меня в руках было все, что мне было нужно. И я отправилась к Игорю Борисовичу.

Я теперь не так часто появлялась в редакции. Положение мое поменялось, и мне теперь многое позволяли. Пересылать статьи в последний момент, отказываться от заданий. Капризничать и постоянно напоминать, что я не работаю тут в штате, а значит, от меня нельзя ничего требовать со всей определенностью. Забавная штука, чем более наплевательским становилось мое поведение, тем более лояльным становился наш главный редактор. Дошло до того, что, когда я позвонила ему в пятницу и сообщила о материале, который мне нужно ему показать, «только лично», он не только не послал меня, не перенес все на понедельник и не отмахнулся от меня под каким-то еще предлогом. Он сказал, что дождется меня.

– Я на другом конце города, – пожаловалась я. – Доберусь до вас только через час. Но это очень, очень важно.

– Приезжай, Василиса. Приезжай, – вздохнул Игорь Борисович. Про другой конец города – это я наврала. Я сидела посреди гостиной Страхова в окружении бумаг, а на коленях у меня лежал ноутбук. Зачем я наврала главреду – черт его знает. Просто захотелось немного подпортить ему пятничный вечер. Он-то мне их немало подпортил. А сейчас мне этот час совсем не помешает, чтобы привести в порядок все бумаги. Я просмотрела все мои материалы, сделала копии, перекачала на флешку статью и фотографии. Предусмотрительно я не стала использовать ни одной фотографии из тех, что сделала на телефон во время сьемок шоу. Через час с лишним я появилась в кабинете скучающего Игоря Борисовича. Я пришла налегке, несколько копий распечаток лежали скомканными у меня в кармане. Там же лежала и флешка. Я вставила ее в компьютер Леночки, распечатала статью и положила ее перед Игорем Борисовичем. Статья называлась «Правильное соседство творит настоящие чудеса». Игорь Борисович читал ее долго. Иногда он вздрагивал, бормотал что-то себе под нос, задавал вопросы. Главные вопросы, конечно, были в доказательствах.

– Вот распечатка его разговоров.

– Я даже не хочу знать, откуда ты ее взяла, – вытаращился на меня главред.

– На дороге нашла, – усмехнулась я. – А это – данные на нашу дочку.

– Ничего себе! – покачал головой Игорь Борисович. – Как ты все это вычислила?

– Ловкость рук, и никакого мошенничества, – похвалилась я. Хотя мошенничества в моей жизни как раз хватало.

– Но какие мерзавцы. Так нагло обманывать народ! И про горячее чтение – это ты хорошо написала! – восхитился он. Горячее чтение – это такой своего рода технический термин в среде профессиональных аферистов. Я написала о нем, больше руководствуясь рассказами Страхова, нежели данными по шоу. Однако горячее, как и холодное чтение – это способы, с помощью которых процветают все экстрасенсы. И я не могла не вставить ссылку о них в статью.

Холодное чтение – оно попроще, и им обладают все мало-мальски способные психологи и, уж конечно, все гадалки и экстрасенсы. Это умение позволяет извлекать информацию из поведения человека, его слов, действий, реакций, выражения лица. К примеру, экстрасенс говорит фразу-зацепку. Что-то типа: «Вижу неясно женское лицо. Кажется, женщина в возрасте. Она недовольна». Пришедший к экстрасенсу человек реагирует. Например, отвечает – «это может быть моя тетка». По выражению лица человека сразу видно, любит он эту самую тетку или на дух не переносит. Отсюда два варианта реакции экстрасенса. Первый – «Ваша тетя хочет вас от чего-то уберечь. Она указывает на высокое здание», и дальше, и дальше таким же макаром, опираясь на реакцию человека. Если же тетка явно ненавистна, можно сказать, что в видении тетка «желает вам зла». И так же точно отталкиваться от реакции. Холодное чтение весьма эффективно, но только вот горячее чтение – куда эффективнее. С его помощью можно творить чудеса.

Горячее чтение – тут речь идет о работе с реальной информацией. Это – именно то, что всегда делал мой собственный любимый целитель. Он старательно собирал крупицы персональной информации, чтобы потом выдавать ее за ясновидение. Даже я сама без малейших колебаний «купилась» на это. Мысль – «он никак не мог об этом узнать» – воистину открывает сердца.

Каналы для сбора широки. Можно подслушать то, о чем человек говорит в холле приемной, можно добыть информацию о нем из разнообразных баз данных, покопаться в его личных вещах, оставленных в коридоре на время приема, но еще эффективнее и очевиднее воспользоваться современными технологиями. Имя, фамилия, номер телефона и определенная внешность – всего этого бывает достаточно, чтобы найти человека в социальных сетях. Переписка на стене, личные данные, фотографии в папках или на аватарках, круг его знакомых и разговоры ни о чем – все это идеальная среда для использования горячего чтения.

– Рада, что вам понравилось. Остается вопрос: мы будем это печатать? – спросила я прямо, подразумевая, что если ответ будет «нет», то статья тут же отправится в другое место. Игорь Борисович задумался и пристально посмотрел на меня.

– А если они в суд подадут? – спросил он. – Все-таки шоу-то мощное. И всенародно любимое.

– Я написала все так, что можно подумать, что шоу тут ни при чем. Что все это – проделки проказника «академика», который бессовестно обманывает несчастных организаторов шоу. Не думаю, что им нужен будет шум. И потом, какой суд? Мы ведь печатаем правду. Такой суд только повредит им.

– А это правда, что его докторская диссертация написана на тему «Передача мыслей на расстоянии»? – усмехнулся Игорь Борисович. Я молча поднесла руку к мышке и распечатала один из докладов нашего «академика» на так называемой конференции альтернативных центров.

– Да-да, я вижу, что ты и оттуда цитату в статью вставила, – замахал на меня Игорь Борисович. – Я тебе говорил, что ты стала очень серьезно писать? Я могу себе представить, сколько ты поработала над этим материалом. Отличная статья. Мы ее опубликуем в понедельник. В конце концов, разве это не сенсация? Мы расшатаем это шоу. Еще они сами будут объясняться с людьми.

– Именно! – кивнула я, радуясь. – Вот только просьба – не публикуйте это под моей фамилией.

– Это еще почему? – удивился главред.

– Игорь Борисович, ведь я работаю, можно сказать, на территории врага. И сколько я еще раздобуду материала – никто не знает. Славы я не ищу, во всяком случае, пока. Если дойдет дело до суда, тогда уж я готова вскрыть карты.

– А как же мне тебя назвать? – растерялся он.

– Назовите меня Фома Неверующий, – предложила я. – Так и напишите Ф. Неверующий.

– А что, мне нравится, – усмехнулся Игорь Борисович. – Тебе пойдет. Да, Василиса, вот еще. Что ты скажешь, если я предложу тебе поступить к нам в газету в штат?

– Что? – ахнула я и поневоле заулыбалась.

– То, что слышала, Фома Неверующий, – ответил Игорь Борисович. – Белая зарплата, оплата текущих расходов, командировочные, гарантированный отпуск по беременности.

– Что? – расхохоталась я. – Зачем мне отпуск по беременности?

– А кто знает? Судя по тому, как ты сияешь в последнее время, у тебя с личной жизнью все в порядке, – Игорь Борисович посмотрел на меня просветленным взглядом доброго самаритянина и приготовился подставлять мне руку для поцелуев. В том, что я буду биться в истерике от радости, он, похоже, не сомневался. Я же, однако, молчала. – Ну, что скажешь?

– Сама не могу поверить в то, что скажу, – протянула я, улыбаясь. – Но я не могу вот так сразу вам ответить. Мне нужно подумать! Да, именно так. Честно. Мне нужно подумать, Игорь Борисович. Я вам позвоню! – и вышла из кабинета, оставив его там сидеть с распахнутым ртом – в одиночестве.

Глава 19

Наша статья вышла накануне полуфинала – и в газете, и на нашем интернет-портале, и моментально вызвала бурную реакцию наподобие цепной ядерной. Сначала части статьи со ссылками и фотографиями перепечатали на пяти-шести дружественных нам сайтах – я аккуратно предупредила их заранее, – а дальше процесс принял хаотический характер. Все реакции разделились на две ярко выраженные группы. Одни цитировали статью с добавлением о том, что и вообще все эти шоу – полная лажа и надувательство, так что гнать оттуда надо не только псевдоученых, но и все шоу целиком нужно распустить и даже покарать каким-нибудь способом. Желательно одним из тех, что значатся в Уголовном кодексе.

Вторая группа реакций – в этих статьях и обзорах журналисты, блоггеры и прочая нечисть причитала на тему того, как шарлатаны и манипуляторы мешают реальным экстрасенсам и волшебникам вершить чудеса. В одном обзоре блогер написал: «Будущее нашего мира – в эзотерике, в экстрасенсорике и прочих научных явлениях, которые до сих пор отрицаются закоснелыми учеными из традиционных систем. И именно такие мошенники, как пресловутый старец Кутепов, больше всего виновны в этой проблеме. Своими дешевыми трюками они порочат настоящих, честных ясновидящих и мешают прогрессу. Именно из-за старца Кутепова мы до сих пор не видим целителей в поликлиниках, не можем обратиться за поиском пропавшей машины к экстрасенсу, а сверхспособности определенных людей-гениев не используются в нашей оборонной промышленности».

– Действительно, какая жалость, – смеялся Ярослав, перелистывая все эти ссылки и зачитывая их мне вслух. – Могу себе представить, если аппендицит начнут лечить заговорами, а при переломах ног станут чистить карму. Люди буквально оживут!

– Самое интересное, что почти сто процентов людей так или иначе считают ученых лжецами, медицину устаревшей и малоэффективной, а экстрасенсорику – реально существующим феноменом, – я намазала бутерброд вишневым вареньем и положила его на тарелку – как он любит.

– В том, что экстрасенсов не существует, ты заблуждаешься, Василиса, – усмехнулся Ярослав.

– Что? От тебя ли я это слышу? – фыркнула я.

– Феномен сверхъестественного существует уже много тысячелетий, и в этом нет никаких сомнений. Даже если гадалка бьет наугад, она влияет на будущее конкретного человека в кресле напротив. Люди верят – и это работает. Нельзя недооценивать социальный эффект такого влияния. Даже если в мире нет ни одного подлинного экстрасенса – а наука до сих пор уверенно опровергает реальность всех сверхъестественных способностей, – экстрасенсорика сама по себе имеет огромное значение и силу. Ты убедишься в этом, когда мы выиграем шоу.

– Ты думаешь, мы его выиграем? – спросила я, протягивая ему кофе. Не стоит думать, что я сомневалась в такой перспективе. Шоу шло уже давно, зрительская аудитория буквально сходила с ума по целителю Страхову, и в каком-то смысле я поняла, что означает выражение «проснуться знаменитым». Поначалу мы не замечали эффекта от еженедельной демонстрации красивого лица Ярослава по телевизору, но как-то в конце октября одна полоумная женщина увидела нас в «Азбуке вкуса» и принялась вдруг визжать, заливаясь от восторга, и тыкать в нас пальцем. Мы тут же выскочили из магазина, не дожидаясь того, что она до нас доберется. Потом еще несколько раз на улице к Ярославу подходили люди и спрашивали о своем будущем. Кто-то насмешливо, в шутку, а кто-то – с огнем истинно верующего в глазах, с уверенностью, что все это – и эта случайная встреча, и то, что Страхов говорил им, – это не просто так, все это судьба. Ярослав знал, что нужно говорить в таких случаях. Известная шутка из «Собачьего сердца» – главное событие в вашей жизни у вас впереди – работала без ошибок. Вариации были такие:

– То, что кажется вам сейчас непреодолимым, скоро разрешится само собой. – Это для тех, у кого на лице мука и сомнение.

– Вам нужно заняться своим здоровьем. – Это подходило почти к любому. Иногда Страхов запускал вариацию «Одному из ваших близких нужно заняться здоровьем, иначе быть беде». Страхов говорил мне, что такое предсказание еще ни разу никому не повредило. Если у человека имелись мешки под глазами, можно было напрямую порекомендовать проверить почки. Если был лишний вес – поджелудочную железу. Если же вопрошавшая была молодой женщиной, то темы любви лидировали.

– Он вернется! – Короткая, емкая и часто производящая эффект разорвавшейся бомбы фраза.

– Отпустите его, так будет лучше, – эффект хуже, так как расходится с желаемым. И все же по каким-то причинам женщины удовлетворялись этим. Или спрашивали, есть ли «хоть один, хоть маленький шанс». Страхов обычно отвечал, что шанс есть, но счастья тут не будет.

– Он думает о вас. – Беспроигрышный вариант.

– Он вас не стоит. – Утешительный.

– Вы встретите свою судьбу. – Обнадеживающий. С мужчинами было сложнее, но они и подходили реже. Им, как правило, нужно было говорить что-то об успехе, о деньгах, о долге, который необходимо отдать/простить (по желанию, выбирается любое). Удивительно, как лично, как персонально все люди без исключения воспринимают такие вот «ясновидения», как быстро они включаются, как жадно хотят услышать о себе что-то еще. Слава также ощущалась и в том, как много людей стали находить сайт Ярослава и записываться к нему на семинары. Расписание уже было заполнено на месяц вперед, и теперь у Ярослава даже не хватало времени на его обожаемый теннис, которым он увлекался вполне всерьез. Так что, возвращаясь к поднятому вопросу, я не сомневалась в том, что Ярослав может стать победителем шоу. При условии, что имеющийся в наличии победитель, проплаченный и «свой» в доску, исчезнет с игрового поля, как свергнутый король. Иными словами, если моя статья возымеет нужный эффект.

– Мы посмотрим, что случится теперь, – кивнул мне Ярослав и принялся за второй бутерброд. Время уже подтянуло свои стрелки к девяти утра, но мы почему-то не спешили. Ярослав «предсказал», что сегодня можно расслабиться и не думать о времени. Всем будет не до нас.

«Ясновидение» сработало. Мы приехали на съемки с опозданием в полчаса, но никто этого, как оказалось, даже не заметил. Съемки задерживались на неопределенное время, редакторы бегали и одновременно говорили по мобильным телефонам, и лица у них были серыми и измотанными.

– С самого утра бесятся. К обеду что-то случится, вот увидишь, – сообщила мне сухощавая женщина-экстрасенс, сценическое имя – Прасковья. Участников в шоу теперь осталось совсем мало, всего четверо, и Прасковья оказалась среди них исключительно по воле случая. За время съемок мы – Ярослав, Сережа и я – не отметили никаких особенных сливов информации в ее сторону, никакой особенной активности вокруг нее, а также никаких слишком впечатляющих побед. Она играла ровно, но дошла до финала, отчего теперь считала себя неоспоримо истинной и могущественной ведьмой. Печальный случай самообмана, когда вера в себя застилает глаза настолько, что все вещи видятся в искаженном свете.

– Вы думаете? Именно к обеду? – уточнила я, думая, что смогу потом использовать это в каких-нибудь статьях. – А что конкретно случится?

– Что-то нехорошее, – конкретнее Прасковья говорить не хотела.

– Кошка сдохнет? – усмехнулась я, а Прасковья посмотрела на меня с таким презрением и обидой, что мне стало даже неудобно. Плохое случилось не к обеду, а к следующему утру. Да и не плохое, на самом деле, а очень даже хорошее. Для нас. И для Ярослава, и для Прасковьи. Плохим это было только для старца Кутепова, который, как можно догадаться, был главным пострадавшим от моей диверсии и весь день бегал по коридорам съемочного комплекса в истерике и ярости. Старец Кутепов считал, вполне, кстати, справедливо, что его подставили, но он отчего-то решил, что к темной фигуре Фомы Неверующего имеет отношение Серафима Захаровна, то есть Вера Ивановна Сироткина. Из криков и возмущения старца Кутепова можно было безо всяких сомнений понять, какими были договоренности между ним и администрацией шоу, а также и то, что он считает эти договоренности совершенно неисполненными, а его права – попранными. Но обстановка была настолько взвинченной, и все были такими нервными, что о конспирации теперь все просто забыли.

– Я не буду тут крайним! – кричал старец, неожиданно хорошо разглядев фигуру одного из организаторов шоу, лично приехавшего, чтобы «разрулить» проблему. Кризисные ситуации помогают излечить слепоту лучше экстрасенсорики.

– Ничего я не знаю, – оправдывалась Серафима Захаровна, краснея и бледнея от волнения, что только усиливало специфическое впечатление ее безусловной вины. Я любовалась результатом творения моих рук и пыталась спрогнозировать, что же будет дальше. Это было не так уж и сложно, ибо мне было известно, какой шквал звонков обрушился на горячую линию шоу после выхода статьи. Тысячи возмущенных зрителей, сотни обещаний подать в какие-то мифические суды, десятки заявлений и каких-то абсурдных требований вплоть до требования немедленно закрыть шоу. Я не знала, что каким-то немыслимым образом моя статья дошла до рук ученых из РАН, реальной, а не фиктивной Академии наук, и несколько ученых посчитали своим долгом обратиться к общественности с видеообращением в Твиттере.

– Мы целиком поддерживаем журналиста, опубликовавшего разоблачительную статью под псевдонимом Фомы Неверующего, и хотим от себя добавить, – заявили седовласые ученые мужи с усталыми лицами, – что засилье шарлатанов дошло уже и до официальной науки. Мы боремся, чтобы организации типа РААН, не являющиеся не только научными, но и вполне законными, не претендовали на звание академий и центров образования хотя бы в глазах общественности.

– Мы публиковали статьи, опубликовали даже книгу, – обиженно добавил один из ученых. – Она называется «Ученые с большой дороги». Но все наши усилия тонут в бесконечных грязных потоках недобросовестного пиара и рекламы шарлатанов всех уровней. Поддержка этого мракобесия идет с самых высоких уровней. Говорят, что некие члены правительства не садятся в самолеты, пока их самолетам карму не почистят экстрасенсы. До каких же пор, господа?!

Разборка на телеканале шла до самого позднего вечера. Мы сидели в самом первом ряду и тихо рукоплескали самим себе. Серафима Захаровна в конце концов принялась рыдать и падать с сердечным приступом, а организаторы, осознав, что рискуют, таким образом, лишиться разом двух своих «прикормленных» кандидатов, решили оградить ее от нападок беснующегося старца Кутепова. Надо заметить, что его благодетель, академик РААН, оказался куда умнее и сдержаннее своего друга и соседа, он просто не приехал на съемки, сказавшись больным, а переговоры с организаторами решил вести закулисно и без свидетелей.

На следующее утро, когда нас снова созвали в большом зале с низкими потолками и резными окнами, в том самом, где проходил первичный отбор, нас оказалось только трое. Серафима Захаровна, Прасковья и целитель Страхов. В зале было тихо и спокойно, и это очень сильно контрастировало с тем, что тут творилось вчера.

– Итак, господа, неожиданно для всех сегодня мы будем снимать финал, – заявила ведущая с растерянным видом.

– Я же говорила, – Прасковья победно улыбнулась и кивнула мне. Затем громко добавила: – Я предсказала это вчера. Вон, Василиса свидетель.

– Чудеса! – «восхитилась» я тем, как Прасковья предпочла забыть о предсказанном времени и качестве событий. Прав Ярослав. Синдром истинно верующего нужно изучать в университетах.

– Что ж, теперь у нас есть возможность доказать всему миру, что не только жулики прокрались в ряды наших участников, – торжественно произнес один из редакторов, тот самый, что сливал информацию Серафиме Захаровне. Да, я поняла концепцию. Все мы сейчас будем порицать и призывать к ответу негодяя Кутепова, которого все же решено было принести в жертву ради спасения репутации шоу. Можно бить его, можно даже ногами, можно на нем попрыгать и потоптаться, если у кого есть желание. Старец Кутепов – главный кандидат на победу и экстрасенс, в которого верили миллионы россиян, – оказался мошенником и заслужил это. Он обманул высокое доверие организаторов шоу. Он бросил тень на плетень. Его вообще надо расстрелять.

Расстреливали, однако, заочно. Ярослав потом нашел минутку и сказал мне, что, сто процентов, Кутепову предложили хорошие отступные за то, чтобы он спокойно и без жалоб позволил вылить на себя этот ушат грязи. За хорошие деньги люди еще и не на такое соглашались. Знает история разные случаи.

– И чтобы доказать миру, как строго мы оцениваем наших экстрасенсов, финальное испытание будет самым сложным в истории шоу, – заявила Лера Набокова, заставив меня похолодеть. Я знала, что изначально для финала готовили задание по поиску человека в заброшенном пионерском лагере. Мы знали, что это за лагерь, у нас был его план, мы знали, как будет помечено место, где спрятан человек. По принципу Володи Шарапова, рядом с нужной дверью должен был висеть старый план пожарной эвакуации. Абсолютно безопасная вещь с точки зрения подозрений – такими ведь всегда все здания увешаны. Только нужный нам план должен был быть в черной рамке, а не в белой. Теперь же вдруг появилась угроза, что поменяется и задание, и знак, и вообще черт его знает что.

– Также хочу поздравить всех волшебников с тем, что они дошли до финала. Так или иначе, чем бы ни закончился сегодняшний день, все вы – признанные финалисты, настоящие экстрасенсы. Но в свете последних событий мы всех вас подвергнем испытанию, исключающему саму возможность обмана. Мы потребуем от экстрасенсов, чтобы они совершили самое настоящее чудо.

– Чудо? – нахмурилась Прасковья. – Какое именно чудо? Мы же не боги!

– Даже у нас есть какие-то рамки, – робко подтвердила Серафима Захаровна.

– Я готов совершить чудо! – раздался голос Ярослава. Ведущая обернулась к нему.

– В каком смысле вы готовы? Я же еще не сказала, какое именно чудо вам надо совершить! – пробормотала она. Ярослав улыбнулся и повернулся к камере. Я видела его лицо в телевизоре, который транслировал то, что снималось с камеры общего плана. Он смотрел прямо в глаза зрителей.

– Я хочу совершить чудо, а вы сомневаетесь, что я смогу прочитать ваши мысли? – спросил Страхов. – Хотите предсказание? Чудо прямо сейчас.

– Да, конечно, – пробормотала она.

– Все будет хорошо. Он поправится.

– Что? – вытаращилась ведущая, побледнев и застыв на месте. Затем она качнула головой и попыталась вернуть способность управлять своим голосом. – Откуда вы…

– Знаю? – Страхов снова улыбнулся уголками губ. – Неужели это единственный вопрос, который у вас есть? Разве не разумнее спросить, что вы можете сделать для него?

– Что я могу сделать для него? – прошептала ведущая, и вдруг я увидела на ее глазах слезы. Я вспомнила вдруг, как практически такой же точно диалог когда-то Страхов вел со мной, и я смотрела на него такими же потрясенными глазами, и в голове не укладывалось то, что он делал.

– Вы должны быть вместе с ним. Тогда все получится, – сказал Страхов, и ведущая вдруг бросила микрофон и убежала из зала. Съемку остановили, а операторы и администраторы в зале смотрели на Страхова как на призрака. Даже Серафима Захаровна косилась в явном испуге, не понимая, что происходит. Никто не понимал – ни редакторы, ни администраторы, никто другой. Даже я ничего не понимала, если честно. Но разве можно утверждать с уверенностью, что я хоть когда-то понимала Ярослава Страхова до конца.

– Перерыв! – крикнул редактор, и неожиданно мы оказались предоставлены самим себе на неопределенное время. Потом в студию вернулась ведущая – заплаканная, со смазанной косметикой, а вместе с нею вернулись и редакторы.

– Ярослав? – тихо крикнул один из них. – Вы не могли бы пройти с нами?

– Конечно, – кивнул Ярослав, бросил на меня короткий взгляд, кажется, даже подмигнул мне, улыбнулся своей растерянной улыбкой и скрылся за дверями. Мы все, оставшиеся тут, оказались предоставленными самим себе. Прошло не менее часа, когда за оставшимися женщинами-волшебницами пришли администраторы. Они коротко сообщили, что съемки перенесли в другое место и что им следует туда прибыть. Так я осталась одна. Впрочем, не совсем одна, рядом со мной сидели другие сопровождающие лица, мимо бегали администраторы, осветители и другие члены команды. Никто из нас не знал, что же такое произошло. И только поздним вечером Ярослав вернулся со съемок, усталый, бледный и измотанный.

– Поговорим дома, – шепнул он мне, поцеловав в щеку. Я сбегала за чашкой горячего чая и бутербродами, и Страхов жадно принялся за них, как будто за целый день у него не было во рту и крошки.

– Вот это было хорошо, – пробормотал он, а потом уснул в такси, положив свою голову мне на плечо, совсем как я делала в детстве, когда мы с мамой ехали куда-то. Я смотрела на него, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить его сон. И хотя изнывала от любопытства, я не решилась задать ни одного вопроса, пока мы не оказались в спасительной тишине и уюте его квартиры. И только там я решилась.

– Ну как прошло твое чудо? – спросила я самым непринужденным тоном, на который только была способна.

– Ты – мое чудо, – прошептал он и притянул меня к себе. Поцелуй длился долго, Ярослав целовал меня неторопливо, но с властной жадностью, не давая мне передохнуть, не выпуская из своих объятий, крепко прижимая к себе.

– А ты – мое, – с готовностью прошептала я в ответ.

– Ох, Василиса, – он вздохнул, разжал объятия и откинулся на подушки. Его губы пахли неизменной мятой, и я почувствовала разочарование, когда его руки отпустили меня. Но не жаловаться же на недостаточность внимания сейчас – после суток в этой бетономешалке шоу. Я помогла снять несвежую одежду, открыла кран с водой и принялась наполнять для него ванну, пока Ярослав прикрыл глаза и начал дышать глубоко и ровно. Я вылила в воду несколько колпачков с гелем для душа – пены для ванн у нас не было, а затем потушила свет, чтобы зажечь свечи. Когда я вышла из ванной, Ярослав уже спал.

Ни читать, ни работать я не решилась, чтобы не разбудить Ярослава – он спал всегда довольно чутко, и даже стук клавиш или мерцание экранного света могли бы нарушить его сон. Я просидела в кресле не меньше часа, а потом сама задремала тоже, убаюканная этой размеренной тишиной дома, тихим тиканьем часов в коридоре, отдаленным шумом, доносящимся с улицы. Когда открыла глаза, за окном уже начало светлеть, и комната наполнилась ровным серым светом, как мглой. Ярослав лежал на боку и смотрел на меня. Наверное, от его взгляда-то я и проснулась. Какой-то первородный инстинкт, позволяющий спящему почувствовать опасность – или внимание – и прийти в чувства.

– Ну и горазда ты спать, моя Василиса, – усмехнулся Ярослав, вновь обретая свою вечную насмешливость и уверенность в себе.

– Кто бы говорил, – усмехнулась я. – Сам-то дрых без задних ног, даже ванну не принял. Такой перевод горячей воды!

– Мы победили, – сказал он вдруг безо всякого перехода, ровным спокойным тоном и внимательно вгляделся в мое лицо в поисках каждого оттенка моей реакции.

– Что? Правда? – я застыла, не смея верить своим ушам. – Ты уверен? Не Серафима?

– Послезавтра будет сниматься церемония награждения, так что – да, я уверен. Серафима – второе место. – Ярослав бросил взгляд на электронные часы на столе. – То есть не послезавтра. Уже завтра.

– Но откуда… Я имею в виду, разве это уже известно? Разве не на самой церемонии они объявляют результаты? – удивилась я. Ярослав сел на кровати и склонил голову вбок.

– Организаторы предложили мне стать победителем. Они без обиняков сказали, что Серафима, по их взгляду, не тянет на победителя. Кроме того, было еще кое-что, – по его лицу пробежала тень.

– Что это – кое-что? – забеспокоилась я.

– Собственно… Ты хорошо помнишь, что произошло?

– Что произошло с нашей ведущей, ты имеешь в виду? – я сосредоточилась и кивнула. – Я совершенно не поняла, что именно случилось. Ты ей что-то сказал – и она убежала.

– У Леры Набоковой ребенок болеет, – прервал меня Ярослав. – Сильно болеет. Я давно знал об этом. Надеялся, что обойдусь без того, чтобы использовать этот козырь. Он сейчас в Израиле, на операции. А Лера, как ты понимаешь, здесь.

– Но почему? – пробормотала я, визуализируя перед глазами нашу стройную ведущую с вечно кричащим макияжем. Легкая, бессмысленная жизнь под светом софитов и в объективе камер. Ни одним мускулом она не дала понять, что у нее такое происходит. Почему? Она бессердечная стерва? Не такая уж большая редкость на телевидении, и все же дело было не в этом.

– Она скрывала это, чтобы получить эту работу. Ей нужны деньги на операцию, понимаешь? – Страхов встал и натянул на себя майку, которую я положила на стул рядом с кроватью еще вечером.

– Какой кошмар, – ахнула я и присела рядом с ним на кровати.

– Можешь себе представить, как она переживает из-за того, что ее сын там без нее. Она звонит туда каждый день. Ее сыну – восемь лет.

– Я не знала, – протянула я, хотя и понимала, как глупо это звучит. Никто не знал. В этом-то и весь фокус, вся штука. В глазах Леры – целитель Страхов тоже просто не мог этого знать. И то, что он сказал ей на съемках – под камерами и при полном свете прожекторов, направленных на нее, – должно было иметь эффект пощечины. «Ты должна быть с ним, а ты здесь. Ты плохая мать». Информация правит балом, особенно когда она появляется в нужное время в нужном месте.

– Хочешь узнать, что было потом? Лера убежала. С Лерой была истерика. Никто ничего не мог понять, все пытались ее успокоить, а она вдруг принялась писать заявление об уходе. Просила, чтобы ей дали со мной поговорить. Знаешь, иногда я просто не могу этого понять. Как можно ТАК верить в какого-то экстрасенса? Страх – всему причина, это вечный, бесконечный и непереносимый страх. Когда достигнут предел человеческих возможностей, мы просто не можем выдержать, мы умираем от мысли, что ничего больше не можем сделать, – Ярослав сидел на стуле, растерянный и потрясенный. – В такой момент с человеком можно сделать все, что угодно. Он выполнит или отдаст все, что ему прикажут.

– Но ведь ты не будешь? – спросила я.

– Ты считаешь? – горько усмехнулся он. – А разве я уже не сделал это? Разве я не воспользовался этим как поводом победить в шоу? Да, я не стал отбирать у нее квартиру, обещая чудесное исцеление, но разве это может быть оправданием?

– Сам когда-то говорил мне, что в жизни нет никакого смысла искать оправданий, – вдруг напомнила ему я. – Ты сделал это. Неважно, прав ты был или нет. Сейчас ты можешь только думать о том, что будешь делать завтра. Чувство вины только помешает тебе видеть вещи такими, какие они есть.

– А какие они есть? – во взгляде его темных глаз было что-то пугающее.

– Она уволилась? – спросила я. – Может быть, это к лучшему? Она поедет к сыну, будет с ним. В любом случае ты уже ничего не сможешь исправить. Лера ведь уже верит в тебя, да?

– И как я буду жить, если ее ребенок не поправится? – Ярослав посмотрел на меня, и глаза его были больными.

Я не стала ему больше ничего отвечать, только подсела рядом, обняла его и прижалась носом к его груди. Он сначала напрягся, все еще сопротивляясь моей готовности его принять, но потом порывисто обнял меня в ответ, опустил голову, укрыл лицо в моих волосах и судорожно вздохнул. Мы сидели обнявшись, как единое целое, и покачивались легонько из стороны в сторону. Затем я подняла голову и медленно, нежно стала целовать его лицо, плечи, гладить его волосы. Взгляд Ярослава тут же стал острым, хищным, властным, его руки пробрались под мою футболку, тело вновь заявило на меня свои права, и я с готовностью признала их за ним. Тяжело дыша, я устремилась навстречу любимому мужчине, отдавалась в его власть настолько полностью, насколько мое тело и вся сущность только были способны. Многие люди долгими годами ищут что-то в мире – свою землю, успех или бессмертие, – но только в объятиях моего целителя я осознала, что нет ничего более ценного, чем два человека на островке, покрытом смятыми простынями, соединившие свои жизни воедино на короткий и такой хрупкий миг. Именно это мгновение приближает всех нас к вечности.

Потом, после мы лежали, примиренные и обессиленные пережитым наслаждением, и говорили спокойнее и трезвее обо всем, что произошло. Ярослав рассказал, как редакторы – оба – потребовали от него письменных гарантий сохранения конфиденциальности произошедшего, а затем «слили» ему условия последнего конкурса. С вертолета они должны были найти определенный дом, затерянный в лесах Подмосковья. Ярослав пытался понять, что именно двигало редакторами в этот момент. Прожженные циники, знающие цену большинству «чудес» шоу, понимающие, как сильно случайности могут смахивать на «необъяснимые способности», – даже они в момент разговора, казалось, были смущены и потрясены тем, что сделал Ярослав. В конце концов, за все шоу никому не удалось раскрыть ресурсов, по которым бы целитель Страхов получал свои «сливы». После того, как Лера Набокова потребовала дать ей поговорить наедине с НИМ, у многих появились сомнения. Кто знает, сколько еще людей уверовали в Страхова в этот день.

– Значит, она уволилась? – уточнила я. – Она уехала в Израиль?

– Не совсем, – покачал головой Страхов. – Дело в том, что наш с ней разговор был заснят на камеру, как ты помнишь. Представь себе, как все это смотрелось. Ведущая шоу потрясена, чудо, шум, пыль! Разве можно дать пропасть такому материалу.

– И чего они захотели? Я имею в виду, редакторы? – нахмурилась я, в очередной раз удивляясь тому, как далеко может простираться цинизм человеческий. – Неужели они захотели сделать это «историей» шоу?

– Именно. Собственно, на это и был весь расчет, – признался Страхов. – Я до конца сомневался, прокатит это или нет. Но они бились так, что мне оставалось только стоять в стороне. У них аж руки чесались, они прессовали Леру битых два часа.

– Какой ужас!

– Ужас? А потом, как и следовало предпологать, Лере было сделано предложение, от которого она не смогла отказаться.

– Предложение?

– Да, предложение, – кивнул Страхов и посмотрел на меня выжидающе.

– Что, пообещали ей денег?

– Ну, естественно! – хлопнул в ладоши Ярослав. – Взамен они потребовали, чтобы все это – и мое предсказание, и Лерина реакция, – все это вошло в их чертово шоу. Завтра они будут показывать это и говорить загадочным тоном за кадром таинственным голосом: «А дальше случилось нечто, чего никто никак не мог ожидать». И еще небось про то, что вся редакция была потрясена произошедшим.

– А Лера на это согласилась?

– Лера? Да, согласилась, – кивнул Ярослав. – Конечно, согласилась – и правильно сделала. Ей оплатят все расходы на операцию сына. Сделают из этой истории большую рождественскую открытку. Вот оно – их настоящее чудо. После этого они, конечно, не могли не сделать меня своим победителем. Такая вот сказка со счастливым концом.

– Только что-то ты не слишком сияешь, – заметила я.

– Да уж. Что-то не хочется петь и плясать от счастья, – согласился Ярослав.

– Может быть, я могу как-нибудь помочь? – спросила я, целуя его в затылок.

– Ты можешь, да, – хрипло прошептал он после долгой паузы. – Только ты и можешь помочь, Василиса Премудрая. Останься со мной.

– Я никуда не ухожу, ты же знаешь.

– Останься со мной насовсем. Роди мне сына. Будь моей, и тогда, может быть, во всем этом снова появится какой-то смысл.

– Ты хочешь, чтобы я родила тебе сына? – изумилась я. – Вот так просто?

– Можно дочку, – милостиво согласился он. Я вытаращилась на него, охваченная с одинаковой силой и трепетом восторга, и приливом сильнейшей паники. Видимо, оба этих чувства отразились на моем лице, потому что Ярослав вдруг расслабился, рассмеялся и подтолкнул меня так, что я откинулась спиной на кровать.

– Не волнуйся, Василиса, этого не надо делать прямо сейчас! Хотя потренироваться, как мне кажется, нам не помешает. – Он повалил меня на кровать, а я принялась шутливо отбиваться, сопротивляться, пытаясь вырваться из его рук и сбежать.

– Потренироваться? Ты считаешь, что можешь утратить квалификацию? Думаю, на это нет никаких шансов, – смеялась я, задыхаясь от напряжения. Усилия мои были тщетны – и через несколько минут моих жалких потуг на сопротивление его сильные руки пригвоздили мои запястья к изголовью кровати.

– Так что скажешь, Василиса? – спросил он, нависая надо мной и закрывая собой весь остальной мир. – Как тебе такой план?

– Ну что тут сказать? – улыбнулась я. – План мне нравится.

Эпилог

Церемония последнего судилища шоу проходила на Воробьевых горах, что, без сомнения, придавало происходящему и зрелищности, и символизма. Кубки из прозрачного промышленного стекла – постаменты для участников – были настолько идеально чисты и прозрачны, что тройка финалистов буквально казалась висящей в воздухе. Стилисты на шоу были куда сильнее в смысле профессионализма, чем сами экстрасенсы. Каждому из участников был сделан специальный грим, яркий, странный, искажающий и изменяющий внешний облик каждого из них. Прасковья стала еще более похожа на костлявую старуху Смерть, одетая в черное платье, с иссиня-черными тенями под и над глазами. Черная магия – вот что она должна была олицетворять, по мнению стилистов. Серафима Захаровна сегодня выглядела тоже совсем по-особенному, но на другой манер. Ее пышные формы были облачены в длинное платье сарафаноподобной формы, с вышивкой и широкими рукавами. В таком виде, честное слово, ей только хлеб-соль выносить на свадьбах, но идея была, видимо, показать ее как добрую и очень русскую Бабу-ягу. На голове Серафимы Захаровны красовалась искусственная коса, прикрытая павловопосадским платком, и вообще вся Серафима Захаровна была увешана разного рода бусами, подвесками и бог весть еще чем – для колориту. Магия, которую она презентовала, – народная, лесная, видимо. Этнос.

Страхов был одет просто, чем резко выделялся на фоне своих конкуренток, однако простота эта была кажущейся. Льняная рубаха, льняные расклешённые брюки – длинные и струящиеся, кожаный шнурок, подбирающий его красивые, как всегда слегка растрепанные волосы. На фоне своих соседок Ярослав смотрелся настолько натуральным и прекрасным, что поневоле вызывал ощущение подлинности, неподдельности. Лель, только что убравший свою дудочку в карман. Надо добавить, что стоял Ярослав на постаменте из стекла совершенно босым. Потом, когда мы пересматривали передачу дома, я поразилась, как мастерски монтажеры врезали кадр появления их победителя. Он буквально возник в воздухе – первым из них троих, парящий над землей на фоне бесконечной дали, разворачивающей перед аудиторией перспективу Москвы.

День съемок выдался холодным, и я с ужасом смотрела на моего Ярослава, босиком идущего по неожиданно выпавшему первому снегу. Простудится? Не позволю! Я только и делала, что бегала и поила его чаем, а в перерывах между запусками мотора тут же накидывалась на него с пуховиком и ботинками на меху.

– Долго еще? – возмущались Прасковья и Серафима Захаровна, которым тоже было далеко не жарко в их нарядах. Даже самый толстый слой макияжа не может согреть должным образом, если ты стоишь на холодном ветру. Но поразительно, как прекрасно все это смотрелось в кадре. Холод и изморозь остались за кадром, оставив только солнце, окутывающее целителя Страхова, их победителя, своими теплыми лучами. Не удивлюсь, если за этим стоял какой-то соответствующий спецэффект.

– Итак, что вы скажете о прошедшем шоу? – спросила Лера всех участников перед тем, как объявить результаты. Все принялись говорить о том, как интересно и трудно было, как важно, чтобы такие вот «независимые» и «серьезные» передачи появлялись на экране как можно чаще. Страхов молчал, а я заметила, как задрожал Лерин голос, когда она повернулась к нему.

– А что же вы? – спросила она, глядя на Страхова со смесью надежды и волнения. – Вы ничего не скажете?

– Слова… – Ярослав повернулся к Лере так, чтобы его лицо попало в камеру крупного плана. – Люди переоценивают их значение.

– А что же тогда важно? – спросила она, не сводя с него глаз.

– Главное, чувствовать биение жизни. Никогда не закрывать свое сердце. Мир открыт – он спешит показать нам свои чудеса. Нужно только иметь смелость услышать, – Страхов кивнул, вскинул голову и замолчал. Съемки продолжились.

О награде нужно сказать отдельно. Она возлежала в течение всего времени съемок на своем собственном стеклянном постаменте. Первое, что восклицал любой, кто видел это, – какая красота. В холодном солнечном воздухе искрился и переливался стеклянный человек небесно-голубого цвета. Человек – вернее, фигурка – сидел в позе лотоса, с вытянутыми руками, и на его ладонях покоились планеты – на правой ладони Земля, на левой – Луна. Тонкая работа, красота. Руки так и тянулись посмотреть, повертеть, прикоснуться, и мысль о том, что я смогу сделать это буквально сегодня, будоражила мое сознание. Неужели все это правда? Мы победили? Разве можно в такое поверить? И что будет дальше, после того, как шоу закончится? Сделает ли эта победа нас счастливее или богаче? Второе – весьма вероятно. Первое – вряд ли, скорее, наоборот, и это пугало нас обоих.

– Итак, не буду скрывать, мое сердце уже давно отдано лишь одному из наших финалистов-претендентов на космического человека, – сказала Лера, улыбнувшись на камеру. – Мое мнение не могло стать решающим – судей четверо, и мнения наши могли разойтись. Я могла остаться в меньшинстве, однако, признаюсь, на этот раз в комнате совещания судей между нами не было никаких противоречий. Все мы буквально за минуту согласились, и, таким образом, имя победителя сейчас уже вписано в историю. Его имя находится в этом конверте. Однако сначала узнаем, кто же занял третье место.

Лера взмахнула белоснежным конвертом. Она вся сегодня была одета в белое и призвана была только усиливать собой футуристичность пейзажа. Даже здесь, с моей точки обзора, где было видно, как именно делается эта магия кадра, как именно снимают все эти потрясающие перспективы, я была впечатлена красотой декораций. И больше всего, конечно, великолепием возвышающегося над землей Ярослава Страхова.

Третий финалист был объявлен. После недолгого раздумья Лера открыла конверт с именем Прасковьи внутри и поздравила ту с этим сомнительным достижением. Настоящая интрига должна была начаться только теперь, хотя я не думаю, что в зале был хоть кто-то, кто не знал ответ на главный вопрос.

– Итак, победителем шоу «Магия в действии» становится… – Лера потянула паузу. – Об этом вы узнаете на нашем канале сразу после рекламы. Не переключайтесь.

– Отлично! – крикнул редактор. – Сразу продолжаем, а то всех тут заморозим, к чертовой бабушке. Все готовы?

– Итак, победителем шоу «Магия в действии» становится… целитель Ярослав Страхов! – Лерин голос поднялся на более высокую частоту и зазвучал громче, торжественнее. Серафима Захаровна и Прасковья кисло улыбнулись, попытавшись изобразить хоть какое-то подобие удивления, а мы – аудитория, ожидающая рядом, – захлопали и принялись истерически вопить. Пришел час массовки, и часть камер обернулась к нам, фиксируя наш восторг, наши крики и улыбки на лицах малознакомых людей. Финалистам вручали цветы, их сняли наконец с пьедесталов и вернули на грешную землю. Ярослав, все еще босой, шел ко мне по припорошенной снегом, но все еще зеленой траве и улыбался. Камеры снимали его проход со всех сторон.

– Василиса! – Он протянул мне руку, и я протянула к нему свою. Запоздало подумала, что теперь я снова попаду в объектив, но даже не успела испугаться, потому что Ярослав вдруг притянул меня к себе так, что я потеряла равновесие и упала в его объятия. Он склонился ко мне и поцеловал в губы.

– Ничего себе! – воскликнула Лера. – Еще один неожиданный поворот событий. Ярослав, познакомьте нас с вашей прекрасной спутницей.

– Это моя муза, – Ярослав очаровательно улыбнулся. – Моя Василиса Прекрасная.

– Действительно, прекрасная, – кивала Лера.

– Я посвящаю свою победу ей, – сказал Ярослав и поцеловал мне руку. Трудно передать, какие чувства переполняли меня в этот момент, если и есть на свете счастье, то я пережила короткий, но невероятный момент, я ощутила, что это такое, по крайней мере, на долю секунды, когда мое сердце забилось в ответ на слова Ярослава. А после подумала о том, какие холодные у него руки и как он, наверное, замерз. И о том, как хочу остаться с ним наедине, а это было совершенно невозможно. Домой мы попали только поздно ночью, и со строжайшим предупреждением не опаздывать завтра, так как на следующий день у нас была расписана буквально каждая минута – фотосессия для какого-то журнала, интервью для еще одного, переговоры об участии в ток-шоу на следующих неделях. Триумф куется профессионалами, а мы с Ярославом были профессионалами. Мы знали, что делали. Знали, с чем имеем дело, что выгодно выделяло нас, давая преимущества, о которых никто даже не подозревал.

Рейтинг целителя Страхова был высок, но после ошеломительного трогательного финала он взлетел до небес. Мир рукоплескал, хотя и не весь и не одинаково. Злословия и пересуд тоже хватало, и надо было видеть, с каким природным достоинством и уверенностью в себе Ярослав отбивал любые нападки. Кроме этого, он прекрасно смотрелся на любых обложках, отчего недостатка в моих коллегах-журналистах, желающих взять у него интервью, вовсе не было. В этом, правда, не обошлось без моей помощи. Единственное, Игорь Борисович зверски обиделся на меня за то, что я оставила его без эксклюзивного интервью со Страховым. Но я не могла рисковать и на всякий случай решила временно приостановить свои связи с «Новой Первой», тем более что вопрос с работой уже не стоял передо мной так остро. Многие из изданий, где раньше смотрели буквально сквозь меня, теперь были готовы вести переговоры о самых разных формах сотрудничества. Тоже ведь – чудо. Кто бы мог подумать. Сбылась мечта идиота – и журналистика раскрыла мне свои объятия. Забавно, и не может не радовать, но для меня важнее всего теперь были объятия Страхова.

Ни один из нас не мог сказать достоверно и с уверенностью, что же будет дальше. Сколько ни гадай, все так стремительно менялось – и вокруг, и внутри нас. Было совершенно ясно – мир уже никогда не будет прежним, но нас это не пугало. Как говорит целитель Страхов – нужно не бояться и открыть свое сердце миру. А его словам я верю. Мир полон чудес и так и ждет, чтобы раскрыть их перед нами. Этим мы как раз и собирались заняться. Чудеса – это же наша специальность.

Примечания

1

Госы – государственные экзамены, сдаваемые при выпуске из института.

2

Первая, в первую очередь (анг.).

3

Research – исследование (англ.).

4

Перепостить – перепечатать размещенный материал на других сайтах или интернет-порталах.

5

Совместное действие (англ.).

6

Соединение (авт.).

Content

Татьяна Веденская
Обыкновенный волшебник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания