Чарльз Эллингворт

Тихая ночь

Предисловие

Быть созданным, чтобы творить, любить и побеждать, — значит быть созданным, чтобы жить в мире. Но война учит все проигрывать и становиться тем, чем мы не были.

Альбер Камю

Существуют темы, актуальные во все времена. Пожалуй, тема любви относится именно к таким. Конечно же, любовь бывает разной. Не только несчастной или счастливой. Она, словно редкий экзотический цветок, в зависимости от условий существования меняет облик столь разительно, что иногда сложно поверить, что речь идет об одном и том же «растении» — настолько окрас его лепестков, форма и вкус его плодов разнообразны, а порой и причудливы! А если чувству суждено было зародиться на руинах войны, — тут уж не так просто предугадать, чем оно обернется и каким станет впоследствии…

Читая роман, сюжет которого держит в напряжении вплоть до последних страниц, вы поймете, насколько сложными могут оказаться простые на первый взгляд вещи. Это захватывающее, полное чувственности и глубины повествование доставит удовольствие не только почитателям любовного жанра в лучших современных традициях, но и поклонникам исторических полотен, достойных пера классиков европейской литературы.

Для своего первого произведения Чарльз Эллингворт выбрал историческую тематику не случайно, ведь по образованию он историк, изучал этот предмет в Оксфорде. Будучи старшим сыном из шести детей в консервативной английской семье, Чарльз самостоятельно зарабатывал себе на жизнь и учебу. Сначала это была работа на буровой вышке, затем четыре года в Гонконге, после чего ему удалось вместе с другом создать собственную компанию «Property Vision», приносящую стабильный доход до сих пор. Сегодня мистер Эллингворт — успешный бизнесмен, любящий путешествовать и совершать полеты на собственном самолете. У него замечательная жена и трое взрослых сыновей. К тому же у него множество домашних животных, и он страстно любит книги. Все это, безусловно, характеризует его как всесторонне одаренного и необыкновенного человека. Еще более удивительными перечисленные факты биографии автора покажутся читателю, когда он окунется в художественный мир романа, ведь главные герои книги — женщины! То, как тонко раскрывается писателем-мужчиной их внутренний мир, поистине потрясает!

«Тихая ночь» рассказывает две истории любви: одну — среди внушающего ужас бегства немцев с востока Германии в 1944–1945 годах накануне вторжения Советской Армии, и другую — в оккупированной с 1940 года Франции. В небольшом городке молодая француженка Мари-Луиз Анси вступает в романтическую связь с пилотом люфтваффе. Она даже не подозревает о том, что ее законный муж Жером, захваченный немцами в плен где-то на территории Германии, четырьмя годами позже повстречает молодую немку — графиню Мими фон Гедов, — чтобы навсегда сплести ее судьбу со своей…

Восхитительно выписанная любовная линия романа, стержнем которой выступают душевные переживания двух женщин, ставит его в один ряд с такими великими произведениями, как «Унесенные ветром» М. Митчелл, «Поющие в терновнике» К. Маккалоу. А вторжение в судьбы героев Второй мировой войны неизбежно ведет к параллелям с бессмертными романами Э. М. Ремарка.

Как известно, большая история человечества складывается из связей жизненных историй маленьких людей. Каждый из нас чувствует окружающий мир по-разному: мы по-разному любим и ненавидим, совершаем ошибки и искупаем грехи… В книге Чарльза Эллингворта все так же, как и в жизни — удивительно и непросто. Прочитайте — и почувствуйте сами!

1

Германия

Силезия[1], Восточная Германия, сочельник 1944 года

Ночь тиха. Звучит «Heilige Nacht»[2].

Порывистый ветер гулко отзывается в пустотах церковной крыши и словно подпевает дрожащим голосам нестройного хора. Мерцают свечи, кто-то покашливает, прихожане лютеранской церкви рассаживаются на скамьях. В звучании женских голосов — грусть, страх перед наступившей зимой, тоска по детям, умирающим от холода в землянках, ностальгия по прежней теплой и сытой жизни.

Ночь свята.

Затихли последние аккорды гимна, и лишь голоса детей продолжают звучать в огромном пространстве церкви. Склоненные головы матерей накрыты платками, чтобы скрыть от зоркого взгляда детей наворачивающиеся на глаза слезы. Их мысли устремляются туда, на поле боя, где убивают, захватывают в плен и мучают тысячи ни в чем не повинных людей. Младшие смотрят с удивлением, старшие гордо поднимают головы и продолжают петь.

В переполненной церкви всего четверо мужчин. Трое из них, одетые в пальто, которые им явно не по размеру, сняли шапки и стоят молча. Один пытается подавить мучающий его туберкулезный кашель, второй уставился в сборник гимнов в кожаном переплете, третий, прикрыв потрескавшиеся губы воротником, не может сдержать слез, капающих на стиснутые ладони.

Пастор, благодаря преклонному возрасту избежавший призыва в ряды ополченцев фольксштурма[3] — отчаянной попытки нацистского руководства организовать сопротивление на территории Германии, — возвещает о рождении Христа и отводит глаза, словно чувствует вину за ту призрачную надежду в море грусти, которую дарит прихожанам это радостное событие. Остро ощущая напряженность, витающую в воздухе, пастор коротко благословляет собравшихся и под нестройные возгласы «аминь» идет по проходу к дверям.

Еще несколько лет назад на паперти, украшенной разноцветными лампадами, собирались прихожане, поздравляли друг друга, отовсюду слышались возбужденные детские голоса. Сегодня, в эту промозглую, холодную ночь в отблеске единственного фонаря изможденные людские тени вполголоса обмениваются традиционными рождественскими поздравлениями, натягивают шапки, поднимают воротники и спешат скрыться в сгущающейся темноте.

Молодая женщина в пальто с отороченным мехом воротником подходит к пастору. Он склоняется в почтительном поклоне и целует поданную ему руку. Женщина просит его благословения. В ее глазах стоят слезы.

Выйдя из церкви, женщина идет по дороге, придерживая полы пальто и сгибаясь под порывами ледяного ветра. Затем она входит во двор и направляется к дому с башенками на крыше.

В просторном холле тускло мерцают две лампочки, освещая громоздкую мебель и портреты бывших владельцев дома и их драгоценных супруг, разодетых в кринолин и кружева. Женщина быстро поднимается наверх, входит в спальню и со вздохом облегчения захлопывает за собой дверь. В комнате тепло, мерцает огонь в камине, и ее продрогшее тело начинает медленно согреваться.

БОльшую часть спальни занимает огромная кровать с балдахином. У стены примостился письменный стол, на котором в беспорядке лежат книги и бумаги. Маленький диван и кушетка, обитая бархатом, прекрасно гармонируют с инкрустированным антикварным комодом и стульями из сандалового дерева. Женщина сбросила пальто и осталась в серой юбке и желто-красном жакете. Закрыв лицо руками, она стала медленно раскачиваться из стороны в сторону, словно впала в глубокий транс.

Внезапно в дверь тихонько постучали. Женщина вздрогнула и оглянулась. Мужчина, один из тех, что были в церкви, в большой шинели и фуражке, с высоким лбом и глубоко посаженными глазами, нежно обнимает ее и вытирает слезы, градом катящиеся по щекам. Бережно и внимательно, словно держит в руках хрупкую вазу, он раздевает женщину и несет ее к кровати.

Отвернувшись к стене, женщина терпеливо ждет, пока он снимет свою заплатанную одежду. В отблеске огня его изможденное худое тело кажется еще белее.

Мужчина и женщина лежат в огромной кровати, потерявшись в нагромождении собственных мыслей и воспоминаний о семье, друзьях, видениях из прошлой жизни. Любовь, словно спасательный круг, вырывает их из пучины безвременья и приносит облегчение.

Под тихое потрескивание огня в камине две несчастные души забываются сном.

2

Бреслау[4], Силезия, Восточная Германия

За три месяца до описанных событий, сентябрь 1944 года

Мими фон Гедов застыла от изумления — какой-то солдат бросил на стол вещевой мешок и с отвращением сплюнул на грязную скатерть. Мими с ужасом смотрела на происходящее и попыталась улыбнуться, когда солдат помахал ей рукой. Она опустила глаза, закурила и стала нервно постукивать зажигалкой о края пепельницы, в которой уже лежали три окурка со следами помады. Выглянуло солнце, и Мими решила было снять теплый жакет, но внезапно набежавшие кучевые облака помешали ей это сделать. Она выбрала одну из трех книг, лежавших на столе, и начала перелистывать страницы.

— Еще не пришел?

Мими напряглась.

— Он никогда не отличался пунктуальностью.

— Он придет, не волнуйся. Может, еще бокал вина?

Мими с улыбкой посмотрела на огромную мужскую фигуру, склонившуюся над ее столиком.

— Благодарю вас, герр Райнхарт. Вы меня балуете.

Герр Райнхарт одобрительно кивнул:

— И получаю от этого удовольствие.

Мими заслонила глаза от солнечного света. Перед ней стоял грузный мужчина. Пуговицы на его жилете, судя по всему, были застегнуты с трудом. Свисающий подбородок, затянутый на толстой шее галстук…

— Разреши присоединиться к тебе, ну, пока он не придет?

— Конечно. — Мими наклонилась и отодвинула стул.

Райнхарт уселся и налил себе бокал вина.

Какое-то время они молча смотрели перед собой.

Рыночные лотки и тележки выстроились по периметру площади. Овцы столпились у корыта с водой. Мулы, лошади и крошечный пони ростом с немецкую овчарку были привязаны к ограде. Юные и уже немолодые солдаты вермахта[5] разлеглись на земле, пили, курили и смачивали голову водой, спасаясь от жары.

— Он обязательно придет. Ведь он влюблен в тебя.

Мими удивленно посмотрела на Райнхарта.

— Мы просто друзья. Старые друзья, и не более.

— Я тоже стар, достаточно пожил на этом свете, чтобы разбираться в таких вещах.

Мими откинула голову и заливисто рассмеялась. Тревога, сковавшая ее тело, отступила. Однако, напустив на себя строгий вид, она сказала:

— Надеюсь, вы не рассказывали об этом посетителям кафе. Я все-таки замужняя дама.

Райнхарт загадочно улыбнулся и покачал головой. Проплывающее по небу облако закрыло палящее солнце и принесло немного прохлады, вместе с которой к Мими вернулось чувство беспокойства.

— Я не видела его с сорок первого года… Последний раз мы встречались еще до начала войны, до того как Германия напала на Советский Союз. Ему многое пришлось пережить, ведь так?

Райнхарт кивнул.

— И?..

Старик пожал плечами:

— Что я могу сказать? Я же его раньше не знал.

— Очень жаль. Он был таким милым и невероятно талантливым. Мы здорово проводили время в Берлине. Мне его очень не хватает.

— А мы, провинциалы, тебе не подходим?

— Натруженные ноги, картофельные поля?

— А чем тебе не угодил картофель?

— А как насчет натруженных ног?

— Вот почему мы носим такую широкую обувь.

Райнхарт поднял ногу, чтобы показать двухцветный ботинок, и сидящие неподалеку посетители громко рассмеялись.

Как только солнце снова показалось на горизонте, обласкав своим кристальным светом крыши и колокольни, над столиком нависла большая тень. У этой тени был мужской силуэт и офицерская фуражка.

— Графиня фон Гедов, надо полагать?

— Макс! Макс фон Шайлдитс!

Мими вскочила и бросилась в распахнутые объятия своего старого приятеля. Какое-то время они стояли, не в силах оторваться друг от друга.

— Дай на тебя посмотреть. — Мими немного отодвинулась от Макса. — И сними фуражку. Она тебе не идет.

Макс выполнил ее просьбу и замер, как статуя, которой любуются посетители музея. Мими принялась внимательно изучать экспонат.

— Выглядишь на пятнадцать.

В Максе и вправду было что-то мальчишеское, озорное, и даже военная форма не добавила ему солидности. Только в глазах читалась усталость. Он громко щелкнул каблуками и склонил голову:

— Могу я к вам присоединиться, графиня? Герр Райнхарт?

Хозяин кафе быстро поднялся:

— Я пойду, меня ждут. Вам, как обычно, рюмочку шнапса, капитан?

— Да, благодарю вас.

Мими и Макс улыбались, словно опять привыкали друг к другу. Они закурили, не решаясь смотреть друг другу в глаза. Внезапный порыв ветра слегка взъерошил каштановые волосы Макса, и Мими заметила, что на его кителе не хватает пуговиц. «Да, ему никогда не удавалось выглядеть опрятно, даже в самых дорогих костюмах».

— Очень рада тебя видеть, Макс. Я так по тебе соскучилась!

Макс наклонился и поцеловал ей руку.

— Я тоже. Да, давненько мы не виделись.

— Ты не похож на солдата.

— Да уж. Это тебе не музыку сочинять или книги писать. Я за пианино уже год как не садился. А поэзия? Там, где я побывал, вдохновения ждать не приходилось.

— Почему ты не сообщил мне, что приехал?

Макс потянул за нитку, торчавшую из скатерти.

— Я собирался, правда, собирался.

— Ты вернулся месяц назад.

— Не преувеличивай. Не месяц, а три недели.

— Это же целая жизнь, исходя из сложившихся обстоятельств!

В голосе Мими прозвучал упрек. Куда делись легкость и веселость, еще минуту назад игравшие в его глазах? Макс помрачнел и потянулся за сигаретой. Его левый глаз нервно подергивался.

— Прости. Я очень хотел тебя увидеть, но, понимаешь, обстоятельства изменились. Я изменился. — И, словно пытаясь избежать дальнейших расспросов, он начал перекладывать книги, лежавшие на столе. — Так. Что у нас тут? Достоевский… Бальзак… Тургенев… У нас что, хороших немецких писателей не осталось? Мне, например, всегда нравился Манн. Да, помнится, и тебе тоже. Но он еврей, а не немец. Люди об этом часто забывают. — Макс положил книги на стол и продолжил с иронией в голосе: — Ну, какие новости? От Эрика никаких известий?

— Откуда ты знаешь, что он пропал без вести?

— Мне Райнхарт рассказал.

— Никаких.

— И не жди. Пропал без вести — значит, исчез, сгинул. Ты же, надеюсь, это понимаешь? Летом во время боевых действий тысячи солдат были окружены, попали в плен. Скорее всего, Эрик среди них.

Их беседу прервал внезапный спор, вспыхнувший возле лотка, стоящего неподалеку. Два солдата начали бросаться яйцами, и через секунду вокруг них собралась толпа зевак. Крики стихли так же быстро, как и начались — один из фермеров делал недвусмысленные знаки.

— Ты счастлива здесь, Мими?

Теперь настал ее черед отвести глаза.

— Что ты имеешь в виду? Здесь в Бреслау? Здесь на востоке? В этом захолустье? На этой ферме?

Макс пожал плечами.

— Да, это не Берлин.

— Все было хорошо. Да, да, просто прекрасно. Теперь все изменилось, но ты и сам это видишь. — И она указала на солдат, в спешке занимающих место в строю. Невдалеке показалась фигура старшего офицера.

— Однако жизнь тут не была такой уж веселой и в мирное время. Или я не прав?

— Жизнь была лучше, гораздо лучше. Слушай, Макс, а я ведь со всеми поддерживаю связь, ну, со всеми нашими. Эрик не стал мне мешать. Любой из моих друзей мог приехать к нам в гости. Согласись, мы здорово проводили время. Тебе же нравилось. Только не пытайся отрицать это.

— Нет, все было не так.

— Из-за Эрика?

Макс отрицательно покачал головой. Глубокая печаль и невероятная усталость — вот и все, что Мими смогла разглядеть на его лице.

— Послушай, Макс, Эрик был хорошим мужем. Он не пытался контролировать меня, позволял мне писать. Я знала, что, когда мы переедем в деревню, все изменится. Все должно было измениться. Но, поверь, Эрик был очень хорошим человеком.

— И скучным.

Мими посмотрела на сигарету, дымящуюся в руке.

— Ты потрясающе выглядишь.

Мими отвернулась. Когда она вышла замуж, ей едва исполнилось двадцать. Смуглая кожа досталась ей от бабушки-итальянки, а палящее солнце и работа на свежем воздухе, безусловно, не добавили ей привлекательности, но зато она превратилась в зрелую и довольно симпатичную женщину.

— Макс, а как ты? Почему не рассказываешь о себе? Что с тобой случилось?

Он задумался.

— Я вдруг осознал, что я смертен. Так часто бывает на войне.

Мими потянулась через стол и взяла его за руку.

— Здесь спокойно. Фронт далеко. Не волнуйся.

Макс покачал головой и выпалил:

— Так ты ничего не слышала? Про «город-крепость»?

— Крепость?

— Наш город не выглядит таковым, да?

Две овцы выбрались из загона и теперь расхаживали возле ограды. Где-то в дальнем уголке площади скрипач заиграл мелодию Штрауса.

— Это новый стратегический план нашего руководства. Меня ввели в курс дела, и я теперь в игре. Если коротко, то суть состоит в том, что когда наши войска занимают какой-либо город, в идеале, конечно, русский, то они превращают его в хорошо укрепленную крепость. Когда противник, то есть русские, переходит в наступление, перед ним встает выбор — брать эту крепость улица за улицей или оставить ее, но тогда возникает угроза для него самого. Вся штука в том, что мы потеряли уже все русские города и практически все польские. Бреслау станет первым немецким городом с гордым названием «город-крепость».

— Так ты считаешь, что наши не удержат линию фронта?

— Кто? Старики и дети? — Макс кивнул в сторону двух шеренг, выстроившихся вдоль кафе. — Я слышал, большое подкрепление было направлено в Варшаву. Специальный батальон. Но, вероятнее всего, они уже мертвы. Послушай, Мими, ты должна уехать отсюда. Слышишь? Ты должна уехать.

— Куда?

— Куда-нибудь на запад, к родителям. Да куда угодно, только подальше отсюда. Американцы уже на подступах к Рейну. Ты должна оказаться в той части Германии, куда они войдут.

— Но я не могу все бросить, ведь тут мой дом.

Макс сжал кулаки и напрягся. Мими с тревогой смотрела на своего друга, который явно терял контроль над собой.

— Ты глупая! Очень скоро этот город не будет ничьим домом. Ты хотя бы представляешь себе, что нас ждет, когда придут русские? Представляешь?

В глазах Мими появилось беспокойство. Она обернулась по сторонам, чтобы проверить, не слышат ли их разговор посетители за соседними столиками.

— Эрик ничего не рассказывал тебе о русских? Совсем ничего?

Мими попыталась что-то сказать, но Макс ее перебил:

— Русские убивают пленных и мирных жителей или, того хуже, оставляют их умирать от голода на морозе. Иногда я думаю: лучше бы это были члены СС. Русские придут сюда, они заставят нас испытать на своей шкуре все, через что прошли они. Когда? Этого никто не знает. Может, в следующем месяце или в следующем году? Но то, что они будут здесь в ближайшем будущем — неоспоримый факт. И никто, ни я, ни остатки нашей армии, не смогут их остановить. И если они сделают с нами хотя бы одну десятую того, что мы сделали с ними, то в Бреслау будет настоящий ад на земле. Ты должна поверить мне, Мими.

Макс так энергично жестикулировал, что поцарапал бровь, и небольшое пятнышко крови запеклось над глазом. Сильная дрожь в руках помешала ему взять сигарету из пепельницы, и она покатилась на тротуар. Понимая, что на них смотрят, Мими нагнулась к Максу и схватила его за руки. Через несколько минут она ощутила, что судорога стала слабее.

— Прости.

— Ничего, все нормально.

Мими почувствовала, как кто-то положил руку ей на плечо. Герр Райнхарт стоял рядом. Его лицо выражало беспокойство. Мими кивнула, показывая, что владеет ситуацией. Райнхарт вернулся за стойку.

— Тебе лучше?

Макс кивнул.

— Я больше не могу себя контролировать.

Его губы пересохли, в глазах стояли слезы. Мими подкурила и передала Максу сигарету, но прежде чем взять ее, он внимательно посмотрел на свои руки.

— До перевода сюда я думал, я верил, что есть шанс на спасение. Небольшой, конечно, но есть. Все, на что я могу надеяться — это стать заключенным. Другого выбора просто нет. Ты права, я гнилой солдат. Я слишком испуганный солдат.

Мими встала и потянула друга за руку.

— Идем со мной. Идем. Райнхарт все поймет, не беспокойся.

Макс с трудом поднялся и натянул фуражку, чтобы прохожие не видели его бледного лица. При виде офицера бойцы фольксштурма дружно поприветствовали его, подняв руки. От осознания происходящего Мими стало не по себе. Макс оперся на ее руку.

Они медленно прошли мимо парочки влюбленных, покинули главную площадь и уединились в парке возле ратуши, где стояла одинокая скамейка. Мими продолжала держать Макса за руку, как будто им двоим требовалось физически ощущать присутствие друг друга. Мими положила голову на плечо своему лучшему другу и вспомнила, как они веселились до войны, почувствовала запах табака, одеколона, духов. Макс дотронулся до ее руки.

— Обещай, что уедешь.

Мими выпрямилась и посмотрела поверх крыш на кучевые облака, пробегавшие по небу и, казалось, задевавшие башни колоколен. Ярко светило солнце. Лето не хотело уступать права наступившей осени. Мими повернулась к Максу и отрешенно произнесла:

— Обещаю.

* * *

Но Мими не сдержала своего слова, она не уехала. Наступила осень, но какая-то неведомая сила удерживала Мими в большом неотапливаемом доме в окружении безмолвных портретов.

Все началось в амбаре, напичканном сухой соломой и пропахшем конским потом, с деревянными стенами, изъеденными червями. На дворе стоял октябрь, опадали кленовые листья, солнце все реже и реже освещало унылый пейзаж. Изнуренные тяжелой работой женщины таскали зерно и забрасывали его в жерло клокочущей молотилки. Вдруг в амбар вошли четверо мужчин. Один был в военной форме, с винтовкой на плече, трое других — в поношенных шинелях защитного цвета и военных фуражках вермахта. У всех были впалые щеки, а один из них сильно кашлял. Это были заключенные, голодные и истощенные.

Женщины закончили работу, уселись на лавку, достали немного яблочного сока, хлеб и сыр. Мими с зачесанными назад волосами ловко разрезала четыре буханки и протянула их измученным людям. Трое несчастных попытались достойно принять угощение, но голод взял свое. Послышалось «merci»[6], и они принялись с жадностью поглощать еду.

— Vous êtes Franęais?[7]

— Oui. Et vous, madame?[8] — Самый высокий из них перестал жевать, ожидая ответа Мими.

— Je suis Allemand[9].

На мгновение мужчина задумался. В его глазах небесно-голубого цвета читался вопрос: откуда женщина из глухой немецкой деревушки знает в совершенстве французский? Несмотря на шрамы на лице и изможденное тело, в нем чувствовалась какая-то странная энергия, которая выделяла его среди товарищей.

— Bien. Merci[10], freundliche dame[11]. — В его голосе не было и намека на иронию, а в глазах читался нескрываемый интерес.

Мужчины выпили яблочный сок, передавая друг другу эмалированную кружку. Только кашлявший заключенный отказался пить. У него явно прогрессировал туберкулез. Никто ничего не говорил.

Вновь прибывшие принялись за работу. Они забрасывали зерно в молотилку, а женщины подбирали и очищали колосья. Через какое-то время все находившиеся в амбаре с ужасом заметили, как заключенные стали горстями сыпать сырые зерна в карманы шинелей, но промолчали.

Чувствуя, что за ней наблюдают, Мими вернулась к работе, впервые за последние несколько месяцев испытывая удовольствие от того, что она привлекательная женщина. Она резко повернулась, ожидая, что француз отведет взгляд, но голубые глаза пристально смотрели на нее. Странное возбуждение пробежало по ее телу, заставляя трепетать каждую клеточку. Мими почувствовала, что задыхается, и быстро вышла во двор, стараясь скрыть волнение.

Что-то новое, неведомое зародилось в глубине ее души. Что-то такое, что не вязалось с ее статусом замужней женщины. Мими глубоко дышала, согреваясь в лучах осеннего солнца.

* * *

Два дня спустя они встретились снова, на этот раз в ее огромном пустом доме.

Мрачный холл был освещен пучком света, пробивающегося сквозь небольшое круглое окно. Лестница вела в спальню Мими, единственную обитаемую комнату на верхнем этаже. На нижнем этаже расположились герр Реммер и его жена, которые помогали Мими по хозяйству. Герр Реммер был ранен во время кампании в Северной Африке, в результате чего остался без руки и глаза. Неумолимый Кронос[12] безжалостно истреблял своих детей, оставляя позади себя вдов и инвалидов.

День выдался солнечным, и в доме затеяли уборку. Все окна были распахнуты, приятный ветерок приносил с собой прохладу и тонкие паутинки, которыми был полон осенний воздух. Движение людей словно пробудило дом ото сна, кто-то переставлял мебель, кто-то вытирал пыль в дальних уголках комнат. В библиотеке с множеством книг, собранных заботливой рукой дедушки Эрика еще во времена Вильгельма Первого, превращенной в курительную комнату его потомками, раскрыли ставни впервые после ухода на войну последнего графа. Пахло сыростью, пылью и старой кожей.

В отблесках солнца Мими, собиравшая подушки на диване, не сразу заметила стоявшего напротив нее мужчину. От неожиданности она вскрикнула. Когда глаза привыкли к свету, Мими разглядела силуэт гостя и черты его лица. Он раскрыл книгу.

— Бодлер… Простите, что напугал вас.

Он взял книгу, словно пытаясь объяснить свое появление. Мими в ответ с понимающим видом кивнула.

— Я обожаю эту часть. Позволите?

Мими почувствовала себя уверенней, успокоилась, положила подушки на стол, стоящий между ними, и откинула волосы.

Мужчина прочитал:

Подальше от людей. С померкших облаков

Я вижу образы утраченных годов,

Всплывает над рекой богиня Сожаленья[13].

Он поднял глаза. Мими продолжила:

Отравленный Закат под аркою горит,

И темным саваном с Востока уж летит

Безгорестная Ночь, предвестница Забвенья.

Гость ничем не выдал удивления.

— Бодлер знал, что умирает от сифилиса, когда написал это стихотворение. Красивый слог, не правда ли?

— Да. И все же Бодлер чересчур меланхоличен. Водка и сифилис — плохие компаньоны, особенно если ты не в форме. Я тоже чувствую себя обессиленной.

— Однако достаточно сильной, чтобы делать уборку.

Мими смутилась.

— Графиня, прошу прощения. Мое любопытство — мой враг. Я хотел сказать вам, что вы прекрасно говорите по-французски. Позвольте спросить, где вы выучили язык?

— Мои родители живут на той стороне Рейна, в Баден-Бадене. Моя няня была француженкой, и, кроме того, я два года училась во французской школе. Никаких особых способностей, просто мне повезло. Вот и все. А ваш немецкий?..

— Хорошая школа в Германии. Последние пять лет. Никаких особых способностей и никакого везения.

Мими почувствовала, что краснеет.

— Простите.

— Не стоит. Я жив и надеюсь продолжать в том же духе, если, конечно, удастся раздобыть достаточно еды, чтобы пережить зиму. Вот только, боюсь, Пьер не выдержит. Его кашель стал сильнее, да и холод не идет ему на пользу. — Француз осмотрелся. — Я могу попросить вас об одолжении?

Мими кивнула.

— Можно я возьму несколько книг? Я обязательно их верну. Зимние вечера тянутся медленно, и мне необходимо как-то отвлечься, чтобы не сойти с ума. Приступы кашля Пьера иногда становятся невыносимыми.

— Конечно. Что бы вы хотели почитать?

— Что-нибудь из современников. — Его голос зазвучал бодрее. — Жид, Фицджеральд в переводе, если есть, а то мой английский не настолько хорош. Но если в вашей библиотеке этого нет, то я буду рад и классике: Корнель, Расин, девятнадцатый век.

— Как насчет Мопассана? Бальзака? Флобера? Это мои любимые авторы. Они стоят у той стены, а Расина я видела вон в том углу. Где-то там была и «Госпожа Бовари».

Занявшись поисками сокровищ в кожаных переплетах, Мими забыла про уборку и подушки на столе. Она поднялась по ступенькам лесенки и стала ловко перебирать пальцами запыленные томики, словно исполняя какое-то произведение для фортепиано. Наконец ее поиски увенчались успехом. Мими повернулась, чтобы порадовать гостя своей находкой, и внезапно обнаружила, что он стоит не по ту сторону письменного стола, а в нескольких шагах от нее, так близко, что она почувствовала запах его нестиранной одежды.

— Я просто волновался, когда вы взобрались на эту лестницу. Позвольте, я помогу вам спуститься.

Француз протянул руку. В отблеске света Мими не смогла разглядеть его лица. Почти теряя сознание от прикосновения его руки, она спустилась вниз.

Мими протянула ему книгу, стараясь не смотреть в глаза. Он отступил в тень и принялся внимательно изучать женщину с головы до ног. Мими ощутила волнение, но в то же время происходящее доставляло ей странное удовольствие.

— Благодарю. Вы мне очень помогли.

— Не за что. Что вы! Но почему вы здесь? В моем доме?

— Я не должен был приходить. Прошу прощения. Мы срезали сухие ветки в саду, и Ганс-Питер, ну, вы помните, наш несчастный охранник, заснул. У него слабое сердце. А я увидел открытые двери и книги и не смог удержаться. Простите меня.

— Нет, нет. Что вы, не извиняйтесь! Этой библиотекой никто не пользуется. А скажите, как вам живется в амбаре?

— Вне сомнений, как только коровы станут нашими постояльцами, запах будет невыносимым, но зато будет теплее. Да, любой сарай — лучше, чем еще одна зима в лагерных условиях.

— К вам плохо относились?

— К нам? Нет. Просто везде были сырость и голод. Нас никто не бил, нет. Но есть было нечего. Русским и евреям в концлагерях повезло гораздо меньше, чем нам. Большинство охранников похожи на нашего Ганса-Питера. Они считают дни до окончания службы, потому что хотят вернуться домой, на свои фермы. Они такие же больные, как и мы. Да у нас и одежда одинаковая.

Француз протянул Мими свою военную фуражку, но тут же прижал ее к груди, наклонил голову и щелкнул каблуками. Мими обернулась и увидела в проеме двери встревоженного Ганса-Питера.

— Danke Grafin[14]. Вы очень добры. Я обязательно верну книги.

Охранник удивленно приподнял брови и уставился на Мими.

— Не волнуйтесь, капрал. Ваш подопечный помог мне передвинуть мебель, за что я очень ему благодарна.

Капрал пожал печами, как бы говоря: не стоит благодарности, а заключенный, покидая дом, кивнул Мими и улыбнулся. Графиня осталась одна в залитой солнцем комнате, с дрожащими коленями и бешено бьющимся сердцем.

* * *

В один из последних дней уборки урожая они снова встретились, но поговорить так и не смогли. Внутри шумела молотилка, снаружи грохотал дизельный двигатель. Мими подавала сигнал своим помощникам, время от времени вытирая пот с лица. Подбирая выпавшие колосья и отвечая на вопросы работников, она чувствовала на себе взгляд француза.

В середине дня понадобилось смазать детали молотилки. Люди разбрелись — кто дремал, кто курил. Пьер, больной туберкулезом, показал на папку для бумаг, куда Мими записывала вес мешков.

— Мадам, вы не могли бы дать нам несколько листов бумаги? Жером покажет вам фокус.

— Кто такой Жером?

Но она сама догадалась, каков будет ответ, еще до того как Жером поднял руку. Передавая ему бумагу, Мими старалась не смотреть ему в глаза. Из кармана Жером достал уголек и уселся прямо перед похрапывающим Гансом-Питером, из открытого рта которого так и норовила сорваться слюна. Несколько секунд француз внимательно смотрел на охранника, а затем начал наносить угольные штрихи в самодельном блокноте. Закончив, Жером взглянул на рисунок и сунул его в руку спящему стражу. Пьер слегка толкнул Ганса-Питера, который быстро выпрямился и с тревогой посмотрел на окружающих. Тут он заметил упавший на колени листок. Сначала Ганс-Питер уставился на рисунок, не понимая, что происходит, но через секунду расплылся в широкой улыбке, демонстрируя всем шарж, где была изображена огромная губа и язык, свисающий с одной стороны. Шутка, очевидно, была не нова, поскольку француз даже закашлялся от смеха, а охранник и не подумал сердиться. Жером поймал взгляд Мими.

— А вы, графиня? Позволите вас нарисовать? Обещаю, буду милосерден.

— Да? Так же, как и к нему?

Пришел черед Жерома рассмеяться. Возникшая ситуация его буквально преобразила, напряжение спало, и на лице появилась доброжелательная улыбка. Перемена была настолько разительной, что Мими даже показалось, что до этого она общалась с другим человеком.

— Может, выйдем? Сегодня не так уж холодно. — И Жером провел кусочком угля в воздухе, словно рисуя знак вопроса.

Мими кивнула, и они вышли в прохладу осеннего дня. Рядом с молотилкой валялись спиленные бревна, два из которых Жером подкатил к Мими и пригласил ее сесть, а сам устроился наискосок и принялся за работу.

— Я хочу просто нарисовать вас, ну, если вы, конечно, позволите. А могу и шарж сделать.

— Нет, благодарю. Как и большинство женщин, я не лишена самолюбия.

Жестом он попросил ее повернуться в профиль, что она и сделала, облегченно вздохнув.

— Вам придется говорить со мной, пока я рисую. Так вы меньше устанете.

— А вы будете мне отвечать?

— Это зависит от того, затронете ли вы интересную тему.

— Тогда монолог?

— Нет, не хотелось бы.

Краем глаза Мими заметила, что Жером держит уголь в вытянутой руке, словно измерительный прибор.

— У вас красивый нос, графиня.

— Вы хотите сказать большой?

— Нет. Я хочу сказать красивый. И, кроме того, интересные глаза. Чуть скошенные веки. В вас есть что-то восточное. Простите, надеюсь, вы не возражаете против моих комментариев?

Мими повернулась, но сразу же услышала щелчок пальцами, требовавший принять первоначальную позу. Она попыталась сосредоточить взгляд на растущих невдалеке тополях, но ощущение, что Жером внимательно разглядывает ее тело, не покидало ее ни на минуту. Но ведь этого требовали обстоятельства.

— Нет, продолжайте. Среди моих знакомых мало людей, которые позволяют себе шутить надо мной. Если вы заметили, здесь царят довольно строгие взаимоотношения.

— Кто тут живет?

— В доме? Двое слуг, герр Реммер и его жена, фрау Реммер.

— Это та хохотушка в черном?

Мими рассмеялась. Фрау Реммер никогда не улыбалась.

— Вот видите. Не самая подходящая компания для меня.

— Но у вас должны быть друзья.

— В Бреслау у меня есть один замечательный друг. Он старше меня, держит кафе на главной площади. Очень смешной. Нет, не так. Очень остроумный. Какой-то другой.

— Что вы имеете в виду?

Мими задумалась.

— Еще один мой друг, мой давнишний приятель, тоже сейчас в Бреслау. Но не просто так. Он на службе, в армии. Он стал… вернее, он был… В общем, он сильно изменился. Странно. Раньше мы хохотали с ним до упаду. Герр Райнхарт любит остро шутить, я бы даже сказала, цинично, но с ним можно посплетничать. А с Максом было, как в жерле вулкана…

— Так горячо?

— Вы же поняли, что я хотела сказать.

— Это и все? Все ваши друзья?

— Здесь? Да. Когда мой муж был дома, мы ходили в гости, на вечеринки, званые обеды к людям, с которыми он вырос. Но это его друзья, люди его круга. Кроме того, большинство из них старше меня. Только не подумайте, что я их в этом упрекаю. Просто все мои друзья остались в Берлине. Теперь, наверное, их разбросало по всей Европе — тех, кто еще жив. Сначала были убиты мужчины, а в этом году две мои однокурсницы погибли во время бомбежки. Может быть, тут и скучно, по крайней мере, так считает мой друг Макс, но зато безопаснее.

Мими обнаружила, что опять повернулась лицом к Жерому, который нервно тряс рукой, заставляя ее вернуться в исходное положение.

— У вас смуглая кожа. Это нетипично для этих краев.

Мими покраснела и не смогла ничего сказать. Жером перестал рисовать.

— Простите. Я так погружаюсь в работу, что говорю первое, что придет в голову. Я больше не буду, лучше помолчу.

Мими заставила себя посмотреть на него.

— Нет, пожалуйста, продолжайте. Последние несколько месяцев я чувствую себя ужасно одинокой. Особенно после того, как мой муж пропал без вести.

— Да, я знаю.

— Кто вам сказал?

— Реммер. Я спросил у него о вас, когда он пришел на молотилку, чтобы посмотреть, что там происходит. Я даже удивился, что он умеет разговаривать. Не то что его жена. Он рассказал мне историю вашей семьи, начиная со времен Фридриха Великого. Правда, пропустил период наполеоновских войн. — Жером помолчал, словно собираясь с силами для следующего вопроса. — Никаких известий… о муже?

Мими покачала головой.

— Макс, мой друг из Бреслау, сказал мне, что он, скорее всего, попал в плен. Кто знает, может, это действительно так.

Жером хотел было ответить, но вдруг понял: что бы он сейчас ни сказал, это будет бессмысленно. Слова не смогут утешить женщину, потерявшую мужа. Мими посмотрела на него с благодарностью. Некоторое время француз молча чертил по бумаге, прежде чем Мими решилась заговорить:

— А вы? Чем вы занимались до войны? Вы художник?

Жером снова рассмеялся, и Мими еще раз заметила странную метаморфозу, произошедшую с его лицом.

— Если бы я был художником, я бы уже давно умер от голода на каком-нибудь чердаке. Нет, я не художник. Я журналист. В Монтрёе — так называется мой родной город на севере Франции — я работал в местной газете. Конечно, я хотел стать писателем, но, к сожалению, писательским трудом на жизнь не заработаешь.

— У вас интересная работа?

— Иногда да. Но по большей части приходилось писать о ценах на крупный рогатый скот и о разбирательствах в городском совете. Грустно, но, с другой стороны, это гораздо лучше, чем оказаться в заключении.

Теперь настал черед Мими удержаться от избитых слов сочувствия. Жером продолжал:

— А вы? Вы носите титул графини, но, честно говоря, я представлял вас совсем другой.

— И какой же вы меня представляли?

Жером пожал плечами.

— Ну, кем-то вроде дам, изображенных на портретах, висящих в вашей библиотеке. Властной женщиной. Почему-то мне так показалось по выражению ваших глаз.

— Властной?

— Нет. Неправильное слово. Более сильной. Вот.

— Уже лучше. Да, я потеряла почву под ногами. Не знаю, что делать и как жить. Поэтому я читаю, управляю фермой и ужасно переживаю. И так последние четыре года. В общем, никакого прогресса.

— Я вижу, у нас с вами много общего.

Мими повернулась к Жерому, но на этот раз вместо того чтобы возмутиться, он уставился в пустоту, и кусочек угля замер на бумаге. Какое-то давно забытое чувство всколыхнулось в его душе. Жером перевел взгляд на Мими. Голубые глаза на фоне темных волос, аккуратно зачесанных назад, немного полноватые губы… Он показал рисунок. Мими вздохнула с облегчением.

— Ну, что вы думаете?

— А что, у меня действительно такой большой нос?

— Нет, и разрез глаз совсем не восточный. Простите, мне лучше удаются карикатуры. Ничего не могу с этим поделать.

Пьер вышел из молотилки и, увидев, что Жером закончил работу, тут же позвал остальных полюбоваться шедевром.

— Ну что ж, графиня получилась гораздо лучше, чем бедняга Ганс-Питер. Но на вашем месте, графиня, я бы не давал ему больше книг.

Пьер так сильно толкнул Жерома, что тот от неожиданности упал на землю, чем рассмешил всех собравшихся. Поднявшись, он начал отряхивать одежду и вытаскивать соломинки из волос.

— Простите, графиня, если я вас обидел. Портрет Ганса-Питера должен был стать для вас предупреждением. Вам не следовало поддаваться на мои уговоры.

Мими хохотала вместе с остальными.

— Что вы, я польщена. Ведь я думала, что мой нос гораздо длиннее, чем вы нарисовали. Можно я оставлю рисунок себе?

Жером протянул ей листок.

— Спасибо. Я хочу отблагодарить вас за этот портрет. Может быть, вы со мной поужинаете? Единственное, что осталось на нашей ферме — это продукты. В семь часов вас устроит?

* * *

На ужин была свинина и отварная репа. Трое заключенных и их охранник, графиня и двое ее слуг разомлели от водки и бутылки выдержанного вина. Блюда, приготовленные в традиционном французском стиле с добавлением чеснока и специй, были по достоинству оценены, но вызвали неприятные ощущения в желудках, давно отвыкших от такой пищи. Постепенно гости переместились поближе к камину, от которого веяло приятным теплом.

Мими и Жером, сидевшие по разные стороны большого обеденного стола, улыбались, наблюдая за происходящим. Все формальности были соблюдены: заключенные с уважением относились к тому, кто захватил их в плен, гости — к хозяевам, один социальный класс — к другому. Говорили на двух языках, переходя с французского на немецкий, смеялись над шутками, стараясь избегать прямого визуального контакта, обсуждали книги, события далекого прошлого, ситуацию в новом мире, обходя политические и расовые проблемы старого. По какому-то негласному соглашению никто из присутствующих не стал поднимать политические вопросы или делиться личными переживаниями, отчасти из-за того, что всем было хорошо известно о том, что фрау Реммер предана нацистским идеалам.

После ужина чета Реммеров, очевидно, успокоенная присутствием спящего охранника, удалилась в свои комнаты, предусмотрительно оставив открытой дверь кухни. Пьер, мирно дремавший на стуле, склонился набок и сразу проснулся. Его сонные глаза пробежались по столу и остановились на открытой книге. Он указал на «Госпожу Бовари».

— Это же французская книга, Жером?

— Да, это одно из лучших произведений французской классической литературы.

— Никогда ничего о ней слышал. А о чем она?

— Эта книга о женщине по имени Эмма Бовари. Ее муж не смог дать ей в браке того, чего она желала. Начитавшись книг, Эмма мечтает оказаться в кругу образованных людей, которые не задумываются о цене на шерсть или о болезни свиней. Поэтому она заводит романы на стороне, разоряет мужа и в конце концов совершает самоубийство.

— Драма?

— Пожалуй, нет.

— Трагедия?

— Да. Я думаю, да. Хочешь, я тебе почитаю? Это хороший роман.

Пьер потер глаза и оглянулся в поисках чего-нибудь более подходящего для чтения перед сном. Увидев небольшую лавку у камина, он направился к ней.

— Нет, благодарю. Я предпочитаю истории со счастливым финалом, где все заканчивается свадьбой. В общем, как говорится: «И жили они долго и счастливо».

— Так ты романтик? Ни за что бы не подумал.

Пьер смущенно улыбнулся и закутался в шинель.

— Тебе видней. — Он опустил голову к плечу и снова закрыл глаза.

Мими оказалась в настоящем сонном царстве, но ей это нравилось. Она посмотрела на Жерома, на его силуэт в отражении мерцающего огня. Гладко выбритое лицо принадлежало человеку с чувством собственного достоинства и именно поэтому выглядело так странно на фоне обносков, в которые он был одет и которые носил с равнодушием бродяги. Мими обнаружила, что ей нравятся его округлый подбородок и пухлые губы, чувственные и манящие. Она почувствовала, что задыхается. Сердце стучало в висках, внутри пробуждалось что-то необъяснимое. Мими поскорее перевела взгляд на огонь, пылающий в камине, и попыталась вернуться мыслями к Эмме Бовари, отчетливо осознавая странную метафору, ключ к которой был только у них двоих.

Мими решила прощупать почву:

— Жером, а что для вас означают романтические отношения? Это отношения, заканчивающиеся браком, совпадением характеров, в общем, со счастливым финалом?

— Совершенно верно. Полагаю, вы согласитесь, что произведения Джейн Остин можно отнести к романтической прозе, ведь они заканчиваются свадьбой. Флобер же заинтересовался тем, что происходит после. Праздник быстро проходит, наступает серая обыденность, и тут оказывается, что мужчина, в которого еще недавно была безумно влюблена героиня, гораздо скучнее и глупее, чем она думала. Вот почему его роман так всех шокировал. Флобер приблизился к истине.

Мими задумалась.

— В то время многие были возмущены. И все потому, что женщина вела себя недостойно, нарушая принятые нормы.

— A у вас другая мораль?

Мими покраснела от смущения и оттого что не понимала, что он хотел этим сказать. Она украдкой посмотрела на Жерома. В его глазах был какой-то намек.

— Простите, это было грубо.

— Нет. Вы не за ту меня принимаете. Я родом из обычной семьи. Мой отец — юрист. Родственники со стороны матери — учителя. Я просто, как говорят, удачно вышла замуж. Вот и все.

— Но ведете вы себя как истинная графиня.

Границы этики были нарушены, заявление Жерома прозвучало достаточно резко.

— Благодарю. Не знаю, что вы имели в виду, но принимаю сказанное как комплимент.

Жером подвинулся к Мими и заглянул ей в глаза.

— Разве Эмма глупа? Если бы это было так, она не стала бы героиней романа. Не находите ли вы в ее безответственности, в ее желании изменить обыденную жизнь с глупым мужем нечто привлекательное? Я хорошо знаю, что такое жить в глухом провинциальном местечке. Это ужасно. Вы слышали о городке Монтрёе? Он расположен в восьмидесяти километрах от Кале, достаточно красивый, даже имеется свой замок, который во время Первой мировой войны стал штаб-квартирой генерала Хейга[15]. А еще он прославился тем, что Виктор Гюго написал роман «Отверженные» именно в этом месте. Ничего другого в этом тихом городке не происходило, ну, может, разве что во время Великой французской революции там рубили головы направо и налево. И все ради чего? Чтобы уничтожить интеллигентных людей и вывести на сцену таких, как этот мерзкий Гомэ, помните его? Этот двуличный аптекарь, который тратил время и средства мужа Эммы, исповедовал дурацкую философию, выставлял себя этаким реалистом и атеистом. И вот после всех этих бесед Эмма прониклась его идеями. Она хочет понять, кто она и почему здесь находится, хочет изменить свою жизнь. Она просто не желает прозябать в захолустье. И я не хочу. Больше не хочу.

Чем дольше говорил Жером, тем громче становился его голос. В конце концов он начал так кричать, что разбудил своих мирно спавших товарищей. Услышав бормотание, Жером уставился на огонь, не переставая шевелить губами.

Мими, растревоженная его внезапным гневом, нехотя признала в глубине души, что ей такая страстность несвойственна. Она ясно осознавала свою зрелость, свои переменчивые слабости — слабости, которые позволили найти компромисс между традиционными устоями брака и стремлением к богемной жизни, но, с другой стороны, она очень боялась стать уязвимой перед накалом эмоций. Ирония человеческих отношений заключается в дуальности личности, которая способна перемещаться по диапазону чувств, даже если этот диапазон будет достаточно небольшим. Мими, окруженная интригующей аурой, всегда оказывалась среди людей крайних взглядов. Жером повернулся к ней и тихо, но раздраженно сказал:

— Что вы здесь делаете? Вы рождены не для того, чтобы жить на ферме и играть роль владелицы поместья. Вы что, не хотите ничего изменить? Ведь мы оба знаем, что долго это не продлится. Вы же не желаете жить в окружении простых крестьян и людей, подобных Гомэ? Глупых священников и жадных бакалейщиков, собирающих приданое для своих дочерей. Это тот же Монтрёй, только другой язык и священники, которые размахивают Библией, а не возятся в розарии.

Жером посмотрел на Мими, которая явно не ожидала столь резких высказываний.

Она задумалась на минуту, а потом лукаво спросила:

— Я выгляжу несчастной? А мой муж заслуживает такую жену, как Эмма? И разве это так уж плохо? Не думаю. Я не Эмма. Я не верю в сказки, рыцарей и счастливый финал. Я не верю в то, что говорит мне священник, в то, что такие, как Гомэ, знают ответы на любые вопросы, или в то, что вся важная информация содержится в энциклопедии. Лично я надеюсь, что это не так. По натуре я оптимист.

— То есть вы верите, что будущее неизвестно?

Оба рассмеялись, и висевшее в воздухе напряжение растаяло как снег в огне.

— Мне кажется, я научился переживать скуку. Последние четыре года я только этим и занимался. И я могу понять, почему Эмма поступает именно так. Скука — вот в чем причина. Любая перемена лучше, чем ее теперешняя жизнь. Согласитесь, я в таком же положении, учитывая обстоятельства. — Жером вытянул руки, изображая человека в наручниках.

— Только не переносите все это на меня. Я не Эмма.

— Простите. Беру свои слова обратно. Но если вы все же, характеризуя образ Эммы, согласитесь с тем, что она отнюдь не глупа, вы увидите, что все ее романы — это не что иное, как утверждение собственной индивидуальности. Мадам Бовари убеждает, в первую очередь, себя, что она не вещь, не кухарка и не грелка для постели, что, кстати, было свойственно буржуазному институту брака.

— А как насчет преданности, доверия?

— А страсть, близость? Как с этим? — Жером пристально посмотрел на Мими и встал. — Я пойду в библиотеку. Поищу Расина. Мне всегда нравились его произведения. Думаю, я знаю, где искать, поэтому не утруждайте себя.

Он так странно посмотрел ей в глаза, что в какой-то момент Мими показалось: он зовет ее с собой. Но она просто кивнула. Его силуэт с зажженной свечой медленно удалился вверх по лестнице.

Решающий момент.

В комнате стало тихо, слышалось лишь похрапывание товарищей Жерома и удаляющиеся по лестнице шаги.

Минутное сомнение. Решение принято.

Спящие гости, оставшиеся за дверью, никак не отреагировали на исчезновение хозяйки, которая спешила наверх, во всепоглощающую темноту холла, где даже тени превращались в бесформенные сущности, проскальзывали под готическими сводами и попадали в библиотеку. После уборки здесь приятно пахло кожаными переплетами, на столе горела одинокая свеча, и ощущалось присутствие человека.

Мими поставила свечу на стол и обернулась в поисках Жерома. Он двинулся к ней откуда-то из-за двери. Она ощущала запах его нестиранной одежды, легкий аромат выпитого вина.

Поцелуй был страстным и таким продолжительным, что Мими чуть не задохнулась. Учащенное стаккато звучало у нее в ушах. Жером приподнял длинную юбку и подтолкнул Мими к столу. Она почувствовала, как цепкие мужские пальцы умело снимают ее нижнее белье, и попыталась удержать его руки, которые оставили на ней лишь шерстяные чулки. Жером отклонился на мгновение, и полы его грубой одежды скользнули по ее левой ноге.

Он резко поднял Мими и уложил ее прямо на стол. Она попыталась запротестовать, но его пухлые губы скользнули по ее нежным бедрам, и невероятное наслаждение разлилось по ее истосковавшемуся телу. Пик наступил внезапно. Мими почувствовала, что уносится куда-то, теряя контроль над собой. Ощущения были настолько ошеломительными, что Мими казалось, будто силы покинули ее тело и любая попытка остановить виновника накатывающего шторма эмоций ни к чему не приведет, поскольку вершина наслаждения была уже близка и не взойти на нее она не могла. Громкие стоны эхом отозвались в ее сознании, накатывающие волны удовольствия все ближе подносили ее к берегу, и наконец, придя в себя, Мими услышала не только свое учащенное дыхание, но и звук шагов на первом этаже.

Когда взволнованный Реммер появился в дверном проеме с зажженной свечой в руке, он увидел, что его хозяйка сидит за столом. Французский заключенный внимательно рассматривал ее оголенную ногу.

— Графиня…

— Все в порядке, Реммер. Не волнуйтесь. Ничего, к счастью, не сломала. Просто растяжение. Не увидела ступеньку. — И Мими кивнула в сторону раскладной лестницы.

Француз закивал головой, словно подтверждая слова графини, и жестом попросил слугу убедиться в сказанном.

— Может, я помогу вам подняться к себе?

— Да, пожалуйста, Реммер. Вы так добры. Со мной все в порядке. Просто немного кружится голова.

И это была правда. Ноги и руки не слушались. Мими учащенно дышала и никак не могла справиться с собой. Ее женская сущность находилась под властью пережитых эмоций. Некоторые проблески сознания появились после того, как Реммер, уложив ее в постель, вышел из комнаты, совершенно не заметив, что Мими хромала уже на другую ногу.

Интимная жизнь с мужем являлась супружеской обязанностью и не знала никаких новшеств. Мими не могла сказать, что ей было неприятно, но каждый раз она задавала себе один и тот же вопрос: почему человечество воспевает на все лады столь прозаическое занятие? Она и представить себе не могла, что это может происходить не только под одеялом и не только в «классических» позах. И вообще, разве могла она подумать, что один человек способен затмить все ее мысли и желания?

До сегодняшней ночи — нет.

3

Силезия, Восточная Германия, зима 1944 года

Зима сменила осень, и в воздухе повисло напряжение. Вдали от бомбардировок промышленных городов в Рурской области[16] жители деревень вокруг Бреслау занимались уборкой урожая. Только вот вместо ушедших на войну мужей и сыновей сеяли и пахали пленные и заключенные. На обоих фронтах, Западном и Восточном, не наблюдалось перемен. В результате событий ушедшего лета войска рейха оставили Атлантику, Украину и обосновались на берегах Рейна и у польских границ. Германия со всех сторон была окружена врагами, которые подтягивали силы для решающего боя.

Разнообразные слухи проникали в коллективное сознание людей. Рассказы о судьбе жителей Восточной Пруссии, которую летом захватили бойцы Красной Армии, смаковались и подогревались приспешниками Геббельса. Изнасилования, пытки, заколотых штыками и сожженных заживо детей фотографировали и записывали. Дороги прогибались под тяжестью грузовиков и конских повозок, на которых сидели совсем еще мальчишки — розовощекие, с ломающимися голосами, но уже в военной форме. Рядом с ними — бойцы фольксштурма, ветераны прошлых войн, которые никак не могли поверить, что добровольно идут на смерть второй раз за одну жизнь. Время от времени военные бомбардировщики противника появлялись в небе, выискивая движущиеся колонны автомашин или поездов. Люфтваффе[17] сражались на западе страны. А немецкие крестьяне продолжали трудиться, собирать картофель под серым небом, вязать снопы, отгоняя назойливых грачей и скворцов, пахать землю и сеять. Грязь и смрад, усталые лошади и только где-то вдалеке — шум молотилки и поднимающиеся в небо кольца серого дыма.

Несмотря на данное Максу обещание, Мими осталась в Силезии, игнорируя требования друзей и родственников уехать на запад, в дом своих родителей в Баден-Бадене. У подножия гор Шварцвальд в нетронутом войной городе она могла бы дожидаться прихода западных союзников. Мими же говорила о своем долге и ответственности, что было отчасти правдой. Но основная причина ее отказа крылась в небольшой лестнице, которая вела в ее спальню, в мир чувственных утех. Каждый вечер Мими прислушивалась к шагам на лестнице, по которой французский заключенный поднимался к ней, и ожидала его с волнением и трепетом. Ее сексуальность расцвела, как весенний цветок, тянущийся к свету и теплу под заботливыми руками умелого садовника.

* * *

Мими двигалась в такт с неуемной силой Жерома, возбуждаясь еще больше от его учащенного и резкого дыхания. Она крепче обняла его, чувствуя внутри себя нарастающий пик наслаждения…

После они лежали утомленные, прислушиваясь к потрескиванию огня в камине, освещавшего их обнаженные тела. Мими ощутила, как Жером вышел из нее, но их бедра были все еще прижаты друг к другу. Если бы ее спросили, какой момент интимных отношений ей нравится больше всего, она бы выбрала именно этот — когда нет слов, только удовольствие, кульминация, которой достигают двое, получая невероятное наслаждение.

Жером медленно перекатился на другую сторону кровати, потянув Мими за собой. Так они и лежали, мокрые от пота. Он ласкал ее грудь одной рукой, а другая переплелась с ее пальцами, вычерчивая причудливые узоры в воздухе.

— Мы никогда так не делали.

Жером ответил не сразу.

— Кто?

— Эрик и я.

— Не занимались сексом?

— Да нет. Не лежали вот так после секса. Он просто отворачивался и засыпал.

Мими показалось, что Жером ей не верит.

— Это самый приятный момент.

— Я знаю. По крайней мере, теперь знаю.

Мими приподнялась и положила руку ему на грудь, поглаживая соски. Жером даже закрыл глаза от удовольствия, когда она провела пальцем линию к его животу. Мими наслаждалась телом другого человека, ей нравилось исследовать его без тени смущения, давать и получать удовольствие. Жером посмотрел на нее, когда ее пальцы достигли его бедра.

— Ты была счастлива?

Мими замедлила движение руки.

— Да. Думаю, да, была. — Она вдруг осознала, что говорит о своем муже в прошедшем времени. — Это было по-другому. — Она положила руку ему на живот. — Он был… Вернее, он намного старше меня.

— Это имеет значение?

— Нет.

— Тогда зачем ты об этом говоришь?

Мими задумалась.

— Дело не в разнице в возрасте, а в том, что он мыслит и думает по-другому. Он озабочен только своей семьей, своими обязанностями. Мне даже трудно себе представить, как бы он выглядел, если бы был одинок. Традиции и устои слепили из него человека, который мыслит в одном направлении.

Мими смутилась от собственной откровенности. Жером нежно погладил ее по щеке и привстал, чтобы поцеловать ее губы. Затем откинулся на подушку.

— Если тебе это неприятно, не говори о нем. Думаю, не стоит продолжать.

— Нет. Я хочу говорить. Правда. Просто я никогда раньше никому не рассказывала о своем муже. Даже своей лучшей подруге Еве. Мне было стыдно. Да, стыдно.

— Почему? Он плохо относился к тебе?

— Нет, что ты. Никогда. Он всегда был добр со мной. Наоборот, мне стыдно за себя. — Мими не могла смотреть в глаза Жерому и поэтому перевела взгляд на миниатюру Фрагонара[18]. — Я все время спрашивала себя, почему я вышла за него замуж.

— Люди вступают в брак по разным причинам.

— Видимо, мои мотивы были не совсем бескорыстными.

— Ты хотела стать графиней?

— Да.

— Жить в большом доме?

— Да, я этого хотела. А еще хотела финансовой стабильности.

Мими заметила, как Жером пожал плечом.

— Знаешь, женщины часто выходят замуж по меркантильным соображениям.

— Может быть, но я не лучше их. Мне нечем гордиться, правда? Перед подругами таким не похвастаешься. А перед тобой — тем более.

— Людям свойственно ошибаться.

Его замечание показалось Мими обидным. Она резко отвернулась и посмотрела на огонь в камине.

— Да, свойственно. — В ее голосе прозвучали гневные нотки. — И они ошибаются.

Жером положил руку ей на бедро.

— Прости!

Мими чувствовала, что он говорит искренне, но все же подождала еще немного, чтобы улеглась обида.

— Это не просто чувство вины.

Жером погладил ее по бедру, как бы соглашаясь с ее словами.

— Я не могу понять, как я все это допустила. Неужели я настолько поверхностна или неуверенна в себе? Если бы я взглянула на себя со стороны, я бы сказала, что это именно так.

Мими, покусывая губы, заставила себя посмотреть в глаза Жерома. Его волосы, обычно зачесанные назад и открывающие высокий лоб, были в полном беспорядке. Еще минуту назад он ласкал ее сокровенные прелести, а она гладила его по голове. Жером наклонился к ней и поцеловал ее ухо. От неожиданности Мими вздрогнула. Что влекло ее к нему? Секс? Ум? Тело? Нет. Его способность проявлять нежность.

— Я смотрю на тебя со стороны, но не нахожу тебя поверхностной.

— Ты меня утешаешь.

— Что ты! Я не умею этого делать.

Они улыбнулись. Его умение перевести все в шутку часто помогало им выйти из затруднительного положения.

— Ты слишком строго к себе относишься. Я только не пойму почему.

Мими повернулась к Жерому спиной и удобно устроилась у него на груди, как на подушке. Она гладила его ногу и прислушивалась к ударам его сердца. Спустя некоторое время она сказала:

— Странно. Я была ужасно неуверенной в себе, когда выходила замуж. Я не знала, кто я и кем должна стать. Мои друзья стали писателями. Богемная жизнь, хорошее образование. Многие из них выходцы из среднего класса, а некоторые даже из аристократических семей. Я любила их, любила бывать в их компании, но все время чувствовала себя на заднем плане. Я могла разделить с ними их радость, но добавить что-то новое не могла. Ты понимаешь, о чем я? — Мими ощутила, как Жером сжал ее руку. — Я соответствовала их интеллектуальному уровню, но я не была созидателем. А когда я с тобой, мне кажется, что я могу творить. — Мими погладила его по колену. — Я вдвойне неуверенна в себе.

Кровь пульсировала у нее в висках. Жером обхватил ее голову руками.

— Как ты считаешь, что я и твои друзья думаем о тебе? Почему мы все хотим быть с тобой? Потому что ты — интересный человек. Ты много знаешь, ты начитанная. Ты веселая. А это уже немало. Не многие, кстати, могут этим похвастаться. Для меня имеет значение еще и секс, а в этом тебе нет равных.

— По-моему, ты говоришь о себе. Но спасибо. Однако все не так просто. И это не оправдывает моего замужества, верно? Если бы я хотела добиться богатства и положения в обществе, то сошлась бы с человеком, который мне, по крайней мере, нравился, но… — Мими задумалась. — Нет, во мне однозначно не хватает глубины.

Жером опять пожал плечами.

— У нас у всех есть слабости.

— А у тебя?

— Деньги. У меня их нет. В отличие от тебя. Еще образование. Я никогда не учился в университете. Мои родители не могли платить за обучение.

— Тебе не нужно учиться в университете.

— Да, легко тебе говорить. — В голосе Жерома прозвучало раздражение. — Я ходил в школу иезуитов. Это было детство, полное ужаса, — телесные наказания и геенна огненная. Как тебе такое?

— А сейчас?

— Конечно, я в это не верю. — Жером все еще был раздражен. — Большую часть времени. Не верю. По крайней мере, когда просыпаюсь, не верю. Во сне ко мне иногда приходят кошмары. Чувство вины всегда со мной. Ты бы с этим справилась? Если бы была уверена, что Бога нет? Стоит ли быть атеистом, если все равно чувствуешь себя плохо? Ночные кошмары и безграничное чувство вины не отпускают тебя ни на минуту.

Жером внезапно рассмеялся каким-то горьким смехом. Мими повернулась к нему. Она не ожидала, что ее вопрос заденет его за живое. Холодный, трезвый рационалист исчез, перед ней появился новый персонаж. Мими легла на подушку рядом с Жеромом и стала молча наблюдать за ним. Его губы продолжали двигаться, как в тот день, когда она пригласила его на ужин. Мими все больше погружалась в него, в его внутреннюю красоту.

— Ты никогда не рассказывал о своих снах.

— Да, я иногда вижу сны. Не очень часто, но бывает. Особенно когда наступает тьма.

Его слова прозвучали как откровение. Мими погладила его густые волосы.

— Тьма?

— Я так называю это состояние. Большую часть времени все в порядке, а потом вдруг наступают моменты, когда я ничего не могу. Кажется, что несешь непосильную ношу, а на тебе кольчуга. Так обычно начинаются мои сны.

— А сейчас?

— Нет. Обычно это происходит на Рождество, поэтому я его не люблю и боюсь. Теперь все нормально, не волнуйся, но может случиться, что и тебе придется испытать это со мной.

Его неожиданное признание тронуло Мими до глубины души. Его ум, его неиссякаемая энергия, его уверенность в себе привлекали ее с начала знакомства, но его уязвимость, ранимость пробудили в ней поистине материнские чувства, желание опекать и защищать.

Мими припала к его пухлым губам. Нежная рука Жерома ласкала ее грудь, сосок, который стал упругим в ответ на прикосновения, и уже знакомая волна возбуждения пробежала по ее телу.

* * *

Для Жерома отношения с Мими стали открытием. Аристократизм ее манер восхищал и завораживал. Жером с удовольствием наблюдал за тем, как она управляет фермой. На людях они соблюдали дистанцию: графиня и пленный француз обменивались дружескими приветствиями и не более того. Небольшие дискуссии разгорались за ленчем, который в основном состоял из сыра и хлеба. Мими умела быть требовательной и одновременно вежливой и благодарной. Весь свой нехитрый скарб — одеяла, книги, продукты, одежду — она делила с пленными, всегда отдавая им лучшее. Мими не была красавицей, но не страдала от недостатка мужского внимания. Но это было днем, а ночью ее страстность удивляла и волновала Жерома. Его поражал контраст между внешней холодностью и богатым внутренним миром, который состоял из прочитанных книг, увиденных полотен, прослушанных музыкальных произведений. Мими была скорее наблюдателем, чем созидателем, и признание этого факта вынудило ее занять оборонительную позицию. Жерому, с одной стороны, нравилась ее беззащитность, а с другой, раздражала. В общем, для обоих эта связь стала путешествием в мир неизведанного.

Приближавшееся Рождество открыло дверь для прошлого, для воспоминаний, предусмотрительно отправленных в закоулки души. Чувство вины поселилось в их воспаленном сознании. Не в силах противостоять, они закрыли калитку, ведущую в тайный сад их любви, и предпочли тишину. Мими не переставала думать о Максе, с которым не виделась со дня встречи в Бреслау. Он был всего в двадцати километрах от нее, но все это время Мими старалась занять себя работой на ферме. Она боялась города с его магазинами и кафе, с оживленными улицами и площадями. Мими ссылалась на нехватку бензина, присутствие военных в городе, на что угодно, но основная причина заключалась в Максе. Она знала, что если поедет в город, то непременно начнет искать его, а если найдет, то ей придется объяснять, почему она не уехала из Силезии. Однако рождественские праздники диктуют свои правила, и Мими сдалась.

Однажды морозным днем Реммер выкатил из сарая старое фамильное ландо, которое пылилось там со дня свадьбы Эрика и Мими. Кожаные сиденья были измазаны птичьим пометом и скрипели так, что, казалось, вот-вот лопнут. Вместо крепкого скакуна Реммер запряг несчастного пони, который еле-еле переставлял ноги, и занял место кучера.

Закутавшись в одеяла, Мими отправилась в город. Они ехали по занесенной снегом боковой дороге, которая шла параллельно главному шоссе, уходящему в западную часть страны.

На подъезде к городу боковая дорога резко обрывалась, и Реммеру пришлось занять место за грузовиками и повозками, в которых как сельди в бочках теснились солдаты. Сигаретный дым и выхлопной газ работающих двигателей сливались, образуя серую завесу и нагоняя невероятную тоску. Они медленно въехали в город и увидели военных жандармов, которые останавливали проезжающие машины. Суровый взгляд исподлобья, резкие выкрики сопровождали медленное движение колонн. Мими догадалась, что проверяли в основном автомобили, покидающие город. Искали дезертиров. На телеграфном столбе качался труп. Почерневшие ноги, неестественно изогнутая шея, темная борода, покрытая снегом…

Мими не могла поверить глазам. Она не узнавала парки и сады, роскошные виллы и дома. Повсюду были траншеи и колючая проволока. Кое-где толпились пленные в полосатых арестантских одеждах, некоторые сидели на промерзшей земле под пристальным наблюдением сторожевых псов.

В этот солнечный морозный день город как будто снял с себя прикрывавшую его вуаль. Нависшая угроза бомбардировок заставила жителей спешно покинуть свои дома. Старый город потерял свой блеск, разноцветные прежде витрины магазинов были пусты. По улицам двигались груженые повозки, толпы небритых, грязных людей. Повсюду царил хаос.

Сердце города — рыночная площадь стала черно-белой, некогда лиловые и розовые фасады домов облупились, обнажая деревянные срубы, и только часы на башне по-прежнему отсчитывали время. Повсюду была зенитная артиллерия, мешки с песком, палатки, повозки, амуниция.

Мими попросила остановиться возле любимого кафе, и не только потому, что оно было расположено прямо напротив книжного магазина, но и потому, что его владельцем был герр Райнхарт. Хорошо поставленным, «оперным» голосом он, бывало, зазывал посетителей, которые нервно поглядывали друг на друга, опасаясь, как бы кто-нибудь не донес на них в гестапо.

Ставни были наполовину опущены, угли еле-еле тлели в печке — кафе разделило участь несчастного города. Райнхарт спал с лица и превратился в ходячую тень. Но если жировых складок на его теле стало меньше, дух оставался непоколебимым.

— Мими, дорогая, сколько лет, сколько зим! — Поцеловав руку гостьи, Райнхарт проводил ее к столику у печки. — Могу предложить рыбу, если, конечно, ты сможешь ее прожевать. Называется это рыбой, но выглядит не очень. Есть кофе, вернее, его заменитель, и, конечно, наш фирменный соус, вот только приготовлен он из лошади. У нее были большие зубы, длинный розовый хвост, и она ела мало травы.

— Кофе, герр Райнхарт, даже если это просто горячая вода. Я очень замерзла.

Он повернулся к стойке, где худощавая девушка, закутанная в пальто, возилась с чайником.

— Raconte, chérie, raconte[19].

Мими улыбнулась. С этим бородатым гигантом ее связывали дружеские отношения. С одной стороны, он относился к ней как к одной из своих дочерей, а с другой, тот невинный флирт, который существовал между ними, доставлял удовольствие обоим.

— Что я могу рассказать? Это вы должны сообщить мне последние новости. Вокруг меня только коровы и капуста. От моих родителей я знаю о бомбардировках. И еще газеты…

— Газеты! Одна бумага и никаких новостей. Только чернила Геббельса въедаются в пальцы. Но будь осторожна! Если будешь долго читать, твоя душа тоже может окраситься в эти цвета. Я ведь встречал его один раз. Он был тут до войны со своими толстыми и уродливыми соратниками. Я вот все думаю, почему среди нацистов столько уродцев? На Геббельсе была военная форма этого ужасного коричневого цвета. Знаешь, у СС хотя бы форма приличная. Он, конечно, неглуп, но весь пропитан злостью. Тебе с таким типом лучше не встречаться. Да, ну ты, конечно, догадалась, что я хотел спросить о графе. Прости, что не поинтересовался в начале разговора.

— О нем ничего не известно. Сказать по правде, я и не жду вестей.

Райнхарт о чем-то задумался, но через минуту продолжил:

— Я тут кое-что видел. Это касается нашего знакомого, капитана фон Шайлдитса, который, как мне кажется, немножко в тебя влюблен. Или я неправ? Он часто бывал у меня. Все порядочные люди приходят ко мне, а он неплохой человек. Я же вижу.

Худощавая девушка подошла к столику, неся на подносе кофейник и чашки. Некоторое время Мими и герр Райнхарт молчали.

— Я приехала сюда, чтобы увидеться с ним.

— Тьфу, какая мерзость! Я имею в виду кофе. — Райнхарт сердито посмотрел на официантку и направился к полке. Он взял банку меда и положил по ложке в каждую чашку. — Так-то лучше.

Мими смотрела, как мед медленно тает в кипятке.

— Он не жилец. Мне больно это говорить, но, я думаю, ты должна знать.

Мими продолжала помешивать кофе.

— Он не переживет блокаду?

— Дорогая моя, ты не представляешь, насколько здесь сейчас опасно. Мы живем по законам военного времени, что отчасти оправдано. Ты помнишь Голтайера Ханке? Должна помнить. Он просил меня вас познакомить. Как большинство членов национал-социалистической партии, он — порядочный сноб, поэтому не мог упустить случая поцеловать руку настоящей графине. Так вот, он теперь большая шишка. Даже я должен соблюдать осторожность. А вот твой друг этого не делает.

— Вы его давно видели?

— Вчера вечером он был у меня, совершенно пьяный. Непростительно пьяный.

Мими отпила коричневой жидкости из чашки, и по промерзшему телу разлилось тепло.

— Где он?

— Где-то рядом с аэродромом. Там находится штаб-квартира Ханке. Но тебя туда не пустят. Да и не стоит тебе его искать. Ни к чему хорошему это не приведет. Шайлдитс и так в жутком состоянии, а ты его еще больше расстроишь.

— Когда мы виделись в сентябре, он просил меня уехать отсюда. Я обещала ему, но…

— Всегда эти «но». Очень скоро будет поздно для всяких «но». Позволь, я расскажу тебе о своих друзьях. Это были милые люди — евреи. Жили они в Вене. Их не забрали в гетто. Отец моего приятеля служил у самого императора и во время Первой мировой был награжден Железным Крестом[20]. Он участвовал в битве при Ипре[21]. Боже мой, как они ошибались! Они говорили: «Мы — часть этого народа. С нами в Австрии ничего не случится». Я был у них, когда пелена наконец спала с их глаз, но было уже поздно. Слишком поздно. Не повторяй их ошибку, Мими.

— Но почему вы до сих пор здесь?

— Я стар и боюсь бедности. Все, что у меня есть — это мое кафе, остатки былой роскоши и стабильной жизни. Для меня потерять все это означает конец. Глупо, наверное. Но это правда. Своих дочерей я отправил к сестре, она живет на ферме недалеко от Бонна. Мими, этот мир не принадлежит тебе. Твой друг прав: тебе следовало уехать. Я думаю, тебе стоит сделать это до того, как начнется паника. Этот идиот Ханке считает, что десятки тысяч гражданских смогут защитить город! Неужели он думает, что этим несчастным детям и старикам удастся удержать врага на польской границе? Конечно, он знает, что это не так. Поэтому они стараются превратить наш город в укрепленную крепость, а это означает, что им не понадобится гражданское население, которое нужно кормить и обеспечивать ночлегом. Как они будут проводить эвакуацию? На коньки нас поставят? Или предоставят такую возможность этому клоуну Герингу, у которого нет ни самолетов, ни топлива?

В порыве гнева Райнхарт так взмахнул ложкой, что случайно задел блюдце, которое полетело на мозаичный пол, опрокинув чашку и ее содержимое.

В это мгновение дверь открылась и в кафе вошла дюжина военных. Похоже, они сильно замерзли, потому что быстро расселись вокруг печки, забыв о правилах приличия. Напряженные, мрачные лица…

— Чем занимаешься, Райнхарт?

Командир группы, которого можно было безошибочно определить по манере поведения, перегнулся через стол к Райнхарту, впопыхах собиравшему осколки.

— Блюдце разбилось, герр Голтайер. Жаль, конечно, уж очень оно было красивое. Мейсенский фарфор. Мой старый приятель держал там фабрику и поставлял мне довольно изысканные вещицы.

— А я еще думал, откуда у тебя такая посуда? Слишком дорогая для кафе. Я решил, что она досталась тебе от какого-нибудь поляка или еврея. Guten morgen, Fräulein[22].

Он поприветствовал Мими, но, видимо, не узнал ее.

— Кофе, Райнхарт, для всех этих джентльменов. И возьми вот это.

Голтайер протянул мятый коричневый пакет. Худощавая официантка взяла пакет, и вся компания, не мешкая, расселась за столами. Бритые головы, красные носы и трясущиеся руки. Мими отодвинулась к печке. Солдаты вели себя бесцеремонно.

— Похоже, дела твои не очень, а, Райнхарт?

Поскольку фраза прозвучала скорее как утверждение, чем как вопрос, Райнхарт пожал плечами, поднимая последний осколок блюдца.

— В Новый год всегда тихо, герр Голтайер.

— Не то что вчера вечером, да?

В словах Голтайера был намек, который заставил Райнхарта содрогнуться и привлек внимание сидящих за столом. Они приняли стойку, подобно стае собак, готовых броситься на жертву.

— На празднике всегда шумно, герр Голтайер. Некоторые гости не пошли домой из-за комендантского часа. Я решил уложить их на полу. Все же лучше, чем попасть под пули военной жандармерии.

— Очень умно, Райнхарт. Но шум, о котором я говорю, был слишком громким. Дежурные, и те слышали, что здесь творилось, и, честно говоря, были шокированы, не так ли, господа?

Господа послушно закивали.

— Я подаю напитки, герр Голтайер. Солдаты любят петь что-нибудь или просто громко кричать, особенно если выпьют лишнего. Выпускают пар, так сказать. Они заслужили немного отдыха, особенно после того, через что им довелось пройти. Ведь Новый год… И я подозреваю, что кто-то из ваших подчиненных слышал матерные слова.

Лицо Голтайера словно застыло и не изменилось даже тогда, когда официантка поставила на стол высокий кофейник. Сквозь неприятный запах кофейного заменителя прорвался аромат настоящего кофе — воспоминание о прежней мирной и счастливой жизни. На секунду кафе превратилось в изысканный салон, который посещают дамы в дорогих мехах, с сигаретами в портсигарах, но кашель одного из солдат спугнул это странное видение, и оно бесследно исчезло. Мими посмотрела на Голтайера и заметила свежий шрам возле его левого уха. Он явно нервничал, поскольку у него на лбу выступили капельки пота.

— Не играй со мной, Райнхарт. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Кто-то трусит? Кто-то позволяет себе говорить вещи, которые не понравились бы их матерям? Это война, понятно? Мне не нравится, что плетет этот сумасшедший, а фюреру тем более не понравится. Что он себе позволяет! Мы должны покинуть город до прихода Красной Армии. Это предательство, Райнхарт, чертово предательство!

Голтайер перешел на крик и так стукнул кулаком по столу, что в шкафу задребезжала посуда. Райнхарт, прижимающий к себе осколки блюдца, опустил глаза, не в силах выдержать пристальный взгляд Голтайера.

— Итак, Райнхарт, кто это был? Кто из этой банды трусов и предателей, околачивающихся в твоем кафе? Ты их будто притягиваешь, а? Назови имя, чтобы мы успели, так сказать, ампутировать ногу и не допустить гангрены. Ну?

Райнхарт начал нервно вытирать стол, стараясь не смотреть на Голтайера. Он скользнул взглядом по Мими, глаза которой были полны ужаса от осознания наступающей беды. Она понимала, что это конец, агония раненого зверя.

— Вчера здесь было полно народу, все пели и кричали. Если ваши солдаты слышали его голос на улице, значит, он был там. Я весь вечер стоял за стойкой, ну, иногда уходил в кухню. Готовить ведь особо не из чего. Вы и сами знаете, герр Голтайер.

Попытка уйти от ответа явно провалилась.

— Ну ладно, Райнхарт. Я освежу тебе память. Начнем с того, что этот подонок — твой постоянный посетитель. Кроме того, в его фамилии имеется приставка «фон». Его кузен был дружен с предателем фон Штауфенбергом. Мне продолжать? Или ты напряжешь мозги и вспомнишь, что же он говорил здесь вчера вечером? Его имя, Райнхарт. Я жду. Говори! Шевели своими жирными губами!

Словно в замедленной киносъемке, Голтайер потянулся к правому боку, расстегнул кобуру и положил на стол свой начищенный до блеска «люгер»[23]. Не отводя взгляда, офицер отпил кофе и сказал:

— Сядь.

С осколками блюдца в руках, хватая ртом воздух, Райнхарт сел на стул, наблюдая за тем, как Голтайер медленно ставит чашку на блюдце, берет пистолет и приставляет к его виску.

— Ну, Райнхарт, как его зовут? Я жду.

По лицу хозяина кафе катился градом пот, он моргал и все время сглатывал слюну.

— Ну!

Взвод курка. Наступила гробовая тишина. Было слышно лишь дыхание смерти.

— Фон Шайлд… — последний слог утонул где-то в горле.

Медленно, даже театрально, как показалось Мими, Голтайер снял палец с курка.

Все молчали.

На виске Райнхарта остался красный след от дула пистолета. Хозяин кафе смотрел куда-то вглубь бара. За стойкой всхлипывала худощавая официантка.

— Ну конечно. Как же я мог забыть. — Голтайер сплюнул прямо на скатерть и прокрутил пистолет в руке. — Хорошо, что он не понадобился. Час назад твой приятель был застрелен именно из него.

4

Франция

Мельница, пригород Монтрёй, Северная Франция, май 1945 года

Вода стала сероватой, когда первые ручейки потекли в ведро, стоявшее под сушилкой. Мокрая рубашка слегка провисла, прежде чем женщина начала натягивать ее на сушильную доску, прижимая скрипящую рукоятку. Женщина тяжело дышала, и ее бледные щеки начали краснеть от физических усилий. Ее руки, огрубевшие от каждодневной работы, контрастировали с красивой кожей лица и прекрасными золотисто-каштановыми волосами. На улице светило яркое солнце, но сквозь грязное и зарешеченное паутиной окно пробивался лишь маленький лучик, освещавший голые каменные стены комнаты, в которой, кроме чугунного ручного насоса, сушилки и ведра, ничего больше не было. На сером фоне выделялся алый шарф на плечах женщины, в тишине слышался скрип рукоятки, плеск воды в ведре и частое дыхание.

Наверху раздались шаги. Человек не шел куда-то целенаправленно, а топтался на одном месте, искал. Через минуту дверь ванной открылась и в проеме двери возник пожилой мужчина с заросшим щетиной лицом, в расстегнутой рубашке. Несколько секунд он молча смотрел на женщину.

— Ты не видела мою шляпу?

Женщина отжала ночную рубашку, повесила ее на сушилку и голосом, свидетельствовавшим о том, что она уже не первый раз отвечает на подобный вопрос и готова отвечать на него и впредь, произнесла:

— На кухонном шкафу. Рядом с цветами. Уверена, что она там.

Мужчина задумался на минуту, пытаясь, видимо, вспомнить, оставлял ли он там свою шляпу или нет. Женщина с тревогой смотрела на его поседевшие волосы и опущенные плечи.

— Куда ты собираешься, папа?

Он поднял глаза, но посмотрел сквозь нее, куда-то вдаль, туда, где светило солнце, затем кивнул, как бы давая понять, что услышал вопрос.

— Прогуляюсь. К мэрии и в кафе не пойду, обещаю.

— Хорошо.

— Сегодня чудесная погода.

— Да. Чудесная. Я собираюсь взять Филиппа и прогуляться к реке. Ты пойдешь с нами? Когда мы спускаемся к запруде, я всегда боюсь, что он туда упадет.

Мужчина смотрел на сушилку, стараясь не встречаться глазами с дочерью.

— Да, хорошо, это будет чудесно.

Стало тихо. Женщина не торопила отца с ответом. Казалось, ни он, ни она не хотели нарушать тишину, прерываемую только звуком падающих капель.

— Последние дни стоит прекрасная погода. Летняя. На улице лучше, чем здесь. — Мужчина обвел глазами ванную и махнул рукой в сторону остальных комнат. Это был жест сломленного аристократа, покорно принимающего сложившиеся обстоятельства. Усталого и подавленного.

Женщина смотрела на него с нежностью и сочувствием.

— Солнышко — это всегда радость, папа. Давай возьмем сыра и вина, устроим пикник, а потом ты подремлешь на свежем воздухе. Тебе это всегда нравилось.

Если бы отец смотрел на нее, то увидел бы, как она кусает губы, жалея о том, что сказала. Но он продолжал смотреть на ведро.

— Я всегда любил спать под лучами солнца и пить вино. Не слишком много, конечно. Я так делал? Да? За собой никогда не замечаешь. Другие видят, но не ты. Вот почему Лаборд[24] проиграл выборы, а вовсе не потому, что был коммунистом.

— Папа, он был социалистом.

— Он был коммунистом! — закричал отец, сжав кулаки. Его лицо налилось краской, глаза расширились. Женщина посмотрела на отца, потом опустила глаза, чтобы как-то смягчить его гнев.

— Конечно, я уверена, что ты прав, папа.

— Его спонсировала Москва. Все это знали. Все.

— Да, все.

— Предатель! Он сотрудничал с немцами потому, что так велел ему Сталин, когда они с Гитлером еще были друзьями. Тогда тоже был солнечный день. Ты помнишь? Была чудесная погода. Помнишь?

Мужчина внезапно сник. Дочь сделала шаг ему навстречу, взяла его за руку.

— Да, папа. Была хорошая погода.

5

Монтрёй. Пять лет назад. Лето 1940 года

В то лето стояла чудесная погода, в то лето — лето поражения. Дождевые облака, выстраивающиеся в причудливые фигуры, багряные закаты, тихие сумерки и ночи, благоухающие сладкими ароматами. О войне слышали, но не видели ее. В сводках новостей ни слова не говорили о развертывании Линии Мажино[25], о массовом исходе беженцев на юг и запад страны, о реве двигателей и белом следе от самолетов над лазурной гладью моря.

Надвигающийся апокалипсис заставил наконец заговорить французских политиков. За столиком кафе или у камина в уютной гостиной правые искали оправдания, обвиняя предателей левых, а левые винили во всем антисемитские настроения, царившие среди высшего военного руководства, которое прикрывалось консерватизмом католической церкви. Разрыв поколений и отношения между полами стали еще одной ареной боевых действий. Матери погибших молодых бойцов винили в своих бедах стариков. Ветераны Первой мировой разворачивали карты с обозначениями продвижения армии в 1918-м и, получая лишь обрывки информации, втыкали булавки по мере отхода войск на запад. К началу лета оказалось, что сердце страны оставлено на растерзание врагу. Британские воздушные силы все еще пытались оказать поддержку армии, которая уходила дальше на запад, к побережью. Внезапно появились оставшиеся в живых, голодные и небритые. На них смотрели с жалостью и сочувствием, кормили и благодарили, и они отправлялись домой.

Жители кутались в шаль, сотканную из стыда и позора. Дела на фронте становились все хуже и хуже, булавки, воткнутые в карту, уже давно никуда не перемещались. Париж оставлен, правительство переехало в Бордо. Предатели англичане бежали из Дюнкерка. Во внезапно наступившем затишье заговорило чувство вины, вины за то, что какой-то сильно выпивший джорди[26] позволил себе вольности в отношении молоденькой девушки, вины за страх, охвативший город перед угрозой оккупации, которая подступала все ближе и несла с собой ужасы Великой войны. Город пустел. Повозки, велосипеды, автомобили двинулись на юг и на запад. Семьи из четырех поколений, одинокие женщины и мужчины, избежавшие призыва, присоединились к хаосу, который возник в июне 40-го года, оставляя позади лишь тех, кто не решался отправиться в путь или не мог покинуть свои хозяйства.

Мари-Луиз Анси толкала велосипед по булыжной мостовой, когда услышала о том, что немцы вошли в город. Она закрыла двери школы и принялась рассматривать платье, на котором под мышками появились характерные мокрые пятна. Принюхиваясь к себе, Мари-Луиз увидела трех немецких солдат на велосипедах. Смеясь и переговариваясь, они ехали по улице. Один из них притормозил, снял каску и склонил голову в знак приветствия. Двое других поехали дальше, улыбнувшись девушке. «Совсем еще мальчишки», — подумала Мари-Луиз.

— Bonjour, mademoiselle. Je m'appelle Carl. Et vous?[27]

Первое, что ее удивило — это зелено-серая расцветка их формы. На фотографиях в газетах она видела солдат в серой форме с надвинутыми на лицо касками. Мари-Луиз ждала грубости и жестокости, а перед ней стояли трое мальчишек — загорелых, веселых, флиртующих с девушками. Она невольно улыбнулась и тут же, опомнившись, постаралась придать своему лицу серьезное выражение.

Мари-Луиз направилась к центру города, за ней последовал необычный эскорт на велосипедах, обгонявший ее на поворотах и посылавший ей воздушные поцелуи. Кожей ощущая взгляды жителей, спрятавшихся за закрытыми окнами домов, Мари-Луиз что есть силы крутила педали. Она резко свернула в свой двор, вбежала в открытую дверь и скрылась в темноте прихожей, откуда стала наблюдать за солдатами. Они смеялись и пили воду из фляжек, усевшись под деревьями на площади Верт. Пришли победители.

Мари-Луиз сняла туфли и тихо поднялась по лестнице на второй этаж, где, по-прежнему оставаясь невидимой, могла наблюдать за происходящим. Спустя минуту она поняла, что не одна находится в таком положении. В доме напротив мадам Акарье тоже пряталась за занавеской. Они встретились глазами и снова перевели взгляд на оккупантов, которые принялись за сосиски, не переставая смеяться и активно жестикулировать. «Сколько им лет? Восемнадцать? Девятнадцать? Не больше». Мари-Луиз вдруг почувствовала себя старой. Ей было всего двадцать шесть, но эти солдаты казались ей в тот момент самыми настоящими детьми. Тот, который хорошо говорил по-французски, сидел к ней спиной. На загорелой шее виднелась белая полоска. «Видимо, он недавно подстригся», — подумала Мари-Луиз. Самый загорелый из них расстегнул рубашку, обнажив часть мускулистой груди, и закурил. По странному совпадению эти трое уселись отдохнуть и перекусить именно там, где до войны любила проводить время местная молодежь. Мари-Луиз на цыпочках прошла по коридору к двери и постучала.

— Папа, боши[28] уже здесь.

Дверь распахнулась. Отец успел одеться. На нем была рубашка с накрахмаленным воротником и галстук.

— Где?

Мари-Луиз показала рукой на окно. Отец зашел за занавеску и посмотрел вниз, а затем вернулся к ней.

— Где остальные?

Мари-Луиз пожала плечами.

— Не знаю, наверное, уже входят в город.

В этот момент послышался рев мотора, и грузовик с шумом выскочил на холм. Отец посмотрел на Мари-Луиз, кивнул, прошел в свою комнату и вернулся в пиджаке. Жестом он велел ей следовать за ним до входной двери.

Полуденный зной встретил их на пороге, и они какое-то время стояли бок о бок, не решаясь покинуть дом. Трое молодых людей поспешно застегивали форму и надевали каски, когда на улице появился штабной автомобиль, который медленно проехал мимо. Впереди сидели офицер с водителем, а сзади — двое солдат с выставленными в открытые окна автоматами. Следом проехали два грузовика, оставляя за собой клубы едкого дыма. Отец взял Мари-Луиз за руку, и они пошли за грузовиком, из кузова которого на них смотрели дула автоматов. Тотчас же изо всех углов стали появляться жители. Некоторые вели за руку детей, некоторые остались у дверей домов, некоторые выглядывали из окон. Грузовики заглушили двигатели, и солдаты высыпали на площадь, молниеносно построившись в две шеренги. Видимо, они долго добирались — форма и ботинки были ужасно грязными. На лица падала тень от металлических касок.

Во втором ряду Мари-Луиз увидела веселого загорелого солдата, правда, теперь его лицо не выражало эмоций. Подбородок вперед, глаза навыкате — настоящий воин-завоеватель.

Молодой офицер стоял в автомобиле, одна рука на переднем стекле, другая на поясе. Мари-Луиз наблюдала за тем, как его пальцы нервно сжимаются и разжимаются. На рубашке зияли дыры от пуль. Его рыжие волосы стали мокрыми от пота. Не обращая внимания на собравшихся, офицер достал платок и, словно перекрестившись, вытер лицо. Затем подождал несколько минут, пока стихнет скрип ботинок, покашливание в строю и наступит полная тишина. Мари-Луиз почему-то думала, что он начнет кричать, но офицер спокойно заговорил короткими предложениями, давая возможность переводчику выполнять свою работу. Не содержание его речи, но сам язык показался ей грубым и резким.

— Ваш город отныне находится под юрисдикцией Германии. До последующих распоряжений вводится комендантский час с восьми часов вечера до шести утра. Имеющееся оружие сдать немедленно. В случае неподчинения расстрел на месте.

Он перевел дыхание и снова вытер лицо.

— Все рода войск подчиняются законам военного времени. Мы — солдаты, а не варвары, поэтому если вы не будете оказывать сопротивления, вам нечего бояться. Мэр города или его заместитель, сделайте шаг вперед.

Мишель Анси, не взглянув на дочь, медленно пошел через площадь. Он остановился у машины и по-военному отдал честь. Мари-Луиз никогда не видела, как он это делает, ведь когда он служил в армии, она была еще совсем ребенком. Она подумала, что он держит себя с достоинством. Переводчик что-то сказал мэру, но что именно, Мари-Луиз не расслышала. Офицер вышел из машины и отдал честь господину Анси, правда, для этого он вытянул вперед руку. Затем они пошли в здание мэрии, на которой пока еще развевался французский триколор.

Выставив караульные посты, некоторые немцы принялись засовывать голову под колонку, некоторые улеглись в тени грузовиков и поливали лица содержимым фляжек, при этом игнорируя жителей, увлечено наблюдавших за происходящим. Двое мальчишек, раздобыв где-то палку, подошли вплотную к солдату, который как раз нарезал колбасу. Немец, оскалив частично выбитые зубы, протянул им большой кусок. Мальчик с палкой потянулся вперед, а второй крепко ухватил его за руку, словно боялся, что тот упадет с какого-то воображаемого утеса. Немец размахивал куском, заставляя мальчишку наклоняться все сильнее, и вдруг резко бросил кусок прямо в его руку, вызвав хохот товарищей. Не на шутку испугавшись, мальчишки пустились наутек и остановились только под большим деревом, где смогли наконец полакомиться добычей. Группа женщин, среди которых была и Мари-Луиз, стояла в стороне, молча наблюдая за происходящим. Вдруг один из солдат поймал ее взгляд и помахал рукой. Мари-Луиз поспешно отвела глаза. Женщины смотрели на нее с удивлением и укором.

— Он и двое других обогнали меня на дороге, когда я возвращалась из школы. Он еще мальчишка. Да они все зеленые юнцы.

— Ты говорила с ними? — Адель Карпентье всегда умела задать прямой вопрос.

— Нет. Я — нет. Он говорил со мной. По-французски.

— Что же он сказал?

— Сказал, что его зовут Карл, кажется, так.

— А где остальные?

Мари-Луиз обвела глазами площадь, стараясь сделать это как можно незаметнее. Самый загорелый, держа сигарету в зубах, расчесывал мокрые волосы.

— Один возле колонки. Расчесывается. Второго я не вижу.

— А он очень даже ничего. — Жислен Пру удалось вызвать недоумение у собравшихся женщин. — А что? Я просто сказала, что он симпатичный, вот и все. Бош что, не может быть симпатичным? — И она уставилась на Адель, скрестив руки на груди, а затем, слегка понизив голос, так чтобы было слышно только стоявшим рядом, сказала: — Перестань, Адель. Отныне игнорировать бошей не удастся, ведь теперь они будут везде. И если со мной поздороваются, то я поздороваюсь в ответ. А если ты считаешь, что соблюдать правила приличия — это все равно что трахаться с ними, то пожалуйста, это твое дело. Ты как думаешь, Мари-Луиз?

— Я… Я считаю, что вежливость не является предательством. — Она с опаской взглянула на подругу, которая кипела от ярости.

— Слушайте, вот эти, вернее, такие же, как они, могли убить Жерома Мари-Луиз и моего Робера. Поэтому лично я собираюсь их игнорировать. Но если кто-то из них откроет для меня дверь, то, конечно, я скажу «спасибо». Раз уж боши пришли в наш город, то мы должны сделать все, чтобы они хорошо к нам относились. И еще, Адель, если каждую женщину, заговорившую с бошем, будут называть шлюхой другие женщины, то что тогда говорить о мужчинах? Мы все оказались в этом дерьме, поэтому давайте держаться вместе, а не вступать в перебранки на радость бошам.

Адель окинула женщин таким взглядом, что на ее понимание рассчитывать не приходилось. Остальные закивали в знак согласия. Мари-Луиз увидела, как Жислен слегка подмигивает ей, намекая на то, чтобы она шла домой. Там они останутся наедине и смогут поговорить. Сегодня была среда, а по средам служанка Бернадетт как раз уезжала навестить бабушку.

Подруги расположились в маленькой гостиной, обставленной массивной дубовой мебелью, которая словно задерживала воздух, и ни открытое окно, ни дверь не спасали от духоты. Какое-то время девушки сидели молча, попивая вино с водой, и это молчание являлось своего рода привилегией дружбы с детских лет, которая, по большей части, была дружбой полных противоположностей.

В школе Мари-Луиз была одной из лучших учениц. Она поражала учителей силой своего интеллекта, и только принадлежность к женскому полу не позволила ей поступить в Высшую нормальную школу[29]. Но это с одной стороны, а с другой, даже если бы ей представилась такая возможность, она была слишком ленива, вернее, лишена амбиций, и поэтому предпочла остаться в своем городке на севере Франции и стать учительницей в лицее. В чертах ее характера причудливо сплелись одаренность и застенчивость, интеллектуальные способности и неуверенность в себе, привязанность к Жислен и неловкость в отношениях с другими людьми.

В отличие от Мари-Луиз Жислен в детстве была самым настоящим сорванцом и, естественно, объектом преклонения для робкой подруги. Жислен вместе с мальчишками бросалась камнями и пускалась в сомнительные авантюры. И конечно же, мальчишки восхищались ею и, повзрослев, продолжали крутиться где-то рядом, тем более что Жислен научилась курить, выпивать и смеяться над их глупыми шуточками. Жислен обладала неким уникальным даром дружбы, который устранял любые преграды, в том числе и принадлежность к разным полам. Она сумела обойти острые края в отношениях с подругами, которые, сказать по правде, побаивались ее острого язычка, оставлявшего несмываемые пятна на тех, кто посмел перейти ей дорогу. В Жислен было что-то от антилопы: врожденное чувство тревоги и быстрота движений. Она вышла замуж за местного доктора — грузного человека на десять лет старше ее, который, как поговаривали в городе, был склонен к гомосексуальным связям, поскольку не интересовался женщинами до брака, да и став женатым человеком, не проявлял к противоположному полу особых симпатий. Он был страстно увлечен своей профессией, что, в общем-то, не помешало ни ему, ни его жене жить счастливо, хотя после шести лет брака дети у них так и не появились.

Девушки прислушивались к немецкой речи, доносившейся с площади, и продолжали наслаждаться вином, просматривая старые журналы, не обращая внимания на струйки пота, стекавшего по рукам и ногам. Стоявшие в углу комнаты часы, поскрипывая старыми шестеренками, пробили час. На подоконник сел черный дрозд, как бы знаменуя окончание тяжелого дня.

Мари-Луиз заговорила первой:

— Должны быть какие-то способы узнать последние новости.

— Из Бордо? Или из Виши, где Петен[30] в данный момент формирует нечто похожее на правительство? Думаю, у них нет даже телефона. Что ты хочешь сделать? Позвонить генералу Вейгану[31] и сказать: «Вы ничего не знаете о двух резервистах, служивших в подразделении в Седане?»[32] Но не забывай о бошах. Может, они, конечно, будут так добры, что позволят нам связаться с французским военным руководством, но я очень в этом сомневаюсь. Будет ужасно глупо, если нас расстреляют как шпионок.

Мари-Луиз с раздражением взглянула на подругу.

— Так что же нам теперь делать, сидеть и ждать?

Жислен швырнула журнал на стол, встала и подошла к окну. Слабый ветерок слегка колыхал ее тонкое платье.

— Мы должны были уехать, ведь так? Должны были уйти на юг. Шанталь была права: лучше иметь возможность выбора. Мы могли бы со стороны наблюдать за тем, как будут развиваться события, а теперь застряли здесь. Черт! — Она закурила, и сигаретный дым заполнил комнату.

Мари-Луиз помотала головой.

— Мы уже говорили об этом много раз. Я осталась, потому что здесь моя школа и… мой отец. А ты здесь, потому что ты хорошая медсестра, и пока нет Робера, только ты сможешь его заменить. Мы можем сокрушаться по этому поводу сколько угодно, а можем принять свое нынешнее положение и смотреть на вещи трезво. И потом, куда бы мы уехали? На другой конец Франции? Ты не думала, что по дороге с нами могло случиться все, что угодно: бомбежки, голод. Нас могли изнасиловать. Мало ли пьяных томми[33] и бошей? А что Шанталь делает сейчас, знаешь? Я тебе скажу. Как только объявят о капитуляции, она сразу же вернется, а это произойдет очень скоро, поверь мне. Куда она денется? Пойдет через Пиренеи в Испанию или поплывет в Англию на рыболовной шхуне? Сомневаюсь. Боши будут повсюду. Поэтому там, где она сейчас, ничем не лучше, и, судя по всему, немцы пришли не для того, чтобы убивать. По крайней мере, пока.

— Да, ты права. Ты всегда чертовски верно рассуждаешь. — Жислен топнула ногой и нервно прошлась по комнате. — Я просто очень зла. Ты даже не представляешь себе, как я ненавижу этих подонков! Как они посмели напасть на Францию, прийти в мой город и нацелить на меня дуло автомата? Ты хочешь сказать, что они ведут себя достойно? Но если они такие благородные, то почему бы им не убраться назад в свою Германию и не нацелить дула автоматов на кого-нибудь другого? Я знаю, я должна быть здесь, но от этого мне нисколько не легче, и твои уговоры мне не помогут, поэтому перестань.

В этот момент они услышали, как открылась передняя дверь и кто-то вошел в дом. Жислен посмотрела на подругу и скорчила гримасу. Она знала, что отец Мари-Луиз не выносит курящих женщин, хотя сам дымит как паровоз. Но Мишель Анси, казалось, не заметил сидящих в гостиной девушек и не почувствовал запаха сигаретного дыма. Он быстро направился к буфету и налил себе рюмку кальвадоса, затем прошел к окну и выглянул на улицу.

— Самодовольный человечишка. — Он повернулся к Жислен и Мари-Луиз. — Но надеюсь, не подлый. Не нацист.

— Папа, он рассказал тебе, что нас ждет?

— И да и нет. Порол всякую чушь о законах военного времени и о комендантском часе. Все время повторял: «Мы на передовой линии фронта». Я думаю, он хотел сказать, что с Францией покончено и теперь они поворачивают головы в сторону Англии, а это всего десять километров от нас. Поэтому мы на передовой. Что бы ни случилось, мы оказались на линии фронта, а это не очень-то приятно. Это означает ограничение передвижения, размещение немецких солдат в наших домах и толпы бошей в наших кафе. Я почти уверен, что нас будут грабить. А вы, девушки, пожалуйста, будьте крайне осторожны. — Он закивал головой. — Правда. Не испытывайте судьбу. Не надевайте открытую, провоцирующую одежду. Боши и так уверены, что все француженки — шлюхи.

— Почему?

Он проигнорировал вопрос Жислен и потянулся к ее пачке сигарет, даже не спросив разрешения. От ярости Жислен стиснула зубы и, избегая его взгляда, потянулась, чтобы забрать пачку и взять сигарету. Она подкурила, но демонстративно не передала спички господину Анси. Он удивленно посмотрел на нее, пожал плечами и послушно полез в карман за своими спичками.

— Как я вчера сказал, мы не должны ничего предпринимать, пока не получим указания из Бордо…

— Из Виши, — прервала его Жислен.

— …От нашего руководства, — продолжил он, не обратив внимания на ее замечание. — Думаю, скоро они заключат перемирие. Боже мой, какой позор! Трусы! — Анси покачал головой.

— Вы имеете в виду наших мужей? — Жислен перешла в атаку.

— Конечно, нет… — Он как-то неуверенно стряхнул пепел с дымящейся сигареты. — Я говорю о генералах. Как можно было потерять все за шесть недель, если мы в свое время удерживали этих проклятых бошей четыре года и все-таки выкинули их из страны? Политики, коммунисты… Чертовы трусы! Может, мы были сильнее?

— Или глупее.

Анси посмотрел на Жислен. Его лицо пылало от гнева.

— Глупее? Да что ты знаешь о войне? Что ваше поколение, выросшее в роскоши и тепле, знает о войне?

— Достаточно, чтобы понять, что победа в той войне через двадцать с лишним лет привела к другой войне. Вот что я знаю. Во главе армии генералы вашего возраста, месье, но только наше поколение способно бороться с вонючими бошами и освободить нашу родину, а вы будете продолжать ждать приказов от какого-то тщеславного старика, который возомнил, будто именно он снова спасет Францию.

Они смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью, готовые вцепиться в горло врагу. Мари-Луиз попыталась развести их в разные углы комнаты, как судья разводит боксеров во время боя.

— Папа! Жислен! Прекратите! Сейчас же. Слышите? Прекратите!

Жислен вытерла лоб рукавом своего платья, Анси отвернулся и нервно закурил.

— Да что это с вами? Почему все наши разговоры заканчиваются ссорой? Если бы кто-то слышал, что вы тут несете, то решил бы, что вам обоим безразлична судьба страны. Вы думаете только о себе. Разве кто-то из нас виноват в том, что война проиграна? Нет. Так прекратите эти глупые ссоры и займитесь лучше делом!

Жислен схватила журнал, лежащий на столе, и сделала вид, что читает. Месье Анси пытался сохранять спокойствие, но нервный тик под левым глазом выдавал его внутреннее напряжение.

Мари-Луиз продолжила:

— Итак, теперь мы можем поговорить? Папа, мы должны знать больше. Наш город станет местом их дислокации? Что будет со школой? Где мы будем доставать продукты? Они заберут у нас продовольственные запасы? Ты останешься мэром? Боши собираются брать заложников?

— Нет. Не думаю. Если только не найдется какой-нибудь идиот, который решит поиграть в героя и застрелит немецкого солдата. Какой бы договор ни заключил Петен, не думаю, что это сильно повлияет на ситуацию здесь. Немцы ввели свою юрисдикцию и свои законы военного времени. Что касается меня, то я буду просто озвучивать их приказы. Они будут сами контролировать ситуацию, пока не оккупируют Англию, а когда это произойдет, никто не знает. Может, им удастся оккупировать весь остров. Может быть, они захватят флот и пойдут войной на Алжир. А наш город станет всего лишь курортной зоной, где они будут проводить свой отпуск.

Анси встал и подошел к окну. В это время на улице появился грузовик, двигатель которого ревел так, что продолжать разговор было невозможно. Когда шум затих, Анси повернулся к девушкам:

— Я благодарен вам за то, что вы остались. Я знаю, вы хотели уехать, но надеюсь, вы понимаете, почему я попросил вас остаться. Однако нам следует соблюдать осторожность.

Затем он склонил голову, прощаясь, и вышел из комнаты. Девушки слушали, как его шаги затихают на втором этаже. «Ничего нового, — думала Мари-Луиз. — Как всегда высокомерный, доводящий до исступления, обезоруживающий, равнодушный, но при этом вызывающий восхищение. Как все это может уживаться в одном человеке?» Она понимала, что Жислен видит только его негативные стороны, его пренебрежение к мнению других людей, грубость и надменность. Но именно благодаря этим качествам ее отец стал мэром и состоятельным человеком. Состоятельным, конечно, по меркам их маленького городка. Он сумел открыть свой текстильный бизнес, и это несмотря на экономический кризис последних десяти лет. О его мужестве ходили легенды. Во время Первой мировой войны Анси был награжден Военным крестом[34]. В повседневной жизни он не только умело справлялся с проблемами на фабрике, но и достойно пережил смерть жены, которая являлась своеобразным буфером между суровостью его характера и ранимостью Мари-Луиз. Девушка чувствовала, что отец оскорблен своим нынешним положением. Раньше он отдавал приказы, а теперь ему придется выполнять требования немцев. Мари-Луиз попыталась объяснить все это своей подруге.

— Папа оказался в тяжелой ситуации. Постарайся понять его.

Гнев все еще бушевал в груди Жислен.

— В какой, черт возьми, тяжелой ситуации? Если он патриот своей страны, то почему не подаст в отставку и не предоставит бошам возможность отдавать приказы напрямую? Тогда бы все понимали, что это они действуют так или этак, а не мы сотрудничаем с ними.

— Ты же знаешь, что все не так просто. Кто-то должен отстаивать наши интересы. Не забывай, мы на территории военных действий. Боши ведь могут поступить иначе и выслать нас в Германию, например. Жизнь должна продолжаться, и поэтому нам придется вступать с ними в диалог и заключить некий modus vivendi[35]. Ты же понимаешь, что моему отцу это не нравится. Он презирает себя и свое положение. Признайся, ты просто ненавидишь его и не хочешь замечать очевидного. Пожалуйста, Жислен, ради меня, постарайся видеть в нем лучшее, а не худшее. Я понимаю, тяжелый характер — его главный недостаток, но, поверь, есть и другая сторона медали. — Мари-Луиз пододвинулась к Жислен и взяла ее за руку. — Пожалуйста!

— Я постараюсь. Хотя это будет нелегко.

6

Монтрёй. Четыре месяца спустя. Октябрь 1940 года

Мари-Луиз уловила его запах, как только он переступил порог. К легкому аромату отцовского одеколона добавился новый приятный мужской запах сигар и туалетного мыла. Она осторожно приоткрыла дверь в прихожую. Никого. Мари-Луиз прошла в кухню. Вверх по лестнице. Теплее. В гостевой спальне Мари-Луиз услышала шаги, тяжело переступающие по деревянному полу, щелчок замка на чемодане и скрип открываемого ящика. «Где же он?»

Мари-Луиз прошла в спальню, закрыла дверь и решила проверить несколько сочинений, чтобы затем встретиться с незнакомцем на своих условиях. Она попыталась сосредоточиться, но шаги в соседней комнате приводили в движение письменный стол, напоминая ей о присутствии чужеземца в доме.

Позавчера все жители узнали, что военных расквартируют по домам, причем кого куда, неизвестно. Дом Анси стал первым. «Интересно, какой он из себя?» Офицер воздушных сил — это все, что знала Мари-Луиз. Присутствие немцев в городе стало чем-то обыденным, люди приспособились к новой жизни, ведь человек способен адаптироваться к самым, казалось бы, критическим ситуациям. Тревога первых дней оккупации развеялась. Черно-серая униформа, громкие лающие голоса, топот ботинок и бравые песни уже ни у кого не вызывали удивления, словно так было всегда. Жители, стоящие в очереди за хлебом, не оборачивались даже тогда, когда оккупанты маршировали по главной площади или курили, сбиваясь в группы и провожая глазами проходящую мимо девушку.

Иногда небо разрезал рев самолетов, возвращающихся в аэропорт Ле Туке[36] после бомбардировок Лондона и городов на южном побережье Англии. Время от времени горящие бомбардировщики «хейнкель»[37], похожие на подбитых птиц, пытались дотянуть до аэродрома. Однажды один из них упал прямо у стен города, выбросив в небо столб огня. Его обгоревший остов так и лежал на окраине, вызывая любопытство местных детишек.

Постепенно таяли продовольственные запасы. Приближалась зима, и всем стало понятно, что время для вторжения упущено и война не окончится так быстро, как предполагали. Комендантский час и ограничение передвижений отрицательно сказывались на настроении местного населения.

Поэтому приказ о расквартировании военных внес некое разнообразие в безрадостную жизнь городка. Мари-Луиз не понимала, как следует себя вести, как жить под одной крышей с человеком, который является ее врагом. Она решила поговорить с отцом.

— Будь вежливой. Bonjour, bonsoir[38]. Пожалуйста, спасибо. Не более. На последнем заседании мы решили, что полное бойкотирование сделает нашу жизнь поистине невыносимой. Но никаких разговоров. И, пожалуйста, проследи, чтобы Бернадетт готовила им кофе по утрам и не забывала запирать буфет с выпивкой. Пусть пьют свой мерзкий шнапс, но я не позволю им притронуться к коллекционным бутылкам.

Шаги затихли. Мари-Луиз на цыпочках подошла к двери и приложила ухо. Соседняя дверь открылась, и послышалась песня, которую напевали вполголоса. Незваный гость спустился по лестнице и прошел в гостиную, закрыв за собой дверь.

Мари-Луиз оглядела спальню в поисках предмета, который послужил бы предлогом пойти в кухню. К счастью, на комоде стоял кувшин и тазик для умывания. Мари-Луиз посмотрела в зеркало — она выглядела как настоящая школьная учительница с зачесанными назад волосами, в серой юбке и кардигане. Девушка попыталась придать лицу равнодушное выражение, но, ухватив тазик и кувшин, забыла о своем намерении и с сосредоточенным видом зашагала вниз.

Перед тем как войти в гостиную, Мари-Луиз переложила тазик в другую руку, чтобы повернуть дверную ручку, но тут дверь распахнулась, едва не сбив ее с ног. Девушка сделала робкий шаг вперед и уткнулась носом в серую военную форму. Вытянутая рука удерживала ее за плечо. Мари-Луиз отступила назад и только тогда смогла разглядеть, кто стоит перед ней, да еще и смеется.

— Pardon monsieur[39].

Мари-Луиз не смогла удержать таз с кувшином, и они с грохотом упали на пол.

— Pardon? Это я должен извиниться, мадам. Пожалуйста, разрешите мне.

Он поднял таз и кувшин.

— В кухню?

— Да, спасибо.

Почувствовав себя обезоруженной и смущенной, Мари-Луиз закрыла лицо руками и сквозь пальцы наблюдала за тем, как немец идет в кухню и ставит на стол тазик и кувшин. Он был на голову выше ее, довольно приятной наружности, нельзя сказать что красивый, но симпатичный, с милой улыбкой на лице. «С ним будет нетрудно вести себя вежливо», — подумала Мари-Луиз. Квартирант подошел к ней, остановился в двух шагах и склонил голову, звонко щелкнув каблуками.

— Лейтенант Коль, военно-воздушные силы, к вашим услугам, мадам. Я прекрасно осознаю, что мне не рады в вашем доме, но хочу, чтобы вы поняли: я сам заложник обстоятельств. Если я могу сделать что-то, что облегчит ваше положение, то я готов. Я могу платить часть жалованья служанке или приносить продукты. Я, конечно, понимаю, что вам нельзя разговаривать с врагом, поэтому постараюсь не докучать вам и вашему мужу. Только необходимые вопросы.

Мари-Луиз вдруг поняла, что немец говорит на прекрасном французском, и если бы не форма, она решила бы, что он родом из Эльзаса[40]. По его манере разговора можно было догадаться, что официальный стиль беседы ему несвойствен.

— Я также должен предупредить вас, что у меня в основном ночные вылеты, поэтому мне придется находиться в доме в течение дня. Я буду отсыпаться и не потревожу вас. Кроме того, здесь поселится еще один мой соотечественник, у которого будет совершенно другой график. Мне очень жаль, но, похоже, вам придется мириться с нашим круглосуточным пребыванием.

Немец улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря, что изменить ситуацию не в его власти.

— Да, я понимаю. — Мари-Луиз вдруг обнаружила, что не может смотреть лейтенанту прямо в глаза, поэтому попыталась сосредоточиться на акварели, которая висела на стене. — Моего мужа сейчас нет… Он попал в плен… Но вы сможете познакомиться с моим отцом. Он мэр города. Служанку зовут Бернадетт. Она позаботится о том, чтобы вы получали все необходимое. Благодарю вас за ваше любезное предложение, но мой отец вряд ли его примет. Что касается меня, то я учительница, и большую часть дня меня нет дома, так что, надеюсь, мы не будем друг другу докучать.

Наступило минутное замешательство. Лейтенант продолжал улыбаться. Мари-Луиз смотрела сквозь оконное стекло на серое, затянутое тучами осеннее небо. Часы громко тикали, словно отсчитывали время между словами.

— Я не буду вас больше задерживать, мадам.

Ни один из них не пошевельнулся.

— У меня есть просьба. Я видел, у вас есть пианино, а я очень люблю играть. Ничего серьезного, поверьте, просто в молодости немного играл джаз. Я не буду вам мешать и стану садиться за инструмент, только когда вас не будет дома.

Мари-Луиз обернулась. Волосы немца были гладко уложены с помощью специального масла, на подбородке — ямочка и небольшая щетина. Сколько же ему лет? Трудно сказать. Но была в нем какая-то притягательная открытость, видимо, женским вниманием он обделен не был.

— Конечно. Только клавиша ре-диез не звучит, и пианино слегка расстроено. Настройщика убили прошлым летом. Мы с отцом нечасто проводим время в гостиной. В основном мы обедаем вместе, а потом расходимся по своим комнатам.

— Благодарю вас. Я вам очень признателен. И еще раз хочу повторить, что сделаю все возможное, чтобы не мешать вам, не доставлять лишних хлопот. Я прекрасно понимаю всю сложность сложившейся ситуации. Au revoir[41], мадам.

Лейтенант поклонился и направился в свою комнату, оставив Мари-Луиз наедине с тиканьем часов и слабым отблеском единственной лампы.

Прошло два дня. Завтрак, как обычно, проходил в полном молчании, и лишь шуршание «Фигаро»[42] двухдневной давности и глубокий кашель Мишеля Анси, легкие которого, измученные курением, остро реагировали на осеннюю сырость, нарушали поистине гробовую тишину. Они все еще пили кофе, причем Мари-Луиз так и не узнала, откуда отец принес целый пакет волшебных зерен.

В этот момент открылась входная дверь и на лестнице послышались шаги, которые затихли на мгновение и вновь прозвучали прямо над ними.

— Что ты о нем думаешь? — Отец вопросительно посмотрел на Мари-Луиз.

— Мне он кажется очень порядочным. — Мари-Луиз взглянула на потолок. — Он попросил разрешения играть на пианино. Надеюсь, ты не будешь возражать. Я ему разрешила. Он обещал, что будет делать это, когда нас нет дома.

— Я не возражаю. Ведь могло быть хуже, гораздо хуже. Кстати, меня он тоже просил об этом, а я повел себя не очень вежливо, ответив, что он может заниматься всем, чем считает нужным. Возможно, ты права, он мог и не спрашивать нашего разрешения. Он образован и хорошо говорит по-французски. Нам придется находиться с ним в одном доме, по крайней мере, пока Англия не сдастся. Думаю, это произойдет довольно скоро. Боши просто заморят их голодом. Их подлодки уже перебазировались в Атлантический океан. Негодяи!

— Кто?

— И немцы, и англичане. Они стоят друг друга. Как могли эти так называемые союзники открыть огонь по нашей флотилии? Я плохо отношусь к немцам, сейчас еще хуже, чем раньше, но следует признать очевидный факт: они выиграли эту войну, и теперь Петен просто обязан заключить с ними самую выгодную для нас сделку и вернуть домой Жерома и всех остальных. Чем скорее, тем лучше. Я так думаю, да и не только я.

Мари-Луиз не ответила. Она встала, чтобы собрать тарелки. Отец поднял глаза.

— А каково твое мнение, дорогая? Скажи. Мне интересно.

Мари-Луиз еще раз заглянула в его глаза — в них не было ни тени неискренности.

— Правда, я хочу знать. Мне известно мнение людей моего поколения. Но что думаешь ты и твои друзья?

Мари-Луиз села. Она не смогла скрыть удивление.

— Я не знаю. Правда, не знаю. Конечно, я хочу, чтобы Жером и все остальные вернулись домой. И, похоже, ты прав: боши выиграли эту войну. Англичане уже не смогут переломить ход событий. Я могу понять, почему ты и люди твоего поколения так не хотят вступать в союз с англичанами, но если это единственный способ выгнать бошей с нашей территории, то почему бы им не воспользоваться? Вот что я думаю. Жислен со мной согласна. Она готова убивать бошей прямо здесь и прямо сейчас.

Мишель Анси несколько минут внимательно смотрел на дочь.

— Но мы должны взглянуть в глаза реальности. Половина Франции оккупирована, наша армия находится на территории Германии, и пока наши солдаты не вернутся, мы ничего не сможем сделать. Поэтому главнокомандующий нуждается в нашей поддержке. Мы должны защищать себя сами. А если эта девчонка думает, что она подорвет парочку немцев где-то в кафе и таким образом изменит ситуацию, то, значит, она глупее, чем я ожидал.

Мари-Луиз почувствовала, как в глубине ее души нарастает гнев. Приближалась обычная семейная сцена. Конфликт раскачивался, как маятник, взад-вперед, но никогда не находил разрешения. Мари-Луиз вскочила, пытаясь погасить ярость, закипавшую внутри. Отец углубился в чтение газеты, делая вид, что не слышит звона посуды. «Почему он так обращается со мной? Почему не находит общего языка с Жислен? Никто не может этого объяснить. Неужели он не слышал, о чем я говорила?» Мари-Луиз порой казалось, что отец игнорирует ее, а потом иногда выдает ее мысли за свои, правда, хитро подмигивая, но чаще все же не признает ее правоту. Один раз она слышала, как отец хвалил ее интеллектуальные способности и хвастался перед друзьями, но в реальной жизни он не удосуживался даже поговорить с ней на равных.

Девушка сухо попрощалась и вышла из кухни, заметив, что отец лишь помахал рукой, не оторвавшись от чтения газеты.

Мари-Луиз вывела велосипед на пустынную улицу. Сегодня суббота и у нее выходной. Там, внизу, на главной площади, залитой осенним солнцем и заполненной торговыми лотками и тележками, гудела жизнь. Лошади жевали овес, изредка потряхивая гривой. Тележки с грязными овощами, яйцами и грибами приютились между лотками, где торговали ножами, корзинами и инструментарием для полевых работ. Мужчины и женщины, в основном женщины, буквально сошедшие с полотен Милле[43] и Курбе[44], шумели и торговались с подошедшими покупателями. Дети, среди которых было много учеников Мари-Луиз, играли возле колонки и, завидев учительницу, принялись весело размахивать руками. Один из игравших подбежал к ней и протянул ей надкушенное яблоко. В воздухе пахло конским навозом, мочой, нестиранной одеждой, козьим сыром, гнилыми овощами. Двое немцев, которые, очевидно, были в увольнении, пробирались сквозь толчею; их серо-зеленая форма с черными и белыми полосками отчетливо выделялась на фоне безликой толпы.

Мари-Луиз ускорила темп. Она почувствовала, что ее заметили. Старый грузовик, изрыгая черные клубы дыма, перегородил улицу. Крестьяне и торговцы, вынужденные остановиться, громко бранились. Дождавшись, когда улица опустеет, Мари-Луиз села на велосипед и поехала дальше, оставляя позади себя гудящую как пчелиный улей площадь.

Жислен жила в пригороде. На первом этаже ее дома находился медицинский кабинет. Обычно в выходные здесь можно было встретить много посетителей, а также животных. По рассказам Жислен, ей пришлось лечить куриц, свинью, теленка и громкоголосых гусей, не говоря уже о людях с очень специфической внешностью. Сегодня было непривычно тихо и пахло дезинфицирующим средством. Мари-Луиз поднялась на второй этаж. Жислен в домашнем халате выглянула из кухни и радостно поприветствовала подругу:

— Проходи! Я как раз сварила кофе. Здесь Жак и Стефан.

Мари-Луиз обменялась дружескими поцелуями с двумя мужчинами, которых знала с раннего детства, но которые были скорее приятелями Жислен. Мари-Луиз заметила, что они многозначительно переглянулись. Их глаза выражали нечто большее, нежели мужскую солидарность. На столе лежали книги, тут же стояли чашки с кофе и пепельница. Мари-Луиз закурила и с удовлетворением отметила, что у нее в доме гораздо чище.

Когда Жислен была рядом, Мари-Луиз ничего не боялась — ни разговаривать на политические темы, ни слушать запрещенную музыку, что сопровождалось неумеренными возлияниями, а иногда и жестокими стычками. Если муж Жислен пользовался всеобщим уважением, то сама она была крепким орешком для местных жителей, а особенно для их жен, чей провинциальный консерватизм вызывал лишь насмешки со стороны ее друзей, склонявшихся к левым взглядам. Среди них не было ярых сторонников коммунизма, но принципиальность их позиции поражала Мари-Луиз, которая любила бывать у Жислен, наблюдать за жаркими дебатами и при этом не оборачиваться назад, чтобы увидеть недовольное лицо отца. Однако ее природная застенчивость была неправильно расценена по обе стороны баррикад. С одной стороны ее обвиняли в дурном влиянии на подрастающее поколение, с другой считали сторонницей Петена.

Сначала заговорили о черном рынке, о новостях, вернее, об их отсутствии со стороны левых, о нарастающем недовольстве среди горожан. Вопрос о пленных оказался самым болезненным, ведь не было семьи, которой не коснулась бы эта беда. Перемирие, подписанное в июле в том же железнодорожном вагоне, что и Первое компьенское перемирие 1918 года[45], привело к ослаблению боевых действий, но не положило конец войне. Франция разделилась на две части — оккупированную немцами, служащую плацдармом для завоевания Англии и ту, которая находилась под предводительством маршала Петена и его сторонников, расположившихся в курортном городе Виши[46]. Маршал пользовался практически непререкаемым авторитетом у ветеранов Первой мировой, консерваторов и высшего духовенства католической церкви. Остальные же готовы были отдать ему свои голоса, если бы, во-первых, он добился освобождения пленных и, во-вторых, подписал соглашение о выводе немецких войск с территории Франции. Но ничего подобного не происходило.

— Старик выжил из ума, — с насмешкой сказал Жак. — Он просто марионетка в руках Лаваля[47], который дергает за нужные веревочки. Неудивительно, что немцы открыто насмехаются над ним, как и мы все.

— Если бы он действительно выжил из ума, — сказал Стефан, — это было бы лучше. Он гораздо опаснее, чем может показаться. Посмотрите, это же тщеславный старик, который пытается свалить вину на каждого, кто не поддерживал всеобщую воинскую повинность и принятые им военные законы. Он наивно полагает, что его авторитета будет достаточно, чтобы заставить немцев считаться с ним. Стать посмешищем — это страшнее, чем стать идиотом.

— Что же, по-твоему, мы должны делать?

Мари-Луиз просто хотела узнать поподробнее, что имел в виду Стефан, но почему-то ее вопрос прозвучал как вызов, который заставил обоих мужчин еще раз переглянуться, на этот раз с нескрываемым раздражением.

— Мне кажется, Мари-Луиз хотела спросить, есть ли альтернатива. — Жислен нагнулась над столом и стряхнула пепел, внимательно вглядываясь в лица друзей. — Чем сидеть и наблюдать, как боши расхаживают по нашему городу, может, стоит что-нибудь предпринять? Я права?

Жак и Стефан опять переглянулись. Они явно были раздражены, но некая магическая сила заставляла их повиноваться Жислен.

— Послушайте, Мари-Луиз — моя давняя подруга и не придерживается взглядов своего отца, если вы это имеете в виду. К тому же она очень рассудительна, чего иногда не хватает многим из тех, кого я знаю.

Стефан кивнул.

— Так что мы можем сделать? — Жислен разогнула один палец. — Можем ничего не предпринимать, как поступали с начала лета. Вы двое избежали призыва и остались здесь, чтобы дождаться прихода бошей, а могли бы продвигаться на запад. Тогда у нас были бы хоть какие-то шансы. — Она разогнула второй палец. — Мы могли бы найти нужных людей, правда, не совсем понятно где, но которые помогли бы нам переправиться в Англию и присоединиться к генералу де Голлю[48]. Он, конечно, похож на сумасшедшего, но, по крайней мере, не лижет зад этим проклятым бошам. Или, — она разогнула третий палец, — мы могли бы сами предпринять что-нибудь и заставить немцев убраться домой к своим любимым жареным сосискам и кислой капусте… — Жислен обвела глазами кухню, гордо демонстрируя три изящных пальца. — Я ничего не пропустила, Мари-Луиз?

В ее глазах читался вызов, вызов робости и осторожности Мари-Луиз, которая всем естеством ощущала важность момента. В эту минуту их детская дружба проходила проверку на прочность, ведь от ее ответа зависела их с Жислен дальнейшая судьба, но Мари-Луиз молчала. Мужчины сочли ее замешательство за ответ.

— Есть, конечно, еще варианты… Например, дождаться, сможет ли Петен вернуть домой пленных. — Мари-Луиз показалось, что она говорит голосом своего отца.

Жислен взяла еще одну сигарету, не спуская глаз с подруги.

— Но если этого не произойдет до следующей весны, то, возможно, нам придется подумать об альтернативных вариантах. Не знаю. Я должна хорошенько все взвесить. Следует учесть все обстоятельства, в том числе и захват заложников.

Мари-Луиз подняла глаза, словно ища поддержки. Подруга смотрела прямо на нее.

— Согласна, — сказала Жислен. — Мы должны все учесть, должны подумать о том, как изменится ситуация, если мы что-либо предпримем. Хотя я уверена, мы и так хорошо все знаем. Это война, а на войне людей убивают. Разница лишь в том, что вместо молодых солдат жертвами могут стать высокопоставленные особы, женщины или даже дети. Так происходит всегда, когда военные действия перемещаются в города или боши начинают бомбить крупные промышленные центры. Посмотрите на Роттердам или Лондон. Поэтому если немцы ответят репрессиями, результат будет таким же. Это война. Вопрос заключается в следующем: стоит предпринимать определенные действия или нет? Я права?

Мари-Луиз почувствовала, что все смотрят на нее.

— Но какое у нас оружие? Фермерский дробовик? У моего отца есть пистолет, но нам понадобится гораздо больше оружия. И взрывчатка, наконец. Где мы все это возьмем?

— Мы можем достать.

— Но как мы будем использовать оружие? Стефан — нотариус, Жак — механик. Кто нас будет обучать?

— Мы знаем кое-кого, кто сможет нам помочь.

Мари-Луиз почувствовала, что круг сужается.

— Все, что мы хотим знать, милая, это будешь ли ты нам помогать. Правда, мне пока неизвестно как. Конечно, тебе придется нелегко — из-за твоего отца. Но его связи среди бошей нам пригодятся. Возможно, тебе придется стать шпионкой. В общем, тебе, мне и остальным девушкам, которые примут решение нам помогать, иногда нужно будет использовать любые средства, чтобы войти в доверие к бошам. Не переживай, трахаться с ними не придется, а то такие коровы, как Адель Карпентье, не погнушаются тыкать в нас пальцем и распускать сплетни. Нам это ни к чему.

Мари-Луиз хотела отпить кофе, но ее руки так дрожали, что пришлось поставить чашку на стол. Чтобы как-то успокоиться, девушка скрестила руки на груди. Стены комнаты вдруг сузились. Мысли путались, перескакивая с одного неясного образа на другой.

— Дорогая, тебе не нужно отвечать прямо сейчас. — Жислен положила руку ей на плечо. — Я понимаю, многое поставлено на кон.

Мари-Луиз кивнула и подняла глаза. Стефан и Жак пристально смотрели на нее. «О чем они думают? Что это, скептицизм? Сострадание или враждебность?» Ответа не было. Почувствовав, что больше не может оставаться в комнате, Мари-Луиз встала. Ни досужие сплетни, ни общие темы не могли сгладить напряженность, которая повисла в воздухе.

Мари-Луиз сделала шаг и задела чашку, стоявшую на столе. Никто и не подумал вытереть расплескавшийся кофе. Мари-Луиз затолкала пачку сигарет в сумку и на мгновение отвернулась, зажав рот рукой.

— Я подумаю… До свидания.

Поцеловав подругу, Мари-Луиз помахала Жаку и Стефану и вышла из комнаты. Жислен стояла на лестничной площадке, наблюдая за тем, как она спускается по лестнице. Мари-Луиз взялась за ручку двери и повернулась. Взгляды подруг встретились.

— Прости.

Мари-Луиз кивнула и закрыла за собой дверь. В приемном покое все еще пахло дезинфицирующим средством.

Выйдя на улицу, Мари-Луиз вдохнула свежий осенний воздух и уселась на ступеньки, чтобы попытаться привести в порядок хаотично проносившиеся в голове мысли. На улице было тихо. Она взяла сигарету и закрыла глаза, подставив лицо прощальным лучам осеннего солнца. Оставшиеся листья трепетали на ветру. До нее донеслись слова Стефана:

— Никогда. И не надейся. Она — дочь своего отца.

* * *

Через две недели наступила зима, которая принесла с собой холод и сырость.

Мари-Луиз вышла из школы, неся в руках сумку с экзаменационными работами. Моросил дождь, оставляя на поверхности луж крупные пузыри.

Подходя к дому, Мари-Луиз услышала доносившиеся из-за закрытых дверей звуки пианино.

Она сняла пальто и заслушалась музыкой, которая словно возвращала ее в накуренное кафе, откуда то и дело доносился звон бокалов. Мари-Луиз была в замешательстве. Одна ее рука уже лежала на перилах лестницы, но дверь в гостиную манила и звала.

Мари-Луиз тихонько вошла и остановилась у стены, наблюдая за умелыми пальцами, перебиравшими старые клавиши и постоянно натыкавшимися на незвучащую ре-диез. Она решила, что следует сообщить о своем присутствии, и слегка покашляла. Лейтенант вздрогнул и резко повернулся на стуле, уставившись на Мари-Луиз в полном изумлении. Но через секунду он пришел в себя и раскатисто засмеялся.

Девушка обнаружила, что такое положение вещей начинает ее раздражать. Почему он все время смеется над ней? И хотя она прекрасно знала ответ, тем не менее продолжала обижаться. Лейтенант встал и обнял ее за плечи, словно боялся, что она упадет.

— Мадам! Я снова вынужден просить прощения за то, что обидел вас. Пожалуйста, не обижайтесь! Просто вы очень забавно выглядели, правда.

Не в силах больше сдерживаться, Мари-Луиз тоже рассмеялась.

— Проходите, садитесь!

Взяв ее под руку, лейтенант помог ей сесть, а сам расположился напротив, достал из кармана чистый платок и протянул его хозяйке дома. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Внезапно Мари-Луиз вскочила и бросилась задергивать шторы, чтобы прохожие случайно не увидели их вдвоем. Обернувшись, она сказала:

— Думаю, мне следует рассказать о себе. Мое полное имя Мари-Луиз Анси. Анси — это моя девичья фамилия, и, наверное, будет лучше, если на людях вы будете называть меня «мадам».

— Как скажете, мадам. Меня зовут Адам, и вы можете называть меня как пожелаете. «Чертов бош» тоже сойдет. Да, кстати, ни вашей служанки, ни вашего отца нет дома.

Мари-Луиз было прекрасно известно, что сегодня у Бернадетт выходной, а отец никогда не приходит раньше семи.

— Я знаю. Вы сегодня улетаете?

— Нет, не получится. Погода диктует свои правила, и на ближайшие три дня прогноз не самый благоприятный, поэтому я буду дома. — Лейтенант попытался изобразить с помощью пальцев кавычки, давая понять, что его настоящий дом не здесь. — Надеюсь, я не буду вам сильно мешать. Обещаю, что не стану утомлять вас игрой на пианино, особенно если кто-то из вас будет дома.

— Нет, нет, что вы! Мне нравится, как вы играете. С тех пор как умерла мама, никто не притрагивался к инструменту. Благодаря вам атмосфера в доме стала другой. Отцу, конечно, это будет напоминать о боли, которую он испытал, но… — Мари-Луиз пожала плечами.

— Мне очень жаль… Когда умерла ваша мама?

— Четыре года назад. Рак.

— А я, можно сказать, счастливчик: мои родители живы. Хотя у меня есть своеобразная теория: мы становимся собой только после того, как уходят наши родители.

Слова Адама шокировали Мари-Луиз. Очевидно, она как-то выдала свое удивление, потому что он снова заговорил:

— Я не хочу сказать, что не люблю своих родителей. Я мало знаю вашего отца. Мой же отец, как бы поточнее выразиться, имеет по любому вопросу свое непререкаемое мнение. А поскольку я не разделяю его идей, то не имею права спорить с ним, переубеждать. Это означает, что мне приходится поступаться собственными интересами, лишь бы сделать его счастливым. Слишком сложно?

— Да, запутанная теория. Но мне кажется, я догадываюсь, что вы имели в виду. Мой отец тоже властный человек. Да, пожалуй, я соглашусь с вами, потому что даже моей маме приходилось уступать ему.

Наступила пауза. В тишине было слышно тиканье часов.

— Вы позволите мне закурить? — спросила Мари-Луиз.

— Конечно. Вам будет одиноко в этом большом доме, если вы не закурите.

Его замечание, словно игла, больно укололо ее. «Он — немец, враг, а не гость. Что он себе позволяет?» И снова тучи, недавно вроде бы рассеявшиеся, набежали на чистый горизонт. Адам помог ей подкурить и, слегка наклонившись вперед, сказал:

— Спасибо, что разговариваете со мной. Для меня это очень важно. Я по сути своей невоенный человек. Вся эта жизнь в бараках и болтовня о девушках и спорте не для меня.

— А что для вас?

Он на минуту задумался.

— Книги. Музыка. Я бы еще добавил — путешествия, но сейчас это не так просто, потому что то, чем я занимаюсь в данный момент, я бы не стал расценивать как возможность увидеть мир. Нет, я не это имел в виду.

Веселость и ребячество внезапно исчезли.

— Вы летаете на бомбардировщиках?

— Если я скажу «да», то не раскрою военную тайну, ведь так? Одно утешает: это происходит ночью. Моя эскадрилья, вылетевшая в небо Лондона ранним утром, была полностью уничтожена. У наших было полчаса. Англичане от них ничего не оставили. Я в то время проходил курс обучения и, к счастью, не участвовал в бою. Но, признаюсь, летать ночью не так уж весело, особенно сейчас, когда погода ухудшилась. — Он замолчал. — Я не думаю, что в сложившихся обстоятельствах вы сочувствуете им или мне. Ведь вы на стороне тех, кого бомбят, да?

— Это война.

Адам задумался.

— Да. Это война. И этими словами мы пытаемся оправдать многие деяния. Ваш муж в лагере, я сбрасываю бомбы на женщин и детей, живу в вашем доме, хотя меня никто сюда не приглашал. Древние говорили: «Deus vult» — так хочет Бог, словно никто из нас не несет ответственности за собственные поступки. Не уверен, что это правильный путь. Это все не по мне. Видите, я не солдат. Солдаты должны проще смотреть на вещи.

Адам отвернулся и опустил глаза, глядя на клавиши инструмента. Мари-Луиз попыталась угадать его возраст. «Младше меня, но ненамного». В нем было что-то, что напоминало ее пропавшего мужа, который тоже пытался бороться с проявлениями несправедливости и глупости.

— Вы прекрасно говорите по-французски.

— Благодарю. Я вырос в Рейнской области — это довольно интересная с исторической точки зрения местность. Вы, французы, провели там немало времени. Моя мать наполовину француженка. А вы?

— Я родилась здесь. Я единственный ребенок в семье. Вышла замуж за местного парня. Работаю учительницей. Вот и все. — Мари-Луиз показала на сумку с работами учеников. — Я люблю свою профессию, но, к сожалению, дети фермеров с рождения имеют конкретные цели. Они хотят создать крепкую семью и обзавестись большим хозяйством, а образование их не очень интересует. Иногда, конечно, попадаются светлые головы. Один мой ученик в прошлом году поступил в Сорбонну, второй два года назад — в Высшую нормальную школу. Это лучше, чем погибнуть или сгнить в одном из концлагерей. Вы солдат регулярной армии?

— Я? Что вы! Нет. Я — студент. Я уже почти дописал докторскую диссертацию, посвященную богословским трактовкам, существовавшим в Византийской православной церкви шестого века. Для военного руководства Германии моя работа, безусловно, не представляла ценности. Интересно, почему? Ну, в общем, я решил пойти в армию добровольцем, а не ждать призыва. Не люблю ходить пешком, поэтому выбрал небо. Я думал, что пилот — это романтическая профессия, а оказался в бомбардировщике. Неверное решение с моей стороны. Ни одна другая часть военной машины Германии не уничтожает столько живого, как мы, летчики. Вот как бывает, когда хочешь выглядеть умнее. — Адам помолчал. — Знаю, это может показаться бестактным, но вы не получали весточки от мужа? Он ранен?

— Нет. Он попал в плен недалеко от Седана в первые дни вторжения. Судя по тому, что мне известно, ему еще повезло. Они находились в самом эпицентре, и половина солдат погибла или была ранена. Мой муж и его друг Робер, супруг моей подруги Жислен, попали в окружение и сдались. Они находятся в лагере где-то под Дармштадтом, голодные и измученные, но, по крайней мере, живые. Думаю, ему там очень тяжело. Единственное, что его спасает, — это книги, он очень любит читать. Сейчас я получила возможность отправлять ему книги.

Мари-Луиз смотрела на черно-белые клавиши пианино, задумчиво перебирая свои длинные волосы, и было видно, что воспоминания уносили ее все дальше отсюда. Адам украдкой взглянул на нее. Ее природная красота словно сошла с полотен художников эпохи Возрождения. Раньше, в мирное время, мысли, проносившиеся в голове Мари-Луиз, отчетливо отражались у нее на лице. Она по-детски кривила губы и морщила лоб. Улыбка долго не задерживалась у нее на губах. Многие друзья расценивали это как неискренность, а она просто пыталась удержать в памяти поток идей. Адам интуитивно уловил в ней внутреннюю наполненность и красоту. На какие-то доли секунды ему показалось, что перед ним мадонна Рафаэля.

— Мадам… Мари-Луиз, могу я к вам так обращаться? Вы должны быть осторожны. Никто не должен видеть, что вы говорите со мной. Я всегда готов выказывать вам уважение и внимание, но, поверьте, я ничего не жду в ответ. Однако если вдруг позволят обстоятельства и мы сможем время от времени обсуждать темы, не связанные с войной, например, литературу или живопись, то приближающаяся зима не будет такой уж невыносимой. Если вы боитесь, что кто-то это услышит или увидит, вы всегда сможете сказать, что говорили со мной о бытовых проблемах. Вы можете даже рассердиться на меня в этот момент. Мне кажется, у вас это неплохо получается.

Мари-Луиз подняла глаза и увидела на лице Адама широкую улыбку.

— Я не возражаю. До этого момента я не понимала, как сильно мне недостает мужской компании. Мой отец предпочитает наставлять меня, а не обсуждать со мной существующие проблемы, а круг интересов моих друзей слишком ограничен. У нас в городе не так уж много образованных людей, поэтому большинство довольствуются сплетнями. Но я бы не хотела, чтобы вы неправильно истолковали мои слова. — Она почувствовала, что краснеет.

Адам развел руками.

— Что вы! Я все понял.

— У меня счастливый брак.

— Вне всяких сомнений.

— Я слышала, что француженки пользуются не очень хорошей репутацией среди немцев.

— Я уже сказал, что вырос в Рейнской области, поэтому отличаюсь от своих соотечественников. Я знаю немного больше, чем они. Пожалуйста, не думайте об этом. У меня много двоюродных сестер, с которыми я очень дружен. Прошу вас, не переживайте. Мне можно доверять.

Мари-Луиз машинально кивнула и встала, не зная, что делать дальше.

— Bonsoir. Пожалуйста, продолжайте. Я с удовольствием послушаю музыку в своей комнате.

— Я солдат и должен подчиняться приказам. Мне это не трудно. Bonsoir, мадам, и au revoir. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он подождал, пока Мари-Луиз выйдет из комнаты, и закрыл за ней дверь. Захватив сумку с работами учеников, она на секунду задержалась на первой ступеньке лестницы, вслушиваясь в магические звуки мелодии Скотта Джоплина[49], а затем медленно пошла наверх, постукивая пальцами в такт музыке.

* * *

На следующий день Жислен случайно заметила Мари-Луиз в одном из кафе на главной площади города. После разговора в квартире подруги Мари-Луиз неосознанно избегала встреч с ней. Увидев, как Жислен входит в кафе, она вдруг поняла, что прежде они и дня не могли прожить друг без друга, и даже если им нечего было сказать, то просто молчали вместе.

Обменявшись приветствиями, подруги принялись обсуждать последние сплетни и новости, умело обходя вопрос, мучивший их обеих. Две женщины, сидевшие за соседним столиком, расплатились и вышли. В кафе не осталось никого, кроме хозяина, который был занят тем, что пытался отчистить кастрюлю от налипшего жира. Жислен выпустила через ноздри табачный дым и придвинулась к Мари-Луиз.

— Ну?

Мари-Луиз молчала, собирая остатки супа куском серого хлеба. У нее на лбу появились привычные морщинки.

— Я хочу помочь.

— Хорошо.

— Но не знаю как. Я имею в виду, смогу ли я быть полезной. Ведь я — это не ты. Ты любишь рисковать, я — нет. Я просто боюсь, что выдам вас, неосторожно сказав какую-нибудь глупость.

— Пока что тебе ничего не нужно делать. И не волнуйся, дорогая, самое главное, что ты сама не глупа. Если бы это было так, я бы тебе ни за что не доверилась.

— Кто еще участвует?

Жислен подняла глаза.

— Я отвечу на любые твои вопросы, но об этом, думаю, тебе лучше не знать.

Мари-Луиз побледнела.

— Я… я не думала, что все так серьезно.

— А о чем ты думала две недели?! — рассердилась Жислен. — Это не игра, это — война. Повсюду опасность. — Она понизила голос. Хозяин кафе продолжал заниматься своим делом, не обращая на них никакого внимания. — Почему ты избегала меня? Молчишь? Я и сама знаю почему. Послушай, я все понимаю, но тебя никто не заставляет бросать бомбы, потому что ты попадешь в кого угодно, только не в боша. Я просто хочу знать, что могу рассчитывать на твою помощь, если вдруг возникнет такая необходимость. Большей частью нам нужна информация. Тот бош, что живет у вас… Вдруг он придет пьяный и выболтает что-нибудь важное. Или твой отец. Немцы могут посвящать его в свои планы, о передвижении войск, например. В общем, если такая информация попадет к нужным людям, что-то, может, и получится. Подумай, если мы найдем единомышленников в других регионах Франции, дело сдвинется с мертвой точки. — Жислен заметила, что Мари-Луиз нервно покусывает губу и, не мигая, смотрит перед собой, и взяла подругу за руку. — Это нормально, когда люди боятся. Если бы ты не боялась, мы не могли бы тебе доверять. Дорогая, мы все боимся. И я тоже. Ничего плохого в этом нет. И потом, не надо следить за отцом, последи за немцем. И перестань винить себя. Думай о том, что ты поступаешь так ради будущего Франции.

Мари-Луиз отдернула руку.

— Перестань обвинять моего отца! Он делает то, что считает нужным. И знаешь, я не уверена, что он так уж неправ насчет Петена или всякого рода глупостей, которые могут привести к массовым расправам. Ради чего? Чтобы сказать, что нас не сломили, не победили? Ты постоянно обвиняешь его в трусости, а он, между прочим, кавалер Военного креста. Я слушаю тебя, потом его, и считаю, что вы оба правы, или, точнее, вы оба не ошибаетесь. Мой отец такой же патриот своей страны, как и ты. Просто он верит, что есть другой путь борьбы. Что между вами происходит? Ведь между вами есть какие-то расхождения помимо войны и борьбы с немцами. Ваше противостояние продолжается уже долгие годы. В чем дело? Скажи мне!

Жислен смотрела на нее с раздражением и удивлением.

— Мне… мне он просто не нравится, вот и все. Прости!

Но Мари-Луиз не поверила. В глубине души она была уверена, что Жислен что-то скрывает.

— Нет, не все. Есть еще кое-что. Это касается времени, когда мы учились в школе, да? Что произошло?

Жислен отвела взгляд.

— Все дело в его отношении. Ко мне, к тебе, ко всем женщинам. Мне не нравятся его высокомерие и надменность. Может, он и получил Военный крест, но это было во время Первой мировой и с тех пор он постарел и не может адекватно оценивать ситуацию. И потом, слушай, я не хочу ссориться с тобой из-за твоего отца. Я лучше буду бороться с бошами. Это проще, поверь. — Жислен по-прежнему смотрела в сторону.

— Так что же ты хочешь от меня?

Жислен вздохнула.

— На данный момент ничего. Пока ничего. Просто держи глаза и уши открытыми. И постарайся подружиться с немцем, который живет у тебя дома.

— Как? Как я это сделаю?

— Ну, дорогая, ты же женщина, и притом очень хорошенькая. Поболтай с ним о погоде, о нехватке продуктов, например. Конечно, когда твоего отца не будет дома. Ну да что я тебя учу? Спроси, тяжело ли ему находиться далеко от дома. Поверь, он с радостью с тобой поговорит. Старайся замечать каждую мелочь, когда едешь на велосипеде из школы, или направляешься в Амьен, или навещаешь бабушку в Онфлере[50]. Может, эти мелочи и не имеют большого значения, но для нас они как части ребуса, который мы должны разгадать. Вот и все. По-моему, ничего страшного.

— Ты права. Надеюсь, все получится. Просто нужно научиться думать по-другому, научиться быть шпионом. Не представляла, что придется этим заниматься.

— Никто не представлял, но это война.

Мари-Луиз улыбнулась.

— Это неправда. Ты знаешь, о чем я. Ты же любишь секреты, тайны, любишь быть во главе рискованной авантюры. Признайся! И у тебя это хорошо получается. Когда я наблюдала за Жаком и Стефаном, то заметила, что они во всем полагаются на тебя.

Жислен хотела было возразить, но лишь кивнула.

— Да, наверное, это так. У меня это получается гораздо лучше, чем удаление старческих мозолей или попытка убедить какого-нибудь крестьянина, что втирание коровьего молока в рану грозит ему заражением крови. Но я уже так долго этим занимаюсь… Знаю, что ты думаешь иначе. Все в порядке, дорогая, все нормально. — Она протянула руку через стол и дотронулась до руки Мари-Луиз. — Все нормально.

7

Монтрёй. Зима 1940–1941 годов

Первая зима в оккупированном городе вступила в свои законные права. Пронизывающий ветер со стороны Ла-Манша задувал во все щели, и нехватка угля ощущалась особо остро. Долгие темные вечера и одинокие фигуры женщин у дребезжащих окон. Изредка слышался лай собаки и хлопанье ставен. Монтрёй погрузился в меланхолию. Оставшиеся мужчины собирались в кафе, играли в домино, попивали бренди и обсуждали последние новости, касающиеся в основном нехватки продуктов и проблем местной экономики.

С наступлением зимы заведенный порядок в доме Анси слегка изменился. Бернадетт каждый день в четыре часа отправлялась на ферму к своим родителям. Три километра туда и обратно ей приходилось проделывать пешком, если не удавалось взять старый велосипед брата. Она оставляла огонь в камине, задергивала шторы и закрывала обе двери, чтобы сохранить такое ценное тепло.

Мари-Луиз возвращалась около половины пятого, сбрасывала пальто, которое не могла снять в сырой промерзшей школе, и садилась к столу проверять домашние работы учеников.

Постоялец начинал собираться около пяти часов вечера. Мари-Луиз слышала, как он торопливо шел в ванную в конце коридора, постукивал бритвенным лезвием о фарфоровую чашу, возвращался в спальню и надевал армейские ботинки, в которых тяжело ступал по комнате. Затем Адам закрывал дверь и спускался вниз по скрипучим ступенькам.

Улыбка, трансформировавшаяся в хмурый взгляд, появлялась на лице Мари-Луиз, когда он открывал дверь гостиной. Поначалу она испытывала шок. Ведь он немец, враг. Но проходили дни, и вместо человека в военной форме она начинала видеть мужчину. Через несколько недель они обменивались репликами с такой регулярностью, что постороннему наблюдателю могло бы показаться: перед ним супружеская пара, давно живущая вместе. Мари-Луиз, например, могла сказать, что Адам не их тех, кто легко и быстро просыпается, и даже умывание холодной водой и переодевание в промерзшей комнате не могли прояснить его сонный взгляд.

Лейтенант шел в кухню и наливал чашечку кофе, заранее приготовленного Бернадетт, возвращался в гостиную и усаживался за стол, стараясь не смотреть на Мари-Луиз. Она краем глаза наблюдала за тем, как он ест и пьет, притворяясь, что проверяет работы, и одновременно наслаждаясь этими минутами тишины.

Закончив есть, немец поворачивался к ней. Мари-Луиз резко опускала голову, и ему приходилось иногда покашлять, чтобы привлечь ее внимание. На ее вежливый вопрос он отвечал, что хотел бы закурить, и тут же предлагал ей сигарету.

В окутанной дымом комнате слышалось потрескивание угля в камине, тиканье часов и завывание ветра. Это стало своеобразным ритуалом, который практически никогда не менялся. Иногда они читали или разговаривали, еще реже лейтенант садился за пианино, которое сумел настроить, и наигрывал пару-тройку веселых мелодий, которые уносили их за тысячи километров, в мир иллюзорных воспоминаний.

Однажды вечером Мишель Анси пришел раньше обычного. Они услышали, как открывается входная дверь, в тот момент, когда правая рука Адама выписывала невероятные пируэты среди диезов и бемолей старого инструмента. Он взглядом попросил Мари-Луиз выйти в кухню, куда она отправилась с озабоченным выражением лица. Она прикрыла за собой дверь и тут же принялась за работу, с громким стуком переставляя тарелки и чашки.

Дверь в гостиную открылась, и звуки пианино мгновенно затихли. В своем воображении Мари-Луиз сопоставила кивок головы со стуком каблуков, донесшимся до нее из-за закрытой двери. Девушка знала, что уловки и отговорки не являются ее сильной стороной, и почувствовала, как наливается краской, все сильнее сжимая трясущиеся руки. Она боролась с желанием войти и заговорить, попытаться внушить отцу, что не стоит вмешиваться в домашние дела, но, вспомнив о пальто, висящем на крючке, и о тетрадях, лежащих на столе в гостиной, постаралась взять себя в руки. Мари-Луиз толкнула дверь спиной и вошла, неся поднос с кофе. Ее отец все еще был в пальто. Он стоял у противоположной двери. Мари-Луиз попыталась улыбнуться, но пылающие щеки выдавали ее волнение.

— Папа, добрый вечер! Ты сегодня рано. Я приготовила кофе лейтенанту, он недавно встал. Может, ты тоже хочешь кофе или рюмку коньяку? — Мари-Луиз чувствовала, как в душе ее отца борются удивление и раздражение. — Я выпила немного горячего молока и собиралась подняться к себе. Может, ты тоже выпьешь чашечку горячего кофе и погреешься у камина, прежде чем пойдешь наверх?

— Мадам, позвольте мне.

Лейтенант подошел к Мари-Луиз и взял поднос, стараясь не смотреть ей в глаза. На мгновение ей показалось, что сквозь металл она чувствует теплоту его рук. В полной тишине немец поставил поднос на стол. Мари-Луиз чувствовала, что отец никак не может принять решение.

— Папа?

— Коньяк? Да, это было бы неплохо. В такой промозглый вечер хочется согреться.

Жестом он указал на один из высоких стульев, и немец одобрительно кивнул. Мари-Луиз отвернулась к буфету, кровь пульсировала у нее в висках. Она с трудом открыла замок и от волнения налила больше, чем полагалось. Отец сидел на стуле, сложив на коленях пальто и шляпу. Все ждали, пока он заговорит. Было слышно лишь тиканье часов, потрескивание угля и завывание ветра.

— Вы сегодня улетаете, лейтенант?

— Нет, месье. Этого не позволяют погодные условия, чему я даже рад.

— На чем вы летаете?

— На «хейнкеле», три члена экипажа.

— Вы должны хорошо понимать друг друга. У меня были такие отношения с моими боевыми товарищами, особые отношения. Я был в Вердене. Ваш отец воевал?

— Да, он тоже участвовал в боях под Верденом и в России. Он рассказывал мне о фронтовой дружбе. Похоже, кое-что остается неизменным, с кем бы и где бы ты ни воевал.

— Да. К сожалению, мы не учимся на собственных ошибках. Прошло двадцать лет с тех пор, как я пытался убить вашего отца, а теперь наши дети делают то же самое.

Прозвучавшее утверждение явно не требовало ответа, но Мари-Луиз почувствовала непреодолимое желание нарушить наступившую тишину.

— Лейтенант Коль родом из Рейнской области, поэтому он так хорошо знает французский.

— Да, прекрасный французский. Похоже, что вы тут о чем-то беседовали.

Мари-Луиз показалось, что в голосе отца прозвучал упрек. Но, может быть, нет? Она посмотрела на Мишеля Анси, который перевел взгляд на часы. Возможно, нет. Лейтенант встал.

— Нет, просто я шел за подносом в кухню и столкнулся с вашей дочерью. Я уже говорил, что хорошо понимаю деликатность сложившейся ситуации и постараюсь сделать свое вынужденное пребывание в вашем доме как можно менее назойливым.

Отец посмотрел на немца.

— Лейтенант, позвольте, я выскажу свою точку зрения. Я с ненавистью отношусь к вашей стране, к вашим руководителям и к вашему присутствию здесь. Меня раздражает вид военной формы, но это не значит, что я ненавижу вас лично. Вы образованный и вежливый молодой человек. Не вижу в этом каких-либо противоречий. Давайте попытаемся отделить зерна от плевел. Нам приходится жить под одной крышей, и мы можем сделать наше совместное пребывание сносным, чего мы не можем достичь на национальном уровне. — Он сделал глоток. — Я должен идти, мои партнеры по висту уже заждались меня, а мне нужно найти свои очки. И еще… Лейтенант, моя дочь должна заботиться о своей репутации, поэтому прошу вас не допускать каких-либо вольностей, которые могли бы ее скомпрометировать. Я уверен, что вы — настоящий джентльмен, но, знаете, злым языкам только дай повод. О чем бы мы ни говорили, мы должны придерживаться официального стиля общения, особенно на людях. Я понятно выражаюсь?

Лейтенант кивнул.

— Конечно.

— Приятного вам вечера. Я бы тоже с удовольствием остался здесь, в тепле, но меня ждут в доме месье Дюшампа.

Мишель Анси поцеловал дочь и вышел. Они еще долго стояли молча, вслушиваясь в удаляющиеся шаги.

— Немного коньяка?

— Да, с удовольствием.

Мари-Луиз поставила перед немцем бокал и налила себе горячего молока.

— Он — настоящий джентльмен, ваш отец.

— Да. Правда, у него тяжелый характер и жить с ним не так уж легко. Он быстро принимает решения и потом их не меняет. Вы ему, очевидно, нравитесь, с моим мужем он вел себя иначе.

— Почему?

Мари-Луиз взглянула на Адама, в глазах которого читался искренний интерес.

— Действительно, почему? Жером много работал, он был редактором местной газеты. Он любит книги и музыку. Однако собственное дело не для него, он не бизнесмен. За это мой отец ненавидел его. Хотя, с другой стороны, они в чем-то похожи. Оба имеют определенные убеждения, оба не приемлют мнения других. В политическом отношении они особенно непримиримы. Мой отец — консерватор, а муж тяготеет к левым взглядам, и поэтому его считают коммунистом.

— А он коммунист?

— Нет. Он — социалист, но у него много друзей-коммунистов. Он слишком любит свободу и не будет действовать по указке Москвы. Мой отец во всем винит коммунистов. Трудно что-то ему возразить, особенно после пресловутого пакта Молотова-Риббентропа, правда? Русские и немцы пребывают в тесном сотрудничестве, а коммунисты во Франции получают приказы не сопротивляться немцам. Так что же важнее? Франция или партия? Я рада, что мне не приходится делать такой выбор.

Некоторое время они смотрели на огонь в камине.

— Где вы жили, вы и ваш муж?

— Здесь, в этом доме, вместе с моим отцом. У нас не было денег на собственный дом. Нет, неправда. Мы могли бы снять квартиру, но после смерти мамы прошло мало времени и я не решилась оставить отца одного. Мы с мужем переехали сюда, что было ошибкой. Ненависть отца к Жерому привела к тому, что они превратились в двух постоянно лающих собак, готовых в любую минуту наброситься друг на друга. Никто не хотел идти на компромисс. Это моя вина, я не умею предугадывать, как сложатся обстоятельства. Мне всегда кажется, что люди должны поступать разумно.

И снова ее слова прозвучали как аксиома.

— А каковы ваши политические взгляды?

— Не знаю. Скорее, я поддерживаю левых. В этом, наверное, и заключается проблема. Удержаться в центре невозможно. Мир стал полярным. Фашизм или коммунизм, католичество или атеизм. Почему нельзя быть просто агностиком или кем-то, кто не считает, что знает ответы на все вопросы? Мое отношение к жизни приводит в неистовство моего отца, моего мужа, мою лучшую подругу Жислен. Они всегда уверены в себе, а я вижу тени, вижу серый цвет, а не только белый или черный. Я вижу человека, а не супергероя. Взять хотя бы Петена. Мой отец боготворит его, считает, что маршал — единственный человек, который может спасти Францию. А Жислен? Она называет Петена фашистом.

— Ну, это, по крайней мере, свобода взглядов.

Мари-Луиз удивленно посмотрела на Адама.

— Что вы имеете в виду?

— В Германии нет свободы взглядов, свободы выбора.

Она пристально вглядывалась в его глаза, но не находила ни тени веселости.

— В Германии или, скажем, в России я не мог бы говорить на такие темы. Это очень опасно. В моей стране есть только одно правильное мнение — нацистское. Мы превратились в инфантильную нацию, которая передала бразды правления в руки одного человека, а он считает себя гением, который вправе вершить судьбы людей. Мы попали в ловушку. Знаете, иногда идешь куда-то, и кажется, что сможешь вернуться, но дверь захлопывается. Ты получаешь рычаги власти, но в то же время заключаешь сделку с дьяволом. Мои родители не могут или не хотят этого видеть. Они признают только «чудо», которое сотворил для них Гитлер, но не желают знать цену этому. До недавнего времени цена была не слишком высока — несколько евреев и коммунистов. «Небольшая чистка», — сказал мой отец. Никакого голосования. Да и кому оно нужно, если все сыты и имеют работу? Война? Но мы ведь побеждаем. Вот вы, французы, вините себя, стыдитесь, а стыдно должно быть нам. Это мы — трусы, настоящие моральные уроды.

Мари-Луиз смотрела на Адама в полном изумлении, а он смотрел на огонь. Видение врага было для нее очевидным и понятным, но вдруг она почувствовала, что есть что-то совершенно необъяснимое в глубине каждого человека вне зависимости от его национальности.

— Вы кому-нибудь об этом говорили?

— Как я сказал ранее, я не мог обсуждать подобные темы в Германии, разве только со своим лучшим университетским другом. Мои родители, моя сестра не видят ничего страшного в том, что происходит. Страшно жить в стране, где ты ненавидишь так много людей по причинам, которые они даже не могут понять. Поэтому я восхищаюсь вашими соотечественниками, которые умеют ненавидеть что-то в себе. Ну, теперь вы понимаете, почему я не смогу сделать блестящую военную карьеру. — Лейтенант горько усмехнулся и провел рукой по волосам. — Как гласит древнее китайское проклятие: «Чтобы ты жил в интересные времена». Согласитесь, интересно рисковать своей жизнью ради кого-то или чего-то, что ты сам в глубине души ненавидишь.

— Я… я не могу этого представить. Я не могла даже подумать об этом. Мы ведь видим только военную форму, а она всех делает одинаковыми. Я всегда считала, что армия — это нечто цельное, нерушимое, но оказывается, это люди с различными мыслями и мотивами. Как и в нашей армии. Например, Робер и Жером. Они просто счастливчики, хотя и находятся сейчас в лагере. У них разные взгляды на многие проблемы, но оба они едины в отношении к Франции и к войне. Пожалуй, коммунисты тоже так считают в глубине души.

— Вы так думаете? Люди склонны к самообману, и это всегда меня поражает. Они могут доказывать, что черное — это белое, хотя глаза и разум утверждают обратное. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Это мои многолетние наблюдения. Более того, работая над докторской диссертацией, я пришел к выводу, что византийские теологи могли дать фору марксистам в их погоне за деньгами и способностью втиснуть любой человеческий опыт в рамки ортодоксальной теории. Это довольно впечатляюще.

— Я бы сказала «удручающе».

Адам смотрел на ее профиль. В одной руке Мари-Луиз держала совок и помешивала угли в камине, а второй накручивала волосы на длинные красивые пальцы. В отблеске пламени и одной горевшей лампы она опять напомнила ему мадонну с полотен эпохи Возрождения. Бархатистая кожа придавала ей какое-то необыкновенное сияние, но в то же время поражал контраст между внешним спокойствием и странными движениями губ, словно проговаривающими потоки мыслей, которые в это мгновение проносились в ее голове.

— Давно вы замужем?

— Четыре года. А вы женаты?

— Нет. Был помолвлен, однако через месяц мы расстались. Она — прекрасная девушка, но началась война. Я предчувствовал неизбежность войны, знал, что меня призовут и, возможно, убьют, поэтому предпочел разорвать отношения, а не оставлять ее вдовой, да еще и с ребенком. Слышал, что она вышла замуж за другого.

— Жаль.

— Перестаньте. Я не жалею. Я не жалею, что принял такое решение, ведь оно было единственно верным. Вот по нашей дружбе я скучаю. Между нами была, как вы, французы, говорите, une amitié amoureuse. Возможно, это не совсем подходящее определение, ибо оно подразумевает дружбу, к которой приходят любовники. А мы были скорее как брат и сестра. Может, это и к лучшему, что мы не поженились. В таком браке есть что-то от инцеста.

— Вы продолжали видеться?

— Нет. Это было бы неправильно. Судя по всему, ее муж очень ревнив. Хотя я понятия не имею, почему он ревнует ко мне. Учитывая то, в каком положении я оказался, меня следовало бы опасаться в последнюю очередь, не находите?

— Но… вы можете передумать.

— Нет, вряд ли. По-моему, все дело в чувстве собственника. Вам так не кажется? Он может не говорить этого вслух, но, скорее всего, чувствует, что она ему принадлежит — а он ей, насколько я могу судить. В конечном счете, ревность — это всего лишь страх потерять свое имущество. Разве не так?

Мари-Луиз замялась, а затем ответила, осторожно подбирая слова:

— Но если бы вы встретились и чувство — то, которое между вами было, — вспыхнуло с новой силой, почему бы ему не приревновать? Я ревную. И Жером тоже. Со всеми такое бывает, верно? Это ведь нормально?

— Если бы что-то произошло и жена ушла от него ко мне, тогда да, он имел бы полное право ревновать. Но мы говорим не об этом, не так ли? Это просто подозрение. Наверное, нужно добавить еще одно слово — безосновательное подозрение.

— Но разве не естественно, что человеку хочется чувствовать себя единственным, особенным?

— Безусловно. Но я не вижу противоречия — если только человеку не кажется, что он владеет этим кем-то. Как я уже говорил, мы были друзьями. Так почему друг не может завести еще одного друга?

— Это разные вещи.

— Почему?

— Потому что мы говорим о любви.

— А любить одновременно нескольких человек нельзя?

— Нет. По крайней мере, без ревности тут не обойдется. Это слишком сложно.

— А я-то думал, что вы, французы, хорошо с этим справляетесь. В Германии мы даже называем это «любовь по-французски».

Мари-Луиз с раздражением посмотрела на лейтенанта, но тот лишь улыбался, дразня ее лукавым взглядом. В ее голосе прозвучала легкая досада, когда она ответила:

— Знаю. Все думают, что француженки распущенны. Возможно, в Париже так и есть, но только не здесь, поверьте. Стоит только тебе заговорить с другим мужчиной, и по всему городу возмущенно зацокают языками.

Адам приложил палец к губам.

— Я ни на что не намекаю и уж точно не хочу вас оскорбить. Скорее наоборот. Я пытался сказать, что у ваших соотечественников более разумный — возможно, более зрелый, — взгляд на вещи. Моя мысль заключается в том, что любимого человека не обязательно рассматривать как собственность. Если не тянуть к себе, а отпускать, если быть для возлюбленного щитом, а не смирительной рубашкой, не возникнет нужды ревновать, потому что каждый будет находить, а не терять.

— Значит, вы не верите в брак, в обеты; в то, что, давая их, вы «отрекаетесь от всех остальных»?

— Просто я не думаю, что стоит опошлять эти слова до банального запрета симпатизировать другим людям, водить с ними дружбу — или нечто большее, — если такой опыт обогащает и дарит радость.

— Стало быть, вы за свободную любовь?

— Нет, вовсе нет. Свободная любовь подразумевает отсутствие всяких границ: ни преданности, ни ответственности. В таких отношениях нет места детям. Я всего лишь говорю, что два взрослых человека могут любить друг друга, дорожить друг другом и держаться друг друга до самой смерти, но при этом не вычеркивать из своей жизни остальных. Для того, кто перестал быть собственником в любви, нет ничего невозможного. Разве нет?

— Но это опасно, очень опасно.

— Опаснее, чем обещать невозможное — или, по меньшей мере, трудновыполнимое? Разве не обрекает себя на неудачу тот, кто слишком высоко устанавливает планку? По-моему, никакими изменами нельзя оправдать все то зло, которое приносят парам взаимные подозрения и упреки. Но если двое несчастливы в браке, согласен, появление третьего приведет к катастрофе. Парадокс.

— Не верю. Такого не бывает. Люди так себя не ведут. Они ревнуют. Это заложено природой.

— Неужели? А может, привито культурой? Сомневаюсь, что в Средние века мужчины и женщины воспринимали женитьбу подобно нам: как некое слияние душ, когда «двое становятся единым целым». Брак был имущественным соглашением, причем патриархальным. В женщинах видели собственность, которую использовали для деторождения. Любовь — романтическая любовь — жила вне брака. Мы, похоже, ударились в другую крайность, вот и все; или пришли к некой смеси, стараясь взять лучшее от обоих полюсов, но, как правило, получая худшее.

— Почему худшее? Я вовсе не чувствую себя обделенной.

— Умоляю, не принимайте мои слова на свой счет. Мы едва знакомы, а вашего мужа я вообще никогда не видел — так могу ли я рассуждать о вашей личной жизни? Просто интересно, как меняется наш мир. Раньше во главе угла была собственность. В восемнадцатом веке что-то изменилось — романтики постарались, кто же еще, — и родилась идея, что у каждого есть своя половинка, с которой можно слиться воедино. Идея пришлась по вкусу, но от собственности мы тоже не отказались; попытались объединить восторг романтической любви с более прозаическими потребностями продолжения рода и сохранения имущества. Не каждому удается провернуть такую сложную комбинацию, вот и все.

Мари-Луиз задумчиво ворошила совком угли в камине.

— Но не лучше ли выходить замуж по любви, оставляя себе хоть какой-то шанс на счастье, вместо того чтобы позволять родителям распоряжаться собой как собственностью? По-моему, это прогресс. А вы хотели бы вернуться к тем дням? Тогда было лучше, чем теперь? Я знаю, каким был бы мой выбор, по крайней мере, с точки зрения женщины.

— Романтическая любовь? Шампанское! Как можно не отдать ей предпочтения? Особенно когда вы в ее власти. Моя проблема в том, что я вижу, как она недолговечна. Подобно шампанскому, пузырьки любовной эйфории улетучиваются, а сам напиток зачастую становится приторным или даже кислым. В итоге два человека ума не могут приложить, как они до такого докатились. Это опьянение — чудесное, незабываемое, судьбоносное, но оно не длится вечно. Возможно, есть другой, лучший путь, когда два человека, прожившие вместе всю жизнь, не спрашивают друг у друга: «Ты все еще без ума от меня?» — а задаются вопросами: «По-прежнему ли я тебе интересен?» и «Делаем ли мы друг друга сильнее и лучше?» Если бы я дожил до такого, то был бы самым счастливым человеком на свете.

Отложив совок, Мари-Луиз принялась обдумывать эту новую, задевающую за живое мысль.

— Как красиво!

Она бросила взгляд на лейтенанта, и он заметил блеск в ее глазах. Мари-Луиз смущенно отвернулась. Они молчали и смотрели на огонь, насыщаясь теплом. Тишина не тяготила их, но укутывала ватным одеялом, и каждый был доволен уже тем, что просто делит это пространство с другим.

Им не хотелось покидать этот завороженный мир, не хотелось нарушать волшебство.

8

Германия

Силезия, Восточная Германия. 12 января 1945 года

Русские ринулись в наступление с востока. Подобно летней грозе над далекой горной грядой, дребезжащей в окнах и заставляющей собак вздыбливать холку, грохот артиллерии и взрывы бомб возвестили начало той самой атаки, в страхе перед которой уже так долго жался город. Вспышки, озарявшие рассветное небо и бившие по глазам стробоскопическим пульсом, гнали к дверям закутанные в одеяла фигуры и доводили детей до слез. Город затянуло ядовитым туманом недобрых предчувствий и испуганных взглядов.

Когда подоили последних коров и те с присущей им безмятежностью побрели в зимние стойла, пошел снег, ложась на землю серо-белым покровом, заглушая звук и обрезая линию горизонта.

Снегопад продолжался два дня, сжимая мир до нескольких сотен метров, отсекая людей от привычного телеграфа сплетен и оставляя им только радио. А радио спокойно вещало о каком-то несуществующем мире, о наступательных операциях и контратаках, обходя стороной actualité[51], тогда как на самом деле немецкую лодку, оставшуюся без мотора, неумолимо несло к ревущему водопаду, а беспомощные, обреченные пассажиры могли только слушать смертоносный грохот воды и смотреть, как радуга играет в мириадах ее капель. Два дня; потом небо прояснилось, задышали пронизывающие ветры и потянулись первые беженцы.

Об их появлении возвестил лай собак, четвероногих пастухов, больше походивших на волков. Овчарки щелкали зубами у ног изнуренного пони, тащившего за собой воз и с огромным трудом пробиравшегося через сугробы, которыми занесло дорогу к дому. Возница, пол которого невозможно было определить из-за вороха одежды, в которую было укутано его тело, стоял на коленях на валике из тряпок. Поводья свободно висели в его руке, а хлыст машинальным, безотчетным движением опускался на спину пони, который уже перестал замечать удары. Телега была завалена пожитками, а рядом с возницей подобно фигуре на носу корабля красовался ржавый ручной насос. Когда Реммер перехватил поводья, пони остановился, но хлыст продолжал взлетать в воздух, пока Мими не задержала руку возницы. Из-под слоев одежды послышался слабый женский голос — охрипший.

— Молока. Ребенку. Grüs Gott[52].

Они раздвинули задеревеневшие, ломкие полотнища и увидели гнездо, намощенное из коровьих шкур и одеял, припорошенное снегом и обледеневшее. Внутри, прижав к груди младенца всего нескольких дней от роду, спала девушка. Мими протянула руки к ребенку, и ее пальцы слегка задели грудь, твердую и холодную. Вздрогнув от прикосновения, она забрала у матери крошечный сверток и спрятала его себе под плащ. Холод впился в ее собственную грудь, высасывая тепло. Мими переглянулась с Реммером, кивком приказывая ему поднять женщину и отвести ее в дом.

В тепле подвала они осторожно распеленали маленького гостя, обнажив холодную кожу мальчика и позволив целительному жару согреть ее. Плач малыша сменился тревожным молчанием. Он перестал сучить ножками, потом вдруг судорожно дернулся и снова затих. Тонкий прутик ссохшейся пуповины гордо торчал над вздувшимся пупком.

— Козьего молока, фрау Реммер; по-моему, оно похоже на женское. Реммер, налейте в большую кастрюлю теплой воды из чайника. Скорее. Малыш такой холодный. Мы должны согреть его.

Чета Реммеров бросилась выполнять поручения, а Мими задрала полы сорочки и шерстяной безрукавки, обнажив живот и нижние ребра, и прижала к голой коже барахтающегося малыша.

Когда импровизированная ванна была готова, Мими осторожно опустила ребенка в воду. Тот кричал, жмурил глазки и конвульсивно трепыхался в ее руках. Медленно, очень медленно в хаотичных ударах по воде начала прослеживаться размеренность, цвет кожи стал розовым, а дыхание и крики зазвучали громче и настойчивее: ребенок был голоден. Фрау Реммер взяла малыша, завернула его в грубое кухонное полотенце и положила себе на колени. Она капала теплое молоко на мизинец и опускала его в рот младенцу, а тот жадно глотал, сосал и время от времени срывался на плач. Угрюмая, никогда не улыбавшаяся фрау Реммер прижималась носом к темным волосикам ребенка.

Мими перевела взгляд на пожилую женщину. Закутанная в одеяло, та качалась взад-вперед, повинуясь ей одной известному ритму. Ее глаза, казавшиеся слепыми, были прикованы к какой-то несуществующей точке за очагом. Обнаженную голову покрывали туго стянутые седые волосы, а лицо едва проглядывалось за шарфом из мешковины. То было беззубое крестьянское лицо, изрытое морщинами и окрасившееся в цвет дыма, пота и ограниченного доступа к теплой воде; лицо, состарившееся от лишений и тягот, а не от прожитых лет. Мало-помалу жар очага и дымящийся суп вернули ее взгляду осмысленность и развязали язык.

— Холодно, как холодно…

Мими принялась растирать ее безвольные, обессиленные руки.

— Никогда не было так холодно.

Женщина посмотрела на младенца и вопросительно подняла бровь.

Мими заговорила:

— С ним все будет хорошо. Правда, я мало смыслю в детях. Он пьет козье молоко. Фрау Реммер отлично справляется.

— Только без матери все напрасно.

Сухой, деловитый смертный приговор; крестьянское панибратство с рождением и смертью во всей их многоликости; в бесцеремонной, хоть и родной руке — тонкая волосинка, на которой висела жизнь крошечного сироты.

— По дороге нам не достать молока, ни капли. Несчастное дитя.

В ее взгляде на малыша не было живого чувства, как будто она смотрела на крышку гроба.

Графиня и фрау Реммер переглянулись, понимая, что им говорят правду и что война ворвалась к ним в дом.

— Мать ребенка… ваша дочь?

Кивок.

— Она мертва?

Еще кивок.

— Ее взяла горячка. Через два дня после того, как он родился. В телеге у нее не было шансов выжить. Но что нам оставалось?

В последних словах не было ни боли, ни страха — лишь фатализм.

— Откуда вы? Сколько в дороге?

— Наш дом километрах в восьмидесяти отсюда, по другую сторону Бреслау. Нигде ни приюта, ни пристанища. Каждый сарай забит до отказа. Дома заперты. Один раз даже с вилами на меня кидались. Мы просто ехали вперед. Слава Богу, не было бомбежек. Слишком много снега… Очень холодно… Три дня, кажется… — Старуха гладила младенца по голове, мозолистой ладонью по мягким волосикам, но смотрела не на него, а в очаг, скованная воспоминаниями, белыми воспоминаниями. — Нам нельзя оставаться. Русские на подходе. Вам тоже нужно уходить. Время не ждет.

Мими почувствовала на себе взгляды Реммера и его жены. Что было в них? Обвинение? Они отвели глаза, но упрек был даже в их молчании и в самом появлении у них на пороге этой съежившейся посланницы внешнего мира — мира, который теперь стал непоправимо враждебным.

Голосом, который показался ей чужим, Мими отдала распоряжения слугам и, миновав ледяную прихожую и лестницу, скрылась у себя в спальне.

Она села на кровать, лицом к камину, и окинула взглядом скудный остов былой роскошной жизни: книги, изящный письменный столик и кушетку, на которой было проглочено столько слов и мыслей; знакомую утопающую мягкость стеганого одеяла на гагачьем пуху и едва слышный хруст перьев; фотографии из другой жизни, из детства — нити, которые скрепляли прошлое и настоящее, а теперь должны были оборваться. Мими захлестнуло чувство вины и жалости к себе. В ее распоряжении были месяцы. Друзья и родственники предупреждали ее, но она ничего не сделала, не подготовилась. Нужно было уезжать в сентябре или хотя бы отправить слуг и рабочих с фермы. Нужно было привести в порядок ландо, подковать лошадей, запастись мясом, палатками и одеялами. Реммеры рассчитывали на ее твердую руку и ответственность — полагая, что и то, и другое у нее в крови, — а она их подвела. Мими знала почему. Причина скрывалась в коровнике.

Укутавшись в теплое пальто и натянув на уши меховую шапку, Мими на свинцовых ногах спустилась на первый этаж, пробралась сквозь сугробы, которыми замело крыльцо, и, сгибаясь под порывами безжалостного зимнего ветра, побрела на едкий навозный запах коровника.

Когда она открыла дверь, на нее пахнуло теплым влажным дыханием скота. Карабкаясь по лестнице на сеновал, Мими не знала, что будет говорить, какие аргументы предъявит своему любовнику, его товарищам и их конвоиру. Как она убедит их пойти навстречу полевой жандармерии, кровожадным загонщикам побежденной армии?

Верхняя ступенька. Никого. Солома. Одеял нет. Только закопченный котелок, слишком тяжелый, чтобы забрать его с собой. Холод. Тишина.

Мими провалилась в пустоту. Догорающий костер еще пускал тонкие усики дыма. Всего несколько часов назад Жером был здесь, грелся у огня. Француз оставил ее, не предупредив, не сказав на прощание ни слова. Жалость к себе и одиночество подкосили Мими. Она упала на солому рядом с котелком, рыдая от обиды, что ее бросили, и от страха. Она боялась ответственности, которая теперь неподъемным жерновом давила ей на плечи, боялась холода и рокота за горизонтом.

Собственные всхлипывания, свист ветра в щелях между балками и мычание коров помешали Мими сразу расслышать этот голос. Это был мужской голос, старческий, изможденный — знакомый, но совершенно не соответствующий окружающей обстановке.

— Мими, дорогая. Это ты? С тобой все в порядке? Это ведь ты, верно? Спускайся, милая. Прошу тебя. Мне не одолеть ступенек.

Сначала обломки кораблекрушения, теперь балласт.

Мими бросилась к лестнице. Она так спешила добраться до нижней ступени, что чуть не упала и рухнула в руки герра Райнхарта, в пропахший нафталином каракулевый воротник его отеческих объятий, отдав ему на несколько мгновений свое бремя, позволив себе немного побыть ребенком и пролить детские слезы. Он нежно массировал ей спину, втирая энергию в ее тело, заново устанавливал в ней верное соотношение силы и уязвимости, осторожно вел ее обратно во взрослую жизнь.

Только сейчас, в объятиях герра Райнхарта, к Мими вернулась способность здраво рассуждать и она вспомнила, что ее любовник — военнопленный, подневольный человек. Она взяла предложенный Райнхартом платок, вытерла лицо и повела гостя в дом. Сбивчивые шаги тут же дали ей понять, как сильно он устал.

Мими сняла рюкзак с его горбатых плеч, дотянула его за руку до крыльца, а оттуда — вниз, в теплое лоно подвала, к обрывкам человеческих судеб, ответственность за которые теперь ложилась на нее.

* * *

На следующий день под рассветным небом, отяжелевшим от снежных туч, маленький караван, состоявший из Мими, герра Райнхарта, четы Реммеров, крестьянки и младенца, тронулся в путь. Над телегой крестьянки и над ландо навесили полотнища, соорудив подобие палаток, так что морозный сибирский ветер, дувший, слава богу, в спину, мог добраться только до возниц.

Реммер и крестьянка правили телегой. Перед выездом с нее убрали почти всю поклажу, но хозяйка ни слова не возразила. Мими и фрау Реммер сменяли друг друга на козлах ландо и с помощью герра Райнхарта как могли защищали и согревали ребенка в укрытии самодельного тента. Углы, не забитые одеждой и продуктами, занимало сено и корм для лошадей. Думали теперь только о выживании.

Когда они выезжали за ворота, Мими оглянулась. Она понимала, что эта страница в ее жизни дописана и больше ей не увидеть старого особняка. Дом еще может устоять, но жизненному укладу пришел конец, неотвратимый, как сама смерть. В отличие от жены Лота, Мими больше не оборачивалась. Ее мысли занимала история герра Райнхарта.

Накануне вечером он сидел у огня и, как крестьянка перед ним, хлебал реповый суп, впитывая целительное тепло и даже не замечая, что по подбородку течет горячая струйка. Он держал руку Мими в своей огромной лапе, стискивая пальцы, когда подходил к особенно тревожным моментам.

Они расстались в первый день нового года, глотая слезы. Жестокость гауляйтера[53] Ханке зияла в их памяти свежей раной, в ушах звенел смех его прихвостней. Ни графиня, ни герр Райнхарт не сомневались, что говорят друг другу последнее «прости».

— В то утро, милая, все переменилось. Кафе перестало быть для меня домом, надежным убежищем. Разумеется, я знал, на что способны такие, как Ханке. Вот только раньше мне каким-то чудом удавалось смеяться над ними, видеть в них нелепицу, а не опасность. Но когда я понял, что ему абсолютно все равно, вхолостую выстрелит его пистолет или унесет чью-то жизнь, мне стало очень страшно. А страх, моя милая, отвратительная штука. Не тот страх, который накатывает, когда оступаешься на краю пропасти и внутри все переворачивается, а жуткое чувство одиночества, как будто болтаешься беспомощным обломком посреди целого моря зла. Я скучал по тебе, по дочерям, по прошлой жизни; ужасное ощущение, душившее меня по ночам. А днем… днем мне тоже нечего было делать, потому что мое кафе превратилось в лепрозорий. Я остался один, ушла даже та бестолковая девчушка, которая мне помогала. Ужасно. — Он вперил в очаг тоскливый собачий взгляд. — Началось наступление. Два дня противоречивых новостей с фронта. Потом паника: тупая, безответственная паника, дело рук Ханке и его банды головорезов. У них были месяцы, чтобы эвакуировать гражданских, а они расхаживали по городу, как павлины, и заливали, что бьют американцев в Арденнских горах[54], рассказывали сказки о чудо-оружии и о том, как наши «Фау» разносят Лондон в щепки, а о русских говорили, что их силы слишком разрозненны и они не в состоянии собраться в кулак для атаки. Бредни. Верил ли им сам Ханке? Не знаю. Возможно, ему просто не хватало мужества признаться себе, что игра окончена. Как бы там ни было, началась паника: громкоговорители на улицах гнали людей на запад. На каждый поезд накатывал девятый вал визжащих женщин и детей; в давке на станции погибали сотни. Наконец полиция оттеснила людей от поездов к дороге. По такому-то морозу! Без запасов еды. Без укрытий. Коляски. Телеги. Сани. Кошмар…

Мими молча слушала, Реммеры и крестьянка смотрели на огонь; никто не хотел переступать границы мира, о котором рассказывал герр Райнхарт, а между тем всем им очень скоро предстояло в нем очутиться.

— Я собирал рюкзак и нагружал небольшую тележку, когда из соседнего дома донесся треск — как будто сломалась ветка. Мой сосед, твой друг из книжного магазина — герр Вайсбаден, джентльмен во всех смыслах этого слова… Я распахнул дверь и увидел его. Мертвого. Он вышиб себе мозги. Я чуть не взял пистолет, чтобы последовать его примеру. Закончить все одним выстрелом. Но не смог. Вспомнил, как Ханке тыкал в меня дулом…

Герр Райнхарт умолк. Воспоминания о том, как он балансировал на краю вечности, сдавили ему горло. Мими погладила его по руке. Только что он утешал ее в хлеву, а теперь настал ее черед.

— Я пошел по дороге на запад. Виа Долороза[55], по-другому не скажешь. Моя тележка казалась «мерседесом» на фоне колясок и самодельных саней, под которые приспосабливали поддоны. В них сажали детей, которые были слишком маленькими, чтобы идти пешком. Кормящие матери ютились за деревьями и сараями, пытаясь дать малюткам молока — напрасно, стоял слишком сильный мороз. А эти свиньи из полевой жандармерии срывали шарфы и балаклавы[56] в поисках дезертиров; даже подальше от детей не уводили — всаживали пулю в затылок или подвешивали бедолаг, которых выуживали из толпы, на ближайшем дереве или фонарном столбе. Я оставил главную дорогу и направился сюда. Нет, я вовсе не рассчитывал тебя увидеть, просто знал, что здесь есть дом, и надеялся найти какое-то укрытие. Я так рад тебя видеть, милая! Так рад!

— А я вас, герр Райнхарт. Очень рада.

Мими сказала неправду. Не потому что иссякла ее любовь к этому человеку, другу и задушевному собеседнику, но потому что задача вырвать из лап смерти три поколения и калеку теперь казалась ей непосильной. Крестьянка всего лишь приоткрыла завесу, а вот Райнхарт распахнул перед Мими полную картину грядущих бедствий. В расчет теперь шли только еда, укрытие и вьючные животные, способные тащить их за собой. Мими понимала, что от нее потребуется ясный ум и холодное сердце и что ни Флобер, ни богемные беседы не подготовили ее к этому.

Вот какие мысли одолевали Мими, когда на горизонте показалась главная дорога и их взглядам открылся обоз без конца и края. Голова его терялась где-то в непроглядной дали, а хвост тонул в рассветной метели и пронизывающих ветрах. Они влились в скованный морозом людской поток и направились на запад. Обоз шел тихо, только позвякивали уздечки, скрипели оси, да время от времени раздавался тревожный оклик, предупреждающий о том, что лошадь или вол оступились и грозят рухнуть, потянув за собой поклажу. Дыхание животных туманом клубилось над нахохленными людьми, сжимавшими поводья или теснившимися на заваленных пожитками телегах.

Первая возможность испытать свое хладнокровие представилась скоро, слишком скоро. У дороги показалась группка окаменевших фигур: мать и двое детей, с головы до ног закутанных в одеяло, одна сторона которого побелела от снега. Это были несчастные, которые надеялись, что одна из повозок их подберет, поняла Мими. Исход, описанный Райнхартом, уже оседал по обочине людьми, которым рассчитывать было не на что, кроме собственных ног. Выдержит ли ее хлипкий отряд еще три души? Хватит ли на всех еды и места в их самодельных вигвамах?

Нет.

Когда телега проезжала мимо, графиня заметила, как из живого мильного столба показалась рука, пытающаяся сложить одеяло в некое подобие шерстяного иглу. Как выглядит это семейство? Как оно будет выглядеть через несколько часов? Застывший сугроб, никем не замеченный, никем не оплаканный.

Спустя час начал сказываться холод — температура опустилась на много отметок ниже нуля, и усталая Мими, видевшая вокруг себя только монотонное, однообразное движение, стала цепенеть. Она держала поводья, но уже не правила лошадью. Ее сознание мутилось. В конце концов, осознав опасность, Мими с благодарностью уступила место на козлах фрау Реммер и опустилась на пол самодельного фургона. Его крошечный пассажир, укутанный в одеяла так, что только кончик носа выглядывал наружу, выводил ту же апатичную, ноющую ноту, что и при первой встрече. Бидон с козьим молоком стоял рядом, но вся жидкость в нем уже заледенела. Молоко было важной частью их плана выживания, но растопить его мог только огонь. Придется голодать, пока темнота не остановит обоз и не разгорятся костры.

И сумерки, обозначившие конец короткого зимнего дня, не заставили себя долго ждать, сгустив серые тона, скомкав горизонт до ближайших полей и оставив шеренги тополей подпирать тяжелые ватные громады туч.

Когда померк последний свет, обоз, повинуясь велению коллективного разума, замедлил ход и остановился. Изнуренные животные замерли в оглоблях как вкопанные, а окоченевшие возницы поплелись собирать дрова и разводить костры, которые вскоре обросли кольцами обессиленных пассажиров.

У крестьянки, привыкшей к неустроенному быту и жизни под открытым небом, оказалось больше энергии, чем у всех ее спутников вместе взятых. Она раскрошила и бросила в их единственный железный котел куски замерзшей тушенки и разлила по мискам его дымящееся содержимое.

Тепло растекалось от желудка по всему телу, расслабляя мышцы и пробуждая ум. Мими с тревогой заметила, что герр Райнхарт еле-еле выбрался из телеги — в каждом движении сказывался возраст и не только возраст. Хоть и не сразу, еда подействовала на него так же, как и на остальных, и, несмотря на обдававший спину холод, его разморило у костра, и он начал подремывать.

Мими уговорила всю компанию перебраться в ландо, и они стали готовиться ко сну, выискивая места поудобнее, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, и вдыхая с каждым глотком воздуха кислый запах крестьянки.

Ночью урывки сна перемежались пробуждениями, каждое движение или дурной сон заставляли испуганно распахивать глаза, а потом снова закрывать их, возвращаясь к бесконечной череде мрачных мыслей.

Когда наконец рассвело, малиновые переливы на небе предсказали, что мороз только усилится, но зато был шанс, что из-за туч появится солнце.

Все это время навстречу им двигался другой нескончаемый поток — тоже повозки, только забитые боеприпасами, стрелковым оружием и кучками промерзших солдат: потрепанный Schutzenpanzerwagen[57], вездеход, частично бронированные БМП, живой груз которых было не отличить от съежившихся фигур, бредущих в противоположном направлении.

Машины чадили выхлопными газами и оставляли за собой полосу оглушающего рева, не щадя телег и людей, забредавших им под колеса. Когда дорога выворачивала ближе к железнодорожной артерии, до обоза доносился грохот и лязг проходящих в обоих направлениях поездов, и было видно, как пар обдает локомотивы, оставляя их черными на фоне облепленных снегом открытых платформ. Солдаты, которые обслуживали зенитные вагоны, гнулись и ежились под порывами ледяного пронизывающего ветра.

Иначе выглядели поезда, идущие на запад. Старики, женщины и дети висели на ступеньках, цеплялись за любые плоские поверхности, даже лежали на крышах, а внутри вагонов и на платформах для перевозки скота была давка, о которой даже думать было невыносимо. Время от времени кто-нибудь из «прилипал» терял силы и, вяло взмахнув отмороженной рукой, падал в придорожные сугробы, как надоевшая хозяину марионетка.

Ясное утро принесло новую опасность: в первый же час, когда люди и животные только разминали онемевшие суставы, почти без предупреждения, если не считать гула моторов, далекого, но быстро нарастающего, послышалось:

— Jabos![58]

Крик поднялся и разлетелся по всему обозу. Взрослые высыпали из повозок и потащили за собой детей. Новички, не знавшие, чего ждать от этой угрозы, просто смотрели, как пара двухмоторных истребителей проносится над верхушками деревьев в развороте со скольжением, выходит на полосу дороги и на бреющем полете проскакивает всего в нескольких футах над головами. Рейд сопровождался адским шумом, возмущенный поток срывал полотнища самодельных палаток. Один самолет пролетел так близко, что через плексигласовый иллюминатор в фюзеляже Мими поймала на себе взгляд пилота. Пони в страхе встал на дыбы.

С металлическим запахом авиационного топлива смешивались шквальные порывы выхлопных газов. Неистовые крики раздавались каждый раз, когда животные опрокидывали повозки и в ужасе убегали. Усмиряя пони, Мими смотрела, как быстро удаляющиеся силуэты слегка задирают носы и бомбы-близнецы по параболе опускаются на нестройную колонну.

Взрывная волна быстро докатилась до них, больно ударив по ушам. Небо затянулось пеленой дыма, а вой двигателей, который затих так же быстро, как и разразился, сменился людскими криками.

Мими и ее спутники ошеломленно уставились на столб дыма, который уже рвал на клочки непрекращающийся ветер. Перепуганные пони ржали с пеной у рта и поднимались на дыбы, норовя выскочить из оглобель, поэтому Реммеру и Мими пришлось встать с козел и успокаивать животных, хотя у самих руки тряслись от избытка адреналина.

Едва они опомнились и усмирили пони, как обоз опять пришел в движение. Подобно мигрирующим антилопам гну, которые привыкают к тому, что при каждом переходе реки крокодилы утаскивают под воду кого-то из их собратьев, люди побрели вперед, на запад. Коллективный разум приказывал им забыть о кровавом месиве, оставить его позади, пожать плечами в общем безразличии. Оцепеневший ум безропотно принял коллективное решение, и группка Мими влилась в поток, оставляя за собой могильник черного дыма.

В тот вечер ветер сжалился над ними и стих, а над головой раскинулся шатер звездного неба. Мими и герр Райнхарт делили на двоих одеяло и роскошь норкового манто, которое до сих пор немного пахло духами и сигарами, навевая прустовские воспоминания о прошлой жизни. Их беседа лилась плавно, с долгими паузами: о счастливых временах, о друзьях, о том, как их сокрушила война; о Максе и об ужасе их последней встречи. Последнее воспоминание заставило обоих погрузиться в печальную задумчивость. Мими пестовала свое горе, а герр Райнхарт заново переживал ужасный момент, когда к его виску приставили дуло пистолета. Это молчание заставило их ощутить какую-то новую близость, и, заручившись ею, они принялись осторожно нащупывать друг в друге глубоко личные, неприкасаемые пределы. Кульминацией стал вопрос, который уже давно напрашивался между ними.

— Почему ты осталась, милая?

Мими не спешила с ответом. Желание уберечь сокровенную тайну боролось с близостью, которая была выше физической, — с близостью обоюдного признания, что мирская суета властвует над их жизнью и что между постояльцами «дома упокоения» не бывает секретов.

— Из-за мужчины. Он военнопленный. Француз. Он бы вам понравился.

Мими почувствовала, как герр Райнхарт потянулся под мехом к ее руке и нежно погладил большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Женщина уронила голову ему на плечо, как тогда, много месяцев назад, при встрече с Максом.

— Хочешь рассказать о нем? Я не буду ревновать, обещаю.

Поколебавшись мгновение, Мими произнесла:

— Что бы это ни было, я никогда не знала такого прежде. Он был первым мужчиной, который… Он сделал меня… Для меня все изменилось. Как будто это существовало само по себе, в маленьком мыльном пузыре, далеком от настоящего… но в то же время оно и было настоящим. Нет, не думаю, что у нас было много секретов. Просто мы не задавали вопросов, обычных вопросов, какие возникают между мужчиной и женщиной; между нами не было вообще ничего, что я считала бы обычным. Сейчас, когда я говорю об этом, возникает какой-то странный образ, но тогда нам ничего не казалось странным. Напротив, это было очень естественно: все равно что танцевать с кем-то, кто подхватил твой ритм, растворяться в этом танце, единстве двух личностей. Кокон; глупый, дурацкий кокон, из-за которого мы оказались здесь. Полная безответственность. Мне очень жаль.

— Не жалей, Мими, милая; только не обо мне. И не о ребенке — вместе с его бабушкой. Если бы не ты, нас бы уже не было в живых. На мой взгляд, это уравновешивает чашу, на которую ты посадила Реммеров. Разве нет? Но даже если тебя это не утешает, перестань оглядываться назад. Вина — то же, что и ненависть: она забирает силы, а взамен ничего не дает. Не стоит ее кормить. Я понял это на войне, то есть на прошлой войне; на фронте. Я допустил ошибку: слишком рано скомандовал начинать минометный обстрел и перебил половину своего взвода. Ребята ушли в рейд за пленными и не успели вернуться. У двоих из них были семьи. Я убил их и оставил без отцов их детей? Да. Я мучился угрызениями совести? Да, долгие годы. Но однажды я осознал: вся моя вина в том, что я допустил ошибку. Обычную, человеческую ошибку. И поскольку я не верил… не верю… что Бог смотрит на меня или судит мои поступки, я вдруг понял, что не нужно больше себя грызть и вскармливать чувство вины. Это было освобождение. Береги себя. Не вреди себе, милая; это очень важно.

— Возможно, я приду к этому. Но я в самом деле чувствую себя виноватой. Перед Эриком, перед Реммерами, даже перед своим французом. Думаю, он женат; возможно, у него есть дети. Как можно было любить кого-то, кого не знаешь? Разве это не безответственность, не банальная женская глупость?

Огромный, нежный мужчина задумался, боясь нарушить драгоценный момент близости, наслаждаясь ее физической гранью, изысканным коктейлем отеческих и товарищеских чувств со слабой примесью сексуальности, которая окрашивает всякую дружбу между мужчиной и женщиной.

— Ты знаешь, милая, что я растратил много часов и дней на легкомысленные, ветреные радости. И, кроме друзей и дочерей, мне, по большому счету, нечем гордиться в жизни. Я испытал много счастья — и много печали, — но печаль была всего лишь обратной стороной счастья, так сказать, расплатой за него. У любви такая же природа; она переплетается с болью, горем и ревностью, но нисколько не теряет от этого, ни в одной из своих форм. Меня не назовешь верным мужем. Но сожалею ли я об этом? О боли, которую причинил жене, да; но на другую чашу весов нужно положить радость, все то, что я узнал о жизни, опыт, который я могу передать другим. И мне кажется… я знаю… что баланс будет положительным, потому что в целом я не жалею о том, как прожил жизнь. Твоя проблема, милая, в том, что тебя прижало носом к полотну настоящего. Ты ощущаешь только грубую корку засохшей краски и царапины, оставленные мастихином. Я вижу картину целиком, вместе с рамой, могу оценить ее композицию, гармоничность. Должно быть, это одно из утешений бессильной старости.

Они посмотрели вверх, на звездную гладь, раскинувшуюся над их миром. До слуха доносились обрывки разговоров и шипение пожирающих сосновые ветки костров. Время от времени раздавалось лошадиное ржание и в ответ ему — лай собаки с какой-нибудь отдаленной фермы.

— Значит, вы думаете, что я… что мы… не должны за это отвечать: сейчас — перед людьми, в другой жизни — перед Богом?

— Кого это волнует, Мими? Тебя, и только тебя. Если ты чувствуешь, что оступилась, лишь ты сама в силах это исправить. Не поднимай планку слишком высоко, не надо. Если ее устанавливает Бог, будем надеяться, что им руководит милосердие, а не желание воздать по справедливости. Не знаю, как Он, но я ставлю тебя очень высоко, милая, — очень высоко.

— А Эрик?

— Эрику ничего не известно. Он не сомневается, что ты была ему хорошей женой. Разве так уж плохо, что ты открыла для себя что-то новое, другую сторону жизни?

— Смотря что я выбираю, когда у меня есть выбор.

Герр Райнхарт умолк, и только шумное дыхание отмечало вехи его мыслей.

— Смотря что ты выбираешь? Да, пожалуй. Но уверена ли ты, что у тебя есть выбор? Твоя жизнь сейчас в твоих руках, Мими? Не думаю. Могла ли ты остаться? Нет. Сможешь ли вернуться? Сомневаюсь. Если к твоей голове приставляют пистолет, у тебя есть выбор, но варианты явно неравноценны — фактически у тебя нет вариантов. Мне кажется, жизнь похожа на реку: она тоже течет только в одну сторону. Бывают в ней стремнины и места, где потоки замыкаются широкими кругами, мягко поворачивая суденышко, в котором ты путешествуешь, и позволяя тебе оглядеть реку со всех сторон. А едва тебе покажется, что ты выровняла лодку, как на пути возникают новые каскады быстрин, и приходится думать только о том, как остаться на плаву, избежать крушения. Лишь в таких размашистых водоворотах мы можем выбирать — и даже тогда руководствуемся неполной информацией, меряем сломанными весами. Принимай жизнь такой, какая она есть, милая: оставляй себе только светлое, а остальное отбрасывай. Добрые католики так не рассуждают, но мне это помогало… до сих пор.

Мими тихонько встала, подошла к костру, налила в жестяную кружку супа, и они вместе принялись за еду. Пар мельчайшими капельками оседал на очках герра Райнхарта, а тепло кружки возвращало к жизни замерзшие кончики пальцев.

— Вы так стараетесь меня ободрить, это очень мило, но мой поступок кажется мне по меньшей мере глупым. Как можно любить мужчину, которого почти не знаешь? Возможно, он показал мне, что я еще не жила, причем понимала это — почти понимала. А теперь я эгоистично — ради себя, исключительно ради себя, — борюсь за цельную, полнокровную жизнь. К чему это приведет? Не знаю. Не знаю даже, не оборвется ли моя жизнь, так и не став полной. Но это мой выбор, мой друг, вполне осознанный выбор, за который мне придется перед кем-то отвечать; возможно, только перед собой. И я рада, что сделала его. Нет, «рада» — неудачное слово. Я уверена в нем; верна ему; в горе и в радости. Опять эти слова: брачные клятвы. Какая ирония…

Мими умолкла, и в тусклом свете костра друг увидел на ее лице слезы. Две капельки свободно катились по щекам мимо рта, но графиня не замечала их, устремив немигающий взгляд куда-то, куда не мог попасть никто, кроме нее самой. Герр Райнхарт обнял ее за плечи, привлекая к теплу своего тюленьего тела, заворачивая, пеленая ее и себя в манто и одеяло. В кокон.

9

Дорога на запад из Бреслау. Два дня спустя

Младенец умер ночью. С первыми лучами ледяного рассвета беженцы начали выбираться из самодельных палаток, с трудом разгибая руки и ноги, сомлевшие в тесноте ночных укрытий. Суставы деревенели от холода, кончики пальцев больно щипал мороз, но, чтобы восстановить циркуляцию крови, приходилось двигаться через силу.

Тело лежало в снегу, на краю леса, которым теперь ограничивался их мир. Розовые стволы сосен привносили единственный яркий тон в угрюмый сумрак чащи. Снег заглушал звуки, но, спрессованный подошвами тысяч ног в гладкую поверхность, сам скрипел от любого касания. Крестьянка как ни в чем не бывало занималась своими делами, а остальные только переглядывались, не решаясь задать висевший в воздухе вопрос.

Когда первые лучи солнца взрезали горизонт, прояснилось не только небо, но и мысли: медленно пришло понимание, что ребенок был еще жив, когда его положили на снег; что не голод, а холод нанес coup de grâce[59]. Безжалостная и старая как мир логика выживания диктовала, что от балласта беспомощных нахлебников нужно избавляться. Так и рождались легенды о лисицах, которые вскармливали человеческих детенышей, или о волчьих стаях, принимавших к себе «лысых обезьян». Без материнского молока, без тепла ее груди и, что самое важное, без самопожертвования, на которое способна только любящая мать, жизнь младенца висела даже не на волоске, а на паутинке, которую могло оборвать простое дуновение ветерка — не говоря уже о буре отчаянного бегства.

Когда обоз натужно сдвинулся с места и побрел дальше, заскрипели несмазанные оси, засвистели кнуты, гнавшие артачившихся, голодных животных вперед, но о ребенке не прозвучало ни слова. Его даже не попытались похоронить, ведь земля насквозь промерзла. Маленький сверток так и остался лежать на обочине, отмечая очередную веху страданий. Почва, неспособная принять крошечное тело, начинала искать другую добычу, и ее жертвами стали парнокопытные вьючные животные: быки, коровы и даже, как ни абсурдно, северный олень — своего рода трофей балтийских кампаний, в конечном итоге доставшийся городскому зоопарку Бреслау. Ледяная дорога неумолимо разбивала копыта, лишенные защиты стальных подков, стирала хрящи, пока от здоровой ноги не оставалась культя, за которой тянулся кровавый след. Животные беспомощно валились на колени, ревя от двойной боли: в искалеченных ногах и в спине, изрезанной яростными ударами кнутов, которыми хозяева пытались заставить их двигаться. Падая, животные переворачивали повозки, бились в оглоблях, а люди спешили срезать остатки упряжи и спасти имущество. Освобожденные лошади и быки лежали на краю дороги, и их бока все еще двигались в такт тяжелому дыханию, когда мясники набрасывались на них, чтобы оторвать или отпилить мяса и добыть калорий, которые могли спасти жизнь.

Бывало, что место быков занимали их же хозяева, впрягавшиеся в оглобли, потому что не желали расставаться со своим скарбом, как бы мало пользы от него сейчас ни было. Люди безрассудно цеплялись за такие реликвии прошлой, устроенной жизни, как стулья и столы, сидячие ванны или детские кроватки. Через несколько сотен ярдов истощение брало свое, и они уступали гневным крикам подпиравшего сзади обоза, сбиваясь семьей вокруг жалкой телеги и всего, что осталось от дома. Страшный выбор давался нелегко, ведь приходилось бросать не только вещи, но и родных, которые были слишком больными или слишком старыми, чтобы идти пешком, и которых было тяжело нести на руках. Так повозки становились катафалками. В палатках царила мертвая или близкая к смерти тишина. Забитые животные заливали дорогу кровью, застывавшей коричневыми лужами, которые потом вылизывали одичавшие собаки, либо брошенные на местных фермах, либо потерявшие хозяев по дороге. Широта взглядов и неразборчивость позволяли им без зазрения совести обгладывать человеческие руки и с хрустом вгрызаться в пальцы, чтобы добраться до костного мозга.

Открытые поля Польской низменности сменились холмистыми лесами, обступившими реку Нису, границу Силезии и Саксонии, — препятствие, которое, если верить передаваемой из уст в уста расхожей военной мудрости, должно было остановить наступление русских. Доберись до Нисы — и тогда сможешь отдохнуть, пополнить припасы, найти телегу, согреться. Выжить. С востока доносилась страшная молва: танки расстреливают колонны отстающих, под их гусеницами гибнут целые семьи; истребители атакуют гражданских и военных без разбору; наводящие ужас ракеты «катюш» с ревом проносятся над головами, пробивая и прожигая кровавые дыры в толпах беженцев. Ходили слухи о массовых изнасилованиях, от которых не были застрахованы ни самые юные, ни самые старые.

У Мими был еще один повод торопиться к Нисе — там находилось поместье старого графа фон Пуллендорфа, крестного отца Эрика. Старик провозгласил первый тост на их свадьбе и стал ее мужу опорой и мудрым советчиком, когда ее свекра, друга фон Пуллендорфа, постигли безумие и ранняя смерть — последствия Вердена, через мясорубку которого тому пришлось пройти. Фон Пуллендорф обращался с Мими как с родной, а однажды даже проговорился, что она до боли напоминает ему дочь, которую в двадцать с небольшим лет убила эпидемия гриппа, разразившаяся в Европе сразу после войны.

Огромный граф, видом и манерами напоминавший юнкера[60], увлекался шитьем гобеленов, а особой его любовью были оперы Верди. Он управлял поместьем твердой рукой, как в старину — строго, но справедливо, снискав любовь тех немногих, кто его хорошо знал, и уважение остальных. Мими не сомневалась, что застанет графа дома (разве мог он покинуть место, имя которого носил?), и ждала, что после всех запертых дверей и заколоченных сараев им наконец окажут теплый прием.

Путь к поместью стал суровым испытанием. Пуллендорф находился в десяти километрах от главной дороги, и из-за сугробов и заносов всем приходилось чуть ли не каждые пять минут выбираться из повозок и выкорчевывать их из снежной хватки. У них почти не осталось сил к тому времени, как на горизонте показался средневековый город-крепость и примыкающий к нему замок восемнадцатого столетия с намеком на луковичные купола, напоминающие постройки московитов, — дань уважения в стиле рококо, преподнесенная предком графа Екатерине Великой, при дворе которой тот служил саксонским послом.

Мими и ее спутники были здесь не единственными гостями. Оранжевый свет, лившийся из конюшен и сараев, брошенные снаружи повозки и коляски свидетельствовали о том, что о графе и его знаменитом гостеприимстве вспомнили и другие: родственники, знакомые или просто страдальцы, которых случайно прибило к этому берегу.

Дворецкий открыл двери особняка и, не узнав Мими, встретил ее обычным вежливым взглядом, заставив молодую женщину впервые задуматься о том, как изменила их дорога. В роскошном зеркале мелькнула грязная, мрачная крестьянка, в которую она превратилась: норковое манто, используемое в качестве поддевки, терялось под огромным пальто; темные волосы, обычно вившиеся блестящими кудрями, торчали из-под видавшей виды меховой шапки сальными клоками. Пока дворецкий извинялся за то, что не узнал гостью, на пороге появился граф.

— Дитя мое, слава Богу, ты здесь! Я волновался о тебе с тех пор, как получил письмо от твоих родителей, сообщавшее, что ты все еще была дома, когда началось наступление. Проходи же! Проходи! Хальдер, скорее, скажите моей супруге, что прибыла графиня фон Гедов и ей немедленно требуется ванна и ужин. Немедленно! И не забудьте о ее друзьях: проводите их в дом и найдите для них горячей еды. Обогрейте их. У камина. Пойдемте. Леди и джентльмены, пожалуйста, потеснитесь, освободите немного места для наших новых гостей.

Когда Мими и ее спутников провели в роскошный холл, украшенный изящными золотыми листьями и фресками с пасторальными сюжетами в стиле ancien régime[61], они поняли, что дом уже до отказа наполнен людьми. Камин попал в окружение толпы, недавно прибывшие протискивались как можно ближе к огню, чтобы впитать его тепло. Те, кто уже согрелся, устраивались на полу семейными группками и забывались сном.

У спутников Мими не было сил бороться за место у огня, они как стояли, так и повалились на пол, не позаботившись даже о том, чтобы подложить что-нибудь под головы, прежде чем закрыть глаза и уснуть.

Смертельная усталость и долг требовали, чтобы Мими присоединилась к ним, но, не желая слушать никаких возражений, дворецкий повел ее в будуар графини. Он с брезгливостью и недовольством пробирался сквозь груды вещей, которые казались ему явно лишними во владениях хозяина.

Графиня ухаживала за двумя больными детьми, лежавшими на кровати в ее гардеробной. Она делала им компрессы из влажных фланелевых тряпок. Увидев Мими, женщина отставила миску с водой, и ее напудренное лицо осветилось удовольствием, облегчением и любовью: она, как и муж, узнавала в молодой графине фон Гедов свою покойную дочь, а потому встретила ее с материнским теплом.

Мими раздели, выкупали и уложили в кровать, а она, морально и физически истощенная, наблюдала за этим как будто со стороны, не имея ни сил, ни желания сопротивляться.

Прошло двадцать четыре часа, прежде чем она проснулась, голодная и вялая после сна, но окрепшая. Накинув халат хозяйки замки поверх пропахшей нафталином одежды, Мими пошла по коридорам из тел и пожитков и пробралась мимо сгрудившихся кучками семей в холл, где вокруг камина собиралась толпа. Всеобщее внимание было приковано к вертелу, на котором зажаривали двух свиней. Жир сочился в огонь, и тот алчно вспыхивал навстречу каждой капле. Глаза пожирали кипящую плоть, ноздри подрагивали от запаха жареного, наполнявшего холл и переливавшегося дальше, в следующую комнату.

Из огромного чана разливали суп. Его ели в каждом углу, глядя куда-то вдаль, упиваясь тем, как живительный бальзам проникает в самую душу, заставляя снова почувствовать себя человеком, возвращая чувство собственного достоинства; теперь они были не просто животными, одержимыми мыслями о тепле и пище.

Спутники Мими устроились под лестницей. Герр Райнхарт опять уснул, не выпуская из рук эмалированной кружки, до половины наполненной супом; Реммеры не отрывали голодных взглядов от камина, а крестьянка с остервенением перебирала остатки своих земных сокровищ.

Разыскав графа, Мими с тревогой заметила следы усталости на его старом лице и поняла, что заботы о такой уйме голодных ртов не проходят для него бесследно. Покрасневшие глаза выдавали, что он не спал несколько дней. На графе была старомодная форма, в которой Мими никогда не видела его прежде. Несмотря на внешнее сходство с Бисмарком, он был убежденным гражданским и весь год носил сюртук и сорочку с высоким воротом.

Граф отвел Мими к себе в кабинет — оазис уединения посреди здания, которое теперь превратилось в общежитие, — усадил ее в кресло и отправился на поиски еды и своей жены.

Супруги наблюдали за тем, как Мими уплетает сосиску с кислой капустой, тихонько раскачиваясь и закрывая глаза от удовольствия. Они тоже перекусили, чтобы восстановить силы для разговора. Мими рассказала о своем путешествии, о Максе фон Шайлдитсе, о Бреслау и об Эрике. Старики слушали ее молча, размышляя над неизбежным концом того света, который они знали. Графиня держала Мими за руку, когда та описывала ужасы дороги.

Не успев договорить, Мими поняла, что фон Пуллендорфов не особенно впечатляет ее рассказ и что гостеприимство обрушило на их головы бессчетное множество похожих историй о скитаниях и муках. Слишком вежливые, чтобы показать это, они внимательно слушали, но Мими заметила, что внимание графа занято другим: он что-то обдумывал, выискивая неуловимое разрешение какой-то дилеммы. Мими закончила рассказ и посмотрела на старого графа, крутившего обручальное кольцо, будто четки. Она наклонилась к нему, назвала по-семейному «дядей», и ее тревожный взгляд заставил его нервные руки замереть.

— Тебе, наверное, странно видеть на мне эту форму, милая. Она долгие годы висела в гардеробе и извлекалась на свет только ради встреч с бывшими однополчанами. Сейчас она сидит немного плотнее, чем следует, — граф печально улыбнулся, — но другого нам, бедным старикам, пополнившим ряды фольксштурма, не дано. «Народная армия». Какое нелепое название для кучки калек, детей и мужчин, которые уже настолько одряхлели, что едва ли способны поднять винтовку. Поскольку я сделал головокружительную военную карьеру и дослужился до капитана, да к тому же имел огромное несчастье в прошлой войне сражаться с русскими при Танненберге[62], меня сделали местным командующим фольксштурма и комендантом города. Только что мне доставили приказ. Мы должны присоединиться к регулярной армии (или к тому, что от нее осталось) и защищать вместе с ней главный железнодорожный мост через Нису. Чем, спросил я их? Двумя противотанковыми гранатометами «Панцерфауст», маузеровскими винтовками, которые устарели еще в кайзеровские времена, и всего несколькими десятками патронов? Нам пообещали автоматические пистолеты и минометы — но пока что это только обещания. У моего заместителя рак, а двоим из моих так называемых бойцов всего по четырнадцать лет — они близнецы и до сих пор поют дискантом в церковном хоре. Подготовка? Маршировки и нацистские салюты — больше ничего. Если выполним приказ, то станем пушечным мясом, а если не выполним, нас убьет рьяный тупоголовый коротышка, которого назначили местным крайсляйтером[63]. Я старый человек и прожил хорошую жизнь… — Он протянул руку и стиснул ладонь жены. — Но эти мальчики? Сомневаюсь, что мне хватит духу. Не может же мой долг заключаться в том, чтобы подставить их всех под пули? Ради чего? Чтобы война закончилась минутой позже? Как мне их защитить? Я слишком изнурен, чтобы ясно мыслить; слишком стар; слишком напуган, если быть откровенным. Что мне делать?

Осознав, что старый граф просит у нее совета, Мими удивленно подняла глаза. Фон Пуллендорф всегда служил ей образцом решительности, отеческой мудрости и умения распоряжаться властью. Но она понимала, что возраст толкает его на поиски кого-то, кому можно передать эстафету ответственности. Вот что значит взрослеть, промелькнуло в голове у Мими: теперь жизни этих мужчин и мальчишек в ее руках. Она задумалась, вспоминая дорогу, которая привела ее в Пуллендорф, погребальный мрак устланного мхом леса, безмолвный, неподвижный и непроницаемый. Мими удивилась собственной уверенности, осознав, что за последние две недели уже много раз выбирала между жизнью и смертью и сейчас перед ней всего лишь очередной выбор, причем не последний. Она твердой рукой переняла эстафету, и отвага в ее голосе заставила пожилую чету с гордостью и интересом вслушаться в ее слова.

— Вам нужно идти. Оставаться здесь — не выход. Я видела, как полевая жандармерия расправляется с дезертирами и даже с беднягами, которые не туда подали документы или отстали от подразделения. Жандармы любят свою работу, и, поверьте, в их лексиконе нет слова «милосердие». Важно, как вы будете действовать потом. Я не солдат, но даже я вижу, что лес по обе стороны дороги — непроходимое препятствие для любой техники. Думаю, русские не станут без крайней необходимости отклоняться от дороги. Если вам хватит сил перебирать ногами, пока их авангард не прорвется на главную путевую артерию и железнодорожную колею, а потом не растворится в зарослях леса, у вас появится шанс выжить. Держитесь вместе, чтобы отбиваться от тыловых отрядов, пока не вернетесь сюда и не переоденетесь в гражданское. Среди ваших людей должен найтись кто-то, кто помнит лесные тропы. Послушать меня — все просто, да? Что я знаю о войне?

Мими пожала плечами, но старый граф с улыбкой похлопал ее по ноге.

— Слишком много, милая, явно слишком много. И вполне достаточно, чтобы я дорожил твоим советом. Этот план оставляет нам хоть какие-то шансы, даже если потом, в гражданской одежде, нам придется иметь дело с русскими. Мне не придумать ничего лучше. Ты не должна находиться здесь, когда они придут. И увези с собой мою жену, ибо я страшусь того, что будет дальше.

— Нет, — возразила графиня. — Я останусь здесь и буду ждать тебя. Я слишком стара, чтобы уезжать. И ты тоже. Мы рискнем. Но тебе, Мими, нужно ехать. Мы можем дать тебе мула — единственного, которого не отобрала армия, — чтобы заменить истощенного старого пони. И уходить нужно как можно скорее, потому что Ниса долго их не продержит — ведь это небольшая речушка, не то что Эльба. Здесь наши корни и наш дом. А тебя ничто не держит, поэтому забирай друзей и уходи как можно скорее. Если не ночью — все-таки на улице метет, — то обязательно завтра с рассветом. Нужно оторваться от русских на столько километров и часов, насколько возможно. И не пытайся уговорить нас ехать вместе с тобой. Мы слишком стары, чтобы отправляться в дорогу, и на нас лежит ответственность, которой мы не можем пренебречь. Думай о себе, дитя. Пожалуйста, послушай нас!

Мими заглушила душераздирающие мысли о том, что эта чета аристократов первой пойдет под острый нож смертоносной машины Берии — если переживет первый натиск красноармейцев; что этот дом, его хозяева и их имущество будут магнитом притягивать накопившийся «праведный гнев», который уже перехлестывал линию горизонта. Она понимала, что Пуллендорфы тоже это знают и не хотят в последние часы, которые им осталось провести вместе, слушать горькие напоминания, тем более от нее, последнего воплощенного воспоминания о любимой дочери, которое они сейчас держали за руки. Так они и сидели: роняя слезы, но набираясь друг от друга сил, безмолвно говоря о самом важном, о том, перед чем простые слова стыдливо отступают. Тишину нарушал только гул людского роя за дверью и потрескивание сосновых бревен в теплом укрытии кабинета.

Внезапно, как в осином гнезде, в которое ткнули палкой, шум снаружи перерос в обозленный гул, срывающийся на отдельные громкие крики. Граф стряхнул с себя задумчивость, его взгляд заблестел оживлением и тревогой.

Мими и графиня стали пробираться за ним сквозь толпу, которая сворачивала коллективную шею, лишь бы разглядеть, что за волнение поднимается в холле, освещенном яркими рваными вспышками сгоравшего в камине свиного жира. У очага стоял тощий мужчина в коричневой форме. В одной руке он держал пистолет, а другой подпирал бок. Легкий тик свидетельствовал о том, что он вовсе не так спокоен, как хотел показать. Манерой держаться и внешним видом он больше походил на клерка, чем на солдата. Еще четверо мужчин возились со свиньями, пытаясь вытащить вертел из камина. Чтобы уберечь руки, они хватались за края раскаленного металлического стержня через мешковину. Всеобщий гнев висел в воздухе черным туманом, но чужаков спасали пистолет и глубоко засевшее в сознании уважение к форме. Какой-то смельчак выкрикнул из толпы:

— Мы несколько недель не ели по-человечески! Что вы делаете, сволочи?

Мужчина в форме поднял свободную руку, и мятежный гул стих до недовольного ропота.

— Я конфискую этих незаконно убитых животных согласно подпункту четыре воинского устава, который сейчас действует на территории Саксонии и Силезии. Я…

— Ты хочешь съесть их сам, жадный ублюдок!

Грянувший смех был скорее зловещим, чем веселым, и первой паре добытчиков свинины пришлось вжаться в стену, когда толпа ринулась к их начальнику, светло-коричневый воротник которого начал темнеть от пота. Почувствовав, что теряет контроль над ситуацией, тот заверещал на октаву выше и машинально поднял пистолет.

— Незаконный забой скота карается смертью! К любому соучастнику или подстрекателю такого саботажа военной экономики будут применяться самые строгие наказания! Немедленно освободить дорогу… немедленно, слышите? Сейчас же!

Под натиском толпы он невольно попятился. Кто-то швырнул бутылку, и она разбилась о камин, осыпав руку чиновника градом осколков. Ошарашенный, он отступил в сторону, споткнулся и полетел навзничь. Пытаясь замедлить падение, чиновник выставил свободную руку, но та угодила в самое сердце огня, а когда он все-таки рухнул на пол, от удара разрядился пистолет. Вопль, огласивший комнату, когда пламя перекинулось на его руку, заставил толпу умолкнуть. Люди в ужасе смотрели, как чиновник перекатился на грудь, которую тоже охватили огненные языки. Четверо помощников, не выпуская из рук истекающих раскаленным жиром свиней, тупо таращились на шефа, который катался по полу, сбивая правой рукой пламя.

Граф бросился вперед, сорвал со стоявшей рядом женщины одеяло и принялся тушить визжащего блюстителя закона. Кто-то из наблюдателей решил помочь и стал хлестать чиновника кожаным плащом.

Когда пламя потухло, чиновник сел на полу, обгорелый и потрясенный. Четверо с вертелом по-прежнему только и делали, что глазели. Толпа, сдавившая их со всех сторон, лишала их уверенности и сбивала с толку. Граф поднялся на ступеньку и указал на камин.

— Мясо еще не дожарилось, джентльмены. Будьте добры, положите вертел обратно на подпорки. Благодарю.

Мужчины поплелись к очагу. Пока они пытались равномерно распределить мясо на вращающейся раме, чиновник, нисколько не смущенный своими обгоревшими волосами и формой, начал размахивать в воздухе пистолетом.

— Не сметь! — взревел он голосом, выдававшим боль и злость. — Немедленно отнесите туши в машину. Пошли! Пошли!

Четверка замерла в нерешительности.

Граф повернулся к чиновнику, который казался пьяным: щурил слезящиеся глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь дым, поднимающийся от его одежды, и нелепо перебирал ногами, норовя завалиться на бок. Рев Пуллендорфа никак не вязался с его почтенным возрастом.

— Как вы смеете являться ко мне в дом и отдавать приказы без моего разрешения?! Убирайтесь! Убирайтесь сейчас же, пока я не зажарил вас в этом камине. А если вы вернетесь, я спущу на вас охотничьих собак. Вон!

Четверка помощников, недолго думая, бросила свою ношу и пустилась наутек. Люди уступали им дорогу, то пинком, то затрещиной подгоняя к двери. Чиновник продержался на несколько секунд дольше, рисуя дулом пистолета какие-то невнятные узоры, но не решаясь поднять его от пола.

— Вы за это поплатитесь! Да-да, поплатитесь! Слышите?

Голос, сорвавшийся на фальцет, выдал его с головой, а ответный презрительный смех окончательно добил. Осознав, что его авторитету нанесен такой же урон, как и форме, чиновник заковылял к выходу.

Граф, меньше всего похожий на ликующего победителя, взял Мими за руку и отвел к лестнице, где расположились ее спутники. Он понимал, что это пиррова победа.

— Время не ждет. Вам нужно уходить. Завтра этот человек вернется со сворой начиненных классовой ненавистью нацистских приятелей, у которых руки чешутся поставить меня на место. Полагаю, я должен радоваться тому, что они только сейчас нашли повод до меня добраться. Они придут большим отрядом и потребуют у всех документы. Ваши бумаги доставят вам неприятности, поэтому вам нужно уехать до их появления, не дожидаясь утра. Я сейчас же распоряжусь, чтобы подготовили мула.

Еще не рассвело, когда ландо и телега покинули замок и растворились в тумане оттепели, решительно сменившей лютые морозы. Недавно выпавший снег сделался влажным и налипал на копыта животных; лес, края которого едва проглядывались даже на такой узкой дороге, безмолвно ронял капли с ветвей. Путь был свободен, присыпан свежим неистоптанным снегом, а старые пласты служили колеей, которая мешала не обутым в резину колесам соскальзывать в наспех выкопанные по обе стороны канавы.

Все изменилось, когда они достигли мостов через Нису. Вдоль балочного железнодорожного моста тянулся узкий пешеходный переход. Беженцы, согнувшиеся под тяжестью сумок и узлов с остатками скарба, покрывали его грязным, всклокоченным мехом, застилаемым то клубами паровозного дыма, то пеленой тумана. На старом каменном мосту царил хаос. Обоз, направлявшийся на запад, замер на подступах; кое-кто пытался спорить с военными полицейскими, перекрывшими движение; другие, сидя на облучках, раскачивались из стороны в сторону, пока их тягловые животные спали стоя. Мост явно был слишком узким, чтобы пропустить два потока, а движение на восток не прекращалось ни на секунду: грузовики и подводы, набитые артиллерией и людьми; колонны марширующих солдат, гнущихся под тяжелыми ранцами и винтовками и пытающихся не поскользнуться на сбитой в комки снежной каше; полугусеничные вездеходы и устрашающие «панцеры»[64], чадящие дизельным топливом, которое смешивалось с туманом и дымом, создавая дьявольский коктейль из звуков и пара.

Мими заметила на обочине служебный автомобиль. Его капот был поднят, а водитель поглощен решением какой-то механической задачи. На заднем сиденье, подтянув ворот шинели к ушам, курил офицер вермахта. Мими сняла шапку, распустив вымытые кудри по плечам, и пошла к машине. Удивленный и смущенный ее появлением, мужчина выбросил сигарету и сел прямо. Когда офицер снял фуражку, Мими разглядела у него на шее железный крест, а в глазах — усталость. Мужчина коротко кивнул, но ничего не сказал.

— Oberst[65], — произнесла Мими, догадавшись о его звании, — не могли бы вы объяснить нам, что происходит? Мы пытаемся добраться до Баутцена. Давно ли перекрыт мост? Как вы думаете, мы сможем в ближайшее время перейти на другую сторону? Надеюсь, вы поможете нам, потому что там, — она махнула рукой в сторону полевой жандармерии, — нам вряд ли удастся получить какую-либо информацию.

Полковник помолчал, потом, приняв решение, распахнул перед Мими дверцу автомобиля.

— Прошу вас, fraülein[66]; выпейте со мной кофе — ersatz[67], к сожалению, но хотя бы горячий. Прошу.

Мими неуверенно села в машину, накинула предложенный плед и взяла чашку, которую офицер наполнил из термоса.

— Откуда вы?

Мими принялась кратко пересказывать свою историю. Полковник внимательно слушал, время от времени поглядывая на мост и на ее спутников. Его историю без слов рассказали двухдневная щетина и черные крути под глазами. Когда Мими закончила, офицер предложил ей сигарету, и она с радостью взяла ее. Какое-то время они молча курили.

— Боюсь, fraülein, вам придется бросить повозки. Моя задача — вероятно, моя последняя задача, — он невесело улыбнулся, — обеспечивать войскам свободный проход по этому мосту. Сейчас он должен быть открыт для колонн, которые движутся в сторону фронта, но скоро, подозреваю, очень скоро мост примет поток, идущий в обратном направлении. Отступление. А скорее, беспорядочное бегство. И когда это произойдет, я обязан подорвать мост, чтобы по нему не прошли русские. Точно известно одно: гражданские мостом не воспользуются. Мне очень жаль.

— Где теперь фронт?

Офицер пожал плечами.

— Я слышал, что русские перешли Одер, но кто знает? Царит хаос. Информацию передают наверх, в Ставку главнокомандующего, а потом распространяют по всей армии через таких, как я, — но к тому времени она устаревает почти на день и русские танки пробивают дыру в стене дома, в котором ты спишь, хотя ты думал, что им до тебя еще шестьдесят километров. Навскидку? Думаю, два дня пути. Поэтому вам надо спешить. Могу я кое-что посоветовать?

— Конечно.

— Оставьте повозки и погрузите на пони палатку и как можно больше продуктов. Лед вот-вот растает, но пока держится, а в полукилометре справа от моста есть тропинка, по которой можно пройти. Если использовать лошадей как вьючных животных, думаю, у вас и ваших спутников будет шанс спастись. Сожалею, что не могу предложить большего. Искренне сожалею.

Мими увидела в этом офицере тень покойного друга, Макса фон Шайлдитса, и, поддавшись безотчетному порыву, положила ладонь ему на руку.

— Спасибо. Вы нам очень помогли.

Полковник мягко убрал руку и, не глядя на Мими, достал из нагрудного кармана письмо.

— Могу я попросить вас об одолжении? Пожалуйста, отправьте это, когда доберетесь до более спокойного места, подальше от фронта. Это письмо жене и двум сыновьям, которых я… вряд ли увижу снова. Уверен, вы сделаете все возможное, чтобы оно попало к ним в руки; если вы окажете мне эту услугу, то, что должно случиться, мне будет… немного легче вынести. Прощайте. И спасибо вам, fraülein. Жаль, что мы с вами встретились при таких обстоятельствах. Но что поделать?

Он потянулся к ручке и открыл перед Мими дверь. Она в последний раз оглянулась и зашагала к своим спутникам, а офицер опять коротко кивнул и закутался в шинель.

Объяснения Мими выслушали без комментариев. Сцена перед глазами свидетельствовала о том, что альтернативы нет. Приладив упряжь в качестве каркаса, они стали грузить на пони и мула самое необходимое. Животные вертелись и пятились, протестуя против непривычной ноши. Тропинка была хорошо утоптана, конский навоз и глубокие кривые следы соскальзывавших копыт показывали, что другие проходили этот путь при похожих обстоятельствах. Река до сих пор лежала подо льдом и снегом, но ковер сплошной белой глади побурел, на нем появились дыры, сквозь которые чернела бурлящая вода. Рассредоточившись, чтобы уменьшить нагрузку на лед, Мими и ее спутники начали переход. Почти на каждом шагу раздавался тошнотворный треск, и то ли из-за самого звука, то ли из-за нервозности, которую он вызывал у людей, животные стали пятиться. Крестьянке пришлось взяться за хлыст и силой погнать их вперед. Жгучие удары по спине заставили животных в страхе зацокать передними копытами.

Неожиданно взбрыкнул мул. Вскинув задние ноги, он лягнул крестьянку прямо в грудь, и та, отлетев к огромной полынье, ушла под воду. Несколько секунд ее пальцы тщетно цеплялись за голубой лед по краям, потом течение подхватило ее и перевернуло вверх ногами в жестокой пародии на кульбит. Одним ботинком она все-таки зацепилась за край, и какое-то время он еще виднелся на поверхности, но потом тоже пропал.

На месте, где несколько мгновений назад была энергичная, сыплющая проклятьями и орудующая хлыстом жизнь, осталось только бульканье черно-синей воды.

10

Саксония. Десять дней спустя. 13 февраля 1945 года

Ее разбудил сигнал воздушной тревоги.

Мрак в комнате был абсолютным, воздух — застоявшимся и спертым, но холодным. В постели было тепло, но ужасно хотелось есть; такой голод перечеркивает другие мысли, порабощает сознание и оккупирует бессознательные просторы снов: снов об изысканных яствах, до которых никак не можешь дотянуться; танталовы муки. Где она? Открылась дверь, и свет единственной лампы, лившийся из соседней комнаты, обрисовал на пороге женский силуэт. От холода женщину защищали пальто и вязаный шарф.

— Мими, просыпайся. Сирена. Что будем делать? В последнее время одни ложные тревоги, и мне лично не хочется сидеть в каком-нибудь вонючем убежище с орущими детьми и стариками, которые мочатся в штаны. Так что?

Мими силилась вернуться к настоящему, нащупать ватным сознанием место и время, в котором она находится, отделить эфемерные образы от тверди реального. Да, конечно, Ева. Милая Ева. Слава Богу, что есть Ева!

— Останемся здесь. Никуда не пойдем. Ты права.

— Разумеется. Я всегда права. Приходи в себя, а я сварю тебе кофе и разогрею хлеб. Только к нему ничего нет, кроме томатного супа. Пойдет?

Мими кивнула, благодарно улыбнулась подруге и стала наблюдать за тенью, деловито закружившей по тесной кухоньке, когда хозяйка скрылась за дверью. Ева, девушка с острым умом, большой грудью и большим сердцем, грубыми шутками — и еще более грубыми аппетитами. Слава Богу, что она еще здесь, что в этой холодной, быстрой реке можно схватиться за надежный уступ.

Мочевой пузырь требовал, чтобы Мими покинула теплую постель, и женщина, сжавшись в предчувствии металлического холода, стала ощупью пробираться по темному коридору к зловонию общественного туалета.

Заморозив ступни, но облегчив мочевой пузырь, Мими вернулась в спальню, осторожно прикрыла дверь в кухню, чтобы оттуда не пробивался свет, отодвинула край затемняющей шторы и чуть-чуть приподняла высокую раму.

Снаружи ясное черное небо рубили сабли света, скрещиваясь друг с другом, протыкая бездну над головой и время от времени ломаясь о редкие облака. Шум — или его отсутствие — говорил о многом: пожив с родителями в Баден-Бадене, Мими научилась различать ревущие модуляции бомбардировщиков, когда те проносились над городом, отражаясь в дребезжащих окнах и заставляя собак поджимать хвосты. В небе действительно были самолеты, только пролетали они не группами, а по одному; определить, вражеские они или свои, было невозможно, но было похоже, что пули и бомбы летят без какой-либо четкой цели. Вероятность угодить под них была крайне невысока.

Мими забралась в остывающую постель, свернулась калачиком и накрылась одеялами с головой, чтобы быстрее согреться; было как в утробе у матери или в гнезде — безопасно. Металлический стук эмалированных мисок подсказал ей, что еда готова, и, не желая, чтобы голая лампа, подвешенная в центре потолка, безжалостно резала ей глаза, Мими потянулась к выключателю торшера, через абажур которого полился более мягкий свет.

Подруга спиной толкнула дверь, внесла в комнату дымящийся поднос и поставила его на край кровати. Мими поняла, что перед ней добрая часть недельного рациона Евы. Увидев, что приборы на подносе рассчитаны только на одного человека, она сквозь голод ощутила прилив нежности к старой подруге. Подруге, сносившей неодобрительное высокомерие мужа, которого коробило от ее приземленного юмора и неразборчивости в связях. Причем Ева даже не пыталась скрывать эту неразборчивость, а в беседе с Мими и вовсе описывала свои похождения в таких красках, что та не верила своим ушам. Относительно невинную графиню фон Гедов подобные экзотические истории повергали в шок, но в конечном итоге это не мешало ей хихикать вместе с подругой, как в старые добрые школьные годы. Мими знала, что за коркой внешнего бесстыдства кроется нежная, ранимая душа; Ева отказывалась это признавать, но у нее была романтическая натура, которая часто конфликтовала с неутолимыми запросами тела.

Мими набросилась на черный хлеб, макая куски в суп и даже не замечая, какие они черствые. Увлекшись, она не сразу увидела, что Ева то и дело украдкой поглядывает на поднос и глотает слюну. Почувствовав себя виноватой, Мими усилием воли оторвалась от еды и подтолкнула поднос к подруге. Ева ответила на этот жест благодарным взглядом и улыбкой и тут же принялась набивать рот густой серой жижей.

Они продолжали есть, пока на подносе не осталось ни крошки. Как была, в пальто, шарфе и берете, Ева забралась в двуспальную кровать и устроилась рядом с Мими. Накрывшись одеялами так, что наружу торчали только головы, подруги лежали, наслаждаясь теплом и ленивым уютом полных желудков.

Снаружи опять взвыла сирена, и окна задрожали от гула авиадвигателя. Возле дома проехал грузовик. Водитель кричал что-то, но его слова заглушал стук дизельного мотора. Мими и Ева лежали, прячась от мира в мыльном пузыре, который обволакивает тебя, когда чувствуешь рядом живое, дружеское присутствие. Подруги не разговаривали, но, как хладнокровно призналась себе Мими, ничуть не возражали бы, если бы бомба одним махом положила всему конец, избавила их от холода, голода и одиночества.

Они дремали, целомудренно соединив пальцы, и каждая поддерживала в другой ощущение безопасности и легчайшим дыханием согревала воздух у лица подруги.

Разбудил их сигнал отбоя. Обе лежали без сна, но не шевелились, пока Ева не перевернулась на живот и, положив щеку на подушку, не вгляделась в профиль подруги, чтобы, как часто бывало, полюбоваться ямочками, которые рисовала ее улыбка. Она потормошила Мими, чтобы добиться этого эффекта, и та ее не разочаровала.

— Зачем ты меня разбудила?

— Тебя разбудила не я, а сирена, так что не обвиняй меня.

Мими перевернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Евой.

— Здорово, черт побери! — Удовольствие было взаимным, и никаких подтверждений тому не требовалось. — Спасибо тебе, что ты здесь. Не знаю, что бы я делала, если бы не застала тебя. Я боялась… Не знала, чего ждать… Я имею в виду Штефана… Тебя тоже могли забрать. Писать было слишком опасно. Ты сама это понимаешь, верно? Ты ведь не думала, что я забыла о тебе?

Ева стиснула руку подруги и улыбнулась — но на ее ресницах заблестели слезы.

— Я все понимаю. Конечно, понимаю. И тогда понимала, просто мне было одиноко. Мне было не с кем, абсолютно не с кем поделиться. Это было ужасно. Ужасно. С тех пор как за ним приехали, я не могу спокойно спать, все время вскакиваю с постели. Похоже, с той ночи у меня развилась повышенная восприимчивость к шуму машин и фургонов. Если они притормаживают за окном, меня будто током бьет, а в животе появляется ком, от которого меня тошнит — в буквальном смысле. Потому и стоит ведро у кровати — а вовсе не за тем, чтобы мочиться в него, когда не хочется плестись в гадкую комнатушку в конце коридора.

Обе поморщились.

Штефан был любовником Евы: благородным, интеллигентным мужчиной, выделявшимся на фоне остальных ее почитателей, которые силе интеллекта, как правило, предпочитали силу мышц. Не будучи религиозным, он всем существом впитал греческую философскую традицию добродетельной жизни. Тоталитарное государство бросило эту невинную душу в кровавые жернова. Был ли Штефан причастен к прошлогоднему июльскому покушению на Гитлера, по сути, значения не имело, поскольку выбор друзей и происхождение сложились роковым для него образом: Адам фон Тротт[68] приходился ему родственником, а с Хельмутом фон Мольтке[69] они дружили с университетской скамьи. Обоих постигла одинокая, мучительная смерть в тюрьме Плетцензее, оба медленно задыхались в ошейнике из рояльных струн, голые, в свете софитов, под щелканье кинокамеры, которая записывала судорожное угасание заговорщиков, чтобы потешить мстительную жертву их покушения. Штефан попал под гребенку вторичных чисток как сочувствующий и сгинул в утробе лагерей так же бесповоротно и безнадежно, как если бы его разорвало бомбой или снарядом: ни слуху, ни духу, ни упоминаний; всякий, кто был с ним хоть как-то связан, оказывался в смертельной опасности, если гестапо расширяло сеть.

— В каком-то смысле это хуже бомбежек Берлина. Это не прекращается. Никогда. Тянется изо дня в день. И каждую ночь. Иногда хочется, чтобы они просто пришли и забрали меня — покончили с этим. Думаешь: лучше уж так, чем жить в страхе перед зверствами, которыми затравливает тебя собственное воображение. Реальность не может быть хуже. Ведь не может, правда?

Они помолчали, раздумывая над вопросом. Может. Мими знала, что может.

— Думаю, Штефан вообще не понимал, что происходит. Бомбы, заговоры — нет, это не его стихия. Да он бы сам себя подорвал. Ты же знаешь, каким он был милым и непрактичным: совершенно не умел врать и даже велосипедную камеру не мог залатать. Он был абсолютно беспомощным.

Мими поняла, что они говорят о Штефане в прошедшем времени. Переход в мир лагерей был таким же необратимым, как переправа через Стикс. Оттуда не возвращались и не присылали вестей. Под окном опять послышался глухой стук копыт и перезвон бьющихся друг о друга пустых бидонов, вливавшийся в неугомонное тарахтенье колес по мостовой.

Ева приподнялась на локте. Мими заскользила пальцами по лицу подруги, задерживаясь мизинцем на мешках под глазами, повторяя линии новых морщин, расползавшихся по коже, утратившей очаровательный румянец — по уставшей, истощенной коже.

— Бомбежки добираются до тебя, Мими. До меня они уже добрались. В первый раз это ужасно, где бы ты ни находилась. Дело не только в грохоте, но и в том, как содрогается земля, когда один взрыв сливается с другим и кажется, что они идут из-под ног — как землетрясение. Не верится, что после такого устоит хоть одно здание. И большая часть домов рушится. Но самое страшное происходит с людьми. Ты знаешь нас, немцев: мы очень вежливый, чистоплотный, опрятный народ. В Берлине — и, наверное, во всех остальных разрушенных городах, — люди так устали, так измучились. Беспокойные, бессонные ночи. Изо дня в день только пыль и холод в кабинетах и трамваях без окон. Нормальной еды нигде нет. А тут еще налеты: убежища переполнены орущими детьми и запахом дерьма — в туалет не пробьешься, кругом толпа. Все грубы, истеричны и очень обозлены, особенно если увидят в тебе намек на привилегированность. Не вздумай куда-нибудь пойти в своем старом манто, если не хочешь, чтобы тебя толкали или выкрикивали вслед всякие гадости. Однажды я видела, как в женщину плюнули. За что? Она была накрашена. Здесь не самое подходящее место для такой старой развратницы, как я.

Ева невесело усмехнулась.

— Хуже всего было прошлым вечером, незадолго до того, как мне удалось вернуться сюда. Я шла по Тиргартену[70], когда взвыла сирена. Рядом были зоопарк и огромная зенитная башня[71], которая выглядит так, будто ее сбросили на землю пришельцы. Когда такое творится, поверь, по Берлину не погуляешь. Мне удалось добраться до башни, под которой расположено одно из самых крупных убежищ Берлина, как раз в тот момент, когда полетели первые бомбы и металлические двери стали закрывать. Внутри была давка: такая давка, что оставалось только стоять, вытянув руки по швам, и сходить с ума от клаустрофобии, о которой даже вспоминать невыносимо. Нас, как обычно, трясло, кое-где осыпался потолок и затухали лампы. Иногда они совсем выключались, и оставалось только жутковатое мерцание светящейся краски на стенах. О, а стены были такими влажными от конденсата, что по ним текла вода. Неподалеку стоял один из смотрителей. Он держал над головой свечу, а она все время гасла. Он чуть-чуть опускал ее и снова поджигал; опять и опять, пока она не оказалась на уровне лица. И тут я поняла, что он делает: отслеживает, как уходит кислород. Дальше опускаться было некуда, потому что ни встать на колени, ни тем более сесть или лечь в такой толпе никто не мог. И знаешь, что они сделали? Открыли двери. У них не было выбора, иначе мы бы все задохнулись. Ударные волны чуть не прикончили всех нас, но, слава богу, находясь посреди парка, мы не попадали в эпицентр взрыва. Думаю, тот факт, что мы стали заторможенными от недостатка кислорода, предотвратил панику. Нам повезло: по всей видимости, мы оказались в хвосте последней серии бомб, когда высыпали из убежища в парк. Кое-где еще слышались взрывы, но не слишком близко, и ничего не горело, кроме деревьев, в ветвях которых застряли фосфорные снаряды.

Берлин охватил пожар. Огромный огненный смерч набирал силу, двигаясь в сторону Унтер-ден-Линден и заливая все на своем пути дьявольским оранжевым светом. Мимо нас, как на картинах Иеронима Босха, проносились животные: лев, который тащил за собой собственные кишки, обезумевшая от страха зебра и хромающий слон. Наверное, бомбы упали на зоопарк и пробили дыры в ограждениях. Бедняги. — Ева выглядела затравленной и усталой, ее неизменное joie de vivre[72] иссякло. — У тебя нет такого чувства, будто все и каждый пытаются тебе навредить? Я словно крыса в бочонке, который становится все теснее и теснее. Скоро некуда будет бежать, нельзя будет даже пошевелиться; не останется ни единого тихого города, где американцы не сбрасывают бомбы тебе на голову и какой-нибудь казак не изнасилует тебя, прежде чем перерезать горло. Почему они не бомбят нас тут? Хотят, чтобы среди развалин остался город, в котором можно будет отпраздновать победу?

Подруги лежали молча, слушая, как за окном позвякивает уздечка лошади. Потом этот звук заглушил грохот падающих молочных бидонов и перестук копыт по булыжнику, сопровождаемый проклятиями с саксонским акцентом. Ева встала с постели и приоткрыла занавеску.

— Знаешь, приятно слышать такие вот звуки после Берлина. Там их больше нет. В Берлине другой мир. И поверь, людям в нем не место. Я так рада, что сбежала оттуда, Мими; так рада, что вернулась в старую, скучную Саксонию! Вот уж не думала, что скажу это. — Ева снова забралась на кровать и села прямо, скрестив руки. — А теперь ты расскажи мне остальное, с того момента, как ты бессовестно уснула. Что произошло после того, как женщину лягнул мул и она упала в реку? Вам пришлось идти пешком всю дорогу сюда? Я слушаю.

Мими крепче стиснула челюсти и уставилась в точку за спиной подруги. Ева взяла ее за руку под одеялами, а другой стала ласково поглаживать ее пальцы, утешая, смягчая.

— Нас ошарашило, оглушило. Это было так дико: только что она была рядом — и вот ее не стало. Мы даже не успели толком узнать ее. Она говорила мало и лишь по существу. Очень жесткая, суровая была женщина. В тягловых животных никто из нас не разбирался лучше нее. Каждый раз, когда мы останавливались, не кто-нибудь, а она проверяла копыта — и прилаживала подкову, если та слетала. Я обращалась с лошадьми как с домашними любимцами, но для нее они были всего лишь тягловой силой. Потому-то именно она взяла хлыст и погнала животных по льду. Да, кто-то должен был это сделать, но из-за этого ее и лягнул мул. Звучит довольно глупо, но мы как завороженные вглядывались в лунки вниз по течению, ожидая, что она выскочит, как тюлень на плавучую льдину, и как ни в чем не бывало зашагает дальше, сухая и здоровая. Не спрашивай почему — я сейчас и сама удивляюсь. Наверное, сработал защитный механизм, который позволяет человеку справляться с шоком. Забавно, но даже лошади поддались нашему настроению и как будто успокоились. Хотя я подозреваю, что подход Реммера просто оказался более разумным. Он всегда старался вести животных за собой, а не гнать от себя, разговаривать с ними, а не бить. Пока он уговаривал их перейти реку, мы стояли на берегу и глупо таращились, почему-то думая, что наша крестьянка вернется. Райнхарт переживал больше остальных. Возможно, потому что та женщина была для него опорой и ее практичность служила ему неким буфером, броней. По сравнению с ним и я, и Реммеры были еще молодыми и здоровыми, хотя Реммер и страдал от ран. Мы все занимались физической работой по дому или на ферме. Райнхарта нельзя было назвать старым, но он был толстым и малоподвижным. Сомневаюсь, чтобы ему когда-либо доводилось совершать более длительную пешеходную прогулку, чем от Бреслау до нашего замка. Жестоко ошибается тот, кто недооценивает мелочи, Ева. Например, ботинки. Они принадлежали брату Райнхарта, заядлому альпинисту, и были на полразмера малы. Райнхарт не жаловался, но я знала, что каждый шаг был для него пыткой. В ландо он чувствовал себя отлично: ловко прятался от ветра, закутывался в одеяла и почти все время спал. Но когда мы пошли пешком, думаю, он осознал, что у него не хватит сил — ни физических, ни моральных. Особенно после первой ночи в самодельной палатке. Было уже не так холодно, как в первые дни перехода, но оттепель во многих отношениях была даже хуже. Мы лежали на куске брезента, постеленного прямо на грязь и снежную кашу. Промокшие до самых костей. Ты когда-нибудь носила манто, которое насквозь пропиталось водой и несколько дней не высыхало? Это отвратительно. Мех напитывается влагой и начинает гнить — превращаясь в вонючее, слизкое, разлагающееся нечто. Но я должна была держаться за него, потому что оно давало тепло. Тот запах до сих пор меня преследует. Фу!

Мими поморщилась от отвращения и умолкла.

— Разве нельзя было найти какое-нибудь укрытие, хотя бы сарай? Или дом? Вдоль дороги есть гостиницы. Вам наверняка что-то попадалось.

— Почти все дома были заброшены, но двери были заколочены и заперты на замок. Сараи попадались, это верно, но там только нас не хватало. Такого скопления страданий в одном месте нигде больше не увидишь, честное слово, Ева: столько мокрых, голодных, озябших, потерянных людей. Никто толком не знал, куда идет — добраться бы до ближайшего села или города, в нашем случае — до Баутцена. И скитались не только люди. Почти на каждой ферме бродили коровы, такие же голодные, как и мы, и недоенные. Они подходили и тыкались носом нам в руки, упрашивая, чтобы мы освободили до отказа налитое вымя. Мы с радостью соглашались и лакомились парным молоком. Бывало, если попадался стог сена, нам удавалось покормить их и взять еды для своих животных. Все время, пока мы шли, наши мысли занимала конкретная цель — Баутцен. Ты бывала там, верно? Мы с Эриком провели в Баутцене чудесную ночь, когда путешествовали во время медового месяца. Никогда не забуду, как жарким августовским вечером гуляла по уютным узким улочкам, а в воздухе витал запах полевых цветов, растущих на непаханых землях за городской стеной. Забавно, но все мы помнили Баутцен именно таким — по какой-то причине всем довелось побывать там летом. Он виделся нам каким-то оазисом, и мы отсчитывали по указательным столбам, сколько еще километров осталось до земли обетованной, в которой мы отдохнем и наберемся сил.

Но когда мы подошли ближе, по колонне разнесся слух, что город закрыли, делают из него крепость, как в Бреслау, и гражданских не пускают. Никто не хотел этому верить, но когда мы наконец обогнули последний поворот и на холме показался город, стало ясно, что это правда. Нужно было идти дальше. Тогда-то и умер наш милый Райнхарт. Не телом, но духом. Мы все это поняли. Словно кто-то повернул выключатель. Это было видно по его походке. Чтобы мозоли не так сильно болели, Райнхарт приноровился ходить по-гусиному, то есть наступал не на каблуки, а на подошвы ботинок. Когда мы повернули прочь от города, «птичья» походка сменилась старческим шарканьем, как будто он уже не ощущал боли. Ты ведь помнишь его лицо, да? Этот двойной подбородок? И глаза, эти живые, быстрые глазки, которыми Райнхарт рыскал по кафе в поисках пустой чашки или интересного собеседника? Все осталось в прошлом. Он как будто поглощал себя изнутри, сдувался, как проколотая шина. Я предложила ему сесть на мула, но он и слушать не захотел.

Наши остановки становились все дольше и дольше. Райнхарту требовалась целая вечность, чтобы подняться, у него так затекали ноги, что нам приходилось массировать их по несколько минут, чтобы он мог на них встать. Райнхарт держался за гриву мула, и тот фактически тащил его за собой. Я стала замечать (и, думаю, Райнхарт тоже почувствовал это), что Реммеры не против от него избавиться: бросить его, облегчить ношу, так сказать. Они этого не говорили, но это ощущалось в том, как они избегали смотреть на Райнхарта и разговаривать с ним. Они помогали ему, но без особой охоты. Это было равнодушное участие.

Мими встретила взгляд подруги и умолкла — раны воспоминаний были еще слишком свежи. Закусив губу, она продолжила:

— Райнхарт сказал, что ему нужно справить нужду, поэтому мы съехали с дороги и остановились у сарая. Он заковылял туда и скрылся за углом. Мы ждали, а он все не появлялся. Реммеры начали откровенно злиться, но тут послышался треск — как будто сломалась ветка. Я пошла узнать, что происходит, и наткнулась на Райнхарта. Он сидел на куче бревен, выпрямив спину и запрокинув голову. Его кровь и мозги стекали по стене сарая. Глаза были открыты. Куда он смотрел? Он выглядел изумленным. О чем он думал, когда нажимал на курок пистолета герра Вайсбадена? Я сохранила это оружие. Вот оно.

Мими опустила руку под кровать и достала длинную кожаную сумку. Порывшись в ней, она выудила небольшой малокалиберный пистолет со скромно украшенной рукоятью — дамский револьвер. Мими положила оружие на стеганое одеяло между собой и подругой и, подперев щеку ладонью, задумчиво посмотрела на него. Ева взяла ее за другую руку.

— В барабане осталось четыре пули. Может быть, одна для меня, если… нет… не волнуйся… не сейчас. Но, возможно, когда-нибудь. Если у меня не останется больше надежды. Как у Райнхарта. Когда не за что будет бороться. Это можно понять, правда? Всего один жуткий миг — а потом ничего. Но эта последняя доля секунды?.. О чем думают в прощальный миг бытия, когда треснувшим ногтем цепляются за существование? О чем думают, перед тем как угаснет последняя мысль? Эти вопросы преследовали меня. Я не могла отделаться от них в пути. Я нащупывала пистолет в сумке, даже поглаживала его. Мне стал нравиться контраст между холодным дулом и теплой деревянной рукоятью. Я вынимала оставшиеся пули и вертела в руках две пустые гильзы, представляя недостающие головки и то, где они теперь. Опасные мысли для беженца, замерзшего, грязного, истощенного и одинокого. Мне хотелось оплакивать Райнхарта — но я не могла. Так действуют холод и голод: они сковывают чувства, заставляют — позволяют — считать человека бременем, а не другом. Увидев, что сделал Райнхарт, Реммеры с трудом скрыли облегчение. Я не вправе их винить, но они стали мне противны. Впрочем, я сама себе была противна.

Мими взяла пистолет, аккуратно положила его в сумку и, встав с кровати, подошла к окну. Когда она открыла шторы, Ева выключила свет, чтобы избежать визита разгневанного уполномоченного по гражданской обороне и унизительного штрафа. Повозка молочника снова была нагружена бидонами, а лошади успокоились. Ночь стояла ясная. Лишь кое-где проплывали обрывки облаков, вливаясь в пелену Млечного Пути, который хорошо просматривался из темного города.

Мими повернулась, не закрывая штор.

— Мне ужасно недоставало Райнхарта. Мне и сейчас его недостает. Но мне гадко оттого, что я отчасти разделяла облегчение Реммеров. Я начала задаваться вопросом, дошли бы мы сюда, если бы тащили его за собой. Спустя время начинаешь так думать, когда неделями мучаешься от голода, холода и усталости. И страха. Райнхарт был прав: изнурение страхом хуже, чем один сокрушительный удар. Он высасывает моральные силы так же верно, как холод высасывает физические. И остается вина из-за того, что ты втайне желала ему… ты понимаешь… — Мими запнулась, все еще держась за штору. — Нужно проведать Реммеров. Я знаю, они в лагере с друзьями, но мне кажется, что я должна к ним зайти. Я втянула их во все это, не пожелав уехать раньше, и теперь чувствую ответственность за них. Пойдешь со мной? Знаю, уже поздно. Мы ненадолго; спустимся в парк и сразу обратно.

— Хорошо. Но мы вернемся сюда как можно скорее, договорились?

— Договорились.

К тому времени как они вышли на улицу, повозка молочника уже завернула за угол, оставив за собой слабый запах конского навоза. Подруги разглядели арочную крышу Хауптбанхофа — железнодорожного вокзала — и зашагали в ту сторону. Кое-где в дверных проемах, в щелях между мешками и чемоданами виднелись сгорбленные силуэты. Мими ожидала, что беженцев будет больше, и сказала об этом подруге.

— Их как можно скорее отправляют дальше, просто не давая им продовольственных карточек. Но большинство собираются у вокзала, в огромном лагере. Не волнуйся. Там найдется много выходцев из Силезии, с которыми можно поболтать о старых добрых временах.

И в самом деле, когда подруги завернули за угол, перед ними раскинулось море телег и палаток. Гул тысяч голосов сливался воедино, а дым костров, перемешанный с паром коллективного дыхания, схлестывался с холодным воздухом и расползался тонкой дымкой. Посреди хаоса бродили закутанные в шарфы и одеяла фигуры. Свинья, возникшая на пути у Мими и Евы, спряталась за повозку; сквозь общий шум прорвался скрипучий плач младенца.

Внезапно воздух прорезал металлический азан[73] воздушной тревоги, заунывный, воющий. По площади словно в ускоренной перемотке засновали взад-вперед люди, палатки задрожали от скрытой в них паники. Два полицейских фургона съехались нос к носу и стали извергать мужчин в высоких черных касках. Сквозь настойчивый рев сирены прорвался бестелесный голос:

— Внимание, внимание! Удар с воздуха! Удар с воздуха! Идите к вокзалу. В подвале есть бомбоубежище. Внимание! Вражеские бомбардировщики сменили курс и приближаются к городу. Удар с воздуха. Идите в бомбоубежище. Удар с воздуха!

Мими посмотрела на Еву, пережившую уже не одну бомбежку. На небрежную беззаботность, с которой та встречала предыдущие сигналы тревоги, не было и намека; ее сменил бегающий, затравленный взгляд, судорожные попытки оценить ситуацию. Вой сирены сменился коротким затишьем, и из темноты отчетливо донесся монотонный рев авиадвигателей, а сама темнота вдруг засверкала белым. Вспышки магния сливались в изящный фейерверк и осыпались сотнями звезд, отбрасывая резкие тени и оставляя за собой хвосты радужных искр. Потухшие огни сменялись все новыми и новыми взрывами света, расцвечивая небо водопадами искрящейся красоты. Мими завороженно наблюдала за тем, как из белого сияния рождалось и скапливалось над рекой нечто еще более магнетическое.

Ева схватила Мими за руку и с силой потянула в сторону вокзала.

— Черт! Это «рождественские елки»[74]. Побежали скорей!

11

Дрезден. Десять часов вечера, 13 февраля 1945 года

Фосфорический свет массовых вспышек обвел ярким контуром каждую стальную деталь в здании вокзала. Балки отбрасывали размытые тени на отраженное в стекле мерцание. Когда Мими и Ева пробегали под аркой входа, такое же зарево заливало центральный зал и платформы за ним, окрашивая клубы паровозного дыма в зловещие светотени, то затухая, то вспыхивая с новой трепещущей силой.

— Спускайся по лестнице — налево — быстрее!

Несмотря на хороший стартовый рывок, подруги достигли вершины лестницы, когда там уже скопилось целое море людей, которое с угрожающим напором силилось просочиться в узкую щель входа. В толчею вливались все новые и новые тела, тысячи ног отбивали барабанную дробь. Сквозь нее прорывались вопли. Первый взрыв прогремел в отдалении, но уничтожил всякую рациональность, и толпа, которой овладел дикий страх, еще сильнее врезалась в сдавленный перешеек лестницы. Раздалось три взрыва, один за другим, каскадом.

Ева схватила подругу за руку.

— Нет. Слишком поздно. Куда можно пойти? Куда? Куда?

Рыская взглядом по вокзалу, она прижала Мими к боковой стене, но их все равно чуть не снесла толпа, у которой теперь была только одна мысль — вернее, один инстинкт. Люди рвались в переполненную шахту лестницы, как лемминги в пропасть, и в этом не было никакой логики.

Ева и Мими почти одновременно заметили вход в тоннель. Арку венчал знак Verboten[75], но с дальнего конца просачивался призрачный свет: хоть какое-то убежище, но что с другой стороны? Они побежали на свет, который еле-еле пробивался через какое-то препятствие, видимо, бетонную стену. Стена неплотно прилегала к концу тоннеля, но взрослый человек не смог бы протиснуться в зазор, а лезть наверх было слишком высоко. Сплошной бетон.

Подруги побежали назад к вокзалу и попали под ударную волну, которая прибила их к боковой стене. Звон бьющегося стекла, отскакивающий рикошетом от большого количества поверхностей, и грохот, с которым окна обрушивались на локомотивы, заполнял все акустическое пространство, отражаясь эхом и усиливаясь внутри тоннеля. Ошеломленные, Мими и Ева поползли обратно, к торцевой стене. Мерцающие вспышки теперь невозможно было разглядеть за раскаленными взрывами. Подруги цеплялись друг за друга, когда случайный осколок барабанил рикошетом по бокам тоннеля, а сполохи нарастали до тех пор, пока стало невозможно различить, где кончается один и начинается другой. Каждая серия бомб оставляла на теле города пылающий узор. Отдаленный взрыв мог предвещать, что ужас ослабит хватку или же, наоборот, вцепится сильнее, если бомбы будут играть в классики вокруг своей цели в темпе крещендо, каждую долю секунды приближаясь к пику, который сулил неизбежное прямое попадание. Волна давления сжимала органы, изводила внутреннее ухо, отключала способность прослеживать эффект Доплера в удаляющихся шагах взрывов.

В районе вокзала наступило затишье. Но в других частях города продолжался грохот и вой разрушения, и пульсирующие сполохи озаряли стробирующим светом обе стороны тоннеля. Женщины выпустили друг друга из отчаянной хватки, не в силах поверить, что остались невредимыми после града ударов. Пыльный воздух и пар, который, как они догадались, шел от котлов разбитых локомотивов, затруднял дыхание и смазывал расцветающие огненные вспышки в бесформенную сплошную молнию.

Ева и Мими снова направились к входу в вокзал, где занавеси тумана — исчадия паровозного дыма — то смыкались густыми клубами, то расступались, приоткрывая картину грандиозного разрушения. Через огромные дыры в крыше адское варево поднималось к небу, которое из черно-белого фотографического негатива перекрасилось в огненно-оранжевый тон, испещренный мириадами вспышек, загоравшихся теперь так часто, что возникал эффект окклюзии — свет перекрыл тьму.

На двух размозженных вагонах, изрыгавших пламя и дым, беспомощно растянулся локомотив. Его гудок заклинило на пронзительном вопле баньши[76], который милосердно заглушал крики гибнущих под завалами и от огня или искалеченных и раненых, корчившихся под ногами у тех, кого сковал шок. Главный вход обвалился, и огонь и дым сочились по лестнице в подвалы. У стены виднелся холмик еще шевелившихся тел: один из вагонов снесло с рельсов и протащило по платформе, как дьявольский снегоочиститель, сметающий все на своем пути. Теперь он лежал на боку, истекая густым дымом. Отрезанная от Мими и Евы непреодолимой преградой, стояла девочка в школьном берете и с сумкой через плечо. Она смотрела на ошметки руки, болтавшиеся на хряще и артерии, которая заливала платформу фонтаном крови.

Женщины испуганно переглянулись. Бежать было некуда — оставалось лезть через стену на другом конце тоннеля. Но как? На нее не забраться без лестницы или чего-нибудь в этом роде. У стены лежал кусок искореженных рельсов, на одной полосе которых еще сохранился бетонный башмак. Не говоря ни слова — разговоры были бесполезны посреди какофонии, которой как будто пропиталась каждая клетка, — они потащили рельс к отвесной стене, задыхаясь в клубах дыма и пара, с трудом разбирая дорогу. Легкие бунтовали, Еву рвало, но женщины все-таки дотянули свою импровизированную лестницу до места назначения.

Мими полезла наверх, оступилась и почувствовала, как зазубренный край врезался в ногу. Всхлипывая и задыхаясь, она нащупала край стены и подтянулась к более чистому воздуху. Когда Ева затрепыхалась рядом, давясь и с бульканьем глотая воздух, Мими стошнило. Вдвоем, словно тряпичные куклы, они висели на стене. Чад лавинами сходил по их затылкам; истерзанные, измочаленные руки и волосы безвольно болтались. У женщин не было сил даже на то, чтобы открыть ослепшие, разъеденные дымом глаза, но сквозь плотно зажмуренные веки все равно можно было различить красные и желтые сполохи.

Разлепив наконец слезящиеся глаза, женщины обнаружили перед собой водную гладь, отражавшую длинные языки пожара, рев которого заполнял паузы между взрывами. Ударные волны вздымали ее к небу, и Мими с Евой окатывало ледяной водой. Ева прижалась губами к уху подруги в надежде быть услышанной сквозь грохот и звон, который, казалось, шел откуда-то из головы.

— Это пожарный бак. — Она закашлялась и отрыгнула, когда из тоннеля накатил очередной вал. — Давай останемся здесь. Оставайся здесь.

Она опустила голову, и ее грудь опять сдавил рвотный спазм.

В промежутках между ударами взрывных волн, когда Мими закрывала глаза и задерживала дыхание, она стала замечать ощутимый спад в количестве взрывов — но при этом соответствующее нарастание громкости и яркости пожара, гигантского пожара, который лавиной катился по палаточному лагерю с другой стороны бака. Фургоны, брезентовые чехлы которых загорались внезапно и сильно, как пучки спичек, за считанные секунды оголялись до ребер и железных звеньев. В следующий миг вспыхивали деревянные кузова и, с готовностью отдаваясь пламени, обрушивались вместе с погнутыми и покрученными каркасами. В одном из них, словно вдова, покорная обычаю сати[77], показалась коленопреклоненная женщина с горящими волосами. Ее силуэт мелькнул и тут же скрылся в щупальцах погребального костра. Новый шквал из тоннеля упал перед ними будто занавес, затирая контуры дымом и сажей, оставляя серо-черные разводы на ткани света, которая теперь сделалась белой и оранжевой, пропитанной мощным лучистым жаром.

Мими приблизила губы к уху подруги, но из ее груди вырвались не слова, а кашель, да такой сильный, что ей казалось, будто ее рвет.

— Нужно прыгать отсюда. В воду. Держись за край.

Несмотря на печной жар воздуха, вода оставалась ужасно холодной. У подруг перехватило дыхание, и когда они инстинктивно открыли рты, чтобы глотнуть воздуха, их скрутило кашлем.

Нахлебавшись воды, тяжело дыша и отплевываясь, Ева и Мими поползли по периметру бака, отгораживаясь от прямого огня шестью дюймами бетона, которые оставались между поверхностью воды и верхом стены. Воздух, которым они дышали, теперь уже почти свободный от дыма, обжигал ноздри, как в перегретой сауне. Мощные потоки жара обжигали ладони, которыми подруги по очереди цеплялись за бетонную кромку. По мере того как пожар усиливался, рождая свирепые, раскаленные смерчи, подолгу оставаться на поверхности стало невозможно, и Мими с Евой приходилось прятать головы под воду.

Они скрывались в своем водяном убежище, пока пожар набивал брюхо, вонзался клыками в лагерь, живился горючими фургонами-палатками, ненадолго раскаляясь от них добела, а потом быстро дозревая до оранжевого зарева перегретого металла, гнущегося и оседающего среди деревьев, которые горели, как гигантские канделябры. Мими и Ева осторожно выглянули за край бака. Первым, что они увидели, было два тела — мать и ребенок, держащие друг друга за руки. Они лежали на земле, почерневшие с одного бока, в тлеющей одежде. Клубы черного дыма продолжали извергаться из тоннеля, а над крышей вокзала крутилась воронка из огня и чада. Повсюду — бесчисленные пожары: одни мерцали в окнах зданий, другие вскипали свирепыми белыми сполохами, освещая все вокруг. Воздух стал густым от вспышек. Искусственный ветер поворачивал то в одну, то в другую сторону без всякой системы, потом вдруг скручивался в торнадо и вертелся, словно одурманенная восточная танцовщица. Когда лагерь осел тлеющими углями, женщины прижались друг к другу. Каждый вздох причинял им боль в истерзанных дымом легких.

Первым сквозь рев и свист пожара прорвался крик Мими:

— Все? Бомбить больше не будут? Пожалуйста, скажи, что не будут!

Хотя воздух оставался горячим, как в печи, а сотни костров продолжали трещать и свистеть, взрывы прекратились. Ева, белокурые волосы которой потемнели от воды и обгорели в том месте, где обугленный осколок оставил дымящуюся рану, отерла мокрое лицо, откашлялась и собралась с мыслями.

— Отбоя не давали. Подожди. Если не будет прямого попадания, здесь мы в безопасности.

* * *

Вторая волна началась без предупреждения. Первые бомбы падали очень близко, оглашая свое появление свистящим ревом, который доминировал в небе без сирен, на густом фоне тысячи потрескивающих пожаров. Удары и взрывные волны сменяли друг друга, сотрясая бак, сбрасывая руки женщин с кромки и поднимая всплески, которые накрывали их с головой и швыряли о стены. Мими и Ева отчаянно цеплялись за кромку, понимая, что одежда камнем потянет ко дну, если их унесет в свободное плавание. Сверху градом сыпались осколки; бордюрный камень разлетелся о вокзальную стену, и обломки впились Мими в затылок. Действуя, как огромный барабан, вода усиливала колебания, от которых бак словно подпрыгивал, а по животам и грудным клеткам женщин как будто били кулаком, от чего сжимались легкие. И снова мучительная поступь взрывов, перерастающая в крещендо. Казалось, оно гарантировало прямое попадание — но каким-то чудом растрачивало себя на шквалы, которые оглушали и осыпали брызгами, но не убивали. Ева была права: бак оказался на редкость удачным убежищем.

Внезапно наступило затишье. Раздалось два разобщенных взрыва; послышался рев пожара. Теперь это были уже не хлопки тысяч фейерверков, а вой преисподней. Ева, лицо которой блестело от воды и сделалось красным в дьявольском зареве, осматривала площадь. От палаточного лагеря осталось тлеющее пепелище, покрученные, искромсанные деревья были охвачены огнем.

— Река. Нужно идти к реке. Будем смотреть, по каким улицам можно пробраться. Поди угадай, какие из них перекрыты. Пошли!

Ева подтянулась, перемахнула через кромку и повисла на руках, болтая ногами в двух метрах от булыжника, а потом разжала пальцы, рухнув на мостовую спиной к стене. Мими последовала ее примеру, но, когда отпускала кромку, почувствовала, что руки подруги поддерживают ее, смягчая падение. Вдвоем они благополучно скатились по камням, которые были слишком горячими, чтобы к ним можно было прикасаться голыми руками. Мими почувствовала, как подруга снимает с ее шеи промокший вязаный шарф, и неподвижно стояла, пока та обматывала ей голову, оставляя только узкую щель для глаз. Слава Богу, что есть Ева! Когда Мими сделала то же самое для подруги, та указала на улицу, ведущую к их квартире и дальше — к Эльбе.

Обе заметили, как усилился ветер. Поднималась искусственная буря, вступавшая с ними в борьбу, сирокко, неустанно пытающийся оттащить их назад, подальше оттуда, куда они хотели попасть, но тем самым указывающий, где искать укрытия, куда бежать от геенны огненной, которая ненасытно тянула в себя воздух, подпитывая им раскаленную ярость. Подруги продирались сквозь ураганы искр, теснившие их назад и завывавшие, как орган, регистры которого переключили на долгий, нечеловеческий вой.

Спустившись в ущелье своей улицы, Мими и Ева стали проталкиваться дальше, мимо красноглазых окон, извергавших пригоршни огня, которые то щипали дымоходы, то ожившими языками спускались вниз, чтобы лизнуть мурашек-людей, копошившихся в термитнике руин.

Другие, прикрывая головы от щупалец огня, пробирались в том же направлении. Искры слепили их, одежда вспыхивала оранжевыми островками, которые по очереди раздувал и гасил неистовый ветер. Какая-то женщина, умалишенная Медуза с пылающими змеями волос, как будто приросла к месту. Она стояла, раскачиваясь взад-вперед. Ее криков никто не слушал, и никто не мог вернуть ей рассудок. Мими почувствовала, что подруга схватила ее за руку — отчасти чтобы помочь, отчасти чтобы найти хоть какую-то опору посреди ужаса, убедиться, что кто-то разделяет его с тобой. В одиночку было не вынести того, во что они с каждым шагом окунались все глубже. Расплавленный асфальт хватал Мими за подошвы доходивших до икр ботинок, которые когда-то спасали ее ото льда, а теперь несли сквозь огонь.

Она позволила Еве вести себя, решив, что та лучше знает родной город. Инстинкт гнал их к открытым пространствам и к Эльбе — противоядию от пламени, которое окружало их со всех сторон. Сквозь щель в мокром шерстяном шарфе, который, как Мими теперь поняла, спас ее от участи вопящей Медузы, она разглядела фонтан, а в нем — ад, сошедший с картин Босха: кишащая гора тел, отчаянно рвущихся к бальзаму и укрытию воды.

Подруги пробирались дальше, навстречу ветру, который норовил сбить их с ног. Один порыв заставил их упасть на колени и вцепиться в бордюр, а мимо пролетели ребенок и скамейка, которых втягивало в сердце пожара. Но если бы их боковое зрение не перекрывали шарфы, они бы заметили все больше и больше простора, больше участков, не стиснутых ущельями жара, не темных, но менее густо заполненных языками пламени. Вместе с тем ветер усиливался, вынуждая упасть на колени, чтобы вернее держаться земли, и ползти к реке и к избавлению. Но вскоре даже это стало невозможным, и пришлось припасть к бордюру, прячась за ним от несущихся мимо смертоносных обломков — велосипедов, горящих веток. Пролетела даже лошадь, беспомощно размахивающая ногами и дико вращающая полными ужаса глазами.

Убежище явилось в неожиданном образе общественного писсуара, нерушимого металлического надгробия, вздымавшегося над мостовой, скалы посреди огненного моря, ибо теперь, когда асфальт расплавился и приобрел отражающие свойства смоляного озера, под ногами была не твердь, а маслянистые волны, пляшущие под дудку шторма. Мими и Ева укрылись от ветра, дрожа всем телом, хотя вокруг стояла такая жара, что мокрая одежда высыхала на глазах, окутывая их, жмущихся к убежищу, клубами пара.

Ураган продолжал бушевать, швыряя по писсуару чем попало. Один обломок влетел в металлическую конструкцию с такой силой, что она зазвенела, как барабан, сотрясаясь до основания. Вторая волна бомбежки делала свое дело: очаг пожара расползался и воздух накалялся еще больше. Температура неумолимо росла, и отсиживаться дальше в укрытии стало невозможно. Позвав подругу за собой, Ева опять вышла навстречу буре, оставила позади твердый булыжник и пошлепала по смоляному озеру в сторону набережной, до которой оставалось несколько сотен ярдов.

Липкий деготь тут же вцепился им в ботинки, сдирая обувь с ног, пригвождая к месту. Каждый шаг приходилось отвоевывать у трясины битума и у бури, не выпускавшей их из тоннеля горячего ветра и летящих обломков, которых нельзя было даже разглядеть, а уклониться от них — и подавно. Впереди показались две женщины, обутые в туфли, которые соскакивали при любой попытке сделать шаг. Одну из них отбросило в сторону от удара подхваченной ураганом ветки, и черное болото расплавленной смолы глубоко всосало обтянутую чулком ногу. Теперь несчастную приковало к пеклу, как невольницу, закованную в кандалы. Шаг за шагом Мими и Ева спускались по болоту к набережной и лестнице, ведущей к воде.

Припав к береговой стене, подруги оглянулись на пожар, который теперь вздулся чудовищным, пожирающим самого себя огненным шаром, достигавшим таких высот, что его вершина почти не проглядывалась в небе. Само же небо пульсировало оранжевым заревом, отражая тонкими тучами каждый сполох бесновавшегося внизу пекла. Барочные башни Фрауэнкирхе[78] выступали на фоне пламени, позволяя ориентироваться в бурлящем котле, посреди которого плавали подруги. Река, ночную черноту которой обычно разбавляло лишь отражение луны или уличного фонаря, раскинулась мерцающим зеркалом пожара. Ее зимний разлив расцвел оранжевым ковром, по зыбкой поверхности которого буря гоняла искры водной пыли.

На мосту скопилось столько народу, толпа так напирала с обеих сторон, что люди по одному, парами и группами прыгали в реку. Риск утонуть в ледяной воде был предпочтительнее верной смерти от огня или под ногами товарищей по несчастью. Защищенные береговой стеной, Мими и Ева схватились за железный поручень и следом за другими стали спускаться по узкой лесенке к реке. У края воды, в грязи, сбивались в кучу обгорелые, повергнутые в шок ошметки Дрездена, который за два часа прошел путь от города-героя до пепелища жертвенного костра. Одни бросались в воду, спеша остудить ожоги; другие прижимались к стене набережной, которая хоть как-то прикрывала от огненного извержения над головой; третьи просто лежали, распластавшись на земле, сраженные то ли сном, то ли смертью — трудно было разобрать.

Колени подруг подкосились от внезапного истощения. Они вместе повалились в исходившую паром грязь, подставив воде обожженные, черные от смолы ноги. Брызги сыпались им на пальто, а над головой расцветал огненный полог.

Несмотря на шум — воющий тенор, свистящие рыдания которого то разрастались, то затухали, — они уснули.

12

Франция

Монтрёй. Весна 1941 года

Дни становились длиннее и несли с собой перемены. Погода улучшилась, и вылетов стало больше. Случалось, Адаму Колю всю неделю приходилось по вечерам облачаться в летный комбинезон и отправляться к промышленному центру Англии; иногда с целым эскадроном, но чаще в одиночку. Он летел вдоль одного радиолуча до пересечения с другим, где и сбрасывал бомбы; теоретически на заводы и склады, но при таком неточном методе бомбардировок его груз вполне мог упасть на жилые кварталы. Город гасил огни. Только пожары, оставленные предыдущими рейдами, позволяли бить по подсвеченной цели — но вместе с ними появлялись ночные истребители, зенитная пальба и повышенный риск потерпеть катастрофу.

Когда из-за погоды или по графику дежурств Адаму выпадал свободный вечер, поздние закаты мешали ему вернуться к домашней рутине, которая установилась между ним и Мари-Луиз: задернутые шторы дали бы повод для пересудов, а открытое миру окно не вязалось с интимными минутами у камина, которых и он, и она приучились ждать с удовольствием. Вместо этого они стали будто бы ненароком — не договариваясь об этом открыто, — встречаться на лестнице. Мари-Луиз садилась на четвертую ступеньку, а немец — на стул у подножья, лицом к ней. Он завтракал, и они разговаривали — в основном по-французски, но все чаще переходили на немецкий. В арсенале Мари-Луиз были только отдельные слова, но она старалась, а над ошибками они вместе по-дружески смеялись. Мари-Луиз обладала врожденной способностью к языкам, и вскоре они уже переходили с французского на немецкий и наоборот, даже не замечая этого. Поиски немецкого эквивалента слову «пролеска» подтолкнули Адама к первому шагу.

— Я хотел бы погулять в лесу и посмотреть на них; возможно, в эти выходные, потому что погода обещает быть хорошей. У меня есть в запасе увольнительные. Я… я тут подумал, а не смогли бы вы пойти со мной?

Мари-Луиз изумленно посмотрела на него. Он торопливо продолжал:

— Не в здешние леса, разумеется. Это невозможно, и я бы никогда такого не предложил. Я планировал съездить в Руан на два дня, и если бы вы согласились отправиться вместе со мной — мы бы, конечно, остановились в разных гостиницах, — это доставило бы мне огромную радость.

Мари-Луиз почувствовала, что краснеет, и принялась от волнения теребить обручальное кольцо.

— Это невозможно. Вы сами знаете. Если француженку увидят с немцем, то… то в нее, вероятно, будут плевать… или того хуже. Это невозможно. И не уговаривайте меня. Прошу.

Адам наблюдал за тем, как сумятица мыслей отражается в ее лице, и с нежностью убеждался, что она неспособна лгать.

— Вы правы. И я бы не стал вам этого предлагать. Но что, если в Руан поедут француз и француженка? Или немец и немка? Это будет проблемой?

Мари-Луиз подняла на него озадаченный взгляд.

— Я ведь не всегда ношу эту форму. А вы хорошо говорите по-немецки — по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы французы не заметили разницы. Пожалуйста, я не вижу в этом ничего дурного.

Мари-Луиз смотрела на Адама, силясь прочесть его мысли. Она всем существом ощущала опасность этого прорыва на новую территорию, но вместе с тем — какое-то незнакомое волнение, приятно щекотавшее нервы, и риск, манивший удовольствием.

— Но что, если меня увидят?

— Кто? И даже если увидят, то только вас в обществе друга, быть может, кузена. Да, отличная версия: кузен из Эльзаса или коллега-учитель. В конце концов, я всего лишь предлагаю немного погулять, полюбоваться местными достопримечательностями и, быть может, пообедать или поужинать вместе, если вы пожелаете ко мне присоединиться. Я… я скучаю по нашим беседам, не буду этого скрывать. Не ждал, что посреди войны мне посчастливиться завести такую дружбу. Разве это плохо?

Мари-Луиз неуверенно улыбнулась ему.

— Нет. Вовсе нет. Но могу ручаться, что больше никто не посмотрит на это под таким углом. Согласны? Никто.

Она колебалась, постукивая двумя пальцами по надутым губам и внимательно изучая пол. Не поднимая глаз, Мари-Луиз стала гладить закрытые юбкой ноги от бедер к коленям, набираясь решимости.

— Когда?

— Я получу увольнительную на этих выходных. И прогноз погоды хороший.

— И пролески будут в самом расцвете?

— Непременно.

— Тогда я хочу, чтобы вы мне их показали.

* * *

Как и обещал Адам, было тепло. Солнце в конце апреля ласково пригревало, но в утренней тени, которую отбрасывал западный фасад Руанского собора, воздух все еще был прохладным. Вытянув шею, Мари-Луиз разглядывала окно-розетку, дивясь замысловатой ажурной работе и мерцанию стекла. Легкий ветерок теребил брезент тележки с открытками. Мари-Луиз не узнала Адама, когда он подошел. Перед ней стоял мужчина в костюме и фетровой шляпе, которую он снял, кланяясь, и изысканным движением поцеловал ей руку.

— Enchanté, mademoiselle[79]. Вы бывали в Руане прежде?

Он расплылся в заразительной улыбке.

— Однажды. Но такой город не может наскучить, верно?

Мари-Луиз окинула взглядом готический каменный водопад, увенчанный нимбом утреннего солнца. Пока они стояли, как пилигримы, благоговея перед творением рук человеческих во славу Бога и насыщаясь нектаром утра, стая голубей обрушилась из рассветного сияния на камень и мелкими бусинками раскатилась по щелям за воздетыми руками святых, навеки замерших в акте благословения.

— Здесь похоронен Ричард Львиное Сердце; по крайней мере, так написано в моем путеводителе. А вон там, — Адам повернулся и указал на пятачок за их спинами, — сожгли Жанну д’Арк.

Знакомая тень омрачила улыбку Мари-Луиз.

— Какая ужасная смерть…

Адам подставил ей руку.

— Не желаете чего-нибудь выпить, mademoiselle?

Мари-Луиз оперлась на его локоть, и они зашагали через площадь в сторону кафе, щеголявшего летними красками ярких зонтов и клетчатых скатертей. Единственным намеком на то, что этот чудесный весенний день распускается в военное время, были три солдата — тоже туристы, самодовольно заказывающие зеленый перно[80], на что французский официант взирал с традиционным презрением.

Освобожденные от груза скрытности, Адам и Мари-Луиз чувствовали, что пьянеют, и дело было вовсе не в шампанском, которое они пили. Для Мари-Луиз, впервые отбросившей свинцовый покров Монтрё и провинциальной тирании, под которым она всегда жила, это был новый мир. Она вышла замуж за парня из соседнего дома, жила с отцом и преподавала в школе, в которой сама же провела детство; ее жизнь отслеживали и обсуждали. Здесь она была никому не знакома, с мужчиной, который смотрел на мир сквозь иную призму. Она заинтересовала его не из-за своего прошлого и не потому, что была дочерью своего отца, а потому что она — это она. Подобно тому, как рвались на поверхность пузырьки, освобожденные от бутылочной пробки, ее натура в солнечных лучах заявляла о себе смехом и внутренним сиянием, за которым Адам, пригубливая из той же чаши, украдкой наблюдал. Степенность зимних бесед улетучилась, и их разговор облачился в весенние оттенки рококо, легкомысленные и дразнящие.

Они бродили по узким улочкам старого города, заглядывая в книжные магазины и антикварные лавки. По настоянию Адама они провели час у модистки: Мари-Луиз примеряла шляпки в комплекте с шарфами и перчатками, а он изображал строгого судью. Разморенные обедом, военную скудность которого разбавила взятка шеф-повару, они сидели друг напротив друга у окна маленького ресторанчика и наблюдали, как снаружи медленно течет день: по улице гуляли пары; немцы в форме фланировали между магазинами, жавшимися под крышами старых деревянных домов; дети, радуясь выходным, носились веселыми шайками в поисках развлечений. Адам и Мари-Луиз наслаждались текучей истомой вина, сдабривавшего разговор, который и без того свободно полился, когда исчезли прежние ограничения. Адам спросил Мари-Луиз о муже, как они встретились и за что она его полюбила.

Она рассказала. Рассказала, как в школе он привлек ее внимание своими карикатурами; как стоял в углу спортивной площадки, зачитываясь Бальзаком, в то время как сверстники состязались в pétanque[81] или гоняли футбольный мяч. Жером был популярным, но эксцентричным, а его острый язык внушал немалый страх, хотя он пускал его в ход, только когда его провоцировали. Мари-Луиз, нескладная девочка-подросток, вынашивала к нему, интересному и вполне взрослому молодому человеку, страсть, которая оставалась незамеченной, пока он не вернулся с военной службы. Жером обнаружил, что из гадкого утенка она превратилась в лебедя, правда, застенчивого, с неуклюжей смесью незаурядного ума и желторотой интуиции, которая в равной степени притягивала и отталкивала. Мари-Луиз отдавала себе отчет в богатстве отца — хотя жили они скромно, в буржуазном стиле, в доме, который выходил крыльцом на улицу, а не прятался за воротами, — и влиянии, которое оно оказывало на ухаживавших за ней юношей и мужчин. Ее мать, мягкая, набожная женщина, истинная нормандская bourgeoise[82] по происхождению и проницательности, помогала ей переходить это минное поле, тонко выказывая поддержку или неудовольствие тактичным замечанием или молчаливой улыбкой, которая была красноречивее слов.

Когда Мари-Луиз заговорила о матери, в глазах у нее заблестели слезы и ей пришлось замолчать. Адам потянулся через стол и накрыл ее руки ладонями, а когда она стала вытирать глаза салфеткой, мягко отстранился.

Ухаживая, Жером обошелся без банальных ритуалов — ни цветов, ни витиеватых комплиментов. Он посылал Мари-Луиз книги и журнальные статьи с пометками. В них не было ни ласковых слов, ни лести, только карикатуры на соотечественников или фельетоны, написанные для газеты, в которой он работал. Жером видел в Мари-Луиз достойного собеседника и друга, равно как и в Жислен, с которой они к обоюдному удовольствию часто сходились в словесных перепалках. Мари-Луиз не раз приходило в голову, что они могли бы родиться братом и сестрой — столько общего было в их стройных, гибких телах и энергичных характерах. Жислен и Жером так хорошо ладили, что иногда Мари-Луиз точила ревность — новое для нее чувство, ошеломлявшее своей мощью.

В первый раз Жером поцеловал ее в жаркий августовский вечер в саду у цитадели Бована. Они гуляли у стены города-крепости, любуясь долиной реки, растекавшейся на севере заливными лугами и топями между Ле-Туке и Этаплем. Тополя, которые всегда трепетали от малейшего дуновения ветерка, замерли неподвижным строем во влажном воздухе предгрозового вечера. Только летучие мыши кое-где теребили листву, да юркие стрижи сновали туда-сюда по веткам. Жером держал Мари-Луиз за руку, пока они петляли между молодых людей, которые прятались от зноя, свесив ноги со стены и дымя сигаретами. Мари-Луиз казалось, что Жером не может не слышать стука ее сердца — так гулко отдавался у нее в ушах каждый удар. В самой верхней точке стены, оглянувшись на замок, из которого фельдмаршал Хейг командовал бойней на кровожадной равнине Пикардии[83], Жером запустил руку в ее волосы и стал нежно притягивать ее к себе, пока Мари-Луиз не почувствовала его тело сквозь легкое платье, а его губы не прильнули ласково к ее губам. Не зная, открывать ли рот навстречу его поцелую, она замерла, чувствуя, как его язык скользит по ее устам. Жером слегка отстранился, и она разглядела темные очертания его головы, но черты лица сливались — так близко он стоял. Он стал поглаживать пальцами ее щеки, и Мари-Луиз вспомнились девичьи перешептывания о технике поцелуя и допустимых градациях эротичности. Жером почувствовал, как она расслабилась в его руках, и со второй попытки Мари-Луиз смягчилась, слушая громкий стук собственного сердца и удивляясь чувственности происходящего. Скользнувшая рядом с ее ногой кошка вернула ее с небес на землю, и, ни слова не говоря, они зашагали в сумерки, вдыхая ароматы летнего вечера, усиленные каплями теплого дождя.

Той осенью они обвенчались в церкви Сен-Сольв. Мари-Луиз убедила Жерома причаститься на свадебной мессе; за первоначальный отказ они чуть не поплатились родительским благословением на брак, которое и так далось им нелегко. Ее отец не жаловал интеллектуалов и не слишком обрадовался зятю-журналисту, сыну какого-то клерка, служившего в городском notaire[84]. А тут еще атеизм! Жером уступил ее доводам, что если хлеб и вино — это не более чем хлеб и вино, то какая тогда разница? В конце концов, это вряд ли можно назвать человеческим жертвоприношением.

Медовый месяц они провели в Ле-Туке; долгая прогулка по опустевшему с окончанием сезона, обдуваемому промозглыми ветрами пляжу послужила прелюдией к их первой брачной ночи. Они остановились в гостинице, сложенной по образу и подобию традиционных деревянных домиков Шварцвальда[85]. Мари-Луиз чувствовала, что Жером волнуется не меньше, чем она сама, и когда они после ужина шли в спальню, нервы у обоих были натянуты как струны.

Жером зажег свечу, и они стали раздевать друг друга, путаясь в одежде и смущаясь от каждого нового откровения. Когда он нежно коснулся Мари-Луиз, она знала, что должна расслабиться, но ее охватила дрожь, и ноги затряслись до такой степени, что ей пришлось лечь на кровать, спиной к нему. Жером опустился рядом и обнял ее, обхватив ладонями груди и прижавшись к ее ягодицам. Он ласкал ее шею, пока дрожь не утихла и по телу не разлилась сонная истома — фактически это были симптомы шока. Жером развернул Мари-Луиз лицом к себе, и она почувствовала, что он целует ее губы, груди и живот, что его пальцы скользят между ее ног, но как будто наблюдала за происходящим со стороны.

Когда он начал проникать в нее, у Мари-Луиз вырвался громкий крик боли, от которого замерли оба. Они с недоумением смотрели друг на друга, не зная, что должно случиться дальше. Теорию они помнили, но происходившее на практике сбивало их с толку. Жером снова двинулся вперед — и снова громкий крик. Ее горячие слезы потекли по подушке: слезы боли и унижения. Мари-Луиз почувствовала, что Жером отстранился, и они остались лежать рядом, касаясь лишь пальцев друг друга.

Той ночью они предприняли еще две попытки — с тем же результатом. В конце концов они уснули, но каждый время от времени просыпался, растревоженный мыслями о разочаровании и провале.

На следующий день, гуляя по пляжу во время отлива, они ни словом не обмолвились об этом; песок и оголенная береговая полоса плавно перетекали в морскую дымку, связующее звено между морем и небом. Они держались за руки, но Мари-Луиз ощущала тревогу, которой вчера не было. Сжимаясь от страха, в свете угасающих осенних сумерек они снова отправились в постель. Ее тронула нежность Жерома, когда он принялся ласкать ее, и Мари-Луиз начала расслабляться в его руках, испытав первый намек на возбуждение, когда его язык запорхал у нее между ног. При помощи масла Жером проник в нее, теперь уже без боли, и они благодарно сжали друг друга в объятиях. Потом он начал двигаться в ней, все быстрее и настойчивее, пока его оргазм не разрядил вчерашнее напряжение.

Все это всплывало в подсознании Мари-Луиз, пока она рассказывала немцу о муже. Она улыбалась и хмурилась каждому яркому воспоминанию, часто не связанному с тем эпизодом, который она описывала Адаму. Говоря, Мари-Луиз отмечала парадокс: ее продолжало тянуть к мужчине, с которым она находилась в данный момент, хотя при этом остро осознавала, как сильно соскучилась по мужу. Ее удивляло, как спокойно она принимает оба эти чувства — и как легко ей описывать одного мужчину другому.

Мари-Луиз попросила Адама рассказать о его семье и слушала его, не перебивая, опершись подбородком на руку и наслаждаясь возможностью смотреть на него, не боясь, что ее неправильно поймут. Он завел речь о своей эксцентричной бабушке-итальянке, благодаря которой, несомненно, и родился таким темноволосым. Отмечая полноту, которая округляла его лицо и удваивала подбородок, когда он опускал голову, Мари-Луиз поняла, что Адам обречен всю жизнь бороться с лишними килограммами. В нем была женственность, но не та, которая делает мужчину женоподобным и слабым. В беседах с ней Адам никогда не прибегал к покровительственному, снисходительному тону, который Мари-Луиз научилась принимать за обычную мужскую манеру разговора.

Они взяли напрокат велосипеды и в самом расцвете весеннего дня выехали из города к опушке леса, где все еще голые деревья отбрасывали тени цвета индиго на обещанный ковер пролесков. Адам и Мари-Луиз прошли вдоль ручья, сели на поваленное дерево и стали дремать на солнышке, пока оно не начало проигрывать битву сгущавшимся теням и ранняя прохлада не прогнала их домой. В завершение ужина Адам сдержанно поцеловал ей руку.

На следующий день их рандеву состоялось в кафе на площади. Глядя, как лейтенант идет к ней, Мари-Луиз почувствовала прилив удовольствия, заставший ее врасплох. Она ощущала Адама как удобное пальто, мягкое и свободное. Жером был резким: интересным, колким и непредсказуемым. А этот мужчина окутывал ее и разматывал клубок мыслей, которые она прятала в себе. С Жеромом Мари-Луиз постоянно находилась в напряжении, с Адамом же чувствовала себя в безопасности.

Он откинулся на спинку стула, дымя сигаретой, попивая кофе и улыбаясь ей.

— Какие чудесные выходные! Одни из самых приятных за всю мою жизнь. Спасибо.

Мари-Луиз пожевала внутреннюю сторону щеки и, глядя скорее на остатки завтрака, чем на лейтенанта, сказала:

— Это я должна вас благодарить.

— Давайте будем благодарны за то, что у нас есть возможность наслаждаться этим во время войны, вместо того, чтобы, как положено, пытаться убить друг друга. Как такое могло случиться? Безумие. — Адам бросил взгляд из-под полей шляпы на залитую солнцем сторону собора. — Почти каждый вечер я поднимаюсь в небо на своем самолете, чтобы разрушать нечто настолько же прекрасное, не говоря уже о том, что я убиваю и калечу людей. Конечно, я пытаюсь бомбить фабрику или корабль, но когда промахиваюсь, стираю с лица земли столетия цивилизации — а происходит это постоянно. Тем не менее мы сидим здесь, как будто ничего этого нет, как будто нам не нужно возвращаться к помешательству, в котором я — ипе salle boche[86], а вы смотрите на меня как на незваного гостя.

Мари-Луиз удивленно заморгала. Она совсем забыла, что Адам немец, теперь она видела в нем просто мужчину. Реальность обрушилась на нее вместе с перспективой случайных встреч на лестнице и улученных моментов в кухне; а еще Мари-Луиз вспомнила об опасности, которая угрожала жизни Адама, о хрупкости их существования. Девушка поняла, что не может ни смотреть на него, ни говорить.

Его ладонь легла на ее руки, и Мари-Луиз не сделала попытки отстраниться.

— Мы сможем это повторить? — услышала она его голос. — Пожалуйста.

Мари-Луиз кивнула — и поняла, что перешла свой Рубикон.

* * *

Дома ее ждала записка. Она узнала почерк Жислен, но вместо прилива радости испытала внезапную тревогу. Послание было коротким: в четверг вечером Мари-Луиз приглашали к Жислен, чтобы познакомиться с ее новыми друзьями; шутка насчет угощений, которые могут ее ждать, и просьба принести отцовского вина; обыкновенное письмо от подруги. Вот только Мари-Луиз никогда раньше не получала таких записок.

До четверга письмо валялось у нее в сумке, травило душу, по десять раз на день укоряло своими загнутыми углами. Чего от нее хотят? Сможет ли она сделать это? Мари-Луиз ловила себя на том, что не может сосредоточиться на уроках — смотрит на поднятые руки, но забывает вопрос, который задавала, и просит прощения у сбитых с толку детей.

Квартира Жислен выглядела опрятней, чем обычно, но только на первый взгляд. Горы бумаги и книги лежали на полу, а не как всегда на каждой приподнятой горизонтальной поверхности. Обеденный стол, который, как правило, служил чем-то вроде бюро, накрыли на шестерых, отметила Мари-Луиз, цепляя мокрое от дождя пальто на вешалку и направляясь к теплу и свету гостиной, откуда доносились голоса. Она пригладила волосы и спрятала тревожное ожидание под маской спокойствия.

Когда Мари-Луиз остановилась на пороге, разговор затих и Жислен повернулась к ней с радушной улыбкой.

— Bonsoir, chérie[87]. — Расцеловав подругу в обе щеки, она нежно коснулась ее уха. — Нужно тебя представить. Стефана и Жака ты, конечно, знаешь. Виктор и Жанетт — друзья из Кале, приехали погостить на пару дней. Вина?

Жанетт холодно кивнула в знак приветствия; Виктор сделал два шага к Мари-Луиз, взял ее за руку и склонился в поцелуе. Она почувствовала энергию в этом человеке, когда щетина его наметившейся бороды задела тыльную сторону ее ладони. Приветствие Виктора не вязалось с обстановкой, и Мари-Луиз машинально потерла руку, как будто хотела счистить следы его губ.

— Жислен много о вас рассказывала. Вы очень давно дружите, да?

— Сколько себя помню. А вы давно знакомы с Жислен?

— Нет. Но рад, что узнал ее; она очень sympathique[88].

Мари-Луиз не знала, что ответить, и потому обрадовалась, когда Жислен принесла ей бокал, позволив заговорить о вине и об ожидаемом угощении.

Но Виктор гнул свою линию и, едва Жислен успела отвернуться, продолжил:

— Вы, как я понимаю, учительница. Жислен говорила мне, что ваш отец — здешний мэр. Трудно, наверное, занимать такой пост в военное время?

— Вероятно, Жислен также сказала вам, что он коллаборационист. Они с моим отцом никогда не сходятся во взглядах, поэтому я бы не принимала ее слов на веру.

Виктор кивнул.

— А как бы вы сами его назвали?

Мари-Луиз почувствовала, как в ней просыпается гнев.

— Патриотом. Патриотом, который делает то, что ему не хочется, потому что считает это своим долгом. Этого довольно?

Виктор с интересом посмотрел на нее и поднял руки в шутливом жесте побежденного.

— Прошу прощения. Это было грубо. Но я восхищен вашим дочерним пиететом.

— Это не дочерний пиетет! Это мое мнение; мое искреннее мнение. Мой отец хороший человек, хоть с ним и непросто; он доказал свою верность Франции, когда — в отличие от некоторых — рисковал ради нее жизнью.

Мари-Луиз заметила, что ее голос звучит громче, чем обычно, а разговоры вокруг стихают. Она остановилась, смущенная и злая: злая из-за скрытого оскорбления в адрес ее отца; из-за того, что вынуждена его защищать; из-за того, что до нее, оказывается, снизошли, а она проглотила наживку. Она почувствовала, что ее взяли за локоть. Это была Жанетт.

— Прошу прощения, Мари-Луиз, за грубость Виктора. Ему нравится бросать людям вызов и оценивать их по тому, какой отпор они ему дают. Думаю, в этом отношении вы будете у него в отличницах, не так ли, Виктор?

В комнате повисло гнетущее молчание.

— Да. В самом деле. И ваш ответный выпад был метким. Прошу меня извинить. Пожалуйста, давайте будем друзьями. Быть может, вино и ужин залечат раны.

Мари-Луиз кивнула и сделала большой глоток из бокала.

— Пожалуй, помогу Жислен на кухне.

Шагая впереди подруги по коридору, Мари-Луиз услышала, как в гостиной шепотом возобновили разговор — Жанетт зашипела что-то неразборчивое и сердитое. Дойдя до кухни, девушки посмотрели друг на друга.

— Chérie…

— К чему это chérie, Жислен? Не надо. Зачем? Зачем ты позвала меня сюда? Чтобы оскорблять моего отца? Опять. Для чего?

— Виктор и Жанетт хотели с тобой встретиться. Вот для чего.

— Что ж, мне не нравятся твои новые друзья.

Подруги снова посмотрели друг на друга.

— Они не мои друзья. И зовут их не Виктор и не Жанетт. И они не из Кале; по крайней мере, я так думаю. Я понятия не имею, где они живут.

Мари-Луиз заморгала.

— Ты их в первый раз видишь?

— Да.

Жислен протянула сигарету, и Мари-Луиз взяла ее. Когда она наклонялась к огню, рука у нее дрожала.

— Так… кто они?

— Координаторы. Люди, которые будут связующим звеном между нами и де Голлем в Лондоне. Предполагаю, что они местные. Трудно сказать. У меня создалось впечатление, что они стоят во главе движения — но это тоже догадка. У меня было полчаса на то, чтобы пообщаться с ними до твоего прихода. Виктор беспокоится насчет тебя; но еще больше его беспокоят коммунисты.

— Почему?

— У них своя программа. Официально Москва дружит с Берлином — по крайней мере, так написано в пакте Молотова-Риббентропа, — но весь мир знает, что они до смерти ненавидят друг друга. Он говорит, что готов иметь дело с дочерью коллаборациониста, лишь бы не с коммунистами.

— Спасибо.

В голосе Мари-Луиз прозвучала горькая ирония, но Жислен, которая отзывалась о ее отце еще резче, чем Виктор, извиняться не стала.

— Послушай, chérie, дело не только во мне. Поверь. Таким твоего отца видит большинство людей. Ничего личного. Правда. А теперь помоги мне, пожалуйста, отнести еду на стол, чтобы мы могли поужинать. Возможно, на сытый желудок мы будем вести себя более цивилизованно.

Они стали молча нарезать хлеб и разливать по мискам суп.

В гостиной беседовали о войне, о немецком вторжении в Югославию и Грецию и о сражениях в Северной Африке между итальянцами и британцами. Трудно было сохранять оптимизм при таких обстоятельствах, когда, казалось бы, каждый слабый луч света гасили черные тучи. В какой-то момент разговор утонул в реве авиадвигателей: бомбардировщики собирались в строй для вылета на север, к Ла-Маншу.

Когда в беседе наступило затишье и гостиную наполнила разноголосица дребезжащих бокалов, ножей, вилок и настенных часов, Мари-Луиз подумала об Адаме, который сейчас наверняка пролетал над ними, сосредоточившись на светящихся циферблатах приборов и на том, чтобы избежать столкновения с соседними самолетами. Ей чуть не стало дурно от двойственности ситуации, и она заставила себя посмотреть на тех, кто ее окружал. Мари-Луиз сосредоточилась на Викторе, который сидел напротив, курил и пускал кольца дыма в сторону лампы. Кольца зависали в воздухе и растворялись. Виктор был темноволосым, его лицо было покрыто трехдневной щетиной. Одет он был в костюм и жилет хорошего покроя, с галстуком поверх накрахмаленного воротничка, что контрастировало с рубашками без воротников и закатанными рукавами остальных мужчин. Человек с хорошим образованием, подумала Мари-Луиз, возможно, notaire[89] или инженер. Его реплики были резкими, реалистичными и дальновидными. Виктор больше слушал, чем говорил, но его взгляд постоянно перебегал от лица к лицу. Сухарь, подозревала Мари-Луиз, но способный и знающий.

Рев бомбардировщиков утих, и посуда перестала дрожать. Виктор прочистил горло.

— Жислен, будьте любезны, закройте все окна и проверьте, что там на улице. Немного паранойи нам не повредит — нет, скорее, очень поможет. Коньяку?

Они молча курили, пока Жислен не вернулась и в бокалах не заплескался коньяк. Прежде чем продолжить, Виктор медленно обвел взглядом стол.

— Вы четверо знаете друг друга — это понятно. Но связываться с кем-то еще из организации вы сможете только через меня или Жанетт. Уверен, не нужно разъяснять почему. Контакт будем поддерживать с помощью тайников. Мы договоримся о месте, в котором все регулярно бывают и в котором вы сможете оставлять свои сообщения. Это работает. Никогда ни в коем случае не пользуйтесь телефоном или почтой. Позвольте кое-что вам сказать. Бояться нужно не бошей, а друг друга: один из нас может сделать какую-нибудь глупость и навлечь опасность на остальных. И еще — опасайтесь предателей. Они являются во всевозможных обличиях: корыстолюбцы, дураки, торгаши и фашисты. Остерегайтесь их везде — они всегда среди нас, по определению. Увы, война и лишения не делают человека лучше. Все вы знаете, как нас мало. За пределами этих стен вы не найдете много друзей. Большинство враждебно относится к тому, что мы пытаемся делать: они не видят в этом смысла и думают, что убийства бошей только обрушат на их головы карательные акции. Многие помнят, что боши творили на оккупированных французских территориях в прошлую войну, и знают, на что они способны. А потому не ждите поддержки или сочувствия. Есть какие-нибудь вопросы?

Все отводили глаза, обстановка сделалась неуютной. Мари-Луиз подняла руку.

— Что… что нам нужно будет делать?

Немного подумав, Виктор ответил:

— Пока что собирать информацию. О бошах. Один из них живет у вас в доме. В котором часу он уходит? Куда он ездит? Что-нибудь, что боши могли сообщить вашему отцу, а он — рассказать вам. Например, изменения в дислокации подразделений. Расквартировка. Подсчеты, сколько бомбардировщиков вылетело на рейд и сколько вернулось, чтобы мы могли иметь представление о потерях, которые они несут. «Шишки», которые бывают у вас в доме. Кто они? Можно ли до них добраться?

— В каком смысле добраться?

Он удивленно посмотрел на Мари-Луиз.

— Убить, разумеется. Наша цель — физическое уничтожение немцев. Мы победим в войне, только если будем убивать больше врагов, чем враги убивают наших. Вопрос лишь в том, когда мы начнем. Я не могу назвать дату, потому что сам ее не знаю. Я жду инструкций. И пока я их не получу, никто ничего не должен предпринимать. Понятно?

— А как же подготовка? — вступила в разговор Жислен. — И поставки оружия?

— Над этим работают. Осталось недолго. По идее, в течение следующего месяца мы сможем начать и уже в конце лета разработать первые операции. Вероятно, это будут бомбовые удары.

— А репрессии?

— Они неизбежны.

В комнате повисло молчание.

— И это вас не тревожит?

Все устремили взгляды на Мари-Луиз. Виктор посмотрел на нее, затянулся сигаретой и ответил:

— Во время Великой войны[90] в этом городе была ставка фельдмаршала Хейга, не так ли?

Она кивнула.

— Полагаете, каждое утро Хейг просыпался и говорил: «Сегодня я убью и покалечу тысячи молодых солдат и столько же гражданских»? Нет. Не думаю. Подозреваю, что в своих молитвах — а он, безусловно, был человеком набожным, — Хейг говорил Богу: «Пожалуйста, помоги мне победить в этой войне и загнать агрессивную страну обратно в свои границы, чтобы миллионы мирных людей могли спокойно жить дальше. И прости мне ужасную цену, которую я плачу, чтобы добиться этого». Тревожит ли меня, что во время войн гибнут невинные люди? Конечно. Я не Гитлер. Но это плата, неизбежная плата за применение силы. К сожалению, мы не избавимся от бошей путем переговоров. Петен думает, что сумеет это сделать, но каков результат? У него был год, и чего он достиг? Боши понимают только язык силы. Ничто другое не сдвинет их с места; поэтому мы сейчас здесь. Возвращаясь к вашему вопросу: да, это меня тревожит. Но я четко разделяю причину и следствие. Войну начали боши, и убивают невинных людей они — не я, не вы и не летчик «томми», который сбрасывает бомбы не на склад боеприпасов, а на школу. — Он медленно затушил окурок и остановил задумчивый взгляд на коньяке. — Готов ли я быть безжалостным? Да. Готов. Потому что, если мы ввязываемся в войну — а нас уже втянули, нравится нам это или нет, — то скорейший способ поставить точку — это делать то, что должно быть сделано, как можно жестче и эффективнее. Кто-то, по-моему, Клаузевиц[91], говорил: «Умеренность на войне — непростительная глупость». Я с ним согласен. Если я стану в отчаянии ломать руки, от меня не будет никакой пользы, а вот если задушу боша, это может приблизить конец войны.

От последней фразы веяло каким-то шокирующим зверством. Бомба или пуля отгораживали убийцу от жертвы. Но осязаемость удушения, образ погибающего от асфиксии человека, давление, которое необходимо оказать, чтобы перекрыть гортань, обнаружили бесчеловечность того, что им предлагали, во всей вопиющей полноте. Мари-Луиз невольно представила клокочущую смерть Адама от ее рук, его багровое лицо и свое — забрызганное его слюной. Она выставила вперед ладонь, чтобы не упасть, и схватилась за край стола так сильно, что побелели пальцы.

Она почувствовала, что Жислен взяла ее под руку.

— Ты в порядке, chérie?

Мари-Луиз кивнула, заставила себя глубоко вдохнуть и почувствовала, как туман перед глазами опять собирается в четкий фокус.

— Да. Спасибо. Здесь душно. Прошу прощения. — Она помотала головой, чтобы мысли прояснились, и неубедительно улыбнулась. — Извините.

— Тут не за что извиняться. — В голосе Виктора слышалась тревога. — Вот. Выпейте воды.

Мари-Луиз с благодарностью отпила из стакана и взяла предложенную сигарету. Успокаивающее действие никотина разлилось по телу.

— Порядок?

Она кивнула Виктору. Он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на нее.

— Полагаю, пистолеты и бомбы можно оставить другим, согласны? — Он улыбался. — Вам необязательно кого-то убивать, есть множество других способов нам помочь. Серьезно. Вам от этого легче?

Мари-Луиз закивала и шумно сглотнула.

— Хорошо. Тогда начнем.

13

Холодные весенние дожди, которые лили в конце апреля, отошли вместе с нарциссами, и с приближением мая скороспелое лето расстелило на полях первый травяной ковер, мерцавший в разводах пыльцы. Ставни распахнулись, и комнаты, которые зимой стояли сырыми и заплесневевшими, заливал солнечный свет. Город вывернулся наизнанку, высыпал на улицы, чтобы лучше впитывать тепло после долгого прозябания в сумраке. Старушки рассаживались в креслах по диагонали к улице и беззубо сплетничали о делах молодежи. Соседи, общение которых обычно ограничивалось вежливыми кивками, стояли, привалившись к дверным косякам, и обменивались историями, подставляя солнцу плечи, всего несколько недель назад сутулившиеся от пронзительных зимних ветров.

В укрытии прихожей и лестницы планировалась поездка в Париж. Дважды заговорщики слышали, как Мишель Анси приближается к дому со стороны черного хода, и, ни слова не говоря, поворачивались и расходились в разные стороны: та, что на лестнице — в спальню, тот, что на стуле — в гостиную. В этом было что-то ребяческое, и после они хихикали, точно сорванцы, которым удалось благополучно избежать наказания.

Париж был детской мечтой Мари-Луиз, заманчивой, но вместе с тем пугающей. Ей хотелось избавиться от провинциальности своего воспитания, но врожденная застенчивость мешала ухватиться за альтернативу. В предстоящем визите крылась такая же дихотомия. Мари-Луиз хотела окунуться с этим мужчиной в Париж своего воображения, но знала, что это может повлечь — нет, обязательно повлечет за собой другие открытия, которых она жаждала и одновременно страшилась. Ей всегда представлялось, что такие сомнения — удел несчастных в браке, что к измене приходят дорогой печали и неудовлетворенности. Она же не сомневалась, что счастлива с мужем — нисколько не сомневалась. Жером был удивительным мужчиной и проделал с ней путь от робкой невинности до обоюдного удовлетворения. Он бывал вспыльчивым и сердитым, но в балансовой ведомости, которую Мари-Луиз мысленно составляла, это не могло числиться наказуемым проступком. Так почему она оказалась в такой ситуации, почему смотрит на другого мужчину? Приходилось заключить, что причина только в нем самом. Абсолютно по-другому, но Адам тоже удивлял и притягивал ее, ценил и лелеял в ней лучшие женственные черты. В отличие от Жерома, он распространял вокруг себя ауру спокойствия, которая позволяла расслабиться, давала передышку от сложных мыслительных процессов, так часто изнурявших Мари-Луиз. Дух состязания был в нем не настолько силен, как в Жероме — Адам не хуже и не лучше, он просто другой. Именно эта неспособность установить между двумя мужчинами качественный разрыв так волновала Мари-Луиз: подобный разрыв мог бы оправдать ее терзания и фантазии. Напрашивался вывод, что она любит обоих, и каждого — за его достоинства, но такая дедукция не смягчала чувства вины, от которого она ворочалась в короткие ночные часы.

Вопреки душевному конфликту Мари-Луиз скоро оказалась в поезде, который шел на юг, в Париж. В окно вагона, широко открытое из-за ранней жары, залетали хлопья золы и запах паровичного угля. Дверь в коридор приоткрыли, позволяя разгуливать сквозняку.

Два немецких солдата стояли снаружи, курили и тайком поглядывали на Мари-Луиз. Напротив сидела женщина с ребенком. Разговор зашел в тупик, и они смотрели в окно на проплывающие мимо низины Северной Франции, которые время от времени скрывал завиток дыма от пыхтящего локомотива.

В древнем вагоне, какие выпускали еще на стыке веков, была какая-то раздражающая затхлость, но в то же время он навевал воспоминания о детских путешествиях в Онфлер, к бабушке, в доме у которой были плотно закрыты окна, пахло кожей и старостью.

Мари-Луиз позволила себе помечтать. Она представила кафе на Монмартре с видом на мансардные крыши, засаженные колпаками дымовых труб, и виднеющуюся вдалеке Эйфелеву башню. Мари-Луиз мечтала черно-белыми кадрами современных фильмов с подсветкой и масляной текстурой павильонных декораций, из которых складывалось ее представление о Париже, так часто возносимом на пьедестал, но недосягаемом. Воображение рисовало отель с изощренно-элегантной обстановкой. Там был Адам. Он ласково касался ее лица, целовал ее. Мари-Луиз представила его мужской запах, прикосновение его грубоватой кожи к своим щекам и давление его тела.

Прилив желания рывком вернул ее к реальности, и Мари-Луиз виновато огляделась вокруг, уверенная в том, что ее возбуждение приковало к ней все взгляды. Ребенок по-прежнему спал, мать почти уснула, прикрыв отяжелевшие веки и кивая в такт колесам. Немцы засели за карточную игру.

Мари-Луиз снова провалилась в царство воображения, признавшись себе, что хочет Адама и не только примет его ухаживания, но и ждет их с таким нетерпением, что самой не верится. Она опять отдалась фантазиям, играя с эротическими нитями, возникавшими и таявшими по мере того, как сознание и подсознание мерялись силами, создавая образы, от которых становилось тяжело дышать, сердце бешено колотилось и приходилось виновато оглядываться по сторонам в страхе разоблачения. Женщина напротив продолжала кивать, пребывая в лимбе между сном и бодрствованием, а солдаты все курили с характерным для их профессии скучающим видом.

По-видимому, мечтания не прошли бесследно, потому что Адам заметил в Мари-Луиз некую перемену, когда встретил ее у турникета на вокзале Гар-дю-Нор. Он поцеловал ее в обе щеки, и его запах и кожа оказались такими, как она и представляла, возродив к жизни осколки фантазий и тревожную чувственность. Адам забрал у Мари-Луиз чемодан, она взяла его под локоть, и они зашагали по главному вестибюлю.

Мари-Луиз устало опиралась на руку лейтенанта, и ее грудь четко вырисовывалась на фоне его бицепса. Они ничего не говорили, но оба понимали, что это свидание таит в себе нечто такое, чего не было в Руане.

Они вышли на улицу, и Париж поглотил их. Как и при первом знакомстве с немецкой формой, зеленые и коричневые цвета поразили Мари-Луиз после монохромных картинок, которые рисовало ее воображение. А еще запах. Нехватка топлива, наступившая в военное время, вернула на улицы лошадей, а вместе с ними — запах конского пота и навоза. От красивых железных раковин общественных писсуаров несло старой мочой, а от водосточных труб доносился еще более неприятный запах. Знакомый аромат табачного дыма перемешивался с пьянящими духами, шлейфом вившимися за элегантными дамами, собачки которых тоже вносили лепту в «обонятельный коктейль».

Мари-Луиз и Адам немного посидели в людном кафе, которое развернулось на тротуаре, упираясь боками в бульвар, и понаблюдали за столичной жизнью. Немецкая форма давила численным превосходством, некоторые офицеры гуляли с гордыми женами, но большинство группками по два-три человека расслаблялись, наслаждаясь победой. Местные игнорировали их. Одна женщина прошла мимо офицера, который склонился перед ней в попытке проявить галантность, так, как будто его не существовало. Адам, изображая француза, поступал так же, но один раз чуть не выдал себя: поднялся на ноги и собирался отдать честь старшему по званию, но вовремя остановился.

Велосипедное такси доставило их к саду Тюильри, и, подобно бесчисленному количеству туристов до них, они зашагали под ручку вдоль набережной Сены к острову Сите[92]. Широкие бульвары уступили место средневековому Парижу, его старинным изогнутым улочкам, более прохладным в вечерней тени и сравнительно безлюдным.

Отель был высоким и узким и больше походил на обветшалый домик со съемными квартирами, чем на изящное строение в стиле fin-de-siècle[93], которое возвела фантазия Мари-Луиз. На каждом этаже имелись две комнаты, которые соединялись между собой винтовой лестницей; комната Мари-Луиз находилась на втором этаже, а Адам занял мансарду. Они зарегистрировались отдельно и, когда поднимались по лестнице, вели себя так, будто впервые видят друг друга.

Их сумеречное рандеву состоялось у Собора Парижской Богоматери, когда каменные фигуры храма — святые, горгульи и демоны — слились в закопченную скалу с рваными краями. Солнце закатилось за горизонт, но последние лучи оранжевого зарева поймали острые шпили, заставив их гореть на фоне окутавшей землю тьмы. Летучие мыши шастали по кобальтовому небу, над рекой сгущалась влажная ночная прохлада.

Радуясь тому, что надели пальто, Адам и Мари-Луиз прогуливались вокруг собора, а потом остановились у береговой стены и, перегнувшись через парапет, посмотрели вверх по течению Сены, туда, где в последних каплях света вырисовывалась культовая башня. В грязи под ними играли уличные мальчишки. Они запускали камни по черной глади, и та расцветала белыми вспышками под крики азартных соперников.

Мари-Луиз почувствовала, как на ее руки легла ладонь Адама, закрыв их теплом от сырой прохлады. Он благоговейно поднес ее руку к губам и поцеловал, потом на короткий миг задержал у щеки и положил себе на грудь, заставив Мари-Луиз повернуться. Они замерли так близко друг к другу, что дыхание Адама касалось ее лба.

Им казалось, что они простояли так несколько минут, излучая тепло навстречу друг другу. Адам убрал руку и коснулся щеки Мари-Луиз. Ее нервные окончания сделались настолько чувствительными, что, когда он чертил нежную плавную линию вдоль ее скулы, она различала каждый волосок на мягкой тыльной стороне его пальцев. Адам ласково привлек к себе ее лицо, его губы слегка коснулись ее губ и задержались, позволяя сплетаться легчайшим дуновениям двух дыханий. Мари-Луиз потянулась к нему, положила ладонь ему на затылок и утопила пальцы в его волосах, выводя собственные узоры на коже головы. Она притянула Адама к себе, крепче прижалась к его губам, укрываясь в их нежности и позволяя языку скользить по их контуру. Потом она уронила голову ему на грудь и прислушалась к тихому стуку его сердца; ее собственное сердцебиение уверенно вторило ритму, излечившись в крепких, надежных руках от прежней рваной барабанной дроби.

Они не спешили размыкать объятия, но спустя некоторое время безмолвно распутали их и, навалившись друг на друга, пошли вдоль набережной, попадая в ногу и остро чувствуя ритм. Узкие расщелины старого города приняли их обратно, а над головой и над темными улицами раскинулась мерцающая крыша обесцвеченного неба.

По-прежнему не говоря ни слова, Мари-Луиз и Адам зашли в ресторан, который окатил их светом и спеленал гулом голосов под звон бокалов и столовых приборов. Когда один из снующих по залу официантов усадил их за столик, они заказали аперитивы и стали осматриваться, не встречаясь взглядами, но чувствуя себя уютно в обществе друг друга — до такой степени, что посторонний наблюдатель мог бы принять это за равнодушие перегоревшего брака. Адам поднял бокал, и Мари-Луиз протянула навстречу свой, глядя ему в глаза, пока они пили. Его ладонь накрыла ее руки.

— Как это случилось?

Мари-Луиз обвела взглядом комнату, раздумывая над его вопросом.

— Не знаю. И, по большому счету, не знаю, что «это» такое. А ты?

— Могу озвучить несколько догадок. Но мне нечасто приходилось испытывать подобное. По крайней мере, не так.

Мари-Луиз улыбнулась и покачала головой.

— Мне тоже. Но это нехорошо, правда? Наверняка нехорошо. Я чувствую. И это сбивает меня с толку.

Она внимательно всмотрелась в жидкость, стекающую водоворотом по стенкам бокала, как будто могла прочесть по ней руны.

— Все из-за войны, — отозвался Адам. — Я знаю, это не может служить оправданием, но объяснение вполне подходящее. Никакая другая причина не могла привести нас сюда, так что, может быть, в ней все-таки есть что-то хорошее.

— Мы с тобой в неравных условиях.

— Да. — Он медленно кивнул. — Извини.

Мари-Луиз посмотрела на него с нежностью.

— Нет. Не извиняйся. Пожалуйста, не надо. Это же не соблазнение. Я знаю. Мне просто нужно настроить компас — если ты понимаешь, о чем я. Мне всегда казалось, что в таких случаях стоит выбор «или-или»; что, если испытываешь такое чувство к одному, любовь к другому должна прекратиться. Вот с чем я пытаюсь свыкнуться. Похоже, реальность не такова. Поэтому я чувствую себя немного запутавшейся. Виноватой. Но и счастливой. Правда. Ты можешь это понять?

Адам не ответил сразу, но протянул руку и тыльной стороной среднего пальца стал рисовать извилистый узор на тыльной стороне ее ладони, утопая взглядом в ее чертах. Уделив каждой линии по короткому мигу, он остановился на серо-голубом сиянии ее глаз.

— Да. Конечно, могу. Ты была бы не ты, если бы не испытывала таких переживаний. Как раз это я в тебе и люблю: твои метания, сомнения и тревоги. Я наблюдал за ними всю зиму; дорожил ими. Каждый вечер, забираясь в машину, чтобы ехать на летное поле, я смеялся про себя, воскрешая в памяти минуты, которые мы проводили вместе, перебирая фрагменты разговора, опять и опять наслаждаясь тем, как ты тревожишься, перекатываешь в уме каждую мысль. Ты, наверное, не замечаешь, как закручиваешь их в себе: из целого мотка словесную форму обретает лишь кончик нитки. Моей любимой игрой было подхватывать нить, прежде чем ты успеешь заговорить. Сейчас у меня уже очень хорошо получается. Еще не идеально, но, как говорится, повторение — мать учения. Впрочем, сюрпризы я тоже люблю. И неприятными ты меня еще не огорчала.

— Ты меня тоже. — Мари-Луиз опять перевела взгляд на свой бокал и прикусила нижнюю губу. — Но я не уверена, что смогу когда-нибудь думать об этом спокойно. Мне слишком сложно. Тебя это ранит?

— Помнишь, что я говорил тебе о собственности? Я не хочу тобой обладать. Это невозможно. Мне просто хочется, чтобы ты поделилась со мной частью себя. Неужели это так плохо?

— Нет. Если представить это так, то нет. Но у меня не получается настолько все упрощать. Я пытаюсь, но все опять запутывается, а проводить такие четкие водоразделы, как ты, я вряд ли когда-нибудь сумею.

— Проводить водоразделы? Возможно. Да. Пожалуй, это сравнение ничем не хуже других. Я пытался разобраться в своих чувствах к Аликс, моей невесте — моей бывшей невесте. Я все еще люблю ее. Разумеется, люблю. Я не могу отключить это чувство только потому, что решил не жениться на ней. Просто мне кажется, что это было тогда, а сейчас — другое. Это отдельные страницы. Они складываются в одну большую книгу, которая и есть я. Возможно, это один из загадочных парадоксов: у человека нет определенного количества любви, которое он потихоньку растрачивает, опустошая воображаемую коробку. Может быть, каждый раз, когда ты черпаешь из нее — одаривая любовника, детей, друзей, — она еще больше наполняется. Возможно, поэтому мне сейчас хорошо; очень хорошо, а тебе, наверное, немного грустно.

— Нет. Нет, не грустно. Вовсе не грустно, честное слово. Но, может быть, чуть-чуть плохо. Тоже мне парадокс, да?

— Ничем не лучше и не хуже моего.

Адам поймал ее взгляд и протянул бокал навстречу.

— За парадоксы. И всех, кто на них натыкается.

Их лица еще светились улыбками, когда появился официант с ограниченным в связи с военным временем меню. Адам и Мари-Луиз ели и пили под дамокловым мечом комендантского часа, и чем ближе он походил, тем меньше людей оставалось в ресторане.

Когда patron[94] запер за ними двери, улицы опустели, и на пути им не встретилось никого, кроме одинокого жандарма, а единственным звуком, кроме стука собственных туфель о булыжник, была домашняя склока, обрывки которой доносились из открытого окна в верхнем этаже. Консьерж отдал ключи, даже не взглянув на них, и они стали подниматься по лестнице. Мари-Луиз открыла дверь своего номера и повернулась к Адаму.

Они смотрели друг на друга без слов. Мари-Луиз отвернулась и вошла в номер, и Адам шагнул следом, тихо прикрыв за собой дверь. Молочные нити лунного света лились на кровать сквозь приоткрытые жалюзи и расчерчивали ее лишенными цвета полосами светотени. Адам вывел Мари-Луиз из темноты, подставив лунным лучам. В их полосатом свете они стали целоваться с новой страстью.

Медленно раздевшись, они опять посмотрели друг на друга. Мари-Луиз поразил контраст между любовником и мужем. Там, где у мужа были строгие линии и острые углы, почти полное отсутствие волос на теле и подтянутость без единой лишней капли жира, тело любовника, не толстое, но округлое, покрывала мягкая поросль, спускавшаяся темными завитками от груди к животу. Когда Адам снова принялся ее целовать, к ней прижалась его отяжелевшая, возбужденная плоть, но опять же мягко, что контрастировало с настойчивой твердостью ее прошлого опыта.

В скошенном лунном свете они неторопливо занимались любовью, растягивая непознанную близость, которая не удивляла и не смущала их. Тело Адама притягивало Мари-Луиз чувственностью, в которой хотелось укрыться, спрятаться. У нее было ощущение, что это она впитывает его в себя, а не он в нее проникает, и что они шаг за шагом подходят к полному слиянию, а не к одинокой вершине. После она лежала у Адама на плече, ныряя пальцами в буйные заросли на его груди, зарываясь носом в их новый запах. И так продолжалось всю ночь — безмятежная череда сна, любви и тихих разговоров, приправленных табачным дымом, — пока утреннее солнце не прорезало комнату собственными полосами, заменив лунный свет и заставив любовников поднять тяжелые веки.

Все еще вялые после сна, Мари-Луиз и Адам оделись и покинули отель в поисках завтрака. Не выходя за пределы острова Сите, они нашли кафе и заказали бриоши и кофе ersatz, с которым уже настолько свыклись, что почти позабыли вкус настоящего напитка.

Адам и Мари-Луиз сидели на летней площадке, как в Руане, только под зонтом, потому что в такой час прямые солнечные лучи слишком сильно пригревали и слепили глаза. Ни он, ни она ничего не говорили, но время от времени отводили глаза от проплывавшего мимо них мира и переглядывались, заговорщически улыбаясь и берясь за руки под ватным покрывалом довольства. Вдруг о мостовую рядом с ними что-то шлепнуло. Оба повернулись и увидели птенца голубя — комок зачаточных перьев, торчащих из уродливой розовой кожи. Птенец силился поднять голову и двигал неразвитыми крыльями, а его лапки дергались в жалких судорогах. Большой голубь, хлопая крыльями и воркуя над зонтами в паническом парящем полете, подобрался так близко, что Адам и Мари-Луиз чувствовали волнение воздуха от его мощных взмахов. Сверху, на краю одного из балконов, голодные братья и сестры толкались, расшатывая гнездо. Мужчина за соседним столиком отложил газету, встал и всадил каблук в бьющегося на камнях птенца. Крошечный позвоночник хрустнул, лапки судорожно вытянулись, и из-под туфли брызнула кровь. Когда мужчина вернулся за столик, останки последний раз дернулись и замерли, превратившись в еще одну кучку отходов на парижской мостовой.

Мари-Луиз обнаружила, что ее лицо стало мокрым от слез. Адам пододвинул кресло, чтобы сидеть к ней лицом и прикасаться коленями к ее коленям. Он обхватил ее за щеки и поцеловал в лоб, пытаясь утешить. Мари-Луиз взяла предложенный платок, но слезы продолжали стекать по ее лицу. Адам шептал слова утешения, пока она не откинулась на спинку кресла и не встретила его взгляд. Глаза Мари-Луиз покраснели, губы задрожали. Она пыталась взять себя в руки. Когда она заговорила, ее слова были полны страдания и боли:

— Тебя убьют, да?

Адам отвел глаза и посмотрел на улицу, бурлившую кровью Парижа — собаками, уличными торговцами и официантами.

— Да. Наверное.

14

Лето не радовало Мари-Луиз. Каждый вечер они с Адамом, как и раньше, встречались на ступеньках, но теперь он коротко обнимал ее и они раскачивались из стороны в сторону. Он по-прежнему завтракал у подножья лестницы, удерживая поднос на коленях, а она по-прежнему сидела на четвертой ступеньке, уперев подбородок в ладони, и блуждала по нему взглядом, отчаянно пытаясь сохранить в памяти каждую деталь. До поездки в Париж Мари-Луиз смотрела на Адама как на мужчину, который сидит у подножья лестницы или смеется у огня в гостиной. Теперь он представлялся ей запертым в горящем самолете; или обгоревшим скелетом, какой сидел в пилотском кресле разбившегося под городскими стенами «хейнкеля», пока фюзеляж не остыл и останки не вынесли; или безжизненным телом в холодных водах Ла-Манша. Адам пытался выманить ее из этой мрачной одержимости, преуменьшал опасность, лгал, что у него тренировочные вылеты. Мари-Луиз делала вид, что он ее убедил, но неспособность лицемерить выдавала ее, когда он перехватывал ее взгляд, подернутый преждевременным горем. Мгновенно узнаваемый гул немецких авиадвигателей и их непревзойденная синхронность, создававшая гармоничную звуковую волну, звучали для нее похоронной фугой. Когда июнь подходил к концу и ночи сократились всего до шести часов, рано утром Мари-Луиз иногда сталкивалась с Адамом на лестничной площадке возле его комнаты и, кроме кругов, замечала вокруг его темных глаз следы от летных очков. В такие минуты между ними была дистанция, как будто он все еще находился в чужом мире. Они кивали друг другу, и Адам исчезал у себя в комнате; никаких нежных слов, только истощение.

Однако время сотворило свое целительное волшебство и вернуло Адама из царства мертвых обратно в мир живых. Теперь, когда Мари-Луиз думала о нем, она представляла номер в парижском отеле, а не суровые просторы Ла-Манша или крушение объятого пламенем бомбардировщика.

Однажды, это было 22 июня, под ласкающими лучами полуденного солнца, пробившегося сквозь кучевые облака и сильный ветер, Мари-Луиз выехала на велосипеде на Плас-Вер, маленькую площадь перед их домом, и увидела Адама. Он ходил взад-вперед вдоль деревьев; его китель был расстегнут, а рука как будто сама постоянно подносила ко рту сигарету. Поблизости никого не было видно, но Мари-Луиз чувствовала, что за ней наблюдают из окон. Адам увидел ее, кода развернулся на дальнем конце своей траектории. Когда он зашагал ей навстречу, Мари-Луиз слезла с велосипеда и замерла, не зная, что делать. Адам остановился в ярде от нее, выбросил сигарету и склонился в полупоклоне. Он был небрит и нетвердо стоял на ногах. Когда он выпрямился, Мари-Луиз поняла, что он пьян. Она бросала взгляды по сторонам, выискивая путь к бегству.

— Здравствуйте, madame. Хороший день, надеюсь?

Он снова поклонился. Мари-Луиз кивнула в ответ и пошла прямиком к воротам, которые вели в каретный дворик возле ее дома. Адам выставил руку и задержал ее велосипед. Это рассердило Мари-Луиз. Она понимала, что для посторонних наблюдателей он выглядит грубым бошем, без всякого повода пристающим к француженке.

— Вы слышали новость?

— Нет. Какую новость?

Ее сердце застучало быстрее. Что случилось? Освобождают пленных?

— Мы напали на Россию. Я слышал речь фюрера. Война на уничтожение. По всей видимости, славянам и немцам тесно под одним небом. — У него слегка заплетался язык, и голос звучал громче, чем обычно. Адам рассеянно запускал пальцы в волосы. — Это безумие. Полное безумие, мать его.

Мари-Луиз никогда не слышала от него бранных слов и никогда не видела его пьяным, если не считать приятного расслабления от бутылки вина, которую они выпили вдвоем.

— Вы понимаете, что это значит? Понимаете?

До сих пор Мари-Луиз избегала зрительного контакта, помня о любопытных глазах и ушах. Она взяла Адама за запястье и, глядя ему в глаза, решительным движением столкнула его руку с руля велосипеда.

— Лейтенант, пожалуйста, позвольте мне пройти в дом. Я понимаю ваше… горе. Если угодно, я попрошу Бернадетт приготовить вам кофе и еду.

Ее тревога передалась Адаму.

Он заморгал и отпустил руль, беря себя в руки и опять становясь офицером люфтваффе. Адам щелкнул каблуками.

— Прошу прощения, madame. Я сожалею. Искренне сожалею. Кофе будет весьма кстати. Он мне необходим. Благодарю. Могу я помочь вам?

— Нет. Спасибо, лейтенант. Я справлюсь сама. Доброго вам вечера.

Несмотря на опьянение, Адам перехватил обеспокоенный взгляд, который послала ему Мари-Луиз, оставляя его под деревьями. Как в тот день, когда немцы впервые появились в городе, она закрыла за собой дверь и взбежала наверх лестницы, чтобы посмотреть на маленькую площадь, где Адам опять ходил взад-вперед и курил.

— Что происходит?

Она резко обернулась. У двери своей комнаты стоял отец. Ошеломленная, Мари-Луиз взглянула на него и зажала рот ладонью.

— Папа! Ты меня испугал.

Он ничего не сказал, только поднял бровь и кивнул в сторону окна. Они вдвоем выглянули наружу и стали наблюдать за немцем.

— Итак?

— Он пьян.

Отец еще на несколько секунд задержался взглядом на лейтенанте.

— На него не похоже.

— Он очень расстроен. По-видимому, боши вторглись в Россию.

— Я сам только что услышал эту новость. Но почему он пьян? Ему бы радоваться, что они наконец добрались до большевиков. А откуда ты вообще об этом узнала?

— Он остановил меня на улице, когда я возвращалась из школы. Ходил туда-сюда, как сейчас, когда я подъехала к дому.

— Он докучал тебе?

Мари-Луиз почувствовала опасность в вопросе отца.

— Нет. Нет… наверное, он просто хотел кому-то рассказать, поделиться. И я оказалась первой, кого он узнал.

Она пожала плечами.

— Надеюсь, он не позволил себе лишнего?

— Нет. — Мари-Луиз снова выглянула из окна, чтобы не смотреть отцу в глаза.

— Он просто расстроен. И я понимаю почему.

— А я нет.

В голосе Мишеля Анси слышалась воинственность, которую дочь замечала за ним с давних пор, а к его дыханию примешивался запах бренди. Вот почему он рано вернулся домой.

— Боши впервые за много лет делают хоть что-то пристойное. Слава Богу, что кто-то на это решился: разделаться с красными раз и навсегда. Возможно, маршал Петен теперь подпишет мирный договор и мы поможем им громить Москву.

Понимая, что спорить бесполезно, Мари-Луиз повернулась к лестнице.

— Пап, я собираюсь попросить Бернадетт приготовить лейтенанту кофе. Тебе сварить?

— Зачем?

— Он пьян.

— Намекаешь, что я тоже?

— Нет, папа. Конечно, нет. Если хочешь кофе, ты найдешь его внизу, когда будешь готов.

Господин Анси мешкал, взвешивая слова дочери.

— Я переоденусь и спущусь.

Спустившись по ступенькам, Мари-Луиз услышала, как он зашел к себе в комнату. Из кухни доносился грохот посуды, с которой возилась Бернадетт, а снаружи наверняка продолжал метаться по площади Адам. Мари-Луиз опустилась на стул у подножья лестницы и попыталась успокоиться. Она потерла лицо, заставила себя глубоко вдохнуть и только после этого вышла в кухню, чтобы отдать распоряжения Бернадетт.

Мари-Луиз сидела в гостиной на краешке табурета, стратегически расположенного между двумя креслами, когда в прихожей послышались шаги Адама. Наступила короткая пауза, и она представила, как он расстегивает китель и зачесывает назад волосы перед зеркалом напротив двери. Когда Адам показался на пороге, вид у него был сносный, хотя мрачная тушевка небритой бороды выдавала его с головой.

Он кивнул Мари-Луиз.

— Прошу прощения.

Девушка посмотрела на него с выражением, которое не имело ничего общего с тоном, которым она ответила:

— Ваши извинения приняты, лейтенант. Пожалуйста, присядьте. Бернадетт варит вам кофе, а мой отец присоединится к нам через несколько минут.

Адам опустился в кресло напротив. Их взгляды встретились, и они безмолвно сжали друг другу руки. Когда Мишель Анси вошел в комнату, Адам чопорно встал и поклонился. Губы хозяина дома искривились в сардонической усмешке. Немец заговорил первым:

— Monsieur, я должен извиниться перед вами и вашей дочерью. Этого больше не повторится. Мне нет оправданий.

Мари-Луиз отметила, что Адам почти справился с волнением.

— Я принимаю ваши извинения, лейтенант. Напиться еще не преступление, по крайней мере, здесь, а вот что вы говорите и делаете, когда напиваетесь, это вопрос другой. Надеюсь, вы ничем не скомпрометировали мою дочь. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

— Папа, об этом и речи быть не может. Лейтенант вел себя абсолютно корректно.

Мишель Анси поднял руку, приказывая дочери замолчать, но даже не оглянулся в ее сторону, продолжая пристально смотреть на немца. В этом жесте было что-то оскорбительное, и Мари-Луиз поймала себя на том, что надувает губы, с трудом удерживаясь от ответа.

— Присаживайтесь, лейтенант, будьте любезны. Мари-Луиз, попроси, пожалуйста, Бернадетт принести нам кофе — настоящего.

Едва он успел договорить, как дверь в кухню распахнулась и миниатюрная Бернадетт, которой было почти не видно за подносом, точно воробушек проскакала в комнату, поставила поднос на табурет и украдкой обвела взглядом комнату. В полной тишине она разлила кофе по чашкам и поспешно скрылась в кухне, оставив красноречивое напоминание о своем присутствии — запах нечастого контакта с мылом и водой.

Мишель Анси откинулся на спинку кресла и взглянул на немца поверх очков.

— Моя дочь говорит, что сегодняшняя новость вас расстроила. Занятно. Почему?

Адам отпил из чашки и задумчиво посмотрел на свои ботинки, прежде чем ответить.

— Это личное, monsieur. То, чем я сейчас занимаюсь, достаточно опасно. Война с Россией будет долгой и жестокой, и я полагаю, что мои шансы дожить до ее конца, мягко говоря, весьма ограничены. Боюсь, я просто жалел себя. Я не герой.

— Мужчине, который сражался на войне и исполнял свой долг, не пристало так говорить. Страх — естественное чувство, если только вы не идиот. Из того, что рассказала мне дочь, я делаю вывод, что вы немного скромничаете. Насколько я понимаю, вас огорчает, какой оборот приняла война; вам, очевидно, не по нраву нападение на красных. Вот что меня интересует. Ведь нас, французов, и вас, немцев, может объединить сознание того, что большевиков нужно уничтожать. Не так ли?

Прежде чем ответить, Адам посмотрел на свой кофе и провел пальцем по краю чашки.

— Только если мы выиграем, кем бы ни были эти «мы». А что, если проиграем?

Мишель Анси взглянул на него с удивлением, граничившим со скептицизмом.

— Если немецкая армия смогла победить нас, британцев и все остальные армии Европы за шесть недель, то на Красную Армию ваши солдаты да еще с нашей помощью потратят каких-нибудь несколько месяцев. Разве нет? Тем более что Сталин за последние годы истребил собственный офицерский корпус.

— Наполеон рассуждал похожим образом — и потерпел поражение.

— Тогда все было иначе. Солдаты повсюду ходили пешком: ни танков, ни самолетов.

— Но если мы все-таки проиграем, последствия не ограничатся подписанием цивилизованного договора и спрятаться за спиной миролюбивого маршала Петена уже не получится. Русские разрушат все, что мы знаем. Сталин и Берия будут править всей Европой. Мне кажется, что на такие ставки нельзя играть. Это больше похоже на русскую рулетку.

Мишель Анси небрежно махнул рукой.

— Через несколько недель Россия развалится, как карточный домик. Все, что держится на страхе, просто рушится, когда начинает пахнуть жареным.

— Как Германия, например?

Анси изумленно уставился на Адама.

— И, — продолжал Адам, — если Россия падет, что дальше? Сомневаюсь, что фюрер видит это как крестовый поход братских стран, которые потом разделят славу победы над общим врагом-язычником. Вы ведь слышали выражение Deutschland über alles?…[95]

Немецкая речь и подчеркнутое тоном значение слов резанули слух.

— Вы удивляете меня, лейтенант.

— Я сам себе удивляюсь — хотя предпочел бы не заводить таких разговоров. Буду признателен, monsieur, если наша беседа не выйдет за пределы этих стен.

Мишель Анси кивнул:

— Разумеется. И моя дочь тоже вам это обещает.

Говоря это, он не посчитал нужным взглянуть на Мари-Луиз, и та обнаружила, что опять раздраженно кусает губы.

— Скажите, лейтенант, у вас много единомышленников? Я имею в виду, среди ваших товарищей.

Адам пожал плечами.

— Понятия не имею. О таких вещах не болтают с приятелями в столовой — и нигде не болтают, если уж на то пошло. Некоторое время назад мы лишили себя возможности обсуждать подобные проблемы. Подозреваю, что ваши взгляды популярны и в Германии, и во Франции: коммунизм — убедительный враг, лучше, чем Британия, а победа — это наркотик, от которого попадают в зависимость, опасную зависимость.

В наступившей тишине звон чашки о блюдце показался неуместным.

— Не стану скрывать, что ваши слова разочаровали меня, лейтенант. Я надеялся, что мы согласимся хотя бы в том, что коммунизм — реальная угроза нашего времени, враг, против которого мы все могли бы объединиться. Такая совместная борьба могла бы послужить катализатором для Франции и Германии. Она помогла бы прекратить нападки, которыми они терзают друг друга из поколения в поколение.

— Monsieur, коммунизм противен мне не меньше вашего. Но, по-моему, вы не понимаете, что существует разница, огромная разница между Германией и нацистской Германией. Не забывайте, речь идет о национал-социализме, о Германии как о высшей расе. Ваш крестовый поход никогда не будет партнерством на равных. Против России пойдет Германия, и не только чтобы разделаться с красными, но и чтобы получить то, что Гитлер называет Lebensraum — жизненное пространство; не для Франции и не для кого другого, только для немцев. Я читал его Mein Kampf[96] — там все это написано черным по белому. Так что удивляться нечему. Просто я считаю, что для меня, для вас и для всех, кто хочет мира, а не войны, результаты будут катастрофическими. Вот почему я не мог уснуть, когда услышал новость, и во время обеда решил пить, а не есть — за что еще раз приношу вам обоим свои извинения. Это был срыв, а не привычка, уверяю вас. Поскольку я мало спал, а сегодня вечером у меня вылет, надеюсь, вы извините меня, если я поднимусь теперь наверх и попытаюсь исправить вред, который сам себе причинил. — Адам встал. — Madame, monsieur, bonsoir — и спасибо за кофе.

Когда он покинул гостиную, Мишель и Мари-Луиз остались сидеть, молча слушая, как он поднимается наверх и закрывает дверь своей комнаты.

— Интересный человек. — Мишель Анси зажал в пальцах сигарету и закурил, не предлагая дочери. — Но он ошибается. Он недооценивает, насколько мы, французы и британцы, да и все остальные жители Европы, ненавидим красных. Сегодня положено начало большому делу, попомни мои слова. Мы все нужны Гитлеру, чтобы сокрушить Сталина, и это вкладывает в руки нашего маршала рычаг, с помощью которого он заставит немцев подписать выгодный для нас мирный договор и вернуть наших мальчиков домой.

— А еще это значит, что теперь каждый коммунист во Франции и по всей Европе будет сражаться против бошей.

Мишель Анси удивленно воззрился на дочь. Мари-Луиз осознала, что отец почти забыл о ее присутствии — в качестве собеседника, а не домработницы, которая разливает кофе.

— И что они могут сделать против такой армии, как у Гитлера, лучшей армии, какую когда-либо видел мир? Одно дело — драться на улице с фашистскими хулиганами или подбрасывать бомбы чиновникам, и совсем другое — штурмовать немецкий танк с пистолетом в руках.

— Папа, боши сейчас воюют на два фронта, даже на три, если считать Северную Африку. Теперь появится еще один… Согласна, сами по себе они ничего не сделают… но все вместе…

Оба посмотрели на механический колокольчик над окном, зазвеневший в ответ на удар молоточка, который соединялся с проводом, ведущим к входной двери.

Отец взглянул на Мари-Луиз и вопросительно поднял бровь:

— Ты кого-нибудь ждешь?

Она покачала головой.

Он открыл дверь и оказался лицом к лицу с Жислен, улыбка которой при виде его померкла. Ни слова не говоря, Мишель Анси отошел в сторону, одной рукой держась за ручку двери, а другой указывая на дочь, которая стояла на пороге гостиной. Оправившись, Жислен с надменным видом прошла мимо, удостоив его лишь кивком. Хозяин дома последовал за ней в гостиную.

В наступившем неловком молчании Мишель Анси смерил Жислен взглядом, в котором сквозил иронический триумф.

— Не слишком хороший день для вас и ваших друзей.

Жислен, неизменно отвечавшая ему презрением на презрение, встретила его взгляд.

— Каких друзей?

— Красных, большевиков, коммунистов — называйте этих сволочей, как хотите.

— Они мне не друзья. Я социалистка, а это несколько иное. Но если исходить из того, что враг моего врага — мой друг, тогда они, возможно, могли бы быть моими друзьями. Я предпочитаю их коллаборационистам.

Удар попал в цель, и Мишель Анси изумленно заморгал. Мари-Луиз заметила, что его лицо багровеет, а руки сжимаются в кулаки. Борьба с собой была очевидна: пальцы впивались в ладони, челюсти были сжаты. Анси бросил взгляд на дочь, и в его лице она прочла гнев, обиду и уязвленную гордость. Ничего не говоря и глядя прямо перед собой, он вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице. Каждый шаг Мишеля Анси был размеренным и чеканным, и только руки, по-прежнему сжатые в кулаки, выдавали внутреннее напряжение.

Девушки не отрывали глаз от потертого ковра, пока наверху не закрылась дверь. Жислен достала из сумки сигареты, и когда она зачиркала зажигалкой, Мари-Луиз заметила, что ее руки дрожат.

— Кажется, на этот раз я перегнула палку.

Мари-Луиз ответила не сразу. Она собрала чашки с блюдцами и аккуратно поставила их на поднос. Перегнувшись через край стола, она оказалась лицом к лицу с подругой.

— Я знаю, почему ты здесь. Теперь, когда Россия вступила в войну, пришло время действовать, не так ли?

Жислен кивнула.

— Да. Виктор хочет встретиться завтра. Я знаю, что он не доверяет коммунистам; он думает, будто они собираются перехватить контроль и использовать движение в собственных целях. Так что, подозреваю, он хочет утвердить свою власть, пока есть такая возможность. Во Франции все всегда сложно, — горько усмехнулась она, — даже борьба против бошей.

— Где?

— В моей квартире; завтра в шесть. И мне жаль, chérie. Правда. Я приходила не затем, чтобы ссориться с твоим отцом. Ты это знаешь, не так ли?

Мари-Луиз кивнула:

— Да. Знаю.

* * *

Следующий день она провела, не видя ни Адама, ни отца. В прохладные часы раннего утра она слышала усталые шаги пилота на лестнице. Мари-Луиз представила, как он валится на постель и неподвижность мертвого сна сковывает его изнуренное тело. К ней самой сон уже не шел, поэтому, стремясь избежать встречи с отцом, она встала раньше обычного и отправилась в школу, когда тишину рассветных часов не нарушали даже телеги первых фермеров, везущих товары на рыночную площадь. Мари-Луиз села у порога своего класса и закуталась в шаль, чтобы укрыться от утренней прохлады; ее глаза слезились от недосыпания.

Когда солнце взошло над стеной соседнего дома, Мари-Луиз позволила светлячкам отраженных от век лучей заиграть перед глазами и уступила удовольствию короткого забытья. Каждый раз, когда отступала дрема, к ней возвращалось смятение ночи.

Мари-Луиз не могла отделаться от ощущения, что ее рвут на части противоборствующие силы — верность и любовь, дочерний долг и патриотизм, — но ни одна из них не показывает своего лица; все они двойственны, все в разладе с собой и друг с другом. Ее манила непоколебимая уверенность крестоносца или одержимая целеустремленность, которой загораются подростки, — что угодно, лишь бы не дыба метаний, на которой ее сейчас растягивало. Единственные люди, с которыми она могла поговорить, как раз и были теми канатами, которые дергали ее в разные стороны.

Урывками Мари-Луиз дремала и терзалась, пока ее не растолкал директор, добрый человек, лицо которого в предыдущую войну обезобразила шрапнель, оставив его с одним глазом, половиной носа и неспособностью улыбаться.

Шок пробуждения выбил Мари-Луиз из равновесия. Груз неразрешенных сомнений теперь смешался с тревожным образом уродства, который то и дело выплывал из подсознания. Весь день она чувствовала себя не в своей тарелке, словно так до конца и не проснулась. Уроки будто бы вел другой человек, за которым она наблюдала вблизи, а голос бестелесным звуком лился отдельно от мыслей. Мари-Луиз поглядывала на учеников, пытаясь угадать их реакцию на свое странное поведение, но видела лишь привычные лица и традиционную ennui[97] в глазах лентяев. Никто не смотрел на нее как на чужака, которым она себя ощущала.

Во время обеда Мари-Луиз прогулялась, но ощущение отчужденности не покидало ее до вечера, пока в шесть часов она не очутилась у лестницы, ведущей в квартиру Жислен. Услышав голоса, Мари-Луиз замешкалась, надевая маску спокойствия и тяжело дыша в попытке восстановить ощущение если не душевного, то хотя бы физического равновесия, прежде чем подниматься по ступенькам.

В комнате оказалось больше людей, чем она ожидала. Кроме Виктора с Жанетт и остальных, кого она знала, явилось двое новых мужчин. Оба незнакомца были одеты в костюмы, но разительно отличались внешне: один был огромный, с покатыми плечами и обезьяньей осанкой; второй — сухопарый, аскетически сложенный, в очках без оправы и с капризным выражением лица раздосадованного преподавателя. Они представились Феликсом и Этьеном соответственно. При виде Мари-Луиз Виктор всего лишь кивнул, с улыбкой, но деловито. Он занял позицию у камина, одной рукой открыл крышку карманных часов, а другую поднял, давая понять, что ждет тишины. Прежде чем заговорить, он внимательно вгляделся в каждого из присутствующих.

— Нет нужды объяснять вам, каково значение вчерашнего дня. Не стану делать вид, будто мне нравятся коммунисты или что меня восхищает их рабское повиновение Москве. Но теперь, когда Россия вступила в войну, у нас во Франции многое переменилось. Сейчас на нашей стороне враги фашизма, те, кому, наверное, стоило проявлять больше патриотизма в течение последних двух лет омерзительного пакта Риббентропа-Молотова. Феликс и Этьен случайно оказались рядом с нами в очень благоприятный момент. Феликс разбирается во взрывчатке, а Этьен научит нас, как пользоваться радиосвязью — и убивать. Этьен получил от генерала де Голля приказы — или, скорее, инструкции, потому что у каждого формирования остается широкий простор для импровизации. Скажу только, что мы открываем во Франции еще один фронт. Мы победим бошей, сколько бы лет на это ни потребовалось. Vive la France![98]

Все смотрели друг на друга, тронутые его речью. Из-за того, что обстановка была напряженной, отклик получился немного смущенным.

— Vive la France!

— Этьен, возможно, вы могли бы рассказать нам, какие приказы отдал генерал?

Этьен кивнул, в два шага оказался рядом с Виктором и сел на край стола. Его поджатые губы чуть искривились, что при других обстоятельствах могло означать неприязнь, а пальцы, как паучьи лапы, широко раскрылись, упершись кончиками в столешницу.

— Генерал сказал, что вы и другие, подобные вам, — это истинное сердце Франции, которое до сих пор храбро бьется, невзирая на то, что наша страна в цепях. Он и силы Свободной Франции в Англии — ключ к замку на этих цепях, и как только представится удобный момент, они сделают все, что в их силах, чтобы освободить нашу страну. Но до тех пор сердце должно неустанно биться, чтобы Франция оставалась живой и свободной, если не телом, то духом. Наши солдаты в немецком плену не могут взять эту задачу на себя, поэтому только вы способны показать нацистам, что, даже оккупировав нашу родину, они никогда не будут чувствовать себя в безопасности на ее земле: никогда не смогут сидеть в наших кафе без страха быть встреченными бомбой или пистолетом. Я пришел, чтобы обучить вас и дать вам инструменты для борьбы.

Он повел бровью, взглянув на Виктора, и тот продолжил:

— Мы выделили две цели: казармы в Этапле и аэродром в Ле-Туке. В бараках размещен гарнизон и войска, которые могут использовать для новых попыток вторгнуться в Англию — хотя теперь, когда Гитлер напал на Россию, это кажется маловероятным. А Ле-Туке явно попадает на передовую линию, поскольку там находится база бомбардировщиков. Все, что возможно сделать на этих объектах, поможет генералу в войне, которую он ведет через Ла-Манш. На данный момент казармы представляют собой удобную цель для бомбы — и тут неоценимой будет для нас работа Феликса.

Феликс в ответ улыбнулся и кивнул.

— С летным полем сложнее. Ангары находятся под мощной защитой, огражденный периметр тщательно патрулируют. Гражданских за ограду не пускают. Однако есть ахиллесова пята…

Мари-Луиз сковало страшное предчувствие. Она догадывалась, к чему ведет Виктор, отчаянно отрицала это и вопреки всему надеялась, что ошибается. Когда Виктор продолжил, его голос бестелесным эхом разнесся в пространстве.

— …Личный состав, пилоты, которые расквартированы в городе. Это не пушечное мясо, а отлично подготовленные профессионалы, потеря которых станет для немцев ощутимым ударом. Одного поселили с Мари-Луиз и ее отцом — этот немец будет легкой мишенью, потому что каждый день ездит из Монтрёя в Ле-Туке и обратно. Место, где шоссе проходит под железной дорогой, идеально подходит для засады. У нас есть выбор: прихватить его вечером, по пути на аэродром, или рано утром, когда он будет возвращаться. За эту операцию отвечает Этьен. Этьен?

Этьен принял эстафету.

— Я предпочел бы раннее утро. Лучше всего, на мой взгляд, взорвать бомбу под мостом; тогда обломки не только надежно погребут под собой жертву, но и минимум на пару недель станут серьезной помехой для поездов, курсирующих между побережьем и центральными районами. Если провести операцию рано утром, у нас будет предостаточно времени, чтобы установить заряды под покровом темноты. Недостаток в том, что после взрыва труднее скрыться: всякое движение по пересеченной местности или по дорогам привлечет к себе внимание, тогда как ночью можно уйти незамеченным.

Наступила пауза. Первой заговорила Жислен:

— Когда?

— Завтра новолуние. Это позволит нам заложить взрывчатку без всякого риска быть обнаруженными.

— Кто пойдет?

— Феликс. И я, само собой. Нам нужен кто-то, кто хорошо знает местность. Не Мари-Луиз, потому что немцы первым делом постучат в ее дверь. Поэтому вы и Стефан или Жак. Я хотел бы, чтобы это были вы и… — Стефан поднял руку. — Стефан, благодарю. Нам нужно хорошо проработать маршрут к мосту и пути отступления, понадобится также пара велосипедов и тележка, которую мы будем «чинить» у обочины, чтобы спрятать заряды на месте. Не стоит расхаживать ночью с бомбой под мышкой. Время? Немцы вылетают около десяти и, как правило, заходят на посадку не позже двух — в зависимости от цели и от того, насколько далеко она расположена. После выполнения задания пилотов опрашивают и кормят, поэтому в Монтрёй они почти всегда возвращаются после восхода солнца и едут либо группой на грузовике — что было бы идеально, потому что мы сможем одним ударом уложить полдюжины, — либо на служебной машине, если нужно доставить одного офицера. Уходить по главной дороге после взрыва, который разбудит всех бошей в радиусе десяти километров, нельзя, поэтому нам понадобится надежная явка не дальше, чем в двух километрах от моста. Жислен нашла дом, который нам идеально подойдет; всего на день, а следующей ночью мы разбежимся под покровом темноты. Вопросы?

Обсуждение продолжалось. Мари-Луиз продолжало казаться, что она находится вне своего тела. Подробности проплывали мимо нее, как эхо в пещере, сливаясь в густой, как патока, бессмысленный шум. Силуэты стоявших и сидевших людей смазывались до неузнаваемых пятен. Мари-Луиз судорожно глотнула, сделала глубокий вдох, и звук с картинкой вернулись в четкие границы, но их значение по-прежнему не могло пробиться к ней сквозь сутолоку мыслей.

— Мари-Луиз?

Ей удалось покачать головой.

— Нет.

* * *

Когда Мари-Луиз вернулась домой, она была неспособна связно мыслить. Чтобы не встречаться с отцом, девушка взяла пачку сигарет и вышла на Плас-Гамбетта, которая находилась слева по диагонали от их дома. По одну сторону площади доминирующим строением была мэрия, а по другую — готические подпоры монастырской церкви.

Мари-Луиз присела на выступ стены у двери храма и обхватила плечи руками, пытаясь унять легкую дрожь и защититься от прохлады наступавшего вечера. Запряженный в повозку мул стоял рядом и безмятежно рассматривал ее, лишь иногда моргая или помахивая хвостом. Мари-Луиз встретила взгляд животного и позавидовала его невозмутимости и спокойствию: как хорошо, когда тревожат только голод, жажда и усталость — ни ответственности, ни дурных предчувствий, ни отчаянных попыток увернуться от щелкающих челюстей судьбы, которые теперь угрожали ей со всех сторон.

Она представила сцену: пилоты устало бредут к грузовику; исчерпав темы для разговоров, изнуренные мужчины курят, рассматривая собственные ботинки. Вот Адам у заднего борта кузова. Он спит, подложив под голову летную куртку, качаясь из стороны в сторону и просыпаясь, когда колеса попадают в глубокие выбоины. Выхлопные газы грузовика нарушают чистоту раннего утра. Вот поворот, за которым дорога уходит вниз и вьется под железнодорожным полотном; мост усиливает шум дизельного мотора, и тот расходится коротким ревущим эхом; взрыв; кузов складывается в гармошку; рвется брезентовая крыша; мост обрушивается на искромсанные останки тел и техники. Мари-Луиз так же реально ощущала под ладонями ручку подрывной машинки, как и горло своего любовника тогда, в квартире Жислен; видела разодранные и обгорелые результаты своей работы с той же ясностью, с какой чувствовала на лице капли слюны, летевшие из его рта. Кто угодно, только не он. Другие были бы просто зловещей обобщенностью серой формы и касок, похожих на ведра для угля. Мари-Луиз снова чувствовала мягкие волосы на теле Адама, его мускусный запах, видела лунные полоски парижского гостиничного номера. Невозможно…

Пока воображение играло с этими картинами, отсутствующий взгляд Мари-Луиз был устремлен в центр площади, где единственным движением было вороватое стаккато крысы, рыскавшей в поисках пищи. Со стороны отцовского дома к девушке приближалась женщина, и по решительной, упругой походке в ней можно было безошибочно угадать Жислен. Мари-Луиз подняла руку в знак приветствия, и подруга молча села рядом. Они закурили; теплота Жислен (как физическая, так и душевная) была приятна после холодного ужаса, в который Мари-Луиз затягивало воображение.

— Ты в порядке?

Глаза Жислен следили за крысой.

— Нет. Не совсем.

— Он тебе нравится?

Мари-Луиз глубоко вздохнула. Желание все рассказать Жислен, излить ей душу было непреодолимым.

— Он год прожил в нашем доме.

— Он бош.

— Знаю.

Мари-Луиз искоса взглянула на греческий профиль подруги, глаза которой по-прежнему были прикованы к крысе. Она заметила, что Жислен барабанит пальцами по колену, выдавая энергию, до поры до времени дремавшую внутри. Когда Жислен повернулась к ней и уперлась подбородком в ладонь, в ее лице появилась жесткая настороженность.

— Ты предупредишь его?

Мари-Луиз опять посмотрела на крысу, которая стояла на задних лапах и вынюхивала, нет ли рядом опасности. Девушка затянулась сигаретой и ответила:

— Нет.

Жислен медленно кивнула.

— Хорошо. Я волновалась. Послушай, chérie, я знаю, как тебе тяжело. Знаю. Правда. Это все война. Долбаная война.

Жислен обняла ее за плечи и придвинулась ближе. И снова желание рассказать обо всем поднялось таким мощным валом, что Мари-Луиз охватила дрожь.

— Тебе холодно, chérie. Домой?

— Там мой отец.

— Не думаю, что он меня радушно примет.

Они улыбнулись друг другу, но Мари-Луиз продолжало трясти.

— Да уж.

— Тогда возьми мой жакет. Завтра отдашь.

— Спасибо.

Жислен укутала плечи подруги шерстяным жакетом, опустилась на колени рядом с ней и ласково положила ладонь ей на щеку.

— Мужайся, chérie. Я тобой восхищаюсь. До глубины души.

— А я нет. С чего бы мне собой восхищаться?

Жислен взяла ее за руку.

— Потому что тебе всегда труднее. Слишком много раздумий. Мне легко принимать решения, но я знаю, что тебе нет. А теперь еще это… Для меня он бош. Для тебя — мужчина. Я знаю. Но это нужно сделать. К концу войны, если мы одержим победу, он все равно почти наверняка погибнет. Если мы его не убьем, это сделает кто-нибудь другой. Теперь ты тоже причастна — нравится тебе это или нет. Возможно, мне не стоило… но что сделано, то сделано. Мы поступаем так, как должны поступать. — Несколько секунд она молча смотрела в землю. Потом подняла голову, и ее взгляд опять сделался жестким. — Если предупредишь его… то, вероятно, убьешь меня и остальных. Ты это понимаешь, не так ли?

Мари-Луиз кивнула, но не посмотрела ей в глаза.

— Подумай о Жероме и Робере. Против них направляли танки и «штуки»[99]. Это наша война. Вероятно, такая же мерзкая, как и предыдущая. Возможно, даже хуже. — Она поднялась и посмотрела на подругу сверху вниз. — Не замерзни.

Когда Жислен ушла, одиночество и нерешительность вернулись и Мари-Луиз затрясло еще сильнее. Она с трудом разогнула закоченевшие суставы и поднялась на ноги. Мул поглядывал на нее с опаской вьючного животного, у которого люди ассоциируются с болью ударов. Мари-Луиз медленно протянула руку, чтобы погладить его, но мул выгнул шею в противоположную сторону. Мудрое решение, подумала Мари-Луиз: не доверять. Крыса тоже увидела ее и поспешно скрылась в сточной трубе, которая служила ей убежищем.

Достигнув двери своего дома, Мари-Луиз услышала стук ботинок на лестнице. Она остановилась в нерешительности, но не успела сделать выбор, как дверь открылась и на пороге появился Адам с летной курткой через плечо. Он улыбнулся ей и, как Жислен, коснулся ладонью щеки — а потом заговорил неестественно громким голосом, поднимая глаза к потолку, чтобы предупредить о присутствии ее отца.

— Здравствуйте, madame. Надеюсь, день прошел хорошо. Мне нужно идти. Разрешите пожелать вам приятного вечера.

Когда он проходил мимо нее по укромному узкому перешейку, ведущему к воротам каретного дворика, Мари-Луиз перехватила его руку и поцеловала. Ворота за ним закрылись, и она коснулась щеки, подумав об Иуде, поцеловавшем Иисуса.

* * *

Следующим вечером Мари-Луиз приняла решение.

Чашу весов перевесил звук. Через дверь спальни Адама она услышала позвякивание бритвы, и это вызвало к жизни неизгладимое воспоминание — его обнаженная спина в номере парижского отеля, когда он брился, одной рукой натягивая кожу, а другой водя опасной бритвой по лицу. Перед глазами снова возникло его сосредоточенное отражение в зеркале, а ноздри защекотал неповторимый мужской аромат пены для бритья и запах недавнего секса.

Мари-Луиз подождала Адама в гостиной, где он встретил ее с удивлением и тревогой, которая прошла, когда она сказала, что ни ее отца, ни Бернадетт нет дома. Девушка принесла ему традиционный поднос, и они сели, как садились до этого множество раз, у подножия лестницы, укрывшись под маленьким панцирем уединения. Говорили мало; Мари-Луиз не знала как начать, а Адам чувствовал ее растерянность и не хотел торопить.

Наконец она собралась с духом.

— На аэродроме… есть место, где ты мог бы поспать… не возвращаясь сюда?

Адам удивленно на нее взглянул.

— Сегодня ночью… только сегодня ночью.

Мари-Луиз заставила себя посмотреть на него, надеясь, что он просто, без дальнейших расспросов примет к сведению ее намек. Когда Адам медленно отставил поднос и предложил ей сигарету, она обнаружила, что не может смотреть ему в глаза.

Адам выпустил облако дыма над ее головой, откинулся назад и обвел Мари-Луиз задумчивым взглядом.

— Только сегодня ночью?

Она кивнула. Она знала, что он пристально вглядывается в ее лицо, хотя и не могла на него посмотреть.

— Скажи, если по какой-то причине я решу остаться на аэродроме, что случится? С тобой, я имею в виду.

Как всегда бывало в напряженные моменты, Мари-Луиз принялась накручивать волосы на палец.

— Ничего. Не знаю. Я что-нибудь придумаю.

— Они догадаются, что это ты, не так ли? С чего бы еще мне изменять привычный уклад?

— Ты уже оставался там раньше.

— Дважды. И ни разу за последние три месяца.

— Это может быть случайностью. Учебный вылет. Что-нибудь в этом роде.

— Может быть. Но вряд ли. Учитывая обстоятельства.

Адам потянулся к ее рукам и накрыл их своими ладонями.

— Посмотри на меня.

Она повиновалась. Слезы текли по ее лицу.

— Послушай, у меня практически нет шансов пережить эту войну. Дело не в мастерстве, просто такова вероятность. И даже если я выживу, что тогда? У тебя есть муж, которого ты любишь. То, что возникло между нами, драгоценно и неповторимо, но живет только настоящим. У нас есть прошлое, но нет будущего. Согласна? Я так счастлив этим, поверь. Мне удалось… спасти из огня целый год. Премия, чудесная премия. Если не это, тогда что? Дно Ла-Манша? Зенитный огонь русских? Теперь, когда я знаю, что что-то должно произойти, у меня есть шанс избежать этого; но если я отклонюсь от обычного маршрута, они, кем бы они ни были, узнают, что ты меня предупредила, верно? Верно?

Мари-Луиз кивнула.

— Спасибо за это, chérie. Спасибо за все. Ты сделала, что могла. Правда. — Адам обхватил ее лицо ладонями и нежно поцеловал в губы. — Au revoir, chérie. Уверен, только au revoir.

Он взял свой летный комбинезон, повернулся и скрылся за дверью.

* * *

Ночь тянулась бесконечно. Не в силах совладать со своими страхами, Мари-Луиз вышла из дома и направилась к цитадели, под стенами которой Жером впервые поцеловал ее в то далекое мирное лето. Долгие летние сумерки еще подкрашивали небо кобальтовыми переливами, хотя солнце уже давно закатилось за горизонт. Мари-Луиз цеплялась за них взглядом, когда до ее слуха донесся отдаленный гул, шум авиадвигателей. Долину, не смевшую в военное время загораться огнями, поглотила непроглядная тьма, и только на западе линию горизонта отмечала слабая полоска света да первые звезды подсвечивали тонкую тесьму Млечного Пути. А на севере тяжелогруженые бомбардировщики отвоевывали у земного притяжения каждый метр высоты. Пока они кружили и выстраивались невидимым порядком над берегом, их рев пульсировал и плавно переходил от тона к тону. Время от времени вспыхивала сигнальная лампа, указывая на источник звука, который казался рассеянным в зыбком пространстве, соединявшем небо и землю. Медленно, по мере того, как меркли отблески заката, рев становился далеким гулом, а иглы света исчезали, оставляя за собой лишь кромешную темноту и лай собак, доносившийся откуда-то из долины.

Мари-Луиз вглядывалась в черную даль и, когда глаза привыкли к темноте, стала различать контур леса. Она представляла подругу, которая была сейчас там, внизу, вместе с Этьеном и остальными; как она прячется в канаве у обочины или в старом сарае, примыкающем к железной дороге в точке, откуда видно подъезд к мосту. Рискнут ли они закурить? Установили ли они заряды? Мари-Луиз воображала их напряженное ожидание, невозможность уснуть и свистящий шепот, которым они снова и снова перечисляли все возможные варианты развития событий. Она пристально всматривалась в темноту, но та ревниво хранила свои тайны.

Мари-Луиз пошла обратно по мощеным улицам, на которых теперь не было никого, кроме кошек, иногда выскакивавших из-под ног. Когда она оказалась на маленькой площади перед своим домом, из открытого окна соседей донесся стук домино и мужские голоса. Два дня назад на этой самой площади ей не давал прохода пьяный Адам. Как и он тогда, Мари-Луиз стала метаться взад-вперед. Небо над головой обрамляли шпалерники, а единственным спутником был бой церковных часов, раздававшийся каждые пятнадцать минут. Промежутки между ударами казались все длиннее и длиннее, пока наконец, чуть выждав после перезвона колоколов, возвестившего новый день, Мари-Луиз не вошла в дом.

Она продолжала ходить взад-вперед по гостиной под метроном других часов. В конце концов за окном посерел восточный край неба и Мари-Луиз села, изнуренная расстоянием, которое прошагала туда-сюда.

Девушка вздрогнула и проснулась. Солнечные лучи преломлялись в стеклах полуоткрытого окна и раскрывались блеклым спектром на краске и никотиновых разводах стены напротив. С вишневой ветки, медленно раскачивавшейся на слабеньком ветерке, за Мари-Луиз наблюдал скворец. Солнце стояло высоко. Мари-Луиз в панике посмотрела на часы. Без пятнадцати семь. Глаза слезились, перед ними все плыло. Мари-Луиз потерла веки и снова посмотрела на циферблат. Большая стрелка рванулась на одну минуту вперед. Девушка быстро встала и вышла на площадь, под тень лаймовых деревьев.

Крестьянин поднимался на холм, толкая перед собой тачку, собака задирала заднюю лапу возле ограды, окружавшей памятник жертвам войны. Обычное утро. Из окон не торчат головы, над крышами не клубится дым. Облегчение, граничившее с восторгом, в один миг охватило Мари-Луиз, прогнав усталость. Она села на скамейку, уронила голову на руки и принялась массировать веки, чувствуя, как тепло утреннего солнца проникает сквозь кардиган. На фоне птичьего пения послышались шаги по мостовой, не размеренный стук тяжелых деревянных башмаков, но быстрая, решительная поступь. Солнце светило Мари-Луиз в глаза, и она прикрыла их рукой, дожидаясь, пока растают слепящие блики. Силуэт женщины в юбке и берете, размытый в утреннем сиянии, бросил на нее тень. Жислен.

— Ты сказала ему, да?

Мари-Луиз отодвинулась. Глаза все равно приходилось прикрывать ладонью, но теперь она смогла увидеть лицо Жислен, застывшее в страшной маске гнева.

— Ты, мать твою, сказала ему! Гребаному бошу! Ты чуть не убила всех нас. Ради него. А ведь ты давала мне слово. Сука, тупая сука!

Все это Жислен выплескивала жутким свистящим шепотом.

— Нет…

— Тогда почему он не появился? Несколько месяцев был точен, как часы, и вдруг исчез. Нам удалось убрать взрывчатку с моста. В последний момент. Но нас чуть не поймал на горячем целый грузовик немецких солдат, ехавших на юг из Этапля. Мы были на волоске от гибели. На волоске. Вот так близко. — Она свела пальцы, оставив между ними крошечный зазор, и гневно поджала губы. — Не трудись лгать. Ты не умеешь. Я слишком хорошо тебя знаю. Дьявол, слишком хорошо. — Последние слова были сказаны с искренней горечью, поставившей крест на обломках их дружбы. — Итак?

Мари-Луиз кивнула, но не смогла отвести взгляд от булыжника и посмотреть на стоявшую перед ней девушку.

— Итак?

Второй вопрос подкрепили грубым толчком в плечо, от которого у Мари-Луиз дернулась шея.

— Посмотри на меня! Посмотри на меня, черт возьми!

Мари-Луиз не отрывала глаз от мостовой.

— Стефан был прав. Ты папенькина дочка. Хуже. Он просто коллаборационист — а ты гребаная предательница!

Тяжелое дыхание стихло на миг, послышался звук прочищаемого горла; потом Жислен плюнула, и на волосы Мари-Луиз упала мокрота, которая потекла по уху, а оттуда к плечу. Ее взгляд по-прежнему был прикован к туфлям Жислен. Она видела, как та развернулась на каблуках и покинула поле зрения, которым Мари-Луиз сама себя ограничила. Но она продолжала смотреть вниз. Боковым зрением она видела, как капля слюны, похожая на сталактит, покачалась на ветру и сорвалась, поставив пятно на пыльном камне.

Ошеломленная, Мари-Луиз сидела так еще какое-то время. В ушах звенело, истерзанный ум отказывался принимать действительность, но она знала, что, пока она не шевелится, действует некая анестезия, которая защищает ее и позволяет пребывать в оцепенении, в стороне от мыслей и эмоций. И те и другие начали постепенно возвращаться, когда солнце сквозь волосы на макушке проникло к ее склоненной голове, принеся с собой тошноту, но кроме того — знакомое ощущение, будто она находится вне своего тела. Мари-Луиз медленно встала и нетвердо зашагала к дому, в тень деревьев, которая позволила ей окинуть взглядом опустевшую улицу, не морщась от слепящих солнечных лучей. Ставни по-прежнему были закрыты; никто не видел ее стыда.

Поднимаясь по ступенькам к себе в комнату, Мари-Луиз все еще чувствовала на ухе липкую густую слюну, но даже не пыталась ее стереть. Медленно, с бесконечной усталостью она опустилась на кровать. Мари-Луиз лежала, словно жена праведного крестоносца, окаменевшая в вечной молитве на собственном надгробье. Пальцы переплелись, а глаза закрылись, как в глубоком сне или раздумье.

Если Мари-Луиз и видела сны, то в памяти не осталось их следов, потому что ее резко разбудил громкий стук, донесшийся снизу, из коридора. Она ощупала волосы. Спутанные, слипшиеся. Новый удар. У Мари-Луиз екнуло сердце, и, не пытаясь поправить прическу или разгладить мятую юбку, она бросилась к двери, желая скорее увидеть знакомое лицо Адама, серое от усталости, но живое.

Двое немецких солдат без фуражек удивленно посмотрели на нее. Они несли металлический сундук.

— Что вы делаете? — спросила Мари-Луиз по-немецки.

Мужчины переглянулись, и старший из них ответил:

— Мы забираем обмундирование лейтенанта. Простите, что побеспокоили вас, madame.

— Значит, он покидает нас… и будет ночевать на аэродроме?

Ее захлестнуло облегчение.

— Нет, madame. Лейтенанта подбили прошлой ночью. Его самолет взорвался. Никто не выжил.

15

Германия

Дрезден. Пепельная среда, 14 февраля 1945 года

Первые проблески рассвета были едва различимы. Две подруги очнулись посреди нагромождения сотен людей, ерзавших и дергавшихся от боли или шока, бормотавших, откашливавшихся и горестно стонавших. Утихла буря, погасло адское зарево. Их сменил свинцовый полумрак, застеливший кремированный труп города коричнево-серым погребальным покровом. Пожары еще пылали, местами яростно, но теперь это были одиночные оранжевые кляксы на матовом полотне. Доминирующим оттенком стал цвет дыма, а господствующим звуком — человеческий стон. В небе послышался рокот авиадвигателя. Низко над рекой, прямо под плотным слоем дыма, пролетел самолет-разведчик «физелер шторьх»[100] — наблюдатель, явившийся из мира живых, чтобы доложить о царстве мертвых.

Женщины смотрели друг на друга как чужие. Белокурые волосы Евы выгорели с одной стороны, оголив выжженную кожу, а другая сторона головы была перепачкана кровью из открытой раны. Лица обеих женщин почернели; из-под лохмотьев, в которые превратились их шарфы, виднелись багровые ожоги и раны от горящих осколков; глаза налились кровью от дыма. Почувствовав, что к горлу подступил рвотный позыв, Мими схватила подругу за руку. Клубы дыма проплывали над береговой стеной, временами скрывая оловянные воды реки и отгораживая их островок страдания зловещим туманом, отливавшим жутковатым багрянцем заката. Из-за боли в ноге Мими не замечала ни рассыпанных по лицу ожогов, ни вздувшихся на ступнях волдырей. Она вспомнила импровизированную лестницу, по которой взбиралась к спасительной воде бака, и подняла юбку, чтобы осмотреть повреждение. Шерстяной чулок был разодран, а из рваного края рассеченной кожи и плоти сочилась и тут же сворачивалась кровь. Ступни обгорели, но их спасли ботинки, которые сослужили ей хорошую службу на пути из Бреслау. «Прошли лед и пламя», — с горечью подумала она.

— Можешь идти?

Вместо ответа Мими схватилась за плечо подруги и поднялась. Ступни пронизывала боль, но она могла стоять без посторонней помощи. Мими бросила взгляд на часы. Десять. Солнце уже как минимум два часа светило над этими жуткими сумерками. Подруги стали пробираться мимо человеческих обломков — спавших, устремивших перед собой ничего не видящие взгляды или тихо причитавших от шока, — к лестнице в береговой стене. Каждую ступеньку занимали тела; некоторые не реагировали даже тогда, когда женщины нечаянно наступали на обгоревшую руку или спотыкались о согнутую спину.

Достигнув вершины стены, они оглядели то, что осталось от Дрездена к рассвету. Из века в век жители одного из самых красивых городов Европы проводили много приятных часов у реки, услаждая свой эстетический вкус плавным изгибом Эльбы и знаменитыми барОчными очертаниями дворцов, церквей и театров. Теперь осталась только Фрауэнкирхе, купол которой, подсвеченный пожарами Альтштадта[101], с трудом можно было разглядеть в клубах дыма. Исчез Цвингер, дворец утонченного и любвеобильного Августа Сильного[102], поглощенный пожарами, которые теперь уже отгорели, оставив после себя лишь безобразные силуэты обвалившихся окон, похожие на перевернутые вырванные зубы. Кое-где уцелевшие стены покачивались под невозможными углами; одна из них рухнула прямо на глазах у Мими и Евы, дополнив лавиной пыли и без того густой дым. На открытом пятачке, окружавшем одну из статуй, лежало два тела, частично затопленных асфальтом, который теперь затвердел и стиснул пленников неумолимой хваткой.

Обе женщины молчали: для слов не оставалось места. Повинуясь инстинкту, они зашагали, или, скорее, заковыляли, в направлении вокзала, к квартире Евы. Атавистическая потребность в доме перевешивала тот факт, что у них не было никаких шансов найти его на прежнем месте. Как бывает в непосредственной близости от гейзера, мощные дозы аккумулированного тепла вытекали из-под земли, мучая уже прожаренные ступни, а когда женщины приблизились к тлеющим зданиям, к этому прибавилось излучаемое тепло, от которого от их влажной одежды стал подниматься пар. Все ориентиры исчезли, дома стояли опустошенные и без крыш, а деревья разлетелись в щепки или рухнули. Одиночные тела, исковерканные всевозможными деформациями, лежали в обугленном оцепенении. Фонтан в виде мраморных дельфинов и беззаботных херувимов, протягивающих кувшины, из которых обычно били струи кристально-чистой воды, возвышался теперь над горой трупов, переплетенных в оргии смерти, совокупленных в последней отчаянной тяге к бальзаму воды, спасению от ожогов.

Когда открытые пространства сменились улицами, взору предстал истинный масштаб разрушений. В том, что осталось от стен, гнездились пожары, которые упрямо не желали гаснуть, но теперь ограничивались тем, что пожирали основания перекрытий или фрагменты древесины в грудах кирпича и камней, так хаотично засыпавших все улицы, что по ним невозможно было проехать никаким транспортом или даже лошадью.

Женщины продолжали пробираться через выжженные дебри и чудом избежали гибели, когда за ними обрушился дом и их накрыло одеялом пыли, под которым они несколько минут безудержно кашляли. Когда пыльное облако рассеялось, подруги заметили, что груда обломков, на которой они остановились, шевелится. Подросток в форме гитлерюгенда[103] с таким же почерневшим лицом, как у них, выдирал камни у основания и отбрасывал в сторону куски строительного раствора. Встретить что-то живое посреди этой пустыни казалось маленьким чудом. Мальчик вздрогнул, когда Мими коснулась его спины. Его красные глаза расширились от страха, и он стал пятиться от женщин.

— Что ты делаешь? — ласково спросила Мими.

Он показал на свои уши и замотал головой.

— Ничего не слышу, fraülein. Извините. Мои родители… и сестра… Они в подвале. Есть вход через угольный люк. — Его плечи опустились от внезапного истощения. — Он где-то здесь. — Окровавленная рука обвела клочок заваленной камнями земли, который ничем не отличался от соседних гор обломков. — Где-то здесь.

Подросток снова наклонился и продолжил вытаскивать камни ободранными пальцами.

Женщины переглянулись и, ничего не говоря, опустились на колени рядом с ним, взявшись за соседние обломки. Их общее дыхание вырывалось всхлипами и покашливаниями, человеческими звуками, с которыми состязались периодические потрескивания лопавшихся от жара камней и приглушенный рев обрушивающейся вокруг них кирпичной кладки. Подруги работали до тех пор, пока не ободрали руки до крови и черные капли пота не залили им глаза.

— Вот он! Вот! — сдавленно вскрикнул мальчик, падая на колени, чтобы удобнее было откапывать отверстие, которое теперь просматривалось между камнями.

Они увидели дерево, возможно, крышку люка, и удвоили усилия, чтобы очистить его по всей площади и открыть. Сыпучий мусор скатывался обратно, приводя их в отчаяние, но в конце концов им удалось схватиться за металлическую ручку через моток тряпок и поднять люк. Они отпрянули от жара, который вырвался из подвала, как из духовки, и, сделав пару нетвердых шагов, отошли от черной дыры. Едва оправившись, подросток снова рванулся к люку, но Ева схватила его и оттащила прочь. Сначала они боролись, но ребенок есть ребенок, и через несколько секунд он обмяк в руках женщины.

— Подожди. Стой. Там слишком жарко, — пыталась объяснить Ева сквозь приступ кашля, но потом поняла, что в таком оглушенном состоянии мальчик ее не слышит, и стала раскачивать его в объятиях, отчего он как будто успокоился.

Почувствовав, что он расслабился, Ева отпустила его. Мальчик взобрался по мусору к своей сумке и достал из нее керосиновый фонарь; его искромсанные пальцы дрожали, когда подкручивали фитиль, но пламя разгорелось, осветив угольный бункер и металлическую лестницу. Черная дыра по-прежнему дышала жаром, но теперь это был скорее жар сауны, а не печи. Это было терпимо. На грани терпимого. Мальчик держал фонарь, пока Ева спускалась по лестнице. Потом он отдал фонарь ей и спустился сам. Мими полезла следом и увидела, что они стоят на куче угля и смотрят на дверь, ведущую в подвал. Мальчик осторожно толкнул ее. Темнота заползла им за спины, когда фонарь скрылся в соседней комнате и новая порция печеного воздуха вихрем понеслась к открытому люку.

Их глазам предстала домашняя сцена. На брезентовом стуле сидел мужчина в форме начальника станции. На раскладушке полусидя-полулежа расположилась женщина, державшая на коленях голову девушки. Они могли бы казаться спящими, если бы не розовато-коричневый цвет их кожи. Запеченной кожи. Подойдя к матери, мальчик выставил перед собой руку, точно слепой. Он коснулся ее лица и отпрянул, ошеломленно глядя на свои пальцы. Он вопросительно посмотрел на Еву. Та осторожно последовала его примеру, но отдернула руку от раскаленного трупа, едва успела его коснуться. Ева взяла мальчика за руку и повела назад, в относительную прохладу угольного бункера, где они опустились на корточки в слабом свете фантомного дня. Женщины видели, как по черным щекам мальчика потекли слезы.

— Угарный газ, — сказала ему Ева.

Он поднял на нее непонимающий взгляд. Она показала на свой рот и тяжело задышала, закашлялась, потом изобразила, что засыпает.

— Без боли, — добавила она, четко выговаривая каждую букву. — Они как будто уснули.

Мальчик ничем не показал, что понял ее, но слезы у него полились еще сильнее. Ева опять взяла его за руку и указала вверх. Жара становилась невыносимой. Они выбрались наружу и поползли по груде мусора, которая пластами осыпалась в дыру, непрерывно изрыгавшую раскаленный воздух и запах печеного мяса. Измученные жаждой и обессиленные, они сели посреди каменных курганов, испускавших дым и рокотавших под ними; пыль и пот забивали им глаза. Мальчик смотрел на руины, позволяя грязным ручейкам сбегать по щекам.

В свои права незаметно вступил новый звук. Ни одна из подруг не могла бы точно сказать, в какой момент впервые услышала его. Он начался с фоновой вибрации, которая скорее ощущалась, чем воспринималась на слух, с мелкой дрожи, которая в летнюю ночь могла означать грозу. К вибрации очень скоро добавился звук, и ужасное дежавю заставило всех троих недоуменно переглянуться. Сирены не выли — но в этом и не было нужды. Общее затравленное отчаяние озвучила Ева:

— Боже мой, еще один рейд! Еще один! Что они пытаются с нами сделать? Ублюдки!

Вокруг них опять загорелись красные вспышки; на этот раз их резкое сияние заглушалось дымом, но когда они приближались к земле, света все равно хватало, чтобы отбрасывать густые тени. Рокот стоял теперь повсюду. Он расшатывал разоренную землю у них под ногами, плотнее сбивал обломки, разжигал с новой силой маленькие костры и валил стены, которым до сих пор удавалось стоять вертикально. Подруги и мальчик стали оглядываться по сторонам, отчаянно выискивая убежище. Призывно зияла черная дыра, которую они только что покинули. Они медлили: воспоминания о жаре, хищной тьме и запахе печеного мяса сдерживали их, и покрасневшие глаза высматривали альтернативу. Только когда первые удары опять сотрясли землю, они оставили тщетные поиски и поспешили к манящей черноте.

Втроем они спрятались на куче угля под открытым люком, и взрывы начали надвигаться на них знакомым сокрушительным шагом. Ударные волны перетекали одна в другую, пока не стало казаться, что следующая обязательно раздавит их смертоносным каблуком. Одна из бомб разорвалась так близко, что их швырнуло о стену и осыпало обломками не только сверху, но даже снизу — углем, который рикошетил от стен и частично погребал их под собой. Им же оставалось только свернуться клубком и зажимать ладонями уши, которые отказывались им служить. Пыль и дым терзали легкие. Тьма накрыла их саваном.

Взрывы прекратились, но земля продолжала дрожать. Грохот падающих стен и движение сыпучих обломков заставляли Мими зажимать лицо шарфом, привалившись к металлической лестнице в потенциальной братской могиле. В спину ей барабанил град из кирпича и цемента. Когда тряска прекратилась, Мими подняла голову, и ее взору предстал кромешный мрак. Вихри дыма и пыли забивали ей глаза и нос, скребли и без того измученные легкие. Пробираясь на ощупь и пытаясь хоть на короткие болезненные мгновения разлеплять веки, Мими нашла мальчика, который стоял на коленях и, согнувшись пополам, откашливался до рвоты. Но Евы нигде не было. Мими нащупала руку, потом плечо, а потом врезалась костяшками пальцев в гору обломков, которая, как ей пришлось осознать, покрывала голову ее подруги. Мими пронзительным воплем позвала мальчика на помощь, и их сбитые руки снова принялись раскапывать завал. Расчистив каменную насыпь, они перевернули Еву, и при свете сереющих пыльных вихрей Мими принялась отыскивать признаки жизни. Собственный пульс заглушал все остальное, а вибрация земли и глухота не оставляли шансов прослушать дыхание. В отчаянии, в перерывах между приступами кашля, грозившими разорвать ее легкие на части, Мими стала вдувать воздух в обмякшие губы, но те никак не хотели отвечать. Она бранилась и колотила безжизненное тело в ярости бессильного горя. В конце концов Мими сдалась и в изнеможении сползла по стене угольного бункера, но тут Ева зашевелилась. Она заморгала, а потом тоже начала кашлять, свернувшись в плюющийся комок. Когда приступ прошел, она подползла к Мими и мальчику и упала им на руки, тяжело дыша и вытирая с глаз кровь, которая текла из новой раны на голове.

Когда они наконец одолели подъем по лестнице и побрели по руинам, нанизанным на макаронины проводки, пыли в воздухе стало меньше, а дым по большей части рассеялся. Фосфорные зажигательные снаряды, призванные гнездиться на чердаках зданий, крыши которых срывало фугасными бомбами, в изобилии пылали среди уже разрушенных домов. Оголенная новыми ударами древесина горела и дымилась отдельными кострами. Спотыкаясь об осколки тотального разрушения, оглушенные какофонией, женщины и мальчик молча пробирались по улицам, которые и улицами-то вряд ли можно было назвать. Они видели цистерны, раковины, погнутые трубы, разбитое пианино, металлические остовы кроватей и почерневшие тела. Жажда нещадно мучила их, и они снова пошли к реке, то и дело останавливаясь и сворачиваясь в беспомощные комки, когда клубы дыма обволакивали их, вызывая страшные приступы кашля.

Подруги и мальчик опять спустились по лестнице на грязный берег, но не в то место, где прятались ночью, а ниже по течению. Бросившись на мелководье, они черпали воду ладонями и жадно пили, а потом упали между берегом и рекой, погрузив обожженные ступни в прохладные волны. Рядом, зацепившись за ветку дерева, прибилось два трупа. На одном из них, женском, юбка задралась до самой шеи, удвоив унижение смерти. Мальчик и женщины лежали на берегу, пока февральская прохлада не добралась до них и они не задрожали то ли от шока, то ли от холода. Стуча зубами и кашляя, они стали совещаться. Мальчик показал на северо-запад, в сторону возвышенности на противоположном берегу.

— Там живет мой дедушка. Мы с родителями и сестрой… — он запнулся, — …договаривались встретиться там, если бомбежка застанет нас порознь. Пойдете со мной?

Со второй попытки женщины поняли, о чем он говорит, и закивали в знак согласия. Когда Мими стала неуверенно подниматься на ноги, незажившая рана напомнила о себе жгучей болью. Втроем они присоединились к людям, бредущим прочь от погребального костра. Никто не разговаривал. Один мужчина шел по пояс голым, а на спине у него, точно вареный омар, болтался огромный волдырь. Женщина вела за собой девочку, другая рука которой висела безжизненным месивом переломов и порванных тканей. Какой-то ребенок прижимал к груди крошечную собачку: лишенную шерсти, розовую от ожогов, мертвую. Только всхлипывания время от времени нарушали тишину. Они перебрались по мосту на сторону Нойштадта[104] и пошли вдоль реки, с каждым шагом возвращаясь в мир вертикальных зданий. Ни Мими, ни Ева не помнили, долго ли они ковыляли к своему убежищу. Как их встретил добрый дедушка и как он воспринял известие о смерти дочери и внучки, стерло из памяти изнеможение, подкосившее их на двое суток.

* * *

Мими проснулась днем. Нога болела. Женщина приподняла одеяло, увидела, что рана чисто перевязана, и опять уронила голову на подушку, пытаясь совладать с воспаленным дыханием. Едва она успела окинуть взглядом аккуратную спаленку и простыни, которые когда-то были белым, а теперь были перепачканы грязью и сажей, как на нее нахлынул поток воспоминаний. Мими ощупала лицо, испещренное ранами от горящих осколков, каждая из которых саднила болью. Сев на постели, женщина стала разминать ноги и одновременно рассматривала себя в настенном зеркале. Волосы местами выгорели до самой кожи; глаза были красными, а лицо как будто вымазали камуфляжной краской.

Окно выходило на старый город. Он дымился, но теперь уже не клубами, как во время гротескного огненного шабаша, а струйками, которые поднимались над тлеющими руинами и стелились пеленой, словно туман над осенней долиной.

Выйдя в маленькую гостиную, Мими нашла там мальчика и его деда. Они сидели за столом, друг напротив друга, в полной тишине. Об их горе свидетельствовали только мокрые пятна на кружевной скатерти. Мальчик был чистым, вместо формы на нем был костюм, правда, великоватый, явно с чужого плеча. Ладони у него были перевязаны, а лицо, как и у Мими, покрывали багровые волдыри. При взгляде на его деда Мими в первую очередь отметила вильгельмовские усы и опухшие глаза — только у него они покраснели не от дыма, а от слез.

Старик неделю ухаживал за ними, перевязывал раны и смачивал антисептиками ожоги. Иногда он уезжал на велосипеде и возвращался с черным хлебом и ведерком супа, добытыми в каком-нибудь пункте продовольственной помощи. Одежда его покойной жены перекочевала к Мими и Еве; по ночам они слышали, как он соскабливает копоть и латает дыры на их вещах.

Понадобилось два дня и дождь, чтобы над старым городом рассеялась дымовая завеса. Когда это случилось, обрушилось последнее строение, по которому можно было узнать Дрезден — Фрауэнкирхе. Грохот эхом разнесся по долине, и на том месте, где она простояла более двух сотен лет, остался только оседающий столб пыли. То, что раньше было площадями, садами и парками, стало раздольем для новых костров, наполнявших воздух запахом жареного мяса. Возвращаясь из города, старик дрожащим голосом рассказывал о тлеющих грудах тел и о том, как прочесывают подвалы в поисках трупов. Иногда добраться до подземелий было невозможно и разлагающиеся семейные группки сжигали огнеметами прямо в убежищах, где те задохнулись или спеклись заживо.

А еще он снабжал своих гостей новостями с фронта. Ночью горизонт вспыхивал неестественными огнями. Слухи поползли самые противоречивые. Больше всего доверяли рассказам раненых солдат, транзитом проезжавших через то, что осталось от города. Восточная Пруссия, бОльшая часть Силезии и почти вся Померания пали, а население со всех ног бежало на запад или терпело зверства, которых не видели со времен Чингисхана. Ходило чересчур много историй об изнасилованиях и убийствах без разбора, чересчур много было связных рассказов очевидцев, чтобы отмахиваться от них как от пропаганды. Последние крупицы ответственности до сих пор не давали Мими покоя, заставляя ее вновь и вновь возвращаться мыслями к Реммерам, которые в ночь бомбежки находились в лагере у вокзала. По всей вероятности, они погибли — либо сгорели где-то рядом с водным баком, который спас подруг, либо навеки полегли в подземельях Хауптбанхофа под ногами истеричной толпы.

Ева придерживалась прагматичной и циничной точки зрения.

— Судя по тому, что ты мне рассказывала, если они живы, то вряд ли думают о тебе. А если умерли… — Она окинула взглядом город, зловонно чадивший погребальными кострами. — Нам нужно идти. Сама знаешь. Перестань изображать хозяйку особняка. С этим покончено. Нам нужно подобраться как можно ближе к американцам; прочь отсюда, каким угодно способом и как можно скорее.

Хозяин дома, герр Ферцен, посмотрел на остатки города, в котором он родился и прожил всю жизнь.

— Мы тоже пойдем. Нас тут больше ничто не держит. Для меня, быть может, здесь что-то и осталось. А для Томаса, — он кивнул в сторону мальчика, который последние несколько дней сидел в углу и ни с кем не разговаривал, — ничего. Поезда снова пошли на запад.

Мими уступила этой логике, и на следующий день, под холодным дождем, герр Ферцен запер парадную дверь, аккуратно положил ключ под цветочный горшок и покинул свой дом. Их целью был Нюрнберг: город располагался достаточно далеко на западе, на американской линии наступления, и там жила сестра Евы. На станции, стихийно возникшей на северном берегу Эльбы, они часами выстаивали в очереди вместе с другими, пережившими рейд, а также беженцами из Силезии и Саксонии и ранеными солдатами, которые возвращались с фронта.

Вагоны были забиты до отказа, поэтому они протолкались на viehwagen — грузовую платформу для скота, — где обивкой служила солома, а уборной — пустая бочка из-под бензина. Рядом ехала женщина, за которой бережно ухаживал сын — мальчик не старше десяти лет. Он гладил мать по спине, когда в часы бодрствования она тихо причитала, прижимая к груди небольшой чемоданчик; нужду она справляла без всякого стеснения, даже не выпуская из рук поклажи. Затихала женщина только когда спала — хотя, когда ей снились кошмары, она будила воплями весь вагон. По другую сторону от подруг сидела девушка. У нее был красивый профиль, но вторую часть ее лица затягивала повязка, скрывавшая от глаз жуткий ожог. Девушка почти все время стонала от боли.

К концу первого дня солома отсырела: прогнившие доски крыши сочились дождевой водой, несмотря на все усилия законопатить дыры соломой и тряпками. Пищи и воды не хватало. На полустанках в вагоны подавали ведерца супа, черствый хлеб и grutze[105], а тошнотворную бочку из-под бензина выплескивали через открытую дверь во время бесконечных простоев на запасных путях, пока состав пережидал воздушный налет или ремонт путей впереди.

Сквозь щели в дощатых стенах они ловили обрывки проплывавших мимо зимних пейзажей. Аккуратные, процветающие фермы и церкви в стиле рококо, проступавшие сквозь пелену мокрого снега, ничем не напоминали о войне. Когда, начиная с Хемница, стали проезжать разрушенные города, в вагоне повисло молчание. Концентрические кольца промышленных зон нельзя было отличить от исторических центров. Все слилось в континуум не поддающихся описанию обломков — сплющенных, безглазых руин. Местами встречалось что-то уцелевшее, чудом оставшееся нетронутым — какой-нибудь дымоход или церковь.

Байройт проезжали ночью. Поезд несколько минут постоял среди руин вокзала, на котором Винифред Вагнер[106] так часто встречала Гитлера во время его ежегодных паломничеств на фестиваль[107]. Единственный фонарь освещал огромного орла, венчавшего разбитую свастику, у которой осталось только три «руки». Одно крыло обвисло и раскачивалось на ветру, гулявшему по усыпанной обломками платформе. В вагон сочился знакомый резкий запах жженого дерева и гниения.

Тот же запах подсказал им, что они в Нюрнберге. Они оказались там через восемь дней после того, как покинули Дрезден, хотя в более спокойное время это путешествие заняло бы такое же количество часов. В полдень полицейские маршем прошагали по платформе, тарабаня дубинками по дверям вагонов. Женщина с чемоданом как будто не слышала их властных требований покинуть поезд. Она стояла в дверях одна, а сын протягивал к ней руки и звал к себе, на платформу. Мими подошла помочь, присоединив ласковые просьбы к мольбам мальчика. Но женщина по-прежнему стояла в дверях. Двое мужчин в форме встали рядом с ней и отрывистыми криками приказали ей сойти. Женщина осталась на месте. Без дальнейших церемоний полицейские запрыгнули в вагон и потащили ее вниз, заставив отпустить ручку чемодана. Тот упал на землю, и из распахнутых створок на платформу высыпалось нижнее белье и разлагающийся труп младенца в пеленках. Вопли женщины и маленькие ручки ее сына, тянувшего за подол в надежде освободить маму от жестокого эскорта, повергли всех в угнетенное молчание.

Начиная с вокзальной лестницы, они видели вокруг одно только разорение: улицы не были засыпаны обломками, но и целых домов почти не осталось; часы на том, что раньше было общественным зданием, вывернули внутренности на торчавшие клыком руины башни.

Несмотря на полуденный час, повсюду царила зловещая тишина. Весеннее солнце лишь усиливало дурное предчувствие, лишний раз подчеркивая отсутствие цвета — город затянула сплошная пепельная серость. Не пели птицы, слышалось только карканье одинокой вороны, водившей клювом в трещине окна, которое давно уже лишилось стекол.

Из подземного убежища появилась женщина. Она пересекла то, что когда-то было улицей, и снова скрылась в норе под обломками. Мими со спутниками растерянно выискивали хоть какие-то ориентиры: шпиль церкви, еще стоявшей в отдалении; указатели, которыми теперь служили крашеные доски, а не металлические пластины; фасад, который до сих пор делал вид, будто украшает лучший универмаг в Нюрнберге, хотя на самом деле за ним чернела обугленная брешь.

Дом, в котором жила сестра Евы, находился в двух километрах от вокзала. Когда-то это был солидный городской особняк, семейное гнездо преуспевающего юриста, отгороженное от соседей платанами, затенявшими мостовую. Теперь от него осталась одна боковая стена. С того, что было вторым этажом, свисала на трубах ванна. Деревья стояли обугленными скелетами без надежды возродиться весной.

Когда путники приблизились, сестра Евы Ирма развешивала одежду на самодельной бельевой веревке. Мими помнилось, что перед войной она, как и Ева, была цветущей молодой женщиной — но теперь сделалась такой же бледной и неопрятной, как тряпки, которые она пыталась высушить. Сестры обняли друг друга, заливаясь слезами. Когда Ева начала представлять своих спутников, Мими заметила беспокойство в лице Ирмы. Она читала мысли женщины: нужно кормить детей, талонов на продовольствие нет, дома тоже, ей нечего предложить. Не зная, как вести себя дальше, они продолжали стоять посреди улицы. Ева взяла сестру под руку и отвела в сторонку. Когда они возвращались, Мими заметила, что Ирма утирает слезу. Она кивнула в сторону боковой двери, ведущей в подвал.

В липком от сырости полумраке их встретили две девочки пяти и семи лет. Белокурые, как и мать, они чесали головы, в которых расплодились вши, и предплечья, обезображенные язвами импетиго. Свет проникал через окно, наполовину уходившее под землю и чудом сохранившее стекла. Кроме того, лучи лились в дверь, которую, как стало понятно, оставили открытой впервые за много месяцев, позволив солнцу и свежему воздуху прорваться в заплесневелый, затхлый подвал. Примитивное подобие дренажного колодца в углу собирало влагу со стен. Рядом с ним умывались две крысы. В другом углу стояло две пары металлических коек, а в смежной комнате Мими разглядела столбик медной кровати.

— Девочки могут спать со мной в кровати, а вам достанутся койки.

Ирма в изнеможении приложила ко лбу тыльную сторону ладони.

— Грязное, зловонное, гадкое место. Простите. Это все, что нам осталось. Туалета нет, мы пользуемся воронкой от бомбы в глубине сада. Воды тоже нет. Мы ходим за ней к гидранту в конце улицы. — Она покачала головой. — Давайте присядем снаружи, на солнце.

Ядовитая атмосфера подвала нагоняла на всех уныние. Они с удовольствием перебрались на то, что было лестницей к парадной двери, и сели, оглядывая руины. Иногда кто-нибудь появлялся словно из ниоткуда, из преисподней, а потом исчезал в другом подземном укрытии. Повсюду были крысы. Они грелись на солнце, как люди, рыскали в поисках пищи, водили носами и даже спаривались: в конце концов, была весна. В теплом воздухе стоял запах разложения. А еще были мухи — зеленые и такие крупные, каких ни Мими, ни остальным не приходилось видеть раньше. Никто не сказал этого вслух, но у всех мелькнула мысль, что они сидят посреди некрополя. Под руинами гнили бесчисленные трупы — пожива для крыс. Весеннее тепло, казавшееся благословением, было также и проклятьем, ибо воскрешало мертвых в обличии зловонных миазмов, облепленных мухами.

Трех ночей сырого гостеприимства хватило с головой. Кашель, крысиная возня, капающий с потолка конденсат и постоянно чешущиеся дети заставили гостей собраться на тайный совет. У них были другие варианты: родители Мими жили в Баден-Бадене, у герра Ферцена был брат в Мюнхене. Даже если бы им хватало еды (а ее не хватало), ни у кого больше не было сил наблюдать эту кладбищенскую деградацию.

Солнце все еще светило, когда они прощались на том, что осталось от вокзала. Сестры долго и крепко обнимались. Герр Ферцен и его внук сдержанно раскланялись с женщинами; герр Ферцен вручил Мими записку, но все понимали, что положенный по этикету обмен адресами для бездомных беженцев является абсурдом. Мими заметила, что Томас не может унять дрожи. Она тихонько обняла мальчика и ощутила его горячее дыхание и слезы.

Вагон для скота, в который они сели, мало чем отличался от предыдущего — та же вонючая бочка из-под бензина и пропитанная влагой солома. Пассажиры являли собой миниатюрный слепок Великого Рейха, который теперь сдувался, как пробитое колесо. Вместе с немцами и выходцами из судетской Богемии и Силезии ехали литовцы и поляки, спасавшиеся бегством от своих так называемых освободителей. Несмотря на голод и жажду, никто не жаловался: все были благодарны уже за то, что их везут на запад и дают хоть какую-то крышу над головой. Стоны и крики доносились из передних вагонов, где раненые солдаты без пенициллина и обезболивающих сходили с ума от гангрены. Мими и Ева начали терять счет дням: бесконечные простои на боковых путях без всякого объяснения причин; все меньше и меньше еды — картофель, репа в жидкой кашице и настолько грубый хлеб, что дробинки грязи в нем, похоже, превосходили числом крупинки муки; вши, которых они выискивали друг у друга, как павианы; вода из таких источников, что к бочке из-под бензина выстраивались очереди страдальцев или двое помогали третьему вывешиваться из дверей движущегося вагона.

Наконец дорожная тряска прекратилась почти на день. Состав задержали где-то под Мюнхеном — больше они ничего не знали. Впереди раздавался грохот артиллерийской канонады. Американцы. Куда идти? Инерция удерживала беженцев на месте. Прильнув к вентиляционным отверстиям и столпившись у дверей вагона, они наблюдали за тем, как буровят землю проезжающие мимо джипы и «шерманы»[108], казавшиеся игрушечными по сравнению с привычными «панцерами». Солдаты не обращали на немцев внимания, пристально осматривая дорогу впереди. Треск. Водитель джипа вскрикивает и хватается за шею. Поднимается дуло танка. Вслед за грохотом пушки почти мгновенно рушится водонапорная башня, выплескивая на землю воду и сбрасывая фигурку снайпера в серой камуфляжной форме.

Мими с любопытством следила за американцами. Она видела, как они расслабились, когда поняли, что снайпер был один. Они оказались крупнее, чем она ожидала, — не толстые, но с огромными задами. Форму они носили небрежно: ремешки касок хлопали на ветру, а патронташи болтались на плечах, словно ленты. Их челюсти постоянно месили жвачку. Сигаретный дым сочился из ртов, распространяя экзотический запах незнакомого виргинского табака. На поезд и его жалкий груз американцы посматривали с ограниченным интересом, как на что-то привычное. Мими понимала, что это люди, которые выжили, и теперь, как все прекрасно знали, вышли на финишную прямую. Время героев закончилось. Теперь думали только о выживании. Американцы как будто не замечали сотен голодных глаз, следивших за ними, когда они обменивались шоколадными конфетами и грязными пальцами черпали из банок консервы, перекидываясь добродушными шутками, но продолжая настороженно оглядываться по сторонам.

Один американец поймал взгляд Мими. Он стоял, навалившись на джип, и скользил по ней непривычным взглядом — взглядом, в котором не было ни жалости, ни сексуального интереса. Мими поняла, что в таком немытом и голодном состоянии она для него не более чем объект для любопытства; теоретически тоже человек, но отгороженный от его мира пропастью лишений.

По радио прозвучал приказ, и солдаты двинулись дальше, оставив беженцев прозябать в неизвестности. Маловысотные самолеты стали парами чертить над сортировочной станцией зигзаги, вдали затрещало стрелковое оружие. К составу подъехал джип. За рулем сидел солдат, а пассажир — железнодорожный чиновник в форме — вышел из машины, чтобы поговорить с машинистом.

Состав дал задний ход, и вагоны, подернувшись паровозным дымом, попятились вдоль укрепленной ограды из колючей проволоки. К угольному чаду примешивался знакомый запах смерти. Сквозь пелену пара и дыма проступил курган из тряпок и тел, доходивший до середины ограды: бритые головы, ноги с распухшими суставами и ссохшимися бедрами, грудные клетки с торчащими ребрами и ягодицы с обвислой кожей. На некоторых были полосатые пижамы; остальные были обнажены. Один мужчина (или это была женщина?), казалось, смотрел прямо на них, запрокинув голову, широко открыв глаза и рот в гримасе ужаса. Всепроникающая, почти осязаемая вонь заставляла выворачиваться пустые желудки. Параллельно поезду за проволокой тянулось еще три кургана, один из которых тоже доходил до середины заграждения.

Появились еще два джипа. Эти солдаты уже не смотрели на них с равнодушием предыдущих. Офицер — крепко сложенный хромой мужчина с короткой стрижкой — выпрыгнул из машины и заорал в открытые двери вагонов на ломаном немецком. Его голос сочился ненавистью и злобой. Мими и Ева разобрали грязную ругань в адрес Гитлера и немцев. Офицер произносил такую тираду перед каждым вагоном, и с такой же яростью и отвращением ему вторили другие — мальчишки из американских захолустий, узнавшие теперь, против чего воевали. Мими услышала, как один из них говорил по-немецки, и, когда он проходил мимо подножки вагона, подняла руку, чтобы привлечь его внимание. Под прицелом его карабина Мими спросила, где они находятся. Солдат смерил ее взглядом.

— Дахау[109], — ответил он и плюнул ей на руку.

16

Баден-Баден, Западная Германия. Май 1945 года

Загудел приемник, и в комнату с треском ворвались торжественные звуки траурного марша.

Мужчина с худым лицом и жидкими усиками над верхней губой сидел в кресле, выпрямившись и уставившись на сетку динамика. Главной чертой мужчины была опрятность, доминировавшая во всем: от накрахмаленного воротничка и черного галстука-бабочки до двухцветных туфель, привыкших к заботе и уходу. Его редкие седые волосы были коротко подстрижены по бокам и разделены пробором посередине, что добавляло мальчишеских красок в портрет, которому они были совершенно чужды: перед нами явно был человек солидной, уважаемой профессии, требовавшей порядка и четкого разделения на «хорошо» и «плохо». Его лицо ничего не выражало — только челюсти двигались и примерно раз в тридцать секунд сжимались губы. Он не замечал этого мимического бунта.

Его жену лепили из другого теста. Темноглазая и темноволосая, без седины в тугом узле локонов, она вся состояла из плавных, округлых линий — но то была не пышность сытого мирного времени, скорее, какая-то пустотелость. Возможно, свою роль сыграло горе. Оно и сейчас не отступало, заставляя женщину подносить ко рту платок. Когда-то в ней жила красота, но теперь она погибла в мешках под глазами и пустых складках плоти. И только ее врожденная теплота еще боролась за жизнь в суровом климате.

Мими сидела в бархатном кресле, уронив голову на белую кружевную салфетку. Ее руки лежали на коленях, ноги были скрещены. Одну ногу стягивала повязка. На лице были бело-розовые рубцы от ожогов. Мими знала точное место каждого предмета в комнате: даже если бы она вернулась ослепшей, то смогла бы уверенно добраться до любого из них. Комнату наполняли дерево, бархат, кожа; преобладал коричневый цвет. Было чисто до стерильности; пахло политурой — и все оставалось таким же, как в зажиточные времена довоенной империи. Это был музей, даже храм тем дням, когда царила уверенная во всем haute bourgeois[110]. Книги сюда не допускались.

Мими смотрела в окно. Усики глицинии стучали по стеклу, гонимые весенним ливнем, который уже кое-где прорезали острые иглы солнца. Когда-то это был ее дом. Сейчас он давал ей защиту: убежище для того, кто устал быть беженцем. Но цена была высока. Мими задыхалась в этом доме. Она наблюдала за родителями, и ей казалось, что она видит их впервые — без розовых очков детства, глазами взрослого человека. Мими замечала взаимозависимость холода и тепла. Она видела любовь к порядку, достигнутому ценой справедливости. Она видела скорбь по утраченному благополучию юных лет и по сыну. Она видела растерянность и страх перед неизвестностью; хорошо спрятанную вину; неумелые проявления любви. Она видела их ранимость и проникалась теплотой понимания, а не повелительным зовом дочернего долга.

Музыка прекратилась. Послышалось шипение помех, а затем голос диктора произнес:

— Фюрер.

Зашелестела бумага. Сколько раз они сидели вот так в ожидании металлических австрийских модуляций чародея? Мими помнила, как захватывал этот голос, какие картины он рисовал и какое у всех возникало чувство причастности.

— Гросс-адмирал Дениц.

— Соотечественники!.. — По голосу угадывался военный, с севера. — Сегодня передо мной стоит трудная задача… — Он откашлялся. — Сегодня я подписал акт о капитуляции всех немецких войск на море, на земле и в воздухе. Приказы разосланы всем…

Пока подробности чеканились отрывистыми, рублеными предложениями, Мими наблюдала за родителями. Отец моргал, но не выказывал эмоций. Мать косилась на приемник, как на дурного вестника, зажимая рот платком. Возникла пауза. Помехи. Следующие слова утонули в треске:

— …Мужество и стойкость. Теперь мы в руках победителей. Пусть они проявят великодушие. Да здравствует Германия!

По микрофону постучали рукой. Заиграла музыка.

Последние такты затихли, а родители все продолжали смотреть на приемник. Мать всхлипнула. Отец поднялся на ноги. Слегка покачнувшись, он повернул колесико. Наступила тишина, которую нарушали только удары цветов по стеклу и шум дождя.

— Дважды. — У него сорвался голос. — Дважды за одну жизнь.

Отец сел и отвернулся.

Мими никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Она почувствовала, как в ней просыпается гнев; гнев из-за его жалости к себе. Когда она заговорила, это ощущалось в ее тоне.

— Слава Богу, все кончилось. Давно пора.

Отец выпрямил спину, но не повернулся к ней.

— Один раз может быть… Но дважды… Мы этого не заслуживаем. После всех наших жертв!

Мими встала. Она хотела дать отцу время на то, чтобы успокоить гордость и осушить слезы, а себе — на то, чтобы подавить обжигавшую душу ярость. Мими подошла к окну и остановилась в резких лучах внезапно прорвавшегося солнца. В ее голосе все еще звучал гнев.

— После всех наших жертв?

— О чем ты?

— Ты знаешь, о чем я, папа.

— Перестаньте. Пожалуйста.

Мими повернулась к матери, которая с мольбой протягивала к ней руки. Она в нерешительности кусала губы, а потом покачала головой.

— Нет, мама, не перестану. Нет. Как папа может говорить, что мы заслуживаем чего-то, кроме того, что произошло?

— Это война!

— И кто ее начал?

Отец и дочь уставились друг на друга. Оба повысили голос: это было нечто новое и шокирующее. Оба отвели глаза.

Отец ответил:

— Если тебе угрожают, ты имеешь право на самозащиту.

Мими покачала головой.

— Папа, кто на кого напал? На нас напала Польша? Или Франция? Или Англия? Или Греция? Или Россия?

— Коминтерн сделал бы это: большевики не скрывали стремления к мировому господству. И теперь они, похоже, его добились.

Мими посмотрела на него и снова с недоумением покачала головой.

— Ты же юрист, папа. Если бы ты услышал такие аргументы в суде, то порвал бы их в клочья. Мы у них в руках, потому что напали на них… и проиграли.

— Если бы мы не объявили войну Америке…

— Да, все из-за американцев, — с торжествующим видом заключила мать.

Мими опять отвернулась к окну. У нее возникло желание закурить, но вместо этого она заставила себя глубоко вздохнуть. С одной стороны, ей просто хотелось вернуться в кровать, оставить этот разговор до другого раза. Усталость, которую она чувствовала, была всепоглощающей. Но после трех месяцев страданий и тяжелых раздумий вопросы, которые она в одиночестве задавала своей совести, всколыхнулись и выплеснулись наружу.

— А лагеря?

— Пропаганда!

— Нет.

— Дитя, правда — первая жертва войны.

— Нет! — Мими снова повернулась лицом к отцу. — Значит, я лгала про Дахау?

— Тогда наступал конец боевых действий. Такое случалось и в прошлую войну — не было продуктов, люди недоедали. Так погибла моя сестра. От нее тоже остались кожа да кости.

— Неужели ты не видишь разницы?

— Нет, не вижу. Это война. Все рушится; ни еды, ни лекарств. Тут нужно винить бомбежки.

Мими заковыляла обратно к креслу. Нога болела. Она села и вытянула ее, глядя в окно: куда угодно, лишь бы не на родителей. Отец продолжал стоять, а мать — вытирать покрасневшие глаза. В голосе Мими появилось усталое смирение:

— Вы знаете, где я была, верно? И что за последние три месяца я повидала страшные вещи… страшные, страшные вещи; возможно, они понятны тебе, папа: ты был в Вердене. Я рассказывала вам о Дахау, но не говорила о польке, которая ехала со мной в поезде.

Отец посмотрел на нее.

— И какими нелепыми россказнями она тебя накормила?

Мими заставила себя пропустить укол мимо ушей.

— Это было после того, как мы проехали Дахау. Мы думали, что она немка; она как будто понимала, о чем мы говорим, хотя сама не произносила ни слова. В отличие от всех нас, увиденное не произвело на нее впечатления. Я спросила ее почему. Она оказалась полькой, простой женщиной; она не давала нам спать, бесконечно читая молитвы. Эта женщина пережила оккупацию, стирая белье для эсэсовцев, которые устроили лагерь неподалеку от ее дома. Она говорила, что лагерь назывался Треблинка. Он не был огромным, потому что не был тюрьмой. Это было место, где людей убивали; не сотнями, но сотнями тысяч; в основном евреев; из гетто на оккупированных территориях; целыми семьями.

Мать покачала головой и снова зажала рот платком.

— Не может быть.

— Вероятно, такой эффективности добились не сразу. Сначала людей расстреливали. Полька говорила, что звуки выстрелов раздавались с утра до вечера. А потом хоронили. Но трупов было слишком много, и разлагающиеся тела производили столько метана, что земля сдвигалась и запах делался невыносимым. Поэтому их начали сжигать, на противнях, под которыми в огромных ямах разводили костры. Солдаты выкопали всех, кого пытались похоронить, и тоже сожгли.

— Она это видела?

Отец говорил тоном юриста, ведущего перекрестный допрос.

— Нет. Эсэсовцы работали, укрывшись за деревьями и оградами железнодорожного полустанка. Но они хвастали перед ней. Они объяснили, как изменился метод убийства. Газ. У нее на глазах выросло новое здание, и выстрелы прекратились; но ни костры, ни дым, ни, мама, запах никуда не исчезли. Это была фабрика убийства, куда привозили стариков, женщин, детей и младенцев и за пару часов успевали раздеть их догола, убить и сжечь, а имущество разворовать. Так она мне рассказывала.

— Она лгала, конечно. Чего еще ждать от польки? Ты наивна.

Отец чаще обычного поджимал и кривил губы.

— Зачем ей лгать? И с чего бы мне не верить ей, после того что я сама увидела в Дахау? И после рассказов Макса о России; о том, что он повидал в Польше и на Украине. И это не все, папа, далеко не все. Откроется еще столько, что мне страшно за нас. В самом деле страшно.

— Но причем тут мы? Мы — и ты — никого не убивали, верно? Мы ни за что не отвечаем. Мы не имеем к этому никакого отношения.

— Ты имел, папа. Ты был членом партии. Ты ходил на митинги, когда все начиналось. Ты, юрист, приветствовал Нюрнбергские законы, по которым евреи становились в Германии никем. Вы оба радовались, когда началась война.

— Ты тоже.

Мими посмотрела на родителей, а потом отвела глаза и устало кивнула:

— Да. Я тоже. Нет. Это не совсем правда. Я поддерживала Anschluss[111]. Мне нравилось думать, что Германия станет великой державой и объединится с Австрией — и что мы вернем себе Судетскую область. Но занимать остальную Чехословакию? Польшу? Другие страны? Нет.

— Однако ты была членом нацистской партии… так же, как и я.

Наступило молчание.

— Да. Да, я была нацисткой. И, наверное, до сих пор не перестала ею быть. Я так и не вышла из партии.

У Мими сорвался голос, и эта жалость к себе вызвала у нее презрение. Она почувствовала, как мать подалась к ней в кресле, и в следующую секунду ее рука легла ей на волосы. Утешение. Или же заговорщическая попытка вернуть ее в лоно фальшивой коллективной невинности? Не желая обидеть мать, Мими убрала голову медленно, чтобы это не выглядело грубым, но достаточно твердо, чтобы обозначить отказ.

Мими повернулась лицом к родителям. Они показались ей старыми. Она спросила:

— Как мы дошли от такого начала… до такого конца? Я могла бы сослаться на юность. Я была молода и действительно многого не знала. Но теперь знаю. А вы? Почему вы до сих пор ему верите?

Отец ответил не сразу. Он разглядывал тыльные стороны своих ладоней, как будто заметил что-то интересное у себя на ногтях.

— Что нам дала демократия, кроме бедности и унижений?

— Но насилие, папа? Евреи? Ты юрист…

— Знаю. Я задумываюсь над этим. Часто. Но тогда была революция. А революция — это насилие. И мы имели дело с жестокими людьми.

— Но евреи?

— Тут он перегнул палку, согласен. Но в его словах была доля истины. Мы каждый день видели, как они щеголяют своим богатством, тогда как… тогда как мне пришлось продать обручальное кольцо твоей матери… чтобы прокормить семью. К тому же многие опасные коммунисты были евреями. Но нам с самого начала это было не по душе, правда, дорогая?

Мать кивнула и добавила:

— Да, для нас это всегда было непросто. Среди наших друзей было немало евреев. Моя лучшая школьная подруга была еврейкой. Но они с мужем эмигрировали в 1935-м — как и почти все евреи, которых мы знали. Видимо, они принадлежали к числу людей, которые могли себе это позволить. Хрустальная ночь[112] шокировала нас. Это было ужасно. Мы никогда не желали евреям зла. Но к тому времени мы уже ничего не могли сделать. Скажи мы что-нибудь против, нас бы самих избили. Тогда уже было слишком поздно.

Повисла тишина. Мими ощутила необходимость двигаться. Комната начинала давить на нее и снова затягиваться тьмой, по мере того как на сверкающее весеннее солнце наплывали черные грозовые тучи. Мими встала, чтобы включить свет, но вспомнила, что электричества нет и что, хотя дом ее родителей внешне не пострадал и не изменился, мир снаружи провалился в Темные века. Она опять заковыляла к окну. Глядя на сад, аккуратные клумбы которого теперь были засажены овощами, она заговорила:

— Разве это не было неизбежным? Когда отвергают все законы, все ограничения и отдают власть одному человеку, а полиция и армия готовы исполнить любой его приказ, разве это не прямая дорога к лагерям и всему, что произошло?

Родители несколько секунд молчали. Потом заговорила мать:

— Да. Да, возможно. Но как мы могли знать это тогда? Такое не предугадаешь.

— То есть если ты дашь ребенку заряженный пистолет, то не будешь отвечать, если он кого-то застрелит?

— Это не будет тяжким преступлением.

— Да, папа, но все равно это будет убийством.

— Твоя аналогия некорректна. Он был гением. Он искоренил безработицу. Очистил улицы от коммунистов. Вернул нам Рейнскую область — провел Anschluss: ты знаешь, как это было чудесно, даже если по молодости лет не запомнила, от чего он нас избавил. Мы дали ему власть, чтобы он изменил нашу жизнь, и он сделал это — да так, что нам не грезилось даже в самых смелых мечтах. Он дал нам надежду. Лицо. Гордость. И победу — здесь нет ничего дурного. Он вернул нам то, что мы потеряли в прошлой войне; наше законное место.

— Значит, сейчас мы на своем законном месте?

— Разумеется, нет.

— Но, папа, разве ты не видишь, что все эти победы, агрессивные победы почти над каждой страной Европы, привели к… крушению? Неужели вы не понимаете? Мама, а ты?

В отличие от отца, который закрывался от нее непробиваемым панцирем самооправдания, броня матери слабела и трескалась — хотя и от жалости к себе.

— Крушение? Да, это крушение. Наша дочь права, дорогой. Это хуже. Катастрофа. В предыдущей войне у нас, по крайней мере, было перемирие; нас не захватывали и не бомбили. А теперь все пропало — даже наш сын. Нас оккупировали и оставили без еды и власти. Ничего не осталось. Мими права.

Хотя она до сих пор держала платок, ее глаза были сухими и смотрели на стоявшую у окна дочь.

Мими почувствовала, как в груди снова разгорается праведный гнев.

— А как же миллионы убитых и покалеченных: осиротевшие дети, которые видели такое, чего вообще нельзя видеть человеку? Разбитые жизни, за которые нам — да, нам, — держать ответ? Неужели вы не чувствуете стыда? Не думаете, что когда предстанете перед Всевышним, он может взыскать с вас за все это? И нечего кивать на СС. Мы тоже причастны.

Родители молчали. На Мими навалился груз усталости и грусти. Возможно, дело в возрасте. Может быть, с годами теряют способность принимать такие сокрушительные удары по личному и национальному самоуважению. Старость притупляет другие способности — так почему способность к самокритике должна быть исключением? Мими надеялась, что найдется бальзам, который залечит рану, уничтожит пропасть между ними. Быть может, это сделает время — но время работало против них. Она чувствовала, как отвращение нарастает и давит дочернюю любовь. Долг останется при ней, долг заботы — но это будешь всего лишь пресная, рутинная обязанность.

— Где твоя подруга? — спросила мать.

— Еще спит. Она очень слаба. Не думаю, что в ближайшие две недели она оправится.

— Так сколько она у нас пробудет?

— Мы уедем, когда она наберется сил.

— Если Эрик в плену, он, вероятно, скоро вернется домой — и ты должна встретить его дома.

Мими устало покачала головой.

— В Бреслау? И куда, по-твоему, я вернусь, мама? Теперь в Силезии почти не осталось немцев. Если Эрик жив, он, скорее всего, в каком-нибудь лагере в Сибири. Там мне нечего делать.

— И куда же ты пойдешь?

Мими вздохнула.

— Не знаю. У меня… Нет. Мне нужно это обдумать.

— Как хочешь.

— Но чем мы будем кормить… твою подругу?

Мими почти забыла, что отец находится в комнате.

— У тебя есть еда, папа.

— Если мы будем бережливы, нам ее хватит, но…

— …нельзя, чтобы твоя дочь и подруга, которая спасла ей жизнь, съели слишком много?

Четкие линии комнаты размылись, как будто на них смотрели сквозь прозрачный пузырь. Дождь забарабанил по оконной раме. Мими повернулась к отцу. Она ожидала увидеть уязвленную гордость, прикрытую железным самоконтролем. Вместо этого мышцы его лица расслабились, и по щеке покатилась слеза.

— Прости меня. Как я мог такое сказать? Милая, прошу тебя, пожалуйста, прости.

Мими подошла к отцу. Они положили друг другу руки на плечи и оперлись друг о друга, едва касаясь головами, ухо к уху. Мими почувствовала на руке слезу. Отец никогда не обнаруживал при ней сильных эмоций. Но близость требует времени и практики: условности держали их на расстоянии.

Они неуклюже разошлись, и отец вытер глаза.

— Я настаиваю, чтобы ты и Ева жили у нас столько, сколько захотите. Продукты найдем. У меня есть сигареты — нет, милая, я не начал курить, — которые можно обменять на еду. И близится лето, а значит, созреют овощи. У нас есть дом, а многие даже этим не могут похвастать. Так-то.

Теперь уже совершенно спокойный, отец бросил взгляд на карманные часы. Мими знала этот жест. Она не сомневалась, что отец использует его со своими клиентами, давая понять, что их время истекло и ему надо переходить к другим делам. Эмоции забыты, неприятные вопросы отложены до лучших времен. Будь в доме газета, он принялся бы читать ее с увлечением и сосредоточенностью человека, который любит порядок в мыслях и не терпит, чтобы его отвлекали. Отчасти Мими завидовала этому защитному механизму, позволявшему отцу взглянуть на собственную роль во вселенском зле, а уже через десять минут закрыться от последствий мощной броней. От этого Мими еще больнее ощущала собственную незащищенность. Нога ныла. Больше некуда было идти.

— Я поднимусь к Еве.

— На обед будет суп. Картофельный.

— Спасибо, мама.

Выходя из комнаты, Мими обернулась. Родители смотрели, как дождь струйками течет по створкам окна. Мать положила руку на плечо отцу. Он поджал губы, но никак не ответил на ее жест, продолжая закрываться непробиваемым панцирем.

Ливень продолжал стучать в окна и барабанить по крыше, когда Мими открыла дверь в чердачную комнату Евы. Голый паркет, единственная кровать и красивый шкаф красного дерева почти не поглощали звук, поэтому трудно было войти неслышно. Тусклую мрачность холодной, спартанской комнаты нарушали только белокурые волосы Евы на подушке. Она спала. Мими осторожно присела на кровать и взглянула на подругу. Последний год не прошел бесследно, оставив после себя ожоги — которые теперь заживали; обгоревшие волосы — тусклые и безжизненные; темные круги под глазами. Во сне живость, которая была визитной карточкой Евы, улетучивалась, и оставалось лицо женщины вдвое старше, увядшее и сухое. Не просыпаясь, Ева открыла глаза, снова закрыла их и повернула голову в другую сторону, обнаружив багровый, все еще закрытый коркой шрам над ухом.

Мими ждала. Она просидела так полчаса, радуясь возможности быть рядом со спящей подругой вдали от метаний, которые поджидали ее внизу. Несмотря на низкий потолок и узкое круглое слуховое окно, ощущение тесноты оставило ее, и она терпеливо сидела, вбирая домашние звуки и позволяя мыслям успокоиться. Мими пошевелилась, и Ева проснулась. Они улыбнулись друг другу, и Ева приподнялась на подушках.

— Конец. По радио выступал Дениц.

Ева с трудом высвободила руку из-под пухового одеяла и положила ее на ладонь подруги.

— Я думала, мы не доживем.

— Я тоже.

— Почему мы?

— Не знаю. Наверное, просто повезло.

Ева оторвала голову от подушки, но тут же уронила ее обратно.

— Такая слабость, что кажется, будто силы уже никогда ко мне не вернутся. А ты как?

Взгляд Мими блуждал по стене за кроватью.

— Думаю, так же. Да. Нет. Мои родители… Они мне не нравятся. Ужасно так говорить, да?

Ева сжала ее руку.

— Когда Дениц закончил, я рассказала им о том, что мы слышали от польки. Чего я ожидала? Шока? Ужаса? Мои ожидания не оправдались. Нежелания смотреть правде в глаза? Это уж точно. Признания вины? Ни намека. Думаю, я была готова, но… это стало разочарованием. Нет. Хуже. Я понимаю, что таких, как они, миллионы. Само собой, они сожалеют. Но сожалеют о том, что не победили. Даже зная то, что они знают сейчас, они готовы потерять память, если только мы снова окажемся на коне. Моим родителям, как и всем этим миллионами, не стыдно, потому что они думают, будто их это не касается. Возможно, срабатывает защитный механизм. Каково на старости лет узнать, что ты причастен к массовой резне? Возможно, признание требует времени, которого у тебя нет; времени, чтобы что-то изменить в себе, приобрести новый моральный компас. — Мими нарисовала пальцем круг на накрахмаленных простынях. — Только я не думаю, что дело в старости: по-моему, если обойти все зловонные подвалы разбомбленных городов Германии — или провести некоторое время в лагерях военнопленных — услышишь то же самое… «если бы только». Просто правда чересчур омерзительна. Согласна?

Ева пожевала внутреннюю сторону щеки.

— Думаю, еще слишком рано. А ты чересчур строга. Человеческие силы небезграничны. И тот факт, что все эти страдания и жертвы были ради чего-то чудовищно преступного, слишком тяжело принять — пока что. Рано или поздно придется посмотреть правде в глаза, но я понимаю, почему такие люди, как твои родители, не могут сделать этого сейчас. Не уверена, что я сама на это способна.

Мими положила другую руку на плечо подруги и без улыбки проговорила:

— Но тебе нечего стыдиться. Ты с самого начала понимала, кто он такой. Ты что-то делала, чтобы бороться с этим, — по крайней мере, делала то, что было в твоих силах. А я? Я обожала его.

— Ты тогда была ребенком.

— Но я и потом не отступилась. Я была такой же, как мои родители. Игнорировала насилие. Рассуждала о целях и средствах, не понимая, к чему ведет эта страшная фраза. А когда все-таки поняла, просто сбежала в Силезию, сидела там, изображая из себя хозяйку особняка. Читала; вот и все, что я делала. Как говорил Фома Кемпийский? Что-то вроде: «Когда придет Судный день, с нас спросят по делам… а не по прочитанным книгам».

— Но что ты могла сделать?

— Я могла гораздо больше. Или хотя бы что-нибудь — мне даже не хватило духу уйти из партии. Ты ведь не знала, что я была ее членом, да? Я вступила в ее ряды на шестнадцатый день рождения. Маленький гадкий секрет, который, несомненно, скоро откроется и ужалит меня. Даже когда я поняла, во что мы ввязались, я ничего не сделала. Тебе не приходилось встречаться с Мисси Васильчиковой? Она… вероятно, была — скорее всего, ее уже нет в живых, — русской, которая на волне белой эмиграции осела в Германии. Ее сестра — княжна Татьяна Меттерних, муж которой, Пауль, владеет… владел… огромным поместьем недалеко от нас, в Судетской области. Эрик хорошо его знал, и в начале войны они с женой приезжали к нам на выходные погостить. Мисси — чудесный человек: красивый внешне и внутренне. Они были очень дружны с Адамом фон Троттом и уже тогда строили планы, пытались что-то изменить. Не верится, что она выжила, ведь она наверняка была замешана в покушении на Гитлера. В те выходные она попросила меня помочь. Я отказалась. Точнее, я ничего не сделала. Почему? Мне было страшно. Я только говорила об этом с теми, кому могла доверять, и качала головой… но ничего не делала. Ничего. Мне так стыдно.

Наступило молчание. Мими чувствовала руку подруги у себя на плече и была благодарна за это.

— Что же ты будешь делать теперь? — спросила Ева.

— В ближайшие несколько недель? Поживу здесь, с тобой, пока ты не поправишься… а потом… не знаю. Может быть… Нет. А ты?

— Ни у меня, ни у тебя нет дома, в который можно было бы вернуться. Не знаю. Поеду куда-нибудь, где есть американцы, а не русские. Британцы слишком хорошо воспитаны — и слишком бедны для такой старой развратницы, как я. А французы слишком обозлены. Может быть, найду себе красавчика янки и буду рожать ему детей в Нью-Джерси.

Ева рассмеялась, но смех перешел в кашель. Мими протянула подруге стакан воды, и, сплюнув туда, Ева опять откинулась на подушки, тяжело дыша, превозмогая боль в легких. Она задумчиво посмотрела на Мими.

— Ты хочешь попробовать найти его, верно?

Мими кивнула.

— Что ты рассчитываешь?..

— Что я рассчитываю найти? Не знаю. Могу только догадываться. Который месяц гадаю. Я прокрутила все возможные сценарии. Жена. Живая жена. Мертвая жена. Дети. Он погиб. Пропал без вести. Этот вариант интересен возмутительной небрежностью: растеряла обоих, и мужа, и любовника. Он рад меня видеть. Он меня игнорирует. Холод. Жар. Вина. Объяснения. Возможно, самосуд. Это безумие — но если я этого не сделаю, то, кажется, сойду с ума. Забавно, правда? Я никак не ожидала от себя такой одержимости. Я не могу выбросить его из головы. С тобой такое бывало?

— Нет. Такого нет. От некоторых мужчин я сходила с ума — но они обращались со мной, как с дерьмом… и я поняла, что они… сами дерьмо. Мне просто нужен такой человек, чтобы был со мной милым. Готовил для меня, когда мне плохо, как сейчас. Был моим другом.

— Как раз мой случай: муж был моим другом, заботился обо мне, любил меня, был нежным и добрым. Но я хочу большего, а ты — меньшего. Я мечтаю о нем во сне и наяву, о нашем сексе. Это как боль. Даже когда мы, замерзшие, голодные и больные, ехали в поезде, я думала о нем. О том, как мы трахались. Это пройдет. Уверена, такое проходит. Но это такие сильные желания, что от них больно. С другой стороны, я почти не знаю его. По крайней мере, не знаю многих важных вещей. Только имя и где он живет. Мы не обращали внимания на все это; просто оставляли в стороне. Странно звучит? Это в самом деле странно. Но тогда нам так не казалось. Думаю, это позволяло нам быть безответственными. Мы как будто окунались в забвение — в невинность. Само собой разумеется, у него есть жена. Наверное. Хотя я надеюсь, что нет. Нужно держаться за эту мысль. Кстати, о самообмане. — Мими криво улыбнулась и сжала руку Евы. — Я определенно могу дать фору старым развратницам, верно?

— Если старые развратницы призовут на помощь статистику, тебе за ними не угнаться.

Подруги рассмеялись. Ева подвинулась, чтобы Мими могла лечь рядом с ней и положить на кровать ногу. Они уставились в потолок, где паук мастерил свою паутину.

Ева заговорила:

— Стало быть, ты просто явишься к нему и скажешь: «Вот и я»?

— Пожалуй, да. Не знаю.

— Как ты туда доберешься? За счет чего будешь выживать?

— Я вынула бриллианты из своих украшений: за рейхсмарки[113] теперь много не купишь. Я хочу, чтобы ты тоже взяла.

Ева стиснула ей руку.

— Что касается дороги… в ближайшие месяцы вся Европа будет на чемоданах: рабочие, пленные и выжившие евреи возвращаются домой. Я буду всего лишь еще одной обездоленной — без документов и вещей. Я могу сойти за еврейку. Почему бы нет? Я достаточно темноволосая. Французская еврейка. Французская еврейка — нацистка. Как тебе?

В ее смехе не было веселья.

— Твой французский настолько хорош?

— Думаю, да. У меня эльзасский акцент, над которым французы потешаются. Но если я к тому же буду еврейкой…

— А Эрик?

— Не знаю. Просто не знаю. Я должна это сделать, даже если доберусь туда и застану Жерома в объятиях жены. По крайней мере, я буду знать… буду знать, что это невозможно. Что потом? Бог его знает.

— Эрика нет в живых. Прошел почти год, а от него ни слова: он наверняка погиб.

— Значит, я не буду чувствовать себя виноватой?

— Да.

— Так не получится. Ты знаешь, что не получится.

— Знаю. Но не стоит требовать от себя слишком многого. Мы обе слабы. Ты это знаешь. Это все равно что вскочить на рассвете и попытаться решить задачу: только в голове мутится. Но чуть позже задача будет решена. Посмотри на нас: обгорелые, оголодавшие, у меня дизентерия — и у обеих давным-давно не было месячных. Мы выглядим на сто пятьдесят. Ты должна прийти в норму, вернуть себе здоровый румянец. Вот тогда ты справишься, примешь мудрые решения и увидишь за деревьями лес. Не спеши, милая. Прошу тебя.

В комнате наступила тишина, которую наполнил приглушенный голос матери Мими. Подруги, не шевелясь, наблюдали за тем, как паук спускается по нитке паутины, которая колышется от едва уловимого сквозняка.

— Две недели. К тому времени тебе станет лучше. Потом я уеду. Я должна уехать. Ты ведь это знаешь, правда? — Руку Мими опять сжали в знак согласия. — Я принесу тебе супа.

17

Франция

Монтрёй. За три с половиной года до этого. Август 1941 года

Когда у Мари-Луиз второй месяц не было месячных, она поняла, что беременна. Первый «пропуск» она объясняла травмой, которую нанесла ей смерть Адама. Его гибель стала ударом, который проявился в физическом упадке и таком глубоком нервном расстройстве, что Мари-Луиз почти три недели не могла выйти из дому. Вызвали доктора, но, изучив симптомы, он только и сумел, что пробормотать что-то о лихорадке и, подобно какому-нибудь средневековому аптекарю, прописать травяные настои, заменители медикаментов, которые теперь очень тяжело было достать. Отец проявил неожиданную нежность и заботу: не отходил от постели дочери и самоотверженно ухаживал за ней. Глубокой ночью Мари-Луиз чувствовала, что он рядом, а прежде чем уйти спать, он всегда ласково целовал ее в лоб.

Когда девушка достаточно окрепла, чтобы покинуть спальню, и когда позволяла погода, она сидела в саду, забираясь в плетеное кресло под раскидистой кроной яблони, где просеянный сквозь листья и полузакрытые веки свет утешал ее, а ветви заслоняли от любопытных взглядов, которые, как ей казалось, с укором следили за каждым ее шагом. В мире, замкнувшемся на отце и Бернадетт, Мари-Луиз утратила способность смотреть в будущее, и страхи только множились в этом вакууме. Ее тошнило по утрам, а грудь стала необычайно чувствительной.

Первое время Мари-Луиз не понимала, о чем говорят эти симптомы, поскольку ее знаний о физиологии просто-напросто не хватало, чтобы сделать правильные выводы. Ее мать была не из тех женщин, которые обсуждают подобные вопросы, а единственная близкая подруга Жислен, во-первых, не имела детей, а во-вторых, отдалилась от нее. Когда пик лета миновал, Мари-Луиз начала медленно осознавать, что происходит, и чуть снова не скатилась к нервному упадку, который стал для нее убежищем от внутренних конфликтов. С другой стороны, это открытие проливало бальзам на горе, которое ей приходилось переживать в одиночку. Существо, которое росло внутри нее, служило своего рода компенсацией за то, что она потеряла. Таким образом, реальность все больше и больше пугала Мари-Луиз, но боль потери стихала. Она не станет искать женщину из Булони, об услугах которой перешептывались жительницы Монтрёя с сомнительной репутацией.

Яблоки налились и начали осыпаться на землю вокруг ее кресла, когда Мари-Луиз решилась рассказать обо всем отцу. Больше никого не было. Анси завел обыкновение перед обедом проведывать дочь в ее укромном уголке. Одетый в рубашку без воротника, он приносил еще одно кресло и усаживался напротив; поцеловав Мари-Луиз и пожелав ей доброго утра, он принимался читать газету и курить — как правило, молча, но время от времени обращал ее внимание на какую-нибудь новость и интересовался ее мнением.

Мари-Луиз заметила, что теперь отец разговаривает с ней в несколько иной манере. Вместо того чтобы безапелляционно утверждать факты, он высказывал свое мнение, приглашая ее к диалогу. Мари-Луиз видела, что он делает усилие над собой. Поднимая голову и замечая на себе взгляд отца, в котором читался страх потери, она понимала, что он любит ее, пусть и несовершенной любовью, и это трогало ее. Тем не менее Мари-Луиз страшилась момента, когда придется ему обо всем рассказать.

Когда она заговорила, отец смотрел в пустоту, положив газету на колени.

— Папа, мне нужно кое-что тебе сказать. Кое-что очень важное.

Он перевел на нее взгляд, но в его лице ничего не изменилось.

— Папа, я думаю, что беременна.

— От немца?

Мари-Луиз удивленно посмотрела на отца и шумно сглотнула.

— Да.

Он задумчиво кивнул.

— Мне следовало догадаться. Ты уверена?

— Да.

— Я знал, что есть какая-то связь: твоя болезнь… его смерть. Слишком невероятное совпадение. — Он закурил и отвел глаза. — Где?

— В Париже.

Он опять кивнул.

— И что же мы будем делать?

Это «мы» застало Мари-Луиз врасплох. Она ожидала как минимум гнева; уж точно презрения или, даже хуже, холодного безразличия.

— Он был незаурядным молодым человеком. Это понятно. Я был бы рад такому зятю… при других обстоятельствах. Но… в данных обстоятельствах нам нужно хорошо подумать. Кому-нибудь еще известно об этом? Твоей подруге?

Мари-Луиз покачала головой.

— Хорошо. Это хорошо. Она болтлива.

Мари-Луиз знала, что это клевета — но смолчала.

— Ты не хочешь?..

— Нет, папа. Никогда.

— Это было бы смертных грехом. Ты это понимаешь, не так ли?

Она кивнула.

— Дай мне время поразмыслить. Обед наверняка пойдет на пользу нам обоим. Я скажу, чтобы Бернадетт принесла его сюда: нужно наслаждаться летом, пока оно не прошло.

Качая головой, Мишель Анси зашагал к дому, а дочь смотрела ему вслед и думала о Croix de Guerre[114], о котором красноречиво напоминало его характерное прихрамывание. Не в первый раз отец удивил ее, показав себя со стороны, о существовании которой она даже не подозревала. Опыт подсказывал, что за подобным откровением часто следует настолько бестактный и жестокий комментарий или замечание, что лучше не опускать щита и держаться оборонительных позиций. Но Мари-Луиз чувствовала, что это другое, что что-то изменилось; что в его душу пробрался страх: не страх перед болью или тем, что может сделать другой человек, а страх перед бесплодной пустотой и одиночеством. Мари-Луиз охватило убаюкивающее чувство покорности судьбе. Теперь ее ноша разделена, и впервые за несколько недель она расслабилась и позволила себе нежиться в лучах августовского солнца, ожидая возвращения отца.

Когда он пришел, то не стал садиться, а прислонился к дереву и, теребя в пальцах сигарету, которую забыл поджечь, задумчиво посмотрел на дочь.

— Твоя бабушка… Я напишу твоей бабушке. Она поможет.

— Но, папа…

— Я знаю, что ты думаешь. Чем может помочь прикованная к постели пожилая леди? И весьма набожная пожилая леди.

В спальне бабушки ежедневно справляли мессу, и Мари-Луиз ни разу не разговаривала с ней, не слыша перестука четок на заднем плане. Мантилью бабушка носила чаще, чем шляпу.

— Ты достаточно взрослая, чтобы узнать кое-что, о чем твоя мать узнала всего несколько лет назад, когда ухаживала за бабушкой во время ее болезни. Ты, наверное, не догадывалась, что они с твоим дедом не были счастливы вместе: у него был тяжелый характер, а ей часто нездоровилось — вероятно, на психосоматической почве. Со временем она привязалась к своему врачу. Они виделись каждый день — и в конце концов случилось то, что должно было случиться. Спустя положенный срок родился ребенок — сводная сестра твоей матери, гораздо младше ее. Твой дед, как тебе известно, погиб на фронте, когда его жена была всего лишь на четвертом месяце беременности. Приличия были соблюдены, но девочка не прожила и четырех лет — после войны она умерла от гриппа. Твоя бабушка всегда воспринимала это как божью кару за измену. Она до сих пор оплакивает ребенка. Подозреваю, что случай поддержать тебя будет для нее своего рода искуплением — быть может, замещением. Как думаешь?

Дочь изумленно взирала на него. Он криво усмехнулся.

— Это… немного неожиданно, согласен. Но такова жизнь.

— Что ты предлагаешь, папа?

— Я предлагаю тебе поехать к бабушке в Онфлер и пожить у нее, пока не родится ребенок. Здесь тебе явно нельзя оставаться. Никто, ни один человек — и уж точно не твоя бабушка — не должен знать, что отец ребенка бош. Мы придумаем какую-нибудь историю — ты не первая и не последняя, с кем такое случается во время войны. Когда ребенок появится на свет, мы сможем устроить, чтобы о нем кто-нибудь позаботился — если дадим за ним приданое, так сказать. Наверняка найдется какая-нибудь крестьянская семья, которая с удовольствием его примет. Потом, полностью оправившись от своей «болезни», ты сможешь вернуться в Монтрёй, и никто — ни Жером, ни кто-либо другой, — ничего не узнает.

Слушая его, Мари-Луиз поглаживала тыльную сторону ладони и рассматривала замшелые корни дерева у себя под ногами.

— Спасибо, папа.

Тут их прервала шумная суета Бернадетт. Они наблюдали, как служанка накрывает маленький столик между ними и раскладывает рядом с кувшином воды ветчину и хлеб. Связи Мишеля Анси по-прежнему защищали их от дефицита продуктов, от которого теперь страдала вся Франция.

Когда они сели обедать, Мари-Луиз впервые за несколько недель принялась спокойно размышлять. Она понимала, что отец предложил единственный разумный план — логически правильный и практичный. Что еще ей оставалось делать? Но глубоко внутри она не могла обрубить концы, не могла отказаться от существа, которое было частью ее самой и чудесного человека, который ушел из жизни. Отец никогда не поймет этого — и уж точно не сейчас, — поэтому Мари-Луиз молча доела обед, не возвращаясь больше к этому вопросу.

Через три недели Мари-Луиз села на поезд до Онфлера. Передвижения по оккупированной зоне были строго ограничены, а чтобы выхлопотать разрешение на поездку к порту, потребовались документы, которые даже мэру Монтрёя оказалось непросто достать. Директор школы, учителя и многочисленные друзья слали письма, интересуясь здоровьем Мари-Луиз. Это и болтовня Бернадетт постепенно развеяли ее страхи. Мари-Луиз поняла, что во всем городе никто, кроме Жислен, понятия не имеет о том, что произошло на самом деле. Каких бы подвохов она ни ждала от будущего, настоящее надежно держал в руках ее немногословный отец.

Мари-Луиз шла на вокзал пешком, опираясь на его руку, а он нес ее чемодан. Хотя ее болезнь была вызвана душевными муками, тело тоже страдало: похудевшая и слабая, Мари-Луиз просила отца подождать, пока она присядет и отдохнет; и так полдюжины раз, пока они спускались с холма, на котором стоял их дом. Те, кто встречался им на пути, останавливались, снимали шляпы и желали Мари-Луиз выздоровления, и их обеспокоенные лица выражали не порицание, а тревогу.

Вокзал превратился в сортировочную станцию, заполненную не только людьми, но и домашней птицей и скотом. Нехватка топлива означала, что каждый вагон представлял собой кудахчущий, пищащий и визжащий зверинец, а с багажных полок сыпались перья и клоки шерсти, а иногда падало кое-что похуже. Нестиранная одежда и немытые тела означали, что такое путешествие не для брезгливых.

Отец нашел для Мари-Луиз уголок у окна и потребовал у заскорузлой женщины, изо рта которой торчал единственный черный зуб, убрать корзину с гусем с лавки и поставить ее на пол. Он спокойно поцеловал дочь на прощание, но, прежде чем отец скрылся из виду, Мари-Луиз заметила, как он достал из кармана платок, поднес его к глазам и тут же вернул на место.

Путешествие по Нормандии затянулось почти на день. Поезд останавливался на каждом полустанке, и высадка с посадкой занимали до получаса. Дощатая скамья казалась ужасно неудобной, и к тому времени, как тарахтящий локомотив врезался в устье Сены и остановился в Онфлере, Мари-Луиз испробовала все возможные способы на ней усидеть.

Она буквально валилась с ног от усталости, когда экономка бабушки встретила ее на платформе и провела к рессорной двуколке, запряженной пони. На коляске они преодолели последние километры до дома, построенного на отдельном участке на окраине города. Добросердечная женщина говорила, не переставая, но из-за головокружения, которое накатывало на Мари-Луиз, та воспринимала лишь половину ее слов. Ей сделалось дурно, и когда они подъехали к дому, ее буквально вынесли из двуколки и, прежде чем отвести к бабушке, уложили в постель.

Мари-Луиз проснулась на следующий день, когда стрелки часов приближались к двенадцати. Даже умывшись холодной водой и вдохнув из открытого окна свежий морской воздух ранней осени, она все еще чувствовала себя вялой после сна. Сладкое печенье «Мадлен», оставленное на подносе у ее кровати, вернуло Мари-Луиз силы, но, подходя к двери бабушкиной спальни, она все еще была сама не своя.

Изабелла Герлен была не такой уж старой — ей не исполнилось еще и шестидесяти пяти, — но болезни оставили на ней свой след, а почти четверть века уединенной жизни взрастили в ней эксцентричность. Мишель Анси утверждал, что даже до того, как Изабелла погрязла в череде болезней и выздоровлений, ее нельзя было назвать обычной женщиной. Подобно большинству людей, не стесненных в средствах — родители Изабеллы умерли молодыми, оставив ей, по провинциальным меркам, целое состояние, — она могла доводить хобби до одержимости, и для нее таким увлечением стали попугаи. Когда Мари-Луиз постучала, за дверью раздались пронзительные крики и писк, которые бы до смерти напугали непосвященного. Вооруженная опытом, она приоткрыла дверь и почувствовала, как воздух заволновался от ударов крыльев: птицы, привычным насестом которых была дверная рама, всполошились и в панике метались у нее над головой. В нос ударил птичий запах, и, ловко проскользнув в комнату, Мари-Луиз закрыла за собой дверь, чтобы не разозлить пожилую леди, выпустив кого-нибудь из ее любимцев в коридор.

Бабушка сидела прямо, одетая в бессменный наряд — кружевную ночную сорочку belle époque[115] и черную шелковую шаль. Ее волосы, по цвету и текстуре напоминавшие солому, были высоко подобраны в стиле faubourg[116], популярном перед Великой войной, напудрены и заколоты гребнями. На манер знатных дам с картин Веласкеса, Изабелла носила мантилью, необходимую для мессы, которую справлял многострадальный священник, мирившийся с криком и клекотом дюжин попугаев и получавший за это более чем щедрое вознаграждение. Его сутану каждую неделю приходилось чистить от испражнений, представлявших собой своеобразный крест, который он вынужден был нести.

Пожилая леди протянула руки и обнажила в улыбке желтые десны: она частенько забывала надевать искусственные зубы.

— Бедняжка моя. Иди ко мне, поцелуй меня.

Оказавшись в тошнотворных объятиях надушенной и напудренной старушки, Мари-Луиз задержала дыхание и почувствовала, как сухие креповые щеки касаются ее щек. Бабушка взяла ее за руки и принялась разглядывать.

— Ты ужасно выглядишь, дорогая, — слишком худая и бледная. Хотя в твоем положении я была такой же. Для меня это было как болезнь: кусок не шел в горло, постоянно тошнило. Садись же, и я попрошу Франсин принести нам кофе — и что-нибудь вкусненькое, чтобы тебя соблазнить; а еще какое-нибудь угощение для всех этих чудесных созданий. — Она сделала жест, который при других обстоятельствах можно было бы принять за благословение. — Присаживайся, — она похлопала по постели рядом с собой, — и raconte, chérie[117]. Я хочу услышать о Монтрёе абсолютно все. В последний раз я была там на твоей свадьбе. Как чудесно было: ты, церковь… Не думаю, что мне в скором времени удастся снова там побывать — мой доктор ни за что этого не позволит. Поэтому ты должна все мне рассказать. Нет, не все. Твой отец ввел меня в курс дела, и я не буду чрезмерно любопытной. Но знаешь, так и бывает, когда выходишь замуж за атеиста. Пойми меня правильно, дорогая, мне нравится твой муж, но я его осуждаю. Ну же, садись.

Мари-Луиз опустилась на край кровати, а ее бабушка потянулась за колокольчиком и зазвонила с такой силой, что комната грянула хором протестов. Потом старушка открыла ящичек рядом с постелью, достала оттуда банку зерна, содержимое которой рассыпала по подносу, стоящему на полу, и присвистнула через остатки зубов, на что птицы отозвались диким хлопаньем крыльев и цоканьем клювов. Мари-Луиз с любовью наблюдала за знакомой с детства сценой: гостить у этой доброй, но чудаковатой женщины было отрадой — хотя и сбивающей с толку, потому что Изабелла то выискивала за ней малейшие проступки и промахи, то душила непомерной нежностью и заботой. Повозившись с крошками и отдав распоряжения горничной, — которая, по всей видимости, недавно поступила в этот дом, ибо в панике взирала на попугая, усевшегося ей на плечо и дергавшего ее за мочку уха, — пожилая леди вновь сосредоточилась на внучке. Взгляд Изабеллы сделался пронзительным.

— Ты любишь этого мужчину?

Мари-Луиз обнаружила, что не может смотреть бабушке в глаза.

— Да. Любила. Но он погиб.

— О! Твой отец не говорил об этом. Милое дитя, мне так жаль. Война — жуткая вещь. Неужели мы ничему не учимся? Казалось бы, после ужасных страданий прошлых кампаний что-то должно было измениться к лучшему. Но мужчины любят сражаться, а нам, женщинам, приходится собирать осколки. Твой муж — боже мой, как же его зовут? — ничего не знает, надо полагать?

— Нет. Знаете только вы и папа. Больше никто.

— Хорошо. Я говорила обо всем этом с отцом Пьером. Я взяла с него клятву хранить тайну исповеди, чтобы использовать его связи и найти для ребенка подходящую семью. Мадам Вердин и Франсине сказали, что ты приехала ко мне рожать, а потом, как только достаточно окрепнешь, вернешься к отцу вместе с младенцем — ребенком твоего мужа, разумеется. Я как следует о тебе позабочусь, милая, не переживай.

Мари-Луиз ответила ей слабой улыбкой на грани слез — слез благодарности и печали, которую она скрывала с большим трудом.

Бабушка стиснула ей руку.

— У нас есть несколько месяцев на разговоры, милая. Не спеши и рассказывай мне только то, что хочешь рассказать. Я не буду совать нос не в свое дело, обещаю. Должна сказать, что письмо твоего отца меня обрадовало. Конечно, я радовалась не за тебя, а за себя, эгоистку, потому что у меня редко бывают гости — то есть образованные гости. Но тебе нужно поесть. Где эта глупая девчонка?

Пожилая леди опять потянулась за колокольчиком и зазвонила в него с еще большим запалом, породившим какофонию птичьих криков.

В последующие месяцы, пока под сердцем Мари-Луиз рос ребенок, она каждый день по многу часов проводила в компании бабушки. Пожилая леди настояла, чтобы Мари-Луиз посещала ежедневную мессу, которая начиналась в одиннадцать утра. Для непосвященного это действо имело некий сюрреалистический оттенок. Одному симпатичному ара полюбилось усаживаться на край столика, который одновременно служил алтарем, и подражать некоторым латинским словам. Его pièce de résistance[118] была почти дословно воспроизводимая первая строка из «Аве Марии» и восхищенный свист в торжественный момент освящения. Ни священник, ни Изабелла Герлен как будто не замечали проделок попугая, но свист заставлял Мари-Луиз хихикать и тем самым навлекать на свою голову ежедневные нотации бабушки о святости момента пресуществления. Впрочем, Изабелла быстро забывала, из-за чего сердится, и вспоминала только на следующий день. До обеда они разговаривали, бабушка читала Мари-Луиз вслух, а после они расходились по своим делам и снова встречались лишь перед ужином. Тогда-то они и вели самые задушевные беседы, попивая местный сидр в качестве аперитива.

Мари-Луиз рассказывала бабушке об Адаме — но не о том, что он был немцем. Об этом факте было удивительно легко умалчивать: она не вдавалась в подробности, но много говорила о его характере и темах, на которые они часами беседовали. Пока Мари-Луиз рассказывала, Изабелла разглядывала внучку, завороженная, как и многие до нее, красотой, будто сошедшей с полотен эпохи Возрождения, а теперь еще и озаренной беременностью. Бабушка была внимательной слушательницей. Попивая сидр и макая в бокал сухари, она кивала в знак согласия или же поднимала палец, желая вставить замечание или возражение — сбивающая с толку смесь прустовской возвышенности и haute paysanne[119], консервативной католички девятнадцатого столетия и приземленного прагматика. Однажды Изабелла метнула в Мари-Луиз проницательный взгляд и повела бровью.

— Ты любишь мужа, не так ли? И этого другого мужчину тоже? Не уничтожит ли этот другой мужчина и его ребенок то, что есть между тобой с мужем — даже если он никогда не узнает ни о первом, ни о втором? Большинство мужчин проявляют в подобных делах беспросветную глупость и ровным счетом ничего не замечают, пока им не объяснят на пальцах. Но бывает, что такие отношения потихоньку травит незримый яд. Я много раз была тому свидетельницей. Думаешь, ты сможешь этого избежать?

Мари-Луиз посмотрела на свои руки, сложенные на распухающем животе.

— Не знаю, бабушка. Я все время об этом думаю — о Жероме и о том, каким он будет, когда вернется. Он придет другим. Война и заточение меняют людей — не могут не менять. Когда это произойдет? В следующем году? Через десять лет? Кто знает, сколько продлится эта война. Мы оба будем другими людьми, вам так не кажется? И все эти годы проведем порознь. Боюсь, мы в любом случае отдаляемся друг от друга. Жером бывает резким, и я очень сомневаюсь, что испытания, через которые он прошел, смягчат его характер.

— В таких случаях помогает молитва, дитя мое. Тебе нужно больше молиться. Божья милость сделает тебя счастливее. Господь поможет вам наладить отношения.

Мари-Луиз подняла взгляд.

— Но, бабушка, у нас все в порядке. В том-то и дело. Это… — она показала на живот, — не имеет к Жерому никакого отношения. Это случилось само по себе, он тут ни при чем. Одиночество и обстоятельства сыграли свою роль; разумеется, сыграли. Идет война. Но между мной и Жеромом все было в порядке, честное слово.

Пожилая леди смерила ее скептическим взглядом.

— Любить двух мужчин одновременно? Не думаю. Ты, должно быть, была несчастлива, если решилась на… э-э-э… на то, что ты решилась.

— Я тоже всегда так думала, бабушка. Но Адам… он доказал, что я ошибалась; и, по-моему, ты тоже ошибаешься: не в том, что касается вины — я каждый день чувствую ее. Но у каждого это происходит по-разному, бабушка; это нельзя подогнать под один катехизис, потому что все разные и у всех особые обстоятельства.

— Опасные мысли, дитя мое. Ты говоришь, что нет добра и зла, а есть только то, что хорошо для тебя. Посмотри, до чего довели нас подобные безбожные разговоры. Посмотри!

Она воздела к потолку руку с пропитанным сидром куском хлеба, но Мари-Луиз, которая никогда не отважилась бы на это прежде, стояла на своем.

— Папа сказал бы то же самое, бабушка; и мама, будь она жива. Но и Адам, и Жером возразили бы, что мы оказались в таком положении, потому что все вокруг чересчур уверены в своей правоте. Взгляни на коммунистов. Кто сравнится с ними в уверенности? Может быть, отец Пьер? Или Гитлер? Повсюду убежденность, уверенность. А ведь наверняка можно сказать только то, что все они не могут быть правы одновременно.

— Отец Пьер… нет… только не он… он глупец… хороший человек, но глупый. Нет. Отец Винсент — иезуит — сказал бы, что эти разговоры от лукавого. Разговоры, которые легко вести. Якобы все относительно. Все мы падшие и все живем в грехе, и то, что ты сделала, грех, что бы ты ни говорила. Твоя любовь к мужу правильна и освящена Церковью, а любовь к тому, другому мужчине — это измена. Все очень просто. Не надо делать из простого сложное, дитя мое. Мы все грешим — такова наша природа. Мы можем получить прощение — для этого нам дана исповедь и евхаристия. Но есть добро и зло — абсолютные понятия, точные, если тебе угодно.

Изабелле все больше и больше нравилась эта тема. Распалившись, она начала расплескивать сидр с крошками по обсиженному птицами стеганому одеялу. Сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, она отмахнулась от длиннохвостого попугая, который пытался утащить у нее из рук хлеб.

— Вы правы, бабушка. У некоторых людей есть незыблемые убеждения. Возможно, ваши слова верны. Но меня так обступили эти точности, что я буквально схожу от них с ума. Они меня подавляют. Я чувствую себя виноватой в том, что сделала Жерому, папе и вам. Но чувствую ли я, что Адам был плохим и что наша дружба — глубоко искренняя, близкая дружба — это зло, а этот ребенок — проклятье? Нет… нет и еще раз нет. Может быть, это дорога в ад. Может быть. Но я думаю, что внутри каждого из нас есть моральный гироскоп, который помогает нам держаться прямо. Отец Пьер мог бы сказать, что существуют только абсолютные истины — но я просто не верю ему. Да и как может быть иначе, если то, что я знаю сердцем, и то, что вижу собственными глазами, говорит «нет»? Он хороший человек; но ни он, ни вы, ни Папа Римский, ни я не можем знать всего. Мы всего лишь люди, которые делают то, что в их силах.

— Вот именно, милая, вот именно. Мы люди; падшие ангелы. Поэтому верны и достойны не понятия кого-то из людей, а непреходящие учения Церкви, и только на них мы должны строить свою жизнь.

— Однако они тоже принадлежат людям, не так ли? Их толкуют и переписывают кардиналы и священники.

— Но они дарованы Святым Духом; это объясненные и развернутые речения Христа: слово Божье.

Мари-Луиз покачала головой.

— Значит, если Церковь считает, что еретиков нужно сжигать заживо, ведьм изводить пытками, а евреев подвергать преследованиям, то это правильно? Вы бы сделали это, если бы вам велел отец Пьер или отец Винсент? Разумеется, нет! У вас есть собственный гироскоп — и у меня, и у всех остальных.

— Это было давно, в другую эпоху. Тогда действительно считали, что тело еретика нужно сжечь, чтобы спасти от огня его бессмертную душу. Возможно, они были правы. Мы этого не знаем — и не узнаем, пока не окажемся в деснице у Господа или в аду — с ними или без них. Ведьмы? Они жили в те времена, когда почти ничего не умели объяснить. Теперь наука — дар Божий — дает нам ответы на вопросы, и напуганным людям не нужно обвинять странных пожилых дам вроде меня во всем, что внушает им страх. Были ли папы римские из рода Борджиа плохими людьми? Конечно, были. Но это не значит, что учение Христа неверно. Просто люди не расслышали его или вовсе не желали к нему прислушиваться. Не забывай, что на каждого человека, который сжигал еретиков, был свой святой Франциск.

Пожилая леди принялась шумно жевать пропитанный сидром мякиш и задумчиво разглядывать внучку, которая, сосредоточенно нахмурив лоб, смотрела на огонь и наматывала волосы на палец. Несколько секунд обе молчали. Мари-Луиз убрала свой бокал сидра на приставной столик и вгляделась в горящие угли, боровшиеся с алебастровым холодом царившей снаружи зимы.

— На каждого человека, который сжигал еретиков, был свой святой Франциск? Не такова ли картина человеческой природы? На каждого Берию — свой коммунист-идеалист; на каждого Гиммлера — ласковый мальчик, который любит свою страну. Не волнуйся, бабушка, я не атеистка. Но и не Торквемада. Я думаю, что чувствую Бога вокруг себя — только иногда за шумом Его бывает плохо слышно. Но шум не плохой, а хороший, в том-то и проблема: на фоне плохого шума Он бы только выступил рельефнее, был бы лучше заметен. Именно из-за хорошего шума — мягкого атеизма, агностицизма святого Франциска — его трудно разглядеть. Я просто не знаю. В этом моя проблема — в незнании.

— Значит, тебе надо молиться, милая, молиться о благодати веры. Это дар.

— Но что, если он не дается?

— Просто молись об этом. Это все, что ты можешь сделать.

— Но кому? Мне нужна вера; а чтобы обрести веру, я должна молиться кому-то, сомневаясь, слышат ли меня и существует ли вообще тот, к кому я обращаюсь. И долго ли мне придется вымаливать веру?

— Быть может, всю жизнь. Тот факт, что ты о ней просишь, сам по себе является искуплением. Не на каждого снисходит откровение, но о нем все могут просить, и тот, кто просит, находится в состоянии благодати. Просто продолжай молиться.

Мари-Луиз с печальной улыбкой взглянула на бабушку и покачала головой.

— Я попытаюсь. Но целая жизнь… Не слишком ли долог этот срок, чтобы тратить его на попытки достучаться до кого-то, кого может и вовсе не быть; или на то, чтобы следовать учениям Церкви, которая может являться Божьим промыслом на земле, но в прошлом не всегда творила добро? Даже теперь она как будто заодно с маршалом и против британцев. Правильно ли это? Мне дан мозг и гироскоп — не будет ли грехом, если я не стану пользоваться ни тем, ни другим?

— Тут тебя может подстерегать грех гордыни. Ты возомнишь, будто знаешь больше Бога; будто тебе не нужен Бог.

— Но если Церковь противоречит гироскопу и мозгу?

— Тогда ты должна проникнуться смирением и признать, что ты всего лишь человек и не можешь противостоять ниспосланному слову Божьему и мудрости, накопленной отцами Церкви.

Мари-Луиз нахмурила лоб и ответила:

— Если придется выбирать, то я не смогу не последовать за своим гироскопом и здравым смыслом. Если у меня есть душа, то она как раз в них — и я предам ее, если поступлю иначе. Я попробую молиться. Думаю, я ничего не потеряю. Возможно, ко мне придет вера и я найду истинный путь. Сейчас я знаю только, что в мире много зла — и много добра. Но они перемешаны. Так и во мне. Я просто буду стараться делать все, что в моих силах. Что еще мне остается?

— Молись, дитя, молись. Это в твоих силах.

Мари-Луиз взяла руки бабушки в свои ладони, хорошо чувствуя и кости, и вены, и пергаментную кожу. Какаду в изголовье кровати распушил перья. Обе женщины устремили взгляд на тлеющие угли.

18

Монтрёй. Три года спустя. 4 сентября 1944 года

Грохот канонады разлетался эхом по дну долины и, отскакивая от городских стен, пускался во второй набег. Сквозь щели в закрытых ставнях на заклеенных окнах пробивались беспокойные взгляды, полные страха и напряженного ожидания. Дети толкались, держась за юбки встревоженных матерей, надеясь хоть одним глазком выглянуть наружу. Но их оттаскивали обратно, в сумрак подготовленных к войне комнат, где кровати и столы были заблаговременно перевернуты кверху дном.

На улицах не было ни души. Только иногда пробегал какой-нибудь молодой человек с пистолетом или винтовкой, пять лет провалявшейся в промасленном тайнике под сырым полом. Из приоткрытых дверей высовывались головы, настороженно поглядывавшие в сторону Плас-Гамбетта и мэрии, где стояли грузовики и суетились серые мундиры. Вспотевшие мужчины, закатав рукава, грузили коробки под противные крики подгонявших их унтер-офицеров. Мужчина постарше в расстегнутом из-за жары кителе слегка покачнулся и навалился на пилястру, тяжело дыша и заливаясь холерическим румянцем. Он раскачивался на каблуках, упершись ладонями в колени, пока его товарищи проталкивались мимо. Один из них чуть не сбил его с ног, когда пробирался к верхней ступеньке с горой папок, закрывавших ему обзор. Краснолицый мужчина схватился за железный поручень и рывком выпрямился, став лицом к площади.

Мари-Луиз не могла точно сказать, дернулась ли его шея, прежде чем послышался хлопок выстрела из винтовки и его мозги забрызгали осыпавшуюся штукатурку стены за ним. Он повалился спиной на поручни, ссутулившись, подогнув ноги, и выставил голову вперед, показывая миру грубо трепанированную черепную коробку. Ящики тут же побросали, а мундиры полезли под грузовики и попрятались в затененной прихожей мэрии. Окна над дверью ощетинились дулами ружей, и площадь наполнилась треском автоматных очередей и воем рикошетов.

В ставне рядом с головой Мари-Луиз внезапно возник желобок. Деревянные щепки, голубая краска и осколок свинца отскочили от стены внутри комнаты у нее за спиной. Она отпрыгнула назад, и ее сердце громко заколотилось. Взяв себя в руки, Мари-Луиз направилась к двери и вышла на лестничную площадку, где ее отец с флегматичным видом стоял у окна, наблюдая за сценой.

Он заговорил, не глядя на дочь:

— Порядок?

Она глубоко вдохнула и ответила:

— Да, но эта прошла совсем близко.

Мишель Анси пожал плечами и, стоя наискось от окна, продолжил наблюдать за хаосом, творившимся на площади. Мари-Луиз осторожно подошла и остановилась рядом. Перестрелка перешла в прерывистые одиночные выстрелы из двух винтовок, торчащих в окне второго этажа над дверью. Либо честь была удовлетворена тем единственным смертельным выстрелом, либо снайпера убил ответный залп — так или иначе, из окон напротив мэрии (которые были не видны из дома Анси) больше не стреляли.

Под развевавшейся на ветру свастикой с удвоенным рвением закипела работа. Защитив головы ведерками касок, солдаты затащили тело в дом, а на борта грузовиков и в полугусеничные транспортеры, сгрудившиеся вокруг лестницы, точно припавшие к земле броненосцы, полетели новые коробки, ящики вина, чемоданы и папки. Как будто вторя перестрелке, по городу снова прокатился гром артиллерийских залпов, заставляя торопившихся солдат тревожно оглядываться.

Наконец, прикрываемый с выхода автоматами, на пороге появился офицер. Желая произвести на подчиненных впечатление, он стоял на верхней ступеньке, дольше необходимого поправляя манжеты. Спускаясь, он смотрел строго перед собой и ответил на приветствие солдата, открывшего перед ним дверь транспортера. За его спиной никто и не думал держаться с таким достоинством. Солдаты, а с ними и кое-кто из гражданских, бежали к грузовикам, и их затаскивали внутрь, протягивая руки.

Унтер-офицеры направляли подчиненных и давали отмашку двум снайперам, засевшим у окна наверху. Кто-то явился с котом под мышкой. Одни солдаты, нацелив ружья на окружавшие их дома, сидели на бортах грузовиков, другие цеплялись за брезентовые перегородки, а третьими щетинились бронированные бока транспортеров. Под какофонию, почти заглушавшую нараставший гул канонады, колонна пришла в движение и покинула площадь в клубах голубого дыма. Он перемешивался и сбивался в коктейль шума и пыли, из-за которого почти не было видно отдельных машин.

Мари-Луиз и Мишель Анси следили за колонной со своего наблюдательного поста: теперь каски и ружья двигались в направлении, противоположном тому, в котором они занимали город четыре года назад, в лето поражения, когда отец и дочь стояли у того же окна. Тревожные взгляды снова ощупывали здания и крыши — но эти солдаты были старше, гораздо старше мальчишек сорокового, чьи кости теперь были разбросаны по русской степи.

Мари-Луиз с отцом наблюдали за тем, как машины достигли угла, повернули и стали подниматься на холм, оставив после себя только бестелесный рев и вязнущий на зубах запах и привкус дизельных выхлопных газов.

Окна и двери распахнулись. Молодой человек вышел на верхнюю ступеньку здания напротив дома Анси и выстрелил в воздух. За спиной у него появилась девушка. Оттолкнув его с дороги, она развернула на мостовой триколор размером с простыню. Они побежали к площади с развевающимся флагом. Он осел, когда пара замешкалась на границе открытого пространства, опасаясь винтовок, которые еще могли скрываться в сумрачных коридорах мэрии. На улице начали появляться другие люди. Ступая по-прежнему робко и оглядываясь в ту сторону, где затихающий рев двигателей указывал на отступавших немцев, они пытались определить, не могут ли солдаты вдруг передумать и вернуться, — они почти не верили, что долгожданная минута освобождения вот-вот наступит.

Уже не обращая внимания на звуки канонады, все новые и новые горожане отваживались выйти из дома. У некоторых были с собой пистолеты, кто-то вышел со старым дробовиком, а кое-кто не держал в руках ничего, кроме ладошек детей. Люди следовали за бегущей парой с триколором, которая теперь взбиралась по ступенькам к открытой двери мэрии. Откуда-то послышались первые строки «Марсельезы», выводимые мощным сопрано, и их почти сразу же подхватила смеющаяся, улыбающаяся, обнимающаяся толпа, которая уже смело сыпала на улицу. На кульминационной ноте у всех перехватило дух, и когда Мари-Луиз бросила взгляд на отца, она увидела, что по его окаменевшему лицу текут слезы.

В мэрии, в окне второго этажа появилась пара с флагом. Мужчина потянулся к флагштоку, схватился за лебедку и, повозившись немного с неподатливым узлом, сорвал ненавистную свастику. Та в последний раз раздулась на ветру и полетела вниз, на землю, где ее тут же подхватила и разорвала в клочья разбухавшая толпа. Пару, которая пыталась закрепить свой триколор, торопили приветственные возгласы и обрывки национального гимна, взорвавшиеся ревом, когда флаг наконец развернулся и надулся ветром.

Мари-Луиз схватила отца за руку.

— Папа, я собираюсь на площадь. Ты идешь?

Он покачал головой и сквозь катившиеся по лицу слезы продолжал наблюдать за сценой внизу.

Прежде чем выйти на улицу, на которой теперь повсюду виднелись красные, белые и синие трепещущие полосы и слышались радостные возгласы и песня, повторявшаяся эхом в прохладном затененном дворике, Мари-Луиз в нерешительности остановилась у ворот. Она инстинктивно боялась толпы, ее переменчивых настроений и склонности к безумию. Мари-Луиз чувствовала, что эта радость близка к истерии, и несколько секунд держала руку на холодном железе ворот, прежде чем окунуться в людской вихрь, несущийся к площади.

Мари-Луиз пересекла поток под косым углом и оказалась на расчерченном шпалерами пятачке у памятника жертвам войны, где, ошеломленная водоворотом, стояла мадам Акарье, соседка из дома напротив. Женщины встретились взглядами, и мадам Акарье, обыкновенно молчаливая и угрюмая, раскрыла объятия, заливая слезами накрахмаленный белый фартук, который всегда носила. Соседки, которые раньше только кивали друг другу в знак приветствия, молча обнялись. По-прежнему не говоря ни слова, они взялись за руки и снова влились в поток, на время сделавшись защитницами друг друга. Мари-Луиз оглянулась на дом, в окне которого все еще виднелась одинокая фигура ее отца.

Вокруг них развевались, трепетали и вздувались на ветру триколоры всех форм, оттенков и фактур. Некоторые из них были изъедены молью, другие были бумажными флажками, которыми когда-то украшали свадебные торты; третьи обычными картонками, разрисованными красными и синими мелками. Мужчины, женщины и дети обнимали друг друга спонтанно и без разбору, да так заразительно, что мадам Акарье и ее соседка отбросили страх — и уже через несколько секунд Мари-Луиз очутилась в медвежьих объятиях старого немытого крестьянина и была расцелована в обе щеки заросшими щетиной губами, от которых пахло вином и нездоровым желудком. Поющая, размахивающая флагами людская масса захлебывалась всевозможными проявлениями радости. С дальней стороны площади докатился новый возглас:

— Les Canadiens[120]! Они идут!

Люди повернули головы на этот крик, оставив верхнее окно мэрии, откуда впереди дюжины бряцающих оружием résistants[121] свешивалась женщина, которая прикладывала к уху ладонь, шутливо подражая глухим, чтобы подтолкнуть толпу к новым вокальным высотам. Это была Жислен. Крики снова утонули в шуме двигателей и металлическом стуке гусениц по булыжникам. Чем громче становился механический шум, тем сильнее нарастал шум людской. Он поднимался, как ленивая волна, отмечая продвижение пока что невидимых машин. Танк, облепленный грязью и восторженной человеческой массой, выкатился на площадь под рев, который всех до единого увлек в коллективном экстазе. Водитель, отмахиваясь от цветов и поцелуев девушек и женщин, теснившихся у покатой лобовой части «шермана», то улыбался, то обеспокоенно хмурился, громко запуская двигатель, чтобы отогнать людей, и по сантиметру продвигаясь по дрожащему плацдарму, который норовил треснуть под осторожно поворачивающимися гусеницами.

За ним ехали джипы, все до единого оккупированные детьми. Один мальчишка танцевал на капоте, сжимая в руке конфеты — бесценное сокровище после пяти долгих лет строгой военной экономии. Почти невидимые за роем маленьких пассажиров, улыбающиеся солдаты без касок раздавали сигареты, а взамен получали бутылки шампанского, припрятанные несколько лет назад в ожидании этого момента, и страстные поцелуи девушек, не разбиравших ни возраста, ни физической привлекательности адресатов.

Плотно сдавленная со всех сторон толпой колонна — три танка и дюжина джипов — со своим счастливым грузом потихоньку добралась до середины площади. Когда машины остановились, офицер, выделявшийся на общем фоне парой револьверов в ковбойских кобурах и фуражкой с козырьком, встал на сиденье, перепрыгнул на капот и поднял руки к небу под оглушительные овации и цветочный дождь, достойный оперной дивы. Мари-Луиз он показался ослепительно красивым: усы у него были, как у Кларка Гейбла, а белые зубы буквально сверкали на фоне припорошенной пылью бронзовой кожи. Откормленный, здоровый, полный уверенности и силы Нового Света, который теперь так разительно отличался от изнуренного, мрачного Старого, офицер упивался ликованием, вызывая движениями рук все новые и новые волны приветствий. Наконец его ладони замерли в воздухе, требуя тишины, и толпа подобно отливу медленно отхлынула от центра площади. Крики сменились выжидательным гулом. Мари-Луиз заметила красный кленовый лист, мелькнувший на рукаве кителя, когда офицер поворачивался слева направо, оглядывая толпу, которая к этому времени включала в себя все население города. Он уперся ладонями в бедра и заговорил с акцентом Français Quebecoise[122].

— Mes amis… c'est la jour de vos liberation![123]

Дальнейшие слова офицера утонули в реве толпы. Он покачал головой и, схватившись одной рукой за ветровое стекло, нагнулся вниз, к волнующемуся морю протянутых рук, из которого выдернул за горло бутылку шампанского. Офицер высоко поднял ее над головой, опять призывая к молчанию, потом передал шампанское парнишке, стоявшему рядом на капоте и, сложив руки рупором, взревел:

— Vive la France! Vive la belle France![124]

Ответные возгласы эхом прокатились по площади, нарастая и затухая волнами звука, который довел Мари-Луиз до исступления. Она поддалась всеобщему экстазу, всем существом влилась в ликующий хор — махала руками, кричала, плакала, обнималась, пока не почувствовала, что вот-вот охрипнет. Она обнаружила, что в давке ее оттеснили к джипу, и протянула руку, будто страждущая к целителю, чтобы коснуться саржевой формы офицера. Хотя Мари-Луиз была всего лишь одной из многих — а канадец размахивал руками в другом направлении, — он обернулся на ее прикосновение и поймал ее взгляд. Вблизи Мари-Луиз различила грязные разводы, усталость и запах пота, но вместе с ними — силу и живой блеск в глазах. Офицер свесился с джипа, обхватил ее голову ладонями, притянул к себе и поцеловал в губы. Мари-Луиз почувствовала, как его язык скользнул к ее языку, и услышала одобрительный рев толпы.

Людское море опять всколыхнулось, и Мари-Луиз отнесло от канадца, а другая девушка протолкалась к подножке джипа и притянула голову офицера к своей голове.

Мари-Луиз позволила толпе нести себя, пока давка не ослабла, выбросив ее на край площади, как пену на берег реки. Внезапно женщина почувствовала себя усталой; во рту у нее пересохло, ее бросало в жар. Пыль, поднятая тысячами ног, кружилась над толпой, временами скрывая из виду танки и их танцующих, размахивающих руками наездников.

Пыль забивала горло, и Мари-Луиз нужно было сесть, дать отдых ногам и попить. Рядом случайно оказалась мадам Акарье. Она слегка пошатывалась и терла глаза, из-за чего от глаза к уху протянулась полоска грязи. Ее фартук был забрызган вином. Мари-Луиз обхватила ее за талию, и они вместе стали пробираться между танцорами и пьяными, пока не покинули Плас-Гамбетта и не вернулись на относительно спокойную Плас-Вер, где на подлокотнике скамейки обнаружилась забытая бутылка сидра.

Женщины, ставшие теперь подругами, с благодарностью присели и стали по очереди пить из бутылки; несмотря на завязавшуюся дружбу, они не говорили друг другу ни слова — но это не имело значения в атмосфере общего ликования. Где-то у них за спиной звучали песни. Поначалу они были отрывистыми и несмелыми, но потом полились в полный голос, расцветая знакомыми припевами. Все мотивы были сентиментальными, а когда зазвучали походные песни pouilu[125], к пятнам вина на фартуке мадам Акарье добавились еще и слезы.

Уступив изнеможению, Мари-Луиз проводила нетвердо стоявшую на ногах соседку к парадной двери ее дома и побрела к собственному порогу.

Она тихонько села в гостиной и задремала под крики толпы и шаги отца наверху.

Мари-Луиз резко проснулась и решила немного полежать, чтобы мысли прояснились, а сон уступил место яви.

Уходили последние часы угасающего дня. Мари-Луиз слышала толпу, которая уже не пела, но оставалась единым живым существом, рокот которого поднимался над ее домом.

Мари-Луиз вышла в кухню и плеснула в лицо холодной воды, чтобы смыть сонливость, все еще чувствуя воздействие сидра, который оказался крепче, чем ей показалось вначале. Она собиралась подняться к отцу, но передумала: коллективная радость все еще была с ней, а отец не мог ее разделить. Завернувшись в мамину шелковую шаль, Мари-Луиз вышла из дома в прохладу осеннего вечера и присоединилась к поредевшей толпе.

Мальчишки развели огромный костер перед церковью Сен-Сольв. Канадцы побросали свои машины там, где их остановила толпа, и вместе с девушками и подростками грелись у огня, черпая из казавшихся бесконечными запасов вина. Они целенаправленно напивались, не думая о завтрашнем дне: один уже спал между гусениц собственного танка, другой целовался с девушкой, положив руку ей на бедро, затянутое в нейлон — подарок, за который его наверняка вознаградят.

Мари-Луиз робко подошла к костру, радуясь теплу, но нервничая из-за обстановки, которая под воздействием алкоголя слегка сдвинулась от послеполуденной радости к чему-то более лихорадочному и непредсказуемому. Парочка — девушка и мужчина, в котором Мари-Луиз узнала Стефана, — выясняла отношения, спрятавшись за танком. Из открытого окна лились звуки фортепиано, где-то неподалеку раздался звон разбитого стекла. Дневная давка рассосалась, но кучки пьяных, которые продолжали орать песни, стекались в ватаги, то и дело взрывавшиеся смехом или громкими аплодисментами.

Сентябрьские сумерки уступили оранжевому зареву костра, и отдельные лица можно было разглядеть только при свете огня. Мари-Луиз приметила ящик для боеприпасов и села на него, впитывая обжигающее тепло костра. Какой-то солдат подошел к ней и опустился рядом на корточки. Он немного покачивался на каблуках и выставил руку, чтобы опереться на танк. Мари-Луиз разглядела на его рукаве три нашивки. Он заговорил с ней на ломаном французском, который она едва разбирала, по нескольку раз повторяя слова заплетающимся от выпитого языком. Потом, как будто позабыв, зачем пришел, солдат поднялся, навалился на джип и, шатаясь, побрел в толпу. Облегченно вздохнув, Мари-Луиз плотнее закуталась в шаль, оперлась подбородком на ладонь и подалась вперед, чтобы понежиться в тепле.

В ночном воздухе завоевал себе место новый звук — монотонно повторяемая нараспев фраза. Отвратительная по тону, она доносилась с улицы, которая шла через площадь и мэрию. Когда звук стал ближе, Мари-Луиз разобрала слово, повторяемое снова и снова с сильным ударением на втором слоге.

— Putain! Putain![126]

По группкам гуляк прошла ощутимая рябь любопытства. Сидевшие вскочили на ноги и стали толкаться, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Когда предмет интереса приближался, к отвратительному распеву присоединялись новые голоса, и к тому времени, как его осветило пламя костра, голос толпы приобрел хлесткий ритм палочных ударов по пяткам.

Мари-Луиз укрылась за гусеницами «шермана». В свете костра она увидела девчушку — ее даже нельзя было назвать девушкой, — которой, наверное, не исполнилось и двадцати. Она прижимала к себе сверток и, не разбирая дороги, в страхе ступала туда, куда преследователи гнали ее издевательским смехом, грубыми жестами и настойчивым скандированием. Мари-Луиз узнала в ней бывшую ученицу, простую девочку, отец которой был попечителем школы. Навстречу испуганной девочке вышла женщина. Широко расставив ноги и уперев руки в бедра, она загородила несчастной путь. Девочка попятилась, дернувшись, когда блестящая капля слюны брызнула ей на щеку под одобрительный злой смех. Другие тоже начали на нее наседать, и через несколько секунд рука, выставленная, чтобы защититься, заблестела от мокроты. Девочка попятилась к танку, пройдя всего в метре от того места, где стояла Мари-Луиз. С такого близкого расстояния можно было расслышать писк младенца и разглядеть в пеленках носик и беззубый рот, широко раскрытый в безответной жалобе.

Кто-то из мужчин пнул ящик для боеприпасов, на котором несколько минут назад сидела Мари-Луиз, пододвигая его к нейтральной полосе между кромкой толпы и жерлом костра и устанавливая его, как эшафот. Толпа, первый ряд которой освещали пляшущие языки костра, расступилась и пропустила женщину, выставившую перед собой руки, как боксер на ринге. В одной руке у нее были стригальные ножницы — два грубых ножа, соединенных металлической пружиной. Она защелкала ими под одиночные подбодряющие возгласы. Это была та самая Адель Карпентье, которая в первый же день оккупации обвинила Мари-Луиз в collaboration horizontale[127].

Девочка так сильно съежилась от лязга ножниц, что, казалось, стала меньше, и, точно загнанная лань, начала вжиматься в пространство между гусеницами танка, закрываясь от мстительницы, на губах которой играла самодовольная ухмылка. Адель схватила клок ее волос. Девочка сопротивлялась и уворачивалась, но ее все равно приволокли к ящику.

Она сидела, опустив голову от безысходного страха и стыда, и смотрела в пол, морщась и вздрагивая, когда ножницы впивались в ее длинные волосы, отливавшие рыжим в свете костра. Каждый срезанный сноп демонстрировали аплодирующей толпе и швыряли в огонь. Девочка наклонилась вперед, чтобы успокоить малыша, но ее грубым рывком за оставшийся пучок волос тут же отдернули назад. В ответ раздался вопль, который заставил толпу притихнуть.

Оставив последние спутанные пряди торчать над хохолками обкорнанного скальпа, карательница отступила на пару шагов, чтобы полюбоваться содеянным. Она отшвырнула ножницы и с презрением подошла к жертве, которая теперь крепко прижимала к груди ребенка и раскачивалась взад-вперед, жалобно причитая. Одной рукой Адель схватила девочку за плечо, а ладонь другой положила на лоб, запрокинув ей голову назад, так что кожа натянулась, а глаза широко раскрылись. С расстояния нескольких дюймов Адель плюнула несчастной в лицо и одновременно толкнула ее, так что девочка упала на спину и, по-прежнему прижимая к себе младенца, покатилась по мостовой.

Толчок оживил ее, и в следующую секунду она уже встала на ноги и начала слепо бросаться в сторону зрителей, которые расступались в инстинктивном страхе перед исступленной, освобождая ей место. Девочка замирала во внезапно открывшемся пространстве, отчаянно отыскивая выход. В толпе теперь царило молчание, не ехидное, но настороженное, ибо первобытное чутье подсказывало, что девочка балансирует на грани безумия и способна на все. Молодая мать покачивалась и моргала, пытаясь найти новые ориентиры, словно не замечая криков ребенка на руках. Она шаталась; пятки ее босых ног были изранены и кровоточили. Там, где содрали кожу на голове, тоже сочилась кровь, сбегавшая струйкой на ухо и капавшая на грубое хлопковое платье. Глядя перед собой, как будто дикой орды больше не существовало, девочка заковыляла прочь от огня, и белеющий голый череп был последним, что скрылось из виду, когда тени и толпа поглотили ее.

Адель Карпентье смотрела девочке вслед, держа в одной руке бутылку, а локтем другой опираясь на гусеницы танка. На ней были брюки и берет — своего рода униформа, которую, как догадалась Мари-Луиз, носили résistants: она вспомнила Жислен в оконной раме мэрии, одетую похожим образом. Адель смеялась вместе с двумя мужчинами и рукавом рубашки отирала со лба пот после «праведных» трудов. Упиваясь властью, она ловила на себе взгляды толпы и отвечала так, что людям приходилось нервно отворачиваться в смущении. Адель была на два года старше Мари-Луиз и одноклассникам запомнилась властной и задиристой. Она использовала свою грубую смазливость и чутье на слабость, чтобы собирать вокруг себя таких же охотников до бессмысленной жестокости. Жислен была младше — но крепче и умом, и телом. Она никогда не позволяла себя запугивать и объединяла вокруг себя таких, как Мари-Луиз, которых защищала острым языком и бесстрашным взглядом. Повзрослев, Адель и Жислен продолжали обходить друг друга стороной, почти не скрывая взаимной неприязни. Обе стремились лидировать, но ни одна не могла достичь господства.

Адель заметила Мари-Луиз за гусеницами танка. Она повела бровью и с хитрой улыбкой протянула ей бутылку.

— Выпей.

Эта фраза отдавала приглашением к соучастию: согласие влекло за собой одобрение того, что только что произошло. Без поддержки стальной Жислен глубоко укоренившаяся робость Мари-Луиз заставила ее выйти из мнимого убежища и взять предложенную бутылку. Нервничая, она не удержала вино во рту, и на шали распустились красные пятна. Хладнокровно наблюдая за ней, Адель взяла бутылку и в свою очередь сделала глоток.

— Где твой отец? — спросила она.

Мари-Луиз обнаружила, что не выдерживает ее взгляда.

— Дома, наверное. Я не видела его уже… пару часов.

— Значит, он не празднует вместе со всеми?

Подоплека вопроса заставила мужчин прервать разговор и настороженно прислушаться. Мари-Луиз знала, что не умеет врать, и уже чувствовала, как краска заливает ей щеки — но надеялась, что зарево костра послужит ей камуфляжем.

— Разумеется, он праздновал. Как и все.

— Все? Нет, chérie, я не думаю, что праздновали все. Вот она, например. — Адель кивнула в том направлении, где скрылась остриженная девочка. — Она не праздновала, верно?

Мари-Луиз поймала себя на том, что шумно сглатывает и ежится под взглядом василиска и от подтекста сказанного. Она попыталась изобразить удивление:

— Я видела, как мой отец входил на площадь вслед за танками. И подозреваю, что он изрядно выпил.

Она изобразила улыбку легкомысленного веселья, которого вовсе не чувствовала.

— Я его не видела. А вы, парни? Мы въехали на танках в город. Зато мы видели, как ты зажималась с канадцем. Трудно, наверное, целоваться посреди площади и при этом наблюдать за тем, как твой папа приветствует танки.

Мари-Луиз покачала головой, придумывая правдоподобный ответ.

— Я… я была совсем пьяна. Но я уверена, что видела его. В начале Плас-Вер, рядом с нашим домом.

— И он тоже радостно встречал освободителей? Ну, конечно. Правильно делал… учитывая обстоятельства. Будь я коллаборационистом, я бы так и поступила. А? Ребята? Что скажете? Нужно радоваться. Делать вид, будто все эти годы, что он лизал бошам задницу, были коварным планом мести, и на самом деле он каждый день пытался их пристрелить. Беда в том, chérie, что я в это не верю. И все остальные тоже. А ты бы поверила?

Адель сплюнула на землю. Что-то в жестокости этой женщины распалило в Мари-Луиз нехарактерную для нее ярость. Она разозлилась на себя за пассивность и коллаборационизм — коллаборационизм с жестокостью, свидетелем которой она была, и со словесным линчеванием ее отца. Она давно знала свою мучительницу, и это знание помогло ей задать нужный вопрос.

— А давно ли ты присоединилась к Сопротивлению, Адель?

Тон Мари-Луиз заставил мужчин посмотреть на нее. Адель поджала губы.

— А тебе это зачем?

— Любопытство, ничего более. Просто стало интересно, когда ты вступила в ряды Сопротивления.

— С самого начала.

— С того дня как явились немцы?

— Нет. Не сразу. Несколько месяцев спустя. Точно не помню. И вообще, какое это имеет отношение к твоему чертовому отцу? Мы сейчас о нем говорим.

Она скрестила руки на груди и плотно сжала губы.

— Итак, в 1940-м?

— Да, Наверное. Зимой. Да, тогда стояла зима.

При иных обстоятельствах Мари-Луиз не смогла бы выдержать взгляд этой женщины, но бурлившая внутри ярость лишала ее осмотрительности и толкала на колоссальную дерзость. Она попыталась представить рядом с собой Жислен и набраться у нее силы и отваги. Чиркнула спичка — один из мужчин зажег сигарету.

— Значит, ты поддерживала связь с людьми де Голля? Или была коммунисткой?

— Я никогда не была коммунисткой!

— Я тоже. Но я не помню, чтобы ты… участвовала… в Сопротивлении. Ты знакома с Виктором и Жанетт?

Адель заморгала и шумно сглотнула. Мари-Луиз поняла, что попала в цель.

— Я… занималась другими делами. Секретными. Я не могу об этом говорить. Конечно, не могу: война еще не закончилась.

Ее лицо было в тени, но смысл происшедшего отразился в улыбках мужчин. Теперь уже Адель не могла выдержать взгляд собеседницы.

Голос Мари-Луиз прозвучал спокойно.

— Никто из нас не знает всей правды, верно? Давай оставим все как есть. Идет война; ты права… и может быть еще рановато… для такого рода вещей.

Она указала на волосы и ножницы.

Адель поиграла желваками. Она повернулась лицом к огню, замахнулась бутылкой в сторону костра и разжала пальцы. Бутылка описала в воздухе дугу, упала на землю у кромки пламени и, не разбившись, покатилась по углям. Шум привлек внимание толкавшегося рядом сборища. Адель, сделав резкое движение, очутилась нос к носу с Мари-Луиз, так что та почувствовала на щеках ее дыхание, и заговорила злым шепотом:

— Твой отец — коллаборационист. Я знаю это. И все это знают. Та шлюшка трахалась не с одним, а с двумя бошами — и ублюдок, над которым она выла… ей даже неизвестно, кто его отец. Мне все равно, кто с ними разберется — я или эти парни. Плевать я на это хотела. Пришло время расплаты, chérie. Мы доберемся до всех. До всех, кто бежал с бошами, — их мы тоже достанем, когда все будет кончено. Боши оставили в мэрии половину своих папок, и они обещают стать интересным, просто захватывающим чтивом. Четыре года записей: кто кому за что платил, все в таком духе. И ручаюсь, твой папаша по уши в этом замешан, как думаешь? Он и его друзья. Помнишь коммунистическую ячейку, которую накрыло гестапо? Их кто-то сдал — а все мы знаем, как твой папочка ненавидит коммунистов. С сегодняшнего дня он уже не мэр. Теперь мы у власти… не забывай. И он пусть не забывает. — Продолжая смотреть Мари-Луиз в глаза, Адель снова плюнула на землю. — Он не забудет. Не забудешь и ты.

На следующий день погода изменилась, сочувствуя накрывшему Монтрёй похмелью. Едва рассвело, зарядил мелкий дождик, и шум запускаемых танков разбудил всех, кто не упился до беспамятства. Те, кто спал у костра, продирали слипшиеся глаза, поправляли влажную одежду и спутанные волосы и наблюдали за тем, как офицеры обходят подчиненных. Строгая дисциплина, выработанная за годы учений, сменилась спокойными словами и мягкими толчками в плечо: три месяца сражений сделали из солдат ветеранов, сплоченных взаимным уважением, без которого невозможно было бы выжить. Когда солдаты потащились к машинам, мало в ком из них можно было распознать победителя: все были небритыми; одного тошнило на переднее колесо собственного джипа; другой справлял нужду на стену церкви, после чего неуверенно полез на свой танк, но тут же поскользнулся на смазанной дождем башне и выругался с квебекским акцентом. Он послал воздушный поцелуй девушке, которая печально помахала в ответ, и гусеницы заскрежетали по булыжнику, заглушая моторы джипов, выехавших колонной по следам немцев.

Мари-Луиз наблюдала за их отъездом из окна. Когда она, проснувшись, на цыпочках проходила мимо комнаты отца, дверь была закрыта, и теперь из-за нее не доносилось ни звука.

Когда рев машин стих, снаружи послышались голоса и привычный для военного времени перестук деревянных башмаков по мостовой. Они заменили традиционную кожу, которая мало-помалу исчезала в пасти немецкой машины войны. Под чеканный такт этих шагов мужчина и женщина выводили победную песню Мориса Шевалье[128] «La symphonie des semelles de bois»[129] — мотив, который так же прочно ассоциировался с оккупированной Францией, как оркестр Гленна Миллера с Америкой того же периода. Парочка пропускала полутон в конце каждой фразы, хихикая над своим танцевальным ритмом. Мари-Луиз улыбнулась их представлению, своего рода увертюре к мирной жизни.

Она тихо спустилась в кухню и поставила на огонь кофейник, задумчиво вдыхая его кислый запах, запах эрзаца и желудей: даже на черном рынке настоящий кофе иссяк много месяцев назад. Добавив меда, чтобы этот напиток можно было проглотить, Мари-Луиз села на табурет и задумчиво взглянула в окно на яблоню, краснеющие плоды которой блестели от мелкого дождя, а листья собирали туман в тяжелые капли.

Она мысленно вернулась на три года назад, когда сидела в тени этой яблони и рассказывала отцу о своей тайне. Мари-Луиз попыталась представить, как ее ребенок просыпается на нормандской ферме. Сейчас он уже наверняка говорит, называет другую женщину maman. Как он выглядит, этот кусочек, который она оторвала от себя и теперь ощущала, как ампутированную руку? Мари-Луиз знала, что мысли о сыне приносят ей боль и тоску, от которой буквально делается дурно, но каждый день, иногда по многу раз, извлекала их из тайника, маленького уголка в сознании, и держала в руках, лаская и лелея, почти радуясь изысканной агонии, которая им сопутствовала.

Мари-Луиз услышала шаги отца наверху, и страх, который поселился в ней предыдущим вечером у танка, опять занял доминирующую позицию. В том, что начнется épuration sauvage — неофициальная чистка — не было сомнений. Все, кто служил правительству Виши, попадали под удар, какими бы мотивами они ни руководствовались. Не важно, что после фиаско 1940 года правительство маршала поддерживало подавляющее большинство французов. Теперь каждый сделался сопротивленцем. А в ком больше мстительности и фарисейства, чем в новообращенных, которые отчаянно выставляют напоказ свою правоверность? Принципиальность отца теперь могла принести ему погибель. Нет, он не будет юлить и приспосабливаться, как друзья и коллеги, которые держали нос по ветру и отсекали всякие связи с тонущим кораблем. Какие бы недостатки ни водились за Мишелем Анси, антисемитизма и трусости среди них не было. Мари-Луиз знала, что пещерная жестокость черных дней режима вызывала у него отвращение; что ему не нравилась убогая рациональность Лаваля и травля, которую устраивала на евреев и сопротивленцев грязная фашистская полиция. Но еще больше он презирал то, что ему казалось предательством по отношению к Петену, который для него до сих пор стоял на пьедестале как спаситель Франции, великий и порядочный человек. Собственная упрямая порядочность мешала отцу разглядеть тщеславие, лукавство и заносчивость старика. Чем больше сверстников Мишеля покидало Виши, тем более ревностным сторонником маршала он становился. Мари-Луиз была уверена, что Франция не знала более преданного патриота — но теперь патриотизм нарекут коллаборационизмом; быть может, это было несправедливо, но естественно для того времени.

Она услышала, что дверь отцовской комнаты отворилась и его шаги застучали по лестнице. Мари-Луиз поднялась, чтобы встретить его в гостиной. Отец поцеловал ее и сел за стол, наблюдая за тем, как она возвращается на табурет у кухонной двери. Это игра воображения или он и в самом деле постарел за одну ночь? Гордая прямая осанка теперь ссутулилась. А волосы? Ведь еще вчера они не были такими редкими. В отношения, которые всегда были запутанными, вплелся новый элемент — желание защитить.

— В котором часу ты вернулась вчера домой?

В его вопросе не было скрытого обвинения.

— Около десяти, по-моему. — Мари-Луиз немного помолчала и добавила: — Это было ужасно. Ужасно!

Отец посмотрел на нее, явно тронутый болью в ее голосе.

— Я слышал. Я подозревал, что подобное может случиться. Что они сделали с бедной девочкой?

— Обрили ей голову. Плевали в нее. Это было отвратительно. И самое страшное, папа, в том, что я ничего не сделала. Я учила эту девочку. Она почти ребенок, а я смотрела и бездействовала. Вот это освобождение!

В ее голосе прозвучали горечь и злоба.

— Милая моя, такова толпа, — качая головой, ответил отец. — Она отвратительна. Вспомни, что творилось во Франции, когда у руля стояла толпа: Террор, Коммуна — варварство и кровавая резня. Анонимная жестокость легче сходит с рук; а людям нравится жестокость. За ближайшие несколько дней и недель наломают дров эти… патриоты. — Каждое его слово сочилось презрением. — Я обречен стать мишенью. А может быть, и ты. Мне жаль. Ты этого не заслуживаешь. Слава Богу, что ты съездила…

Он запнулся, смущенный тем, что чуть не затронул тему, которую они не поднимали три года.

Мари-Луиз вернулась из Онфлера через месяц после родов. Кормилица забрала младенца сразу после того, как ему перерезали пуповину, не позволив матери ни подержать ребенка на руках, ни запомнить его запах. Мари-Луиз несколько дней пролежала в спальне, слизывая молоко с набухших и ноющих грудей и борясь с убийственной тоской. Бабушка навещала ее три-четыре раза в день. Они поменялись ролями: пожилая леди сидела на краю кровати в расшитом халате, а внучка, неспособная озвучить свои страдания, смотрела в потолок, позволяя слезам стекать по лицу. Старшая женщина держала младшую за руку и зачастую не говорила ни слова, за что последняя была ей благодарна, ибо присутствия бабушки и ее безмолвного сочувствия было достаточно.

Несколько дней Мари-Луиз чувствовала, что проваливается в вату нервного срыва, в отрицание душевных страданий. Она парила в бестелесном спокойствии, отлученная от ноющей боли горя.

Когда ее тело оправилось от гормонального штурма, Мари-Луиз начала понемногу есть и вместе с тем стала постепенно окунаться в мир двойственности, где одна ее половина была способна вернуться к прежней жизни, а другая вела скрытую битву с горем и чувством вины.

Мари-Луиз позволила бабушке ступать по этим сокровенным землям, зная, что здесь она может быть проводником, штурманом, который не позволит ей напороться на рифы безумия. Именно Изабелла Герлен научила внучку прятать горе в мысленную шкатулку и открывать ее только в осмотрительном одиночестве, давать волю ее содержимому, лишь когда это безопасно, когда можно барахтаться в нем, не потерпев крушения. Сблизившись с этой великодушной и эксцентричной женщиной, Мари-Луиз полюбила ее, и старушка отвечала ей со всей силой последней любви. В день возвращения в Монтрёй, когда снаружи радостно танцевали цветущие ветви, а внутри скребли лапами и чирикали попугаи, они с бабушкой долго обнимали друг друга в тишине, не пытаясь сдерживать всхлипывания или утирать слезы.

Вернувшись в школу, Мари-Луиз выглядела как прежде, только стала более худой — перемена, оставшаяся незамеченной на фоне серьезной нехватки продуктов, а также холодного эгоизма и скупости духа, которые сопутствовали голоду. Некоторые отмечали ее новую способность превращать лицо в неподвижную маску, тогда как раньше в нем, как в зеркале, отражались самые потаенные мысли.

Кроме Жислен, у Мари-Луиз никогда не было близких друзей. Ходили слухи, что их больше не видят вместе, но никто не называл настоящей причины, из чего Мари-Луиз с благодарностью сделала вывод: прошлой дружбе по-прежнему отдается дань. Они с Жислен виделись — в маленьком городе нельзя было иначе, — но при встрече просто обменивались любезностями и старались обходить друг друга десятой дорогой.

Отношения с отцом тоже изменились. Исчезли сарказм и деспотичное пренебрежение. На смену им пришла не нежность, но забота и обходительность, которыми отец раньше окружал ее мать. Мари-Луиз поразмыслила над этой метаморфозой и поняла, что с переменой политического ветра он тоже оказывался во все бОльшей изоляции.

Вскоре после ее возвращения немцы оккупировали всю Францию. Претензии Виши на право называться голосом независимой Франции так и остались претензиями, а промахи и низменность режима проступили во всей его неприглядности. Мало того, что военнопленные остались в Германии, потребность в рабочих руках на фабриках Рейха стала, будто сквозняки, засасывать молодых мужчин и женщин, которых в качестве рабов депортировали в города, начинавшие страдать от разрушительных налетов союзной бомбардировочной авиации. В более диких, лесистых частях Франции многие сбегали в макИ[130], но в прилизанных городских районах молодежь со страхом ждала ежемесячных списков с именами отобранных. Еды становилось все меньше, топлива было не достать, и даже привилегированные люди со связями худели и нищали. Запасы альтруизма исчерпались, а сострадание стало большой редкостью в мире, озабоченном отсутствием предметов первой необходимости.

Связываться с Жеромом было все труднее. Письма и посылки с припасенной едой и книгами не доходили до адресата, которого перевели сначала в лагерь в Померании, а затем в Верхнюю Силезию, где он работал на военном заводе, выполняя монотонную работу за скудную пищу. Мари-Луиз создавала для него вымышленный домашний мир, сплетая его из слухов и дружеского общения. О своих страданиях и чувстве вины она, разумеется, упоминать не могла; молчала она и об одиночестве, смягчавшемся только редкими визитами к бабушке, которой она могла излить душу. От Жерома приходили письма, из которых Мари-Луиз узнавала о нарастающем упадке духа и скуке, об унижениях и лишениях заключения в сырых спальных корпусах, где временами яростно взрывались ссоры. Нездоровая обстановка брала свое. Жером писал о том, как сосед с верхней койки исполосовал себе запястья среди ночи и он проснулся, залитый его кровью. Политические противостояния, не менее острые, чем в самой Франции, тоже отравляли атмосферу: коммунисты и «петенисты» постоянно спорили и вносили раскол. Свой унылый досуг Жером занимал тем, что зазубривал стихи и изучал психологию по работам Фрейда. Особенное удовольствие он находил в том, что это чтение служило противоядием от антисемитизма, встречавшегося на каждом шагу не только среди немцев, но и среди заключенных. В их переписке начало чувствоваться то, чего Мари-Луиз боялась с первых дней плена — постепенное отчуждение; расхождение в опыте, которое вымывало между ними почву; это был еще не овраг, но трещина, которую придется залечивать с осторожностью и тактом.

Весь голодный сорок третий и до лета сорок четвертого Мари-Луиз чувствовала озлобление в приходивших все реже и реже письмах Жерома, на которые она, напротив, заставляла себя отвечать с фальшивым оптимизмом. Теперь, когда пришло освобождение, она понимала, что хрупкая связь между ними оборвется. Не будет ни продуктовых посылок, ни книг. Она не будет знать, где он, не сможет поддерживать его и получать хоть какое-то представление о его душевном состоянии. К тому же ее муж находился в опасной близости от надвигавшегося Восточного фронта и рисковал оказаться между молотом и наковальней, ведь не за горами было вторжение в саму Германию.

Переживая за мужа, Мари-Луиз продолжала оплакивать любовника — еще одно тайное горе, которым она не могла ни с кем поделиться. Она часто грезила об Адаме. То ей мерещилась макушка его головы, склоненной над подносом с завтраком. То она видела, будто он сидит на ступеньках, развалившись и расстегнув китель, и улыбается ей.

Время лечило. Нервный срыв и всепоглощающее горе перетекли в нежную тоску, которая никогда не покидала Мари-Луиз. Тоска стала своего рода ее подругой, частью повседневной жизни.

Отец смущенно закашлялся и перевел взгляд на мерно льющийся дождь. Мари-Луиз встала, поколебалась мгновение, а потом сделала два шага к креслу, в котором сидел отец, и осторожно положила ладонь ему на руку. Он продолжал смотреть в окно.

— Спасибо, папа. Ты поддержал меня больше… больше, чем я могла ожидать. Не знаю, что бы я без тебя делала. Правда. Знаешь, я не соглашалась по поводу… политики… маршала. Но я с тобой, что бы они ни сделали.

Второй раз за день по лицу Мишеля Анси прокатилась слеза. Мари-Луиз только однажды видела, чтобы он плакал: когда врач сказал ему, что дни его жены сочтены. Когда ее мать умерла, на похоронах он оставался спокойным. Мишель Анси бесстрастно бросил первую горстку земли на мрачный барабан ее гроба. Он позволил дочери схватиться за его руку, когда она билась в припадках горя, но сам не пролил ни слезинки.

Эту каплю он вытер накрахмаленным платком, который потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман пиджака. Мишель протянул руку, как будто хотел накрыть руку дочери, но спохватился, и его пальцы застыли над ее пальцами. Оба чувствовали, что за этим простым жестом скрывается многое. Если он уберет руку, их отношения вернутся к авторитарной вертикали «отец — ребенок», но если опустит, то признает потребность в поддержке и зависимость, одним словом — наступление старости. Мишель по-прежнему не сводил глаз с окна, а Мари-Луиз смотрела сверху вниз на его плечо, когда его пальцы коснулись ее руки, слегка вздрогнув и опустившись на запястье. Оба замерли на несколько секунд. Потом Мишель едва заметно сжал запястье дочери и убрал руку, чтобы выудить из кармана пиджака пачку сигарет. Мари-Луиз занялась кофейником. Оба были смущены, но вместе с тем тронуты. Она села, сложив руки на коленях, и взглянула на курившего отца.

— Папа… прошлой ночью звучали угрозы… в твой адрес. Адель Карпентье… знаешь ее?

Он кивнул без всякого выражения.

— Она… говорила, будто бы ты… говорила о коммунистической ячейке в Сопротивлении.

Отец заморгал.

— Что она сказала?

— Что ты… что ты как-то связан с тем, что их выдали. Папа, это правда?

Он по-прежнему смотрел не на нее, а в окно.

— Нет. Нет, я их не выдавал. Я никогда бы такого не сделал. Но я знаю, кто их выдал, — и не назову его, потому что ему как патриоту и в подметки не годятся эти отбросы, которые делают что-нибудь для Франции, только когда им прикажет Сталин.

Мари-Луиз опустила голову, что позволило ей смотреть в пол, а не в глаза отцу.

— Папа, тебе нужно быть осторожным. Очень осторожным. Эти люди… мстительны. Нельзя выказывать высокомерие или даже проявлять излишнюю уверенность в своей правоте. Каждому французу приходилось тем или иным образом сотрудничать с оккупантами, и теперь все пытаются казаться как можно более далекими от того, на что им приходилось идти, чтобы выжить. На каждого, кто был в Сопротивлении с первых дней, найдется двадцать новоиспеченных résistants. И все они с радостью очернят соседа, лишь бы отвлечь внимание от того, что они сами сделали или не сделали. После бошей осталось много документов. Там есть что-то… — она замялась, — что может… поставить тебя в неловкое положение?

— Например?

Мари-Луиз чувствовала в тоне отца тот надменный гнев, против которого пыталась его предостеречь. Она не сдавала позиций.

— Коммерческие сделки. Что-либо связанное с депортациями на принудительные работы. Или с евреями. Не скрывай от меня ничего, папа. Пожалуйста. Я на твоей стороне, а они нет. Я не смогу помочь, если не буду знать, с какой стороны ждать удара. Понимаешь?

Мишель Анси гневно сжимал кулаки. Кровь заливала его лицо, пульсировала в висках.

— Разумеется, понимаю. И мне нечего… абсолютно нечего скрывать! Понимаешь? Ты меня понимаешь? Я восхищаюсь маршалом и поддерживаю его, но мне не нравятся некоторые личности из его окружения: предатель Лаваль и этот головорез Дарнар с его бандитской милицией — они ничем не лучше нацистов; жалкие пародии на французов. В бизнесе я делал ровно столько, сколько всякий, кто последние четыре года пытался держаться на плаву. Само собой, мне приходилось просить об услугах и оказывать их самому. Я вынужден был проводить депортации — на принудительные работы. Я был мэром. Что еще мне оставалось? Не я их депортировал — это делали боши. Я мог бы с таким же успехом лечь поперек дороги…

— Знаю, папа, но другие будут это перекручивать. Они скажут, что ты провоцировал депортации…

— Тогда пусть говорят!

Он стукнул кулаком по столу. Кофе выплеснулся из чашки и разлился по блюдцу. Мари-Луиз подняла голову, чувствуя, что в ней тоже просыпается гнев. Когда их взгляды встретились, она не отвела глаз, не испугалась. Она аккуратно поставила чашку на стол, выдержала паузу и произнесла:

— Выслушай меня, папа, и выслушай внимательно. Тебе грозит серьезная опасность. Более того: смертельная опасность. Это не политика, где самое страшное, что с тобой может случиться, это поражение на выборах. Они — кто бы они ни были, все твои старые враги плюс парочка новых, — будут искать козла отпущения и набросятся на него со всем праведным негодованием людей, у которых совесть ой как нечиста. В лучшем случае состоится суд. В худшем тебя могут линчевать. Ты лицо Виши. Я знаю, что в сороковом тебя поддерживали все или, по крайней мере, значительное большинство. Я знаю, что ты считал своим долгом сотрудничать с немцами, чтобы сделать оккупацию терпимой. И я знаю, что ты никак не мог защитить те две еврейские семьи и рабочих, которых депортировали. Но ты должен понимать, что твои враги — а у тебя их немало — выставят в худшем свете все, что ты делал. На тебя наверняка навесят ярлык коллаборациониста. Тебя могут расстрелять. Ты это понимаешь? Заносчивость и упрямство сыграют им на руку; дадут им веревку, которой они тебя задушат. Это будет глупо, папа, глупо. Будь отважным — я только «за», но не глупым. Ты… мы… оказались по другую сторону баррикад. Вероятно, тебе сойдет с рук какая-нибудь коммерческая сделка или исполнение приказов бошей. Но если ты хотя бы намекнешь на то, что имел отношение к облавам на сопротивленцев, тебе конец. Понимаешь? Ты ведь понимаешь?

Теперь отец избегал смотреть ей в глаза. Он стиснул зубы и тяжело дышал. Но кивнул. Мари-Луиз продолжала:

— Ближайшие несколько дней будут особенно опасными. Солдаты — томми, канадцы и янки — будут просто стоять и смотреть, как они делали это прошлой ночью. Сейчас царит анархия. Дети с оружием и возмущенные поборники нравственности — и никто не помешает им творить все, что взбредет на ум, пока не установится хотя бы подобие власти. Уж они позаботятся, чтобы каждая несчастная девушка, которая спала с бошем… — Мари-Луиз запнулась, сглатывая подступивший к горлу ком стыда и страха, — получила tonte[131]. — Она неосознанно провела рукой по своим красивым волосам. — Потом они займутся всеми, кого смогут выставить предателем… и попытаются сделать это с тобой, папа; обязательно попытаются. Ты очевидная мишень. Тебе нужно акцентировать внимание на Croix de Guerre и личной преданности маршалу. Прикрывайся им как щитом. Многие до сих пор считают, что им манипулировали и загребали жар его руками. Все ненавидят и презирают Лаваля и ему подобных — так что вали все на него и его приспешников. И, папа, не говори ничего о коммунистах. Дай мне слово. Я знаю, ты ненавидишь все, что они отстаивают, но, нравится это тебе или нет, они были костяком Сопротивления с тех пор, как боши вторглись в Россию, — и теперь захотят свести старые счеты. Того, что ты говорил мне сегодня, будет достаточно, чтобы они тебя убили. Помни, что сейчас их ничто не остановит. Ты должен действовать осторожно, очень осторожно.

Наступила тишина, которую нарушало лишь тяжелое дыхание отца. Он поднялся, сделал два шага к окну и замер в нерешительности, опустив одну руку в карман, а другой щелкая по серебряному портсигару под ритм часов. Мишель снова повернулся к дочери и несколько секунд задумчиво на нее смотрел. Потом кивнул и зашагал к лестнице и своей комнате.

За ним пришли после обеда. Громкому стуку в дверь предшествовал гомон небольшой толпы, в которой все говорили одновременно. Выйдя на лестничную площадку, Мари-Луиз увидела наверху отца. Он был в костюме, накрахмаленном воротничке и галстуке. В последнее время она стала замечать за ним пренебрежение к внешнему виду, но теперь он был чисто выбрит, а его волосы были аккуратно зачесаны назад. Отец слабо улыбнулся.

— Кажется, им нужен я. Не следует разочаровывать публику, верно? — Он потупил взгляд. — Все будет хорошо.

Мари-Луиз сошла вслед за ним на первый этаж. Она видела, как он расправил плечи, прежде чем открыть дверь. В дверном проеме, в тени каретного дворика показались береты, руки с оружием и неясно очерченные бледные лица. Когда крики затихли до приглушенного бормотания, Мари-Луиз услышала голос Адель:

— Комитет желает тебя видеть, Анси. Сейчас. В мэрии. — Над толпой повисло молчание. — Сейчас же, Анси. Шевелись.

Мари-Луиз видна была только спина отца, но она могла представить, как он обводит пришедших холодным, бесстрастным взглядом, опустив одну руку в карман, а другой придерживая ручку двери.

— Кто хочет меня видеть? Я не знаю ни о каком комитете.

В толпе снова зашумели.

— Ясное дело, откуда тебе знать — тебе, гребаному коллаборационисту? — прозвучал злобный голос Адель, которой по-прежнему не было видно.

Мишель Анси не сдвинулся с места. Потом он не спеша вернулся к вешалке, взял свою лучшую шляпу, аккуратно надел ее и только после этого вышел к толпе, которая растекалась, уступая ему дорогу к воротам.

Его дочь украдкой пошла следом. Дождь прекратился, но в воздухе было сыро, а тучи так низко нависали над землей, что превращались в туман. Листья деревьев казались тяжелыми от впитанной влаги, а скользкий булыжник поблескивал дождевой водой, которая не успела испариться на солнце. Мари-Луиз слышала, как уверенно стучат по мостовой металлические каблуки довоенных отцовских туфель и шаркают деревянные башмаки вокруг него. Он гордо вышагивал по мусору, который остался городу в память о вчерашнем празднестве: по битому стеклу и брошенному матрасу.

На ступеньках мэрии сидело двое мужчин. Они поднялись, чтобы дать Анси дорогу, и, перешагивая через две ступеньки, он опередил сопровождавших и вошел в дверь первым.

Не останавливаясь, Мишель Анси сразу свернул в комнату, из которой доносились голоса. Как только он вошел, разговоры стихли до шепота. Арестовавший его отряд и Мари-Луиз поспешили следом.

За столом в торце комнаты сидело четыре человека. Мари-Луиз узнала Виктора и Жанетт, а также социалиста, соперничавшего с ее отцом за пост мэра, Анри Лаборда. Четвертого человека она видела впервые. Комнату наполняли небритые лица, сигаретный дым, хлопковые платья, знававшие лучшие времена; среди знакомых были дети и подростки, которых она учила, болезненные и тощие. Мужчина, стоявший перед Мари-Луиз, наклонился вперед и придержал старинный револьвер, который мальчик не старше четырнадцати лет небрежно крутил на указательном пальце.

Отец остановился у стола рядом с единственным стулом, не снимая шляпы и заложив руки за спину. Мари-Луиз проталкивалась вдоль стены, чтобы разглядеть его лицо. Строгий костюм Мишеля Анси производил особенно благоприятное впечатление на фоне мятых рубах и штопаных пиджаков собравшихся, занявших подоконники, скамьи и расставленные вдоль стен столы. Мари-Луиз вспомнилась иллюстрация в одном из учебников по истории, изображавшая суд над Робеспьером и tricoteuse[132], которая вязала у подножья гильотины.

Виктор, похудевший и поседевший с тех пор, как Мари-Луиз видела его последний раз, показал жестом, чтобы ее отец сел. Неизвестный мужчина постучал по столу, и разговоры стихли. Он кивнул Виктору, который прочистил горло и затушил сигарету.

— Мишель Анси?

Мари-Луиз видела, как отец перевел взгляд со стены, на которой висела неумело написанная репродукция обнаженной по пояс «Свободы на баррикадах» Делакруа, на Виктора.

— Да. Я мэр Монтрёя.

— Non, monsieur[133], вы были мэром Монтрёя. Но больше им не являетесь.

Их взгляды встретились.

— Как странно. Я был избран по законам Третьей республики и не помню, чтобы состоялись новые выборы, которые я, по всей видимости, проиграл. Я что-то пропустил?

— Похоже на то, monsieur. Это называется война.

По комнате прокатилась волна смеха. Виктор продолжал:

— Временное правительство Франции сейчас возглавляет генерал де Голль. Возможно, вы не слышали, monsieur, но Париж освободили две недели назад. Возможно, вы также не слышали, что коллаборационистское правительство Виши сейчас в Германии. Быть может, это даст вам некоторое представление о причинах, по которым маршал Петен и месье Лаваль в настоящий момент не пользуются… как бы это сказать… популярностью во Франции. Вы правы, выборы еще не проводились, но предельно ясно, что воля народа, — он махнул рукой, указывая на забитую людьми комнату, — сейчас на стороне генерала, а не маршала. Вы согласны?

— Monsieur, я был бы признателен, если бы вы воздержались от этого снисходительного тона. Мне не меньше вашего отвратителен тот факт, что Лаваль находится в Германии. Он предатель. А вот маршал — герой Франции и спаситель Вердена. Я сражался под его командованием и получил Croix de Guerre из его рук на руинах форта Дуамон. Возможно, вы слышали об этом месте, monsieur?

Форт Дуамон был культовым эпицентром Верденской мясорубки.

— Я сомневаюсь, что такой человек попал в Германию по собственной воле. Как вы думаете?

В зале стали перешептываться, и с задних рядов раздался голос:

— Он старый маразматик.

Виктор поднял руку, требуя тишины.

— Никто не ставит под сомнение героизм маршала в прошлой войне. Но его, как и других, monsieur, будут судить за то, что сделано в этой, за позор, который он навлек на Францию, сотрудничая с бошами. Вы здесь по той же причине.

Лицо Мишеля Анси оставалось непроницаемым, а молчание толпы нарушали только шарканье и покашливания. Отец Мари-Луиз медленно оглянулся вправо и влево, встречая отдельные взгляды и выдерживая их, пока люди не отводили глаза, после чего снова посмотрел на Виктора.

— Меня избрали служить Монтрёю на посту мэра. Я считаю, что делал это честно и хорошо. Позвольте напомнить вам, monsieur, что до вчерашнего дня этот город был на линии фронта. Мы находились под непосредственным управлением Высшего немецкого командования в Брюсселе, в милитаризированной зоне. Думаете, мне очень нравилось быть мэром Монтрёя при таких обстоятельствах? Разумеется, нет. Я был мэром до войны и считал своим долгом оставаться на посту и делать все возможное, чтобы жесткие условия оккупации можно было хоть как-то выносить. Я мог бы заявить, что вступил в ряды Сопротивления в сороковом году… как поступят многие здесь присутствующие… но не буду. Талейран сказал однажды, что предательство — это вопрос даты. Так вот, я не настолько стар… и не страдаю маразмом… — он бросил взгляд туда, откуда доносился голос из толпы, — а потому не забыл, каково нам было, когда после подписания перемирия англичане атаковали и уничтожили наш флот в Средиземном море, убив почти шестнадцать сотен французских моряков. Теперь все за де Голля. Но, возможно, нам стоит вспомнить, что в сороковом, когда он отправился в Лондон, в Англии было более ста тысяч французских солдат, которым удалось найти общий язык с томми при Дюнкерке и Нарвике. Через две недели почти все они вернулись во Францию, потому что так им приказало наше тогдашнее законное правительство. Времена изменились, и нет никого — ни единого человека, — кто бы больше меня радовался тому, что немцы отброшены и война может закончиться уже в этом году. Но я, как и большинство людей в этой комнате, monsieur, думал, что мы проиграли в 1940-м — точно так же, как проиграли в 1870-м, — и томми тоже обречены. Я ошибался. Но это не делает меня предателем или коллаборационистом.

В комнате повисла многозначительная тишина. Мари-Луиз чувствовала, как вес отцовских аргументов и спокойная сила их изложения изменила общее настроение. Но теперь к этому настроению примешивалась злость. Мишель Анси озвучил некоторые неприглядные истины, идущие вразрез с ныне существующими понятиями о героическом Сопротивлении, в которых была лишь малая доля истины. Франция пыталась забыть правду, и Мари-Луиз чувствовала, что никто не поддержит попыток отца возродить ее. Виктор бросил взгляд на четвертого человека за столом. Что-то в его невозмутимой манере подсказало Мари-Луиз, что по профессии он avocat[134] и перекрестные допросы — это его хлеб насущный. Сарказм и язвительный скептицизм окажутся неудачными ходами в партии с настоящим résistant — хуже того, с человеком, который с самого начала был лидером Сопротивления. Этого не мог знать ее отец, и об этом ей отчаянно хотелось его предупредить.

— Месье Анси, никто не собирается оспаривать мотивы, по которым вы оставались на посту мэра. Речь не идет о вашем мужестве. Поражение — страшная вещь. Кому сохранять верность? Вы были одним из миллионов, из большинства, которое посреди промахов Республики видело в маршале своего лидера. Условия мирного соглашения не были идеальными. А как иначе, если его подписывали под дулом пистолета?

Виктор сделал паузу и обвел взглядом комнату. Мари-Луиз понимала, к чему он ведет, и выискивала в лице отца намеки на то, что он тоже это понимает. Взгляд Виктора опять остановился на Мишеле Анси.

— Но я говорю не об этом периоде. Подобно вам, многие люди считали войну проигранной и готовы были дать маршалу шанс договориться с бошами. Теперь мы знаем, что он потерпел крах.

— И я должен был догадаться об этом тогда?

Мишель Анси подался вперед, поставив локти на колени.

— Нет. Разумеется, нет. Но позднее, после того как в войну вступили американцы? И после того, как боши оккупировали всю Францию? Когда подобные Лавалю выражали в своих речах надежду, что немцы победят. И когда милиция начала бороться с Сопротивлением — французы стали убивать французов. Когда боши траловыми сетями стали вылавливать по всей Франции крепких мужчин, чтобы те работали в Германии. И когда они загребали все, что имело ценность, не оставляя нам ничего, кроме еды, которой едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Нас интересует, что вы делали тогда, Анси.

— О чем конкретно вы говорите? — Отец Мари-Луиз откинулся на спинку стула. — Могу я закурить?

Виктор кивнул и, тоже откинувшись назад, взял предложенную Жанетт сигарету. Они с Мишелем Анси наблюдали друг за другом сквозь клубы табачного дыма.

— О чем конкретно? О раскрытии тайников, где réfractaires[135] пытались уклониться от депортации. Об отряде Сопротивления, который выдали гестапо.

Нож вытащили из-за пояса во всей его сверкающей смертоносности. Толпа загудела, как пчелиный улей.

— Зачем мне это делать? Для чего?

— Они были коммунистами. А вы ненавидите коммунистов.

— Разве я в этом одинок?

Внутри у Мари-Луиз все сжалось, и она стала мысленно оттаскивать отца от силков, которые перед ним расставили.

— Меня тоже настораживают их мотивы. Но я бы никогда не предал соотечественника по этой причине. А вы предали.

— Когда?

— В прошлом году, перед Рождеством. Двое погибли под пытками, а трое остальных… Кто знает? Если они живы, то сидят где-нибудь в тюрьме.

Отец Мари-Луиз пожал плечами.

— Я не имею к этому никакого отношения.

Самоуверенность и безразличие этого жеста вызвали негодующий ропот. Слово взял незнакомец, сидевший рядом с Виктором. У него была до половины сбритая борода и поломанные зубы. Его пальцы неустанно барабанили по столу.

— А я думаю, что имеете, Анси. Вы знаете того, кто на самом деле предал их… и вы его поддерживали. Нам это известно.

Отец Мари-Луиз не шелохнулся, лишь перевел взгляд на нового собеседника.

— Откуда у вас такие глубокие познания?

— Я коммунист, и те четверо мужчин и женщина находились под моим командованием. Всего один человек обладал информацией, чтобы выдать их, и, по любопытному стечению обстоятельств, его сейчас нет в Монтрёе. Возможно, он с вашим драгоценным маршалом в Германии. Жак Ламартин был вашим заместителем, Анси, и даже пукнуть не смел без вашего разрешения. Вы должны были знать, что он затевает.

В комнате злобно зашумели. Мишель Анси продолжал сидеть со спокойным видом.

— Monsieur, вы, наверное, слышали выражение: «Я не сторож брату моему».

— Он не был вашим братом; он был вашей марионеткой.

Виктор поднял палец, чтобы вмешаться:

— Думаю, в данном случае мы располагаем лишь косвенными уликами. Но интерес представляют документы, которые мы забрали из мэрии. И уж где вы порядком наследили, Анси, так это в депортациях. Порядком наследили.

Обвиняемый откинулся на спинку стула и поднял бровь, поглядывая на последнюю четверть своей сигареты. Виктор подтолкнул к нему деревянную пепельницу, и Анси аккуратно затушил окурок, не обращая внимания на волну шума, нараставшую в комнате. Он прочистил горло и заговорил:

— Мне приходилось заниматься депортациями. Я этого не отрицаю. Кто-то должен был это делать. Мы старались проводить их честно и включать только одиноких людей, без детей и других иждивенцев. Какой могла быть альтернатива? Бригады бошей, хватающие первого, кто попадется им на глаза? Или наугад выбивающие двери домов среди ночи? Возможно, вы, monsieur, предложили бы более разумное решение? Не я их депортировал, а боши. Думаете, мне это нравилось?

— Да, monsieur, мы думаем, что во многих случаях вам это было по душе. Вы просто набивали квоты депортации своими политическими врагами или их детьми. Это не назовешь честным поступком, вы не находите?

Послышались покашливания и шарканье ног. Незнакомец подхватил нить.

— И большинство, значительное большинство из них были коммунистами, не так ли?

Анси пожал плечами, как будто хотел сказать: «Ну и что?» Снова раздался ропот.

— А когда они пытались бежать, вы делали все возможное, чтобы боши нашли их, верно? Вы доносили на них в полицию и гестапо. Многие из тех, кого они поймали, не дожили до Германии: я лично знал двоих, которых забили до смерти.

— Ты подонок, Анси! — раздался голос из толпы, и собравшиеся взорвались глумливыми восклицаниями и угрозами: депортация коснулась каждой семьи.

Мари-Луиз видела, что отец собирался заговорить, но потом решил не перекрикивать толпу. Она пыталась поймать его взгляд, внушить ему, чтобы он хранил молчание, ибо она видела, к чему приведут любые попытки оправдаться — прямиком к вопросу о выдаче сопротивленцев.

Виктор опять поднял руку, но на этот раз его жест имел заметно меньший эффект. Воздух буквально стал густым от враждебности. Зрители превратились в сборище линчевателей. Виктор взял деревянную пепельницу и громко стукнул ею по столу, рассыпав содержимое. Крики стихли до угрожающего ропота. Виктор показал раскрытой ладонью, чтобы коммунист продолжал, и тот открыл было рот, как вдруг из толпы раздался голос — женский голос — отчетливый и уверенный:

— Могу я кое-что сказать?

Головы повернулись. Мари-Луиз силилась разглядеть говорившую, которая пробивалась к столу с противоположной стороны комнаты. Это была Жислен. Она была одета в брюки, рубашку цвета хаки и берет. Ярким штрихом ее военного образа был пистолет в кобуре, висевший на бедре. Она положила на него руку, а другой оперлась на край стола. Пробежав по комнате взглядом, Жислен задержалась на миг на Мари-Луиз, но ничем не выдала, что узнала ее.

Жислен обратилась не к тем, кто сидел за столом, и не к своему старому врагу, сидевшему на стуле, а к толпе. Мари-Луиз почувствовала, как страх захлопывает над ней свинцовую крышку гроба.

— Меня зовут Жислен Пру. Думаю, почти все вы меня знаете.

В первые месяцы оккупации она de facto была городским врачом, и это означало, что почти каждому из присутствующих приходилось обращаться к ней за помощью. Что бы ни происходило с Жислен за последние четыре года, война оставила на ней свой неизгладимый отпечаток. Прирожденный лидер, теперь она стояла посреди зала со спокойной уверенностью человека, который привык отдавать приказы и видеть, как им подчиняются.

— Но вы могли не знать, что с конца 1940-го года я была командиром Сопротивления в Монтрёе. Моим вышестоящим начальником был месье Рембо, — она кивнула в сторону Виктора, — который отвечал за все операции в районе Па-де-Кале, проводившиеся под непосредственным командованием генерала де Голля. Месье Гранже, — она указала на soit-disant[136] коммуниста, — находился под моим командованием с тех пор… — Жислен выдержала паузу, чтобы подчеркнуть значение своих слов, — как Россия вступила в войну в 1941-м. Возможно, некоторые из вас знают, что мы с месье Анси никогда не сходились во взглядах. Это личное и никак не связано с его действиями… — она опять сделала паузу, — во время оккупации. Не могу сказать, играла ли на руку бошам коммерческая деятельность месье Анси. Это выяснится позже, когда подробно изучат все папки наверху. О чем я могу рассказать, так это о том, как месье Анси действовал по отношению к Сопротивлению и réfractaires, пытавшимся избежать депортации. — Публика стихла в ожидании последнего удара палача. — Месье Анси действительно выдавал некоторых réfractaires.

Глумливые возгласы и стук по столам переросли в рев, заглушивший голос Жислен. Она спокойно ждала, а когда гул поутих, взяла верх над угасающей какофонией:

— Он делал это по моему приказу.

Молчание опять сменилось ревом. Жислен подняла руку, требуя тишины. Мари-Луиз обвела мимолетным взглядом главных действующих лиц. Коммунист и Виктор явно опешили; отец продолжал сидеть как ни в чем не бывало.

— Я отдавала эти приказы, чтобы месье Анси мог и дальше снабжать меня важнейшей информацией о бошах и их планах. Боши должны были ему доверять: это было жизненно необходимо. Я решила, что для нас важнее получать разведданные, какие мог добыть только мэр, чем спасти горстку рабочих от депортации в Германию. Если бы их не нашли, боши просто забрали бы других…

Мишель Анси, который все это время не отрывал бесстрастного взгляда от репродукции Делакруа, повернул голову к Жислен. Если его лицо и выражало что-нибудь, то Мари-Луиз не сумела этого прочесть. Коммунист поднял руку и заговорил:

— Нам об этом неизвестно! Почему?

Жислен посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что я не знала, кому доверять. Если бы я сказала вам — или даже месье Рембо, — она кивнула в сторону Виктора, — и кто-нибудь из вас попался бы в руки бошам, все пошло бы прахом. Вам не было необходимости об этом знать — поэтому я ничего и не говорила.

Коммунист гневно всплеснул руками и покачал головой. Виктор зажег сигарету и, прикрыв глаза, стал раздумывать над словами Жислен, не обращая внимания на восклицания и вопросы, волнами катившиеся по толпе. Жислен показала, что хочет продолжать.

— Итак, я говорю вам, что месье Анси не предатель. Он выполнял свой долг с определенным риском для себя. Мы не друзья. Я не могу отвечать за все, что он сделал за последние четыре года. Но по крайней мере в этом вопросе он был патриотом.

Жислен кивнула «судьям» и начала пробираться к столу у стены. Толпа расступалась перед ней в почтительном молчании.

Заняв прежнее место, Жислен скрестила руки на груди и принялась наблюдать. Виктор задумчиво пустил над столом клуб дыма и заговорил:

— Mes amis[137], в свете того, о чем только что рассказала нам Жислен Пру, мы должны принести месье Анси свои извинения… — он взглянул на отца Мари-Луиз и запнулся, — по крайней мере, по этому делу. Подозреваю, monsieur, что у нас еще будут к вам вопросы, но сейчас вы можете идти.

Мишель Анси медленно поднялся, застегнул пиджак и надел шляпу. Коротко кивнув сидящим за столом, он зашагал к двери, не глядя по сторонам и оставляя за собой шлейф жестов и комментариев.

Когда остальные поднялись, чтобы обсудить увиденный спектакль, Мари-Луиз осталась сидеть, привалившись спиной к стене. Видя перед собой только спины, она чувствовала, что тесная стена тел защищает ее, а запах нестиранной одежды, похмелья и табака согревает и успокаивает. Никем не замеченная, она курила, а людской щит истончался, пока между ней и Жислен, которая тоже курила в одиночку, не остались редкие группки по три-четыре человека. Командир Сопротивления перебросила ноги через стол, подошла к Мари-Луиз и села рядом. Между ними было не больше метра. Они смотрели, как пустеет комната, пока в углу не осталась горстка любителей посплетничать. Их голоса разносились эхом в полупустом пространстве, отскакивая от твердых блестящих поверхностей деревянной мебели. Наконец Мари-Луиз и Жислен остались почти одни.

Мари-Луиз шумно сглотнула и наконец тихо произнесла:

— Спасибо. Ты спасла его.

Бывшая подруга затушила сигарету туфлей и ответила:

— У меня для тебя кое-что есть.

Она опустила руку в карман брюк и протянула Мари-Луиз сложенный кусок плотной бумаги. Та неуверенно взяла его. Развернув квадратик, она увидела, что у листа порванный край. Это была страница из какой-то книги, исписанная с двух сторон именам и адресами. Мари-Луиз пробежала глазами первую страницу, но ничего не поняла. Дойдя до трети второй, она увидела собственное имя, а под ним четко выведенную надпись: «Лейтенант Адам Коль, люфтваффе». Разгадка обрушилась на Мари-Луиз, как удар молнии. Кровь застучала в висках, и она ошеломленно покачала головой.

— Это страница из книги записи постояльцев одной парижской гостиницы. Датирована маем 1941-го года. Она попала ко мне в руки около года назад; не знаю, каким чудом. Тебе повезло, что это была я… иначе прошлой ночью тебе устроили бы tonte.

У Мари-Луиз тряслись руки, и бумага дрожала. Она не могла посмотреть на женщину рядом с собой, взгляд которой буравил ее, а голос звучал так резко.

— Зачем ты это сделала? Ты, от кого я меньше всего этого ожидала?

Мари-Луиз медленно сложила листок и крепко сжала его, чтобы унять дрожь.

— Я… это… так получилось… — Она силилась подыскать нужные слова. — Это долго назревало. Год. Он… это началось незаметно. И происходило так медленно, что я не сразу распознала. Он почти идеально говорил по-французски, и мы оба были… одиноки. Мы беседовали с ним по вечерам, после того, как я возвращалась из школы, и перед тем, как он уезжал на аэродром. Просто разговаривали.

— Ты трахалась с ним в парижской гостинице!

В голосе Жислен звучала грубая враждебность. Прежде этого хватило бы, чтобы запугать Мари-Луиз, но за последние годы она тоже изменилась. Теперь она повернулась лицом к бывшей подруге и гневно ответила:

— Не оскорбляй меня! Неужели ты думаешь, что я могла совершить такое из прихоти? Ты правда так думаешь?

Жислен сжала челюсти.

— Но ты это сделала, не так ли?

— Я спала с мужчиной, который меня любил. С исключительным человеком. Да. Я это сделала.

— Ты заслуживаешь tonte!

— Да. Заслуживаю. И я провела три года, ожидая этого. Так что давай поставим точку. Вы с Адель можете стричь меня по очереди.

Жислен вскочила на ноги и посмотрела в глаза Мари-Луиз.

— Теперь ты меня не оскорбляй! Не ставь меня в один ряд с этой коровой! Я бы никогда такого не сделала — и ты это знаешь. Почему, по-твоему, я просто так отдала тебе улику, которая позволила бы этой сучке выдернуть из твоей головы все до последней волосинки? Потому что я терпеть ее не могу, и… merde… ты была моей подругой.

Мари-Луиз покачала головой и, кусая губы, чтобы не выдать эмоций, посмотрела на карниз, возле которого шелушилась старая краска. Потом снова перевела взгляд на Жислен.

— Я видела тебя прошлой ночью. За танком. Я не смогла бы сделать этого с тобой или позволить им это сделать. Никогда.

Последние зеваки покинули комнату, и женщины остались одни. До этого они говорили sotto voce[138], но теперь перестали сдерживаться. Жислен принялась вышагивать от стены к столу и обратно.

— И я не могла позволить им устроить самосуд над твоим отцом. Они бы сделали это — Адель и Гранже. Он варвар: я видела, что он сделал с одним информатором. Виктор порядочный человек, но даже он не сумел бы их остановить, если бы я… не наплела всей этой ерунды.

Мари-Луиз удивленно вскинула голову. Жислен горько, с сарказмом рассмеялась.

— Само собой, это ерунда! Неужели ты действительно думаешь, что твой отец нам помогал? Он коллаборационист до мозга костей. Я не знаю, помогал ли он выдавать коммунистов. Оглядываясь назад, я бы сказала, что иначе и быть не могло. Согласна? Réfractaires? Он годами был марионеткой Петена и сделал бы все, что скажет старый дурак, не моргнув глазом. Позднее они найдут, за что его прихватить; но к тому времени жажда крови утихнет, и он получит всего лишь позор, которого заслуживает. Меня это устраивает. За последние несколько лет мне слишком часто приходилось участвовать в убийствах, чтобы покушаться на новые жизни — даже если речь идет об этом старом поганце.

— Тогда почему?..

— …Почему я спасла его шкуру? Ради тебя, конечно. Я была зла, так зла на тебя за то, что ты предупредила боша. А когда ко мне попала эта страничка, я должна была разозлиться еще больше. Но почему-то… знаешь… все встало на свои места. Твоя болезнь… — Жислен перестала ходить взад-вперед и примостилась на краешке стола. Она вздохнула, и ее плечи поникли. — И я. Пожалуй, к тому времени я тоже изменилась. Мне надоело убивать. Достаточно разрушенных жизней. Наверное, я хотела все это прекратить. Но это, конечно, было невозможно — до сегодняшнего дня. Сегодня впервые представился случай сказать «хорошего понемножку». И я не знаю, сожалею об этом или нет… пока не знаю.

Жислен потерла глаза и, опершись подбородком на ладонь, взглянула на Мари-Луиз.

— Я так ждала этого освобождения: случая разделаться со всеми коллаборационистами и предателями. Мы говорили об этом почти на каждом собрании. Лелеяли ненависть. И это помогало. Но прошлой ночью, когда у меня на глазах обкорнали ту девочку, я поняла, что если мы погрязнем в мести, то станем ничем не лучше бошей. Пойми меня правильно: есть много настоящих ублюдков, которые заслуживают пули… Но та девочка? Нет. Если она… то и ты. Нет. — Жислен потупила взгляд. — О Жероме что-нибудь слышно?

Мари-Луиз покачала головой.

— Последняя новость, которая до меня дошла — это что его перевели с военного завода на ферму в Силезии. А как Робер?

— Он болел: воспаление легких. Сумел вылечить себя антибиотиками. Одному Богу известно, где он их раздобыл. К счастью, это было не зимой. Он в лагере под Пфорцхаймом. Скоро наступит самое страшное время. Никаких новостей. Нам придется просто ждать. И молиться, чтобы все закончилось в этом году. Что потом? Жизнь станет другой. Для всех нас. Не уверена, что я жду этого. Я имею в виду мир. Много воды утекло, да?

Мари-Луиз задумалась.

— Надеюсь, не слишком много.

Они посмотрели друг на друга, а потом отвели глаза, размышляя над сказанным. Снаружи послышались голоса, среди которых четко выделялись гневные крики Гранже. Жислен расправила плечи и глубоко вздохнула.

— Скоро узнаем.

19

Монтрёй. Девять месяцев спустя. Конец мая 1945 года

Каждый полевой цветок на берегу реки распустился во всей красе. Незабудки, маргаритки и одуванчики соревновались с пролесками и калужницами за весеннее солнце, которое периодически пряталось за громадами облаков, маршировавших по лазурному небу быстрее, чем можно было ожидать, судя по притихшему в долине ветру. Триколор над цитаделью Бована, в двух километрах от берега, вытянулся в застывшую горизонтальную полоску. Шум воды, падавшей с плотины на мельничное колесо, заглушал шорох тополиных листьев, дрожавших от ветра, терявшего почти всю свою силу на дне долины.

Непрерывное журчание воды казалось Мари-Луиз успокаивающим. Она откинулась на спинку деревянного стула, стоящего у стены мельницы, и позволила солнцу согреть лицо и наполнить закрытые глаза сиянием. Она закончила стирку — тяжелую физическую работу — и устала. Дрема тут же подхватила ее. Мари-Луиз позволила себе блуждать между сном и явью, наслаждаясь тем, как солнце ласкает голые ступни, которые многие месяцы не знали его прикосновения. Собака, доставшаяся ей вместе с домом, овчарка-полукровка, тяжело дышавшая в тени, встрепенулась и зарычала, предупреждая, что идет чужой. Мари-Луиз села прямо, чувствуя легкое головокружение, и, прислушиваясь к легким шагам гостя, стала ждать его появления.

Собака ощетинилась, и в следующий миг из-за угла дома вышел мужчина в берете, шинели и с рюкзаком за плечами. Это был Жером. Мари-Луиз встала. Он сбросил свою ношу с плеч на землю. Его волосы поредели, а лицо стало угловатым от недоедания. Жером подошел к ней и взял за плечи, прижав к ворсу шинели, пропахшей дымом костров, лошадьми и старым потом. Мари-Луиз соединила руки за его спиной, и они стояли, покачиваясь, а солнце, выглянувшее из-за тучи, пронизывало их одежду иглами тепла. Мари-Луиз представляла это по-другому; много раз. Жером должен был прийти в той самой форме, в которой она провожала его на фронт, выстиранной и пахнущей мылом. Она должна была встретить его дома в своем лучшем платье, проливая слезы радости. Но вот они стояли, обнимая друг друга, в изношенной одежде, которой в прежние времена постеснялся бы и бродяга, бледные и измученные, перед домом, который им даже не принадлежал. И с сухими глазами. Мари-Луиз почувствовала, что Жером ослабил объятия, и они неловко отстранились, глядя друг на друга.

— Давай сядем, — проговорила она. — Я принесу еще один стул.

Жером кивнул, и Мари-Луиз оставила его, подобрав берет и рюкзак по дороге в дом, стены которого до сих пор не расстались с зимним холодом.

В темном коридоре она остановилась перед зеркалом и вынула из волос шпильки, чтобы пряди распустились по плечам. Пощипав щеки, Мари-Луиз взяла стул и вышла с ним на весеннее солнце, где стоял ее муж. Они сели по диагонали друг к другу, и Жером взял ее за руку.

— Я ходил к нашему дому, но дверь была заперта, а окна закрыты ставнями. Мадам Акарье сказала мне, что ты здесь. По пути меня подбросил грузовик. Повезло. Мне пришлось пешком подниматься на холм, и я очень устал. В последнее время я как будто все время уставший.

— Ты болел?

— Нет. Слава Богу. Иначе я вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня. — Жером обвел Мари-Луиз внимательным взглядом. — А ты? Ты похудела, но… я рад тебя видеть. Так рад!

Он коснулся ее щеки. Мари-Луиз прижала к себе его руку, чувствуя мозоли на его пальцах — пальцах, привыкших к физическому труду.

Они сидели, ласково поглаживая друг друга, он — ее щеку, она — тыльную сторону его ладони.

— Почему ты здесь? Отец?..

Мари-Луиз кивнула.

— Он дома?

— Нет. Сейчас нет. Он в городе. Я… я терпеть не могу, когда он туда ходит. Там всегда случается что-нибудь, что его расстраивает. Кто-нибудь что-нибудь скажет, и он возвращается домой в ярости. Каждый раз. Поэтому мы сюда и переехали — чтобы он мог выходить из дому, гулять, и при этом никто его не дразнил. Это непросто.

— Что случилось?

— В ноябре прошлого года состоялся суд. Над всеми, кто… сотрудничал… с бошами. Отец избежал тюрьмы, но получил indignité nationale[139]. Это значит, что он больше не имеет права занимать государственные должности — своего рода должностной позор. На всю жизнь. Так что ему нечем заняться, друзей у него немного, а вот врагов, которые теперь с удовольствием над ним глумятся, хоть отбавляй. Он всегда попадается им на удочку. Может быть, нам стоило переехать дальше. Но он и слышать об этом не хотел. Этот дом — лучшее, что я могла для него сделать.

Они посмотрели на усыпанный цветами берег и пенную воду, обрамленную буйно зеленеющими ивами и тополями.

— Ты отлично справилась. Тут красиво.

Жером откинулся на спинку стула и закрыл глаза, нежась в солнечных лучах. Теперь, когда лицо мужа застыло в спокойной неподвижности, Мари-Луиз разглядела на нем складки, проложенные голодом и подчеркнутые нехваткой воды и мыла, и грязь, глубоко въевшуюся в каждую бороздку. Истощение. Если, уходя, Жером казался мальчишкой, то теперь на нем лежал отпечаток преждевременной старости: темные круги под глазами и борода, которой за много дней оброс его слегка женственный рот. Он прищурился на солнце. Мари-Луиз видела только зрачки наблюдавших за ней глаз — таких же голубых, как она помнила.

— Есть какая-нибудь еда?

— Сыр и хлеб. И немного баранины.

— А питье?

— Вино. И сидр.

— Ванна?

— Только сидячая. Но я могу нагреть воды. Это займет примерно полчаса.

— Я мечтал об этом пять лет; полчаса пустяк. Может быть, я сначала поем? Сколько захочу. Потом побреюсь и выкупаюсь. А потом посплю на кровати. Этого тоже давно не было.

Он снова закрыл глаза, и оба продолжали нежиться на целительном солнце. Сквозь шум воды донесся крик ребенка, не расстроенного, но требующего внимания. Глаза Жерома раскрылись, а бровь вопросительно изогнулась.

— Это Филипп. Сын моей троюродной сестры. Сирота. Он живет с нами последние пять месяцев. Побудь тут, а я поставлю воду на огонь и принесу тебе поесть. Познакомишься с Филиппом, когда он встанет и я приведу его в порядок.

Мари-Луиз поднялась со стула и замерла в нерешительности. Жером тоже медленно поднялся, обхватил ее голову руками и поцеловал в лоб, а потом в губы — очень нежно. От него неприятно пахло голодным желудком. Была какая-то неловкость в том, как Мари-Луиз отстранилась от него, и оба это почувствовали.

— Я скоро.

Мари-Луиз опять вернулась в сумерки кухни, в сырые гранитные стены дома-мельницы. Она подбросила поленьев в топку чугунной плиты и оставила дверь открытой, чтобы пламя освещало и согревало похожую на пещеру комнату. Мари-Луиз качала ручной насос, пока не наполнила водой три ведра, которые потом вылила в огромный шипящий котел. Все время, пока она работала, ей было слышно, как наверху, вяло покрикивая, топает ее сын. В проеме открытой двери она видела мужа, который стоял и смотрел на реку, спрятав руки в карманы шинели. Он наклонился, взял камешек и швырнул его куда-то за пределы ее поля зрения, а потом, когда солнце в очередной раз вышло из-за тучи, снова сел на стул. Мари-Луиз сняла влажную тряпку с куска сыра и положила его на поднос вместе с оловянной кружкой, кувшином вина и всем хлебом, какой оставался в доме; потом она пододвинула к плите стул и села, чтобы собраться с мыслями. Придется рассказать Жерому правду — но не сейчас.

Решение о том, чтобы забрать ребенка, она приняла в ноябре, после суда, повлекшего за собой встречные обвинения и стыд. Сила закона вернулась с наступлением осени, но вместе с ней вернулись жаждущие поквитаться réfractaires и члены партизанских отрядов маки. Épuration[140] стала официальной, а не sauvage[141], но осталась беспощадной. Отец Мари-Луиз оказался среди множества других, чьи решения и поступки, совершенные за последние четыре года, разобрали судебным порядком, взвесили и признали заслуживающими наказания. В ту последнюю военную зиму сострадание и милосердие были в таком же дефиците, как и еда. Дом Анси покрылся позором, запятнав не только отца Мари-Луиз, но и ее саму, несмотря на моральную поддержку Жислен, которая публично протянула ей руку, не обращая внимания на жестокую травлю со стороны Адель и ее компании.

Мишель Анси погрузился в глубокую меланхолию и редко покидал свою комнату. В те дни, когда к нему возвращалась тень былой бодрости духа, он решался пройтись по излюбленным местам — но после нескольких болезненных стычек возвращался, страдая от бессильного гнева и разочарования. Когда Мари-Луиз предложила переехать на старую мельницу в долине за городом, он нехотя согласился, отвергнув, однако предыдущие варианты — Булонь и Амьен. Когда она сообщила ему о решении забрать сына к себе, он просто пожал плечами.

Катализатором стало Рождество 1944 года, когда Монтрёй замерзал от того же арктического проклятья, которое преследовало предсмертное судорожное наступление Гитлера в Арденнах. Большую часть праздника Мари-Луиз и ее отец провели в кроватях, пытаясь согреться: топлива едва хватало, чтобы готовить те крохи продуктов, которые они могли достать, не говоря уже о том, чтобы отапливать дом. В эти страшные часы зимней спячки Мари-Луиз открывала свою тайную шкатулку дольше и чаще, чем позволяла себе раньше. Она представляла, как нянчит своего малыша, гладит его по волосам и зарывается лицом в мягкие складочки на его крохотном теле, чувствует, как он ерзает и устраивается у нее на руках, как его легкое дыхание ласкает ее, когда он спит рядом. Она чувствовала его запах, слышала, как он бормочет во сне.

Когда наступил новый год, небо прояснилось и стихли метели, Мари-Луиз твердо решила забрать мальчика к себе, усыновить его как сироту, ребенка родственников, которые погибли в прошлом году во время боев за Нормандию — обычная история, которая не могла вызвать ни удивления, ни вопросов. Она приехала на ферму, которую подыскал отец Пьер, и ясным январским утром впервые увидела сына, который, будто не замечая холода, гонял по двору кур с прутиком в одной руке и пригоршней снега в другой. Он был темнее, чем она ожидала: черноволосый и черноглазый, но с рыжевато-коричневыми прядями, сиявшими в резких лучах зимнего солнца. Наблюдая, как он забавляется, Мари-Луиз пристыженно осознала, что его сильный и независимый нрав явился следствием недостаточного внимания со стороны пары, которая взяла его на воспитание. Их родные дети были старше, и, при всей своей доброте, они видели в маленьком подопечном скорее источник дохода, чем приемного сына. Его хорошо кормили и растили здоровым, но он никогда не знал настоящей материнской ласки. Когда они сидели вместе в промерзлом вагоне поезда, Мари-Луиз призналась себе, что именно из-за этого эмоционального голода мальчик оставил ферму почти без слез и нисколько не возражал против того, чтобы она заменила ему прежних родителей.

Когда Мари-Луиз открыла дверь в комнату Филиппа, тот протянул руки, чтобы его обняли. Его глаза все еще туманились после сна, а к носу прилипла сопля. Мари-Луиз взвалила его себе на плечо и понесла вниз, а он тем временем мял пальцами мочку ее уха.

Ей удалось одновременно вынести к Жерому и поднос, и мальчика. Малыш уселся ей на колени, а муж набросился на еду и без остановки и разговоров поглощал ее до тех пор, пока не собрал влажным пальцем даже крошки. Закончив, он поставил поднос на землю и взглянул на Филиппа с несмелой улыбкой мужчины, не привыкшего к детям. Жером протянул руку, чтобы взъерошить малышу волосы, но тот поспешил укрыться между маминым подбородком и грудью. В воздухе повисла напряженность, которую Мари-Луиз пыталась игнорировать, баюкая ребенка, будто младенца, качая его, чтобы он расслабился от приятных ощущений. Она вдруг поняла, что за слабой улыбкой Жерома скрывается ревность — и мысленно дала себе оплеуху за бестактность. Эту минуту следовало посвятить мужу, а не ребенку. Почему она заранее не продумала этот момент? Ей нужно было лишь проявить немного воображения. Мари-Луиз протянула руку и положила ладонь на плечо Жерому.

— Вода уже, наверное, закипела. Я поставлю ванну в кухне, рядом с плитой — это самое теплое место. И принесу чистую одежду и бритву.

Вместо ответа Жером взял ее ладонь и отвернулся к реке. На лацкан его пиджака капнула слеза, и он стиснул руку жены. Какое-то время они так и сидели: ребенок рассеянно гладил ей подбородок, а муж смотрел на реку, шумно сглатывая и пытаясь сдержать эмоции. Потом Мари-Луиз убрала руку, чтобы заняться делом.

Когда Жером вошел в дом, от воды в ванне поднимался пар, а Филипп увлеченно играл во что-то за столом. Мари-Луиз подошла к мужу и взяла у него пиджак. Жером стоял, не зная, что ему делать, пока она расстегивала пуговицы пропитанной пОтом и усеянной дырами серой фланелевой рубашки, обнажая мраморную белизну его грудной клетки, опухшие суставы рук и обвислую кожу. Склонившись, Мари-Луиз нежно поцеловала его в грудь и тут же почувствовала, как его ладонь мягко опустилась ей на затылок.

Жером сел на табурет и принялся стаскивать ботинки, а Мари-Луиз сидела перед ним на полу, окруженная со всех сторон ванильно-сырным запахом давным-давно нестиранной одежды. Когда Жером остался обнаженным, она с материнским негодованием осмотрела язвы импетиго и шрамы — следы его голодного плена. Тело мужа всегда представлялось ей сексуальным и полным жизни, но эта истощенная плоть вызывала скорее жалость, чем желание.

Держа ее за руку, Жером шагнул в ванну и лег на спину, закрыв глаза и позволив горячей воде плескаться над его телом. Мари-Луиз медленно вылила ему на голову кувшин и стала втирать мыло в волосы и водить губкой по спине, чувствуя, как он расслабляется под давлением ее массирующих пальцев.

Она взбила пену для бритья и держала зеркало, пока Жером осторожно сбривал бороду, открывая лицо, которое она помнила. Худой как спичка, с впалыми щеками — но это все-таки был ее муж, вернувшийся, вопреки всему, с войны домой. Жером стоял неподвижно, как ребенок, пока она вытирала его колючим полотенцем, промакивая пах жестом няньки, а не любовницы. Мари-Луиз представляла, что их воссоединение станет мощным извержением накопившихся за пять лет желаний, после которого Жером будет долго сжимать ее в объятиях, обмякая внутри нее. Дойдет черед и до этого. Она подала мужу вещи, и он прижал их к носу, вдыхая запах мыла и камфары.

— Еда. Ванна. Теперь постель?

И снова как нянька, Мари-Луиз повела его наверх.

Монашескую скромность ее комнаты разбавляли редкие штрихи женственности — шляпа с полинявшей лентой, висящая на зеркале в оправе из розового дерева, мамин шелковый халат, свисавший с деревянного гвоздика, и ветка цветущего терна в примитивной вазе. Побеленные стены… Жером позволил Мари-Луиз расправить покрывало и послушно улегся в кровать.

— Посиди со мной немного. Пожалуйста.

Мари-Луиз села на край постели и взяла в руки ладонь мужа, а он принялся мозолистым большим пальцем водить по венам на тыльной стороне ее ладони.

— Мне нужно многое тебе рассказать.

— И мне. У нас море времени. А пока спи — как можно больше.

Мари-Луиз почувствовала, как его рука ослабла и под ее указательным пальцем застучал его пульс. От влажных волос Жерома на подушке появились пятна, образуя нимб вокруг знакомого, но давно не виденного лица. Мари-Луиз заметила, что уголки его рта обмякли, как бывало бесчисленное количество раз, когда она наблюдала за ним по утрам. Снизу послышалось нытье Филиппа, но Мари-Луиз не обращала на него внимания, пользуясь возможностью смотреть на мужа и не встречать в ответ вопросительных взглядов. Во сне его лицо казалось не таким утомленным. Без грязной подводки черты выглядели более мягкими, но перед ввалившимися щеками и хмурыми складками на лбу мыло оказалось бессильным. Жерома не было дома пять лет — но он постарел на десять. Волосы на висках поредели. Худоба скрадывала чувственность его губ и придавала повзрослевшему лицу более благородное выражение. Мари-Луиз вспомнились их поцелуи и то, как эти самые губы колдовали у нее под животом, пока она запутывалась пальцами во влажных волосах мужа. Более настойчивый крик снизу вывел ее из задумчивости, и она покинула спящего, тихонько прикрыв за собой дверь.

Рассеянно занимаясь Филиппом, Мари-Луиз прокручивала в голове предыдущие несколько часов. Что рассказать Жерому? Когда? Как? Как он на это отреагирует? Близость, которую они только что ощутили, могла быть последней — и теперь вместо доверия между ними будут взаимные обвинения и горечь предательства. Мари-Луиз затрагивала эту тему с отцом в последние дни войны, когда возвращение Жерома стало вполне вероятным. Она говорила, запинаясь, не находя слов от смущения.

Отец несколько минут размышлял над ее проблемой.

— Подожди, — сказал он. — Подожди, пока он освоится.

— Но тогда мне придется лгать, папа, лгать.

— Ну и что? Мир построен на лжи. Вообрази, какая начнется резня, если все вдруг станут говорить правду.

Сначала Мари-Луиз показалось, что отец говорит глупости, но, поразмыслив, она оценила мудрость его слов.

— А потом?

— Не знаю. Тебе решать. Если ты не станешь ни о чем рассказывать, то ничего не потеряешь, верно? У всех есть свои маленькие секреты. Я всегда думал, что правдивость, особенно в неумелых руках, — это добродетель, которую переоценивают. Правда — это блюдо, которое лучше подавать под соусом и со специями, чтобы замаскировать не слишком аппетитные ингредиенты. Признаться Жерому — значит поставить на карту все. Но в этом нет необходимости, не так ли?

С тех пор Мари-Луиз часто над этим раздумывала, но теперь, когда Жером вернулся, вопрос встал еще острее. Она ожидала, что муж изменится, но не представляла, до какой степени может дойти его физическое истощение. Если она и признается ему, то позднее, когда к нему вернутся силы, когда появится больше шансов на понимание и когда она разделит хотя бы часть его страданий. При мысли о спящем наверху Жероме и его истерзанном голом теле в ванной Мари-Луиз с удивлением ощутила прилив любви. Она давно мучилась сомнением, что чувства, которые она до сих пор испытывала к Адаму, исчерпают все ее силы, и для мужа ничего не останется. Но, подбрасывая в плиту бревна и чувствуя, как Филипп тянет ее за юбку, Мари-Луиз с облегчением осознала, что Адам Коль заставил ее понять очень важную истину: любовь к одному человеку не перечеркивает любви к другому; сосуд эмоций имеет чудесное свойство расширяться и вбирать все, что в него добавляют. Без ревности все возможно. Но в том-то и загвоздка, подумала Мари-Луиз: без ревности. Возможно ли это?

Она настолько глубоко погрузилась в эти мысли, что не услышала, как отец вошел в дом, и заметила его только тогда, когда из-за его тени еще больше сгустился царивший в кухне полумрак. Мишель Анси обвел взглядом ванну и гору одежды на полу.

— Он вернулся?

Мари-Луиз кивнула.

— И?..

— Он худой. Очень худой. И усталый. Я уложила его в кровать. Он будет долго спать. Но увечий никаких — по крайней мере физических. А как насчет душевных? Не знаю. Он выглядит на десять лет старше.

Отец опустил руку ей на плечо.

— Дорогая, ты должна понимать, что он действительно стал другим. Это война. Любой, кто видел ее, не может оставаться прежним. Жером наверняка был свидетелем такого… к чему не готов ни один человек… чего-то ужасного. Даст Бог, он поправится, но на это нужно время. И терпение. Не торопись. Ни с чем.

Мари-Луиз накрыла руку отца ладонью. Филипп затих и наблюдал за двумя взрослыми, сунув большой палец в рот и размахивая в воздухе прутиком. Отец сжал ее плечо.

— Я соберу вещи и несколько дней поживу в свободной комнате Пьера Дюшана, чтобы вы двое заново привыкли друг к другу. Я заблаговременно спросил его разрешения — они с женой не против. Вам обоим будет лучше, если я не стану путаться у вас под ногами. Вам нужно провести какое-то время наедине.

Мари-Луиз потянулась к отцовской руке, лежавшей у нее на плече, и с благодарностью сжала ее.

— Но прежде чем я уйду, думаю, нам следует отвести этого молодого человека к реке, как мы договаривались утром. Можем взять вина и отпраздновать возвращение твоего мужа.

Жером проспал двое суток. Каждые несколько часов днем и хотя бы раз ночью Мари-Луиз поднималась по лестнице и приоткрывала дверь в спальню. Если Жером начинал беспокоиться, она уходила, но если пуховое одеяло продолжало подниматься и опускаться с каждым его вдохом и выдохом, она садилась на стул и наблюдала за его лицом, за тем, как оно обрастает бородой, и слушала, как он иногда зовет кого-то во сне. Один раз Жером открыл глаза — но они смотрели сквозь нее, не узнавая, и скоро закрылись.

Он появился в кухне в ночной сорочке, помятый от долгого сна, как раз когда Мари-Луиз с Филиппом заканчивали завтрак, состоявший из грубого хлеба. Мари-Луиз встала, поцеловала мужа в заросшую щеку и подвела к ребенку, который протянул ему свое горячее молоко в качестве подарка. По взгляду Жерома, бегавшему в поисках возможного хранилища еды, она поняла, что пустота в желудке занимает все его мысли. За день до этого Мари-Луиз стушила к его пробуждению кролика, который угодил в капкан, и картофель — и теперь взялась разогревать рагу, украдкой поглядывая на то, как ее муж неловко играет с ребенком.

Жером ел с поспешностью человека, который давно научился хватать еду при любой возможности. Руки без устали набивали рот, а одичалые глаза искали новую поживу. Того, что приготовила Мари-Луиз, было достаточно для троих, но, когда кастрюля опустела, Жером продолжал жадно оглядываться в поисках чего-нибудь съедобного, несмотря на дискомфорт, который такая неумеренность причиняла отвыкшему от сытости желудку. За исключением приветствия, которым сопровождался поцелуй, единственными словами, которые произносил Жером, были просьбы о добавке и короткие фразы благодарности. Ребенок лишь молча наблюдал. Наевшись, Жером бросил взгляд на кровать в углу комнаты.

— Ты не против, если я прилягу, чтобы все это переварить? Последний раз я ел столько… не помню когда. Ты не представляешь, как это замечательно.

Слегка согнувшись от покалываний в животе, он подошел к bateau-lit[142] красного дерева, которая переехала сюда из городского дома вместе с хозяевами. Жером устроился на диванной подушке и поманил к себе Филиппа. Ребенок забрался на постель — но прежде бросил вопросительный взгляд на маму, которая подтянула стул к краю кровати, чтобы успокоить его. Глубокие морщины Жерома до сих пор шокировали Мари-Луиз, но прежняя энергичность начала возвращаться к нему, а с ней — и острые углы. Они проявлялись в его движениях, в том, как его взгляд пробегал по комнате, отмечая блестевшие от влаги голые камни, ручной насос над раковиной — дом ремесленника, а не буржуа. Жером потянулся и взял жену за руку.

— Как ты? Я даже не спросил вчера. Ведь это было вчера?

— Два дня назад.

— Два дня! — Он замолчал, занятый внезапной мыслью. — Но где твой отец?

— Гостит у друга — практически единственного, который у него остался, — в городе. Он хочет, чтобы мы какое-то время пожили одни.

Жером медленно кивнул и удивленно поднял брови.

— Это… мило с его стороны.

— Папа изменился. Он постарел. Последний год чуть не убил его. Он был мэром и героем войны, а стал коллаборационистом, над которым чуть не учинили самосуд после освобождения. Поэтому мы здесь, а не в нашем городском доме.

— А Бернадетт?

— Мать запретила ей у нас работать. Мы справляемся, хоть я и скучаю по школе. Пришлось уволиться. Не из-за папы, а из-за Филиппа. Виктория и ее муж погибли в Нормандии во время бомбежки Кан. — Рассказывая эту выдуманную историю, Мари-Луиз заставила себя смотреть в узкий проход, ведущий к деревянной лестнице. — О нем больше некому было позаботиться. — Она заставила себя снова взглянуть на мужа. — Жаль, что я не могла спросить тебя или хотя бы предупредить. Понимаю, это большое потрясение — семья, которая появилась за один день. Но я должна была что-то сделать.

Улыбка Жерома была натянутой, явно не совсем довольной — но искренней. Мари-Луиз понимала, что отцовские чувства не приходят сами по себе, но в утешающем жесте, которым Жером сжал ее руку, было великодушие, возродившее в ней чувства, с которыми она наблюдала за ним во сне. Он потрепал Филиппа по волосам, как делают те, кто не привык к детям, когда хотят выразить теплоту и симпатию.

— Думаю, мы поладим, верно?

Ребенок посмотрел на Жерома, потом на мать и показал на étranger[143].

— Мама, это мой папа?

Мари-Луиз кивнула.

Ребенок задумался и с внезапным согласием, какое свойственно только детям, продолжил ковырять в матрасе палочкой. Мари-Луиз сжала руку мужа.

— Расскажешь, что с тобой происходило — после того, как тебя перевели с завода на ферму? Не знаю, доходили ли до тебя мои письма. После освобождения я посылала их каждые две недели в надежде, что они как-нибудь найдут к тебе дорогу… но ничего не получала в ответ. Ничего. Это все равно что бросать камни в колодец и не слышать всплеска. Мы знали о наступлении русских и о массированных воздушных рейдах. О снеге и холоде. Я думала о тебе каждый день, по многу раз. Расскажи. Пожалуйста. Я столько гадала.

Жером ответил не сразу. Он посмотрел на ребенка, который был поглощен своими раскопками, и, не отрывая от него взгляда, заговорил — сначала медленно, потом быстрее, гневно повышая голос, а временами запинаясь от эмоций, но продолжая описывать свои испытания.

— На ферме было гораздо лучше, чем на заводе. Кажется, нас перевели туда в октябре, сразу после сбора урожая. Никаких appell[144] на рассвете и много еды: возможность восстановить силы. Думаю, иначе никто бы из нас не выжил. Ферма находилась в Силезии, километрах в двадцати от Бреслау: равнины, плодородная почва и спокойствие. Даже не скажешь, что идет война. Нас было всего трое: Пьер, Рафаэль и я. Пьер… у бедняги Пьера был туберкулез. Его кашель сводил с ума, но что угодно было лучше огромных лачуг рядом с заводом, в каждой из которых теснилось по пять сотен человек, причем после пяти лет за решеткой как минимум половина из них так или иначе не ладила с головой. Хозяйкой фермы была порядочная женщина. Более того, она раздобыла для Пьера лекарства, а мне позволила пользоваться библиотекой в замке. Это было почти так же восхитительно, как еда, потому что на полках обнаружилась целая секция французской литературы; в тот момент у меня не было настроения читать на немецком даже величайшие произведения. Трудились мы тяжело, но силы, которые я тратил во время работы, возвращались ко мне с едой. Пожалуй, я никогда не чувствовал себя здоровее. — Жером невесело усмехнулся. — Мы знали, что это не может продолжаться вечно: вторжение русских было лишь вопросом времени. Мы слышали — понятия не имею, как до нас доходили новости, — о прорыве в Нормандии и об освобождении Парижа. А мне хотелось одного — новостей с севера, из Монтрёя, или хотя бы из Булони или Кале. Если освободят их, значит и вас в Монтрёе тоже. Но мы ничего не слышали. Осенью и зимой мы были всего лишь втроем и не имели доступа к новостям, которые в большой лагерь приходили, казалось, почти мгновенно. На ферме мы вынуждены были строить догадки, исходя из того, что говорили нам немцы — а они слышали одну пропаганду. Мы были подавлены, когда узнали, что западное наступление осенью завершилось провалом. Мы все надеялись, что война закончится в том году. Мы слышали о наступлении бошей в Арденнах — они кричали о нем на каждом углу, — но потом наступила тишина. Мы могли только догадываться, что произошло. После Нового года настроение изменилось. Даже наш старый конвоир, фермер из Баварии — приятный, добрый человек, — стал суровым и жестким. Все мы — и мы, и наши охранники — понимали, что это развязка и мы оказались в самом неудачном месте: вдали от западных союзников и прямо на пути у русских. Немцы боялись их как огня — и мы вместе с ними. Как-то мы жили в одном бараке с поляками и литовцами, и после историй, которые они рассказывали нам о жизни под властью Сталина, нам не меньше немцев хотелось убраться подальше. Довольно парадоксально, правда? Бояться своих освободителей.

— А как насчет побега?

— Мы думали об этом; часто обсуждали. Но мы завязли в Восточной Германии, в сотнях миль от границы, а все автомобильные и железные дороги кишели военной полицией. Наши стражи боялись их. У любого мужчины, будь он в гражданской одежде или в форме, дюжину раз на день проверяли документы, и судя по тому, что мы слышали — и видели на столбах и деревьях, — полиция не тратила времени на дознания и разбирательства. Мы рассудили, что в какой-то момент боши отправят нас на запад и нам будет лучше ехать в поезде под вооруженной охраной, чем идти на своих двоих. Мы подумывали о том, чтобы сбежать, когда окажемся ближе к Франции. То, что мы увидели позже, доказало правильность нашего решения.

Жером помолчал, взвешивая ретроспективные вероятности.

— Наступление началось в середине января. Было холодно — это была самая холодная зима, какую я помню. Нас разбудили на рассвете и прогнали маршем пять километров до полустанка, где заперли в зале ожидания. Станция находилась совсем рядом с главной дорогой на запад, которая была забита беженцами: если мужчинами, то только очень старыми, а в основном женщинами и детьми. С наступлением ночи некоторым из них стали разрешать присоединяться к нам в зале ожидания, пока не заполнились все лежачие и даже сидячие места. Охранники снова заперли дверь. Утром, когда мы вышли наружу, на платформе маленькими кучками стояли целые семьи замерзших насмерть людей. У одной женщины — странно, но я никак не могу выбросить ее из головы, хотя видел много чего пострашнее, — к соску примерз младенец. Она была похожа на мою кузину Симону.

Почувствовав перемену в его голосе, Филипп поднял голову и посмотрел на Жерома. Тот сглотнул, чтобы сдержать эмоции.

— На следующий день у нашего вокзальчика остановился поезд и нас затолкали в вагон для скота, забитый другими военнопленными — забитый до отказа. Нам повезло: с нами ехала дюжина американцев, которых взяли в плен летом в Нормандии. Это были здоровые, крепкие ребята, которыми отлично руководил полковник. Он составил список нарядов для всего вагона, чтобы одни могли полежать, пока другие стоят по краям. Без этого оттесненные к краям просто замерзли бы. Было среди нас и несколько томми, которые не желали принимать участие в дежурствах. Полковник просто выкинул главаря из поезда. После этого остальные беспрекословно ему подчинялись. Мы ехали в поезде два или три дня. Бесконечно простаивали на запасных путях, пропуская поезда, идущие на фронт. Еды — кроме той, что мы взяли с фермы, — не было, а пить мы могли только талый снег. Но лучше так, чем ужасы, которые мы видели на дороге, когда поезд проезжал рядом. Когда мы добрались до Герлица, городка на границе Силезии и Саксонии, двери открылись и нас выгнали из вагонов. На ночь нас заперли в сарае, но полковник уговорил охранников, чтобы те выпустили несколько человек на поиски еды. Хозяева бросили ферму, но животные остались. Мы зарезали корову и двух поросят и отыскали погреб с картофелем и репой, что дало всем нам возможность один раз наесться вдоволь, перед тем как на следующий день пешком, по снегу, отправиться на северо-запад — к Берлину, как мы думали.

Жером умолк, задумчиво подергал пальцами верхнюю губу и положил на руки Мари-Луиз другую ладонь.

— Думаю, никто из нас не верил, что мы выживем. Невозможно описать холод. Я никогда не чувствовал ничего подобного: неослабевающий ветер и бесконечная серо-белая полоса горизонта. Мы догнали другую колонну пленных: это были русские. У некоторых из них не было сапог, только тряпье, обмотанное вокруг ступней; другим нечем было прикрыть головы. Все они еле стояли на ногах от голода, ввалившиеся щеки заросли бородами, и только их белые глаза таращились на нас. Один из них остановился, чтобы подвязать тряпки на ногах. Охранник ударил его прикладом ружья, и русский упал без сознания. С нашей стороны дороги поднялся гневный шум, и мы начали бросать им еду и сигареты. Ты не представляешь, что это значит — бросать еду кому-то другому. Пачка сигарет не долетела до колонны, и кто-то из бедняг побежал ее подбирать. Один из четырех охранников — старый рекрут фольксштурма, не эсэсовец, — наступил ему на пальцы, когда русский наклонился за ней. Чуть не поднялся бунт. Странно то, что заключенные обычно хорошо знали своих стражей. Им приходилось не лучше пленников — изношенная одежда, отсутствие еды, мороз, — и все-таки тот несчастный смотрел на нас в полном изумлении. Думаю, охранник не всегда был таким зверем. Как люди до такого доходят? По-моему, легко, слишком уж легко: когда исчезает еда, даже друзья, люди, с которыми ты через многое прошел, крадут у тебя хлеб. Даже Пьер. Даже я.

Он замолчал и посмотрел в дверной проем на залитую весенним солнцем траву.

— Не знаю, насколько хорошо охранники понимали, куда они нас ведут. Мы просто поднимались утром и шли куда-то на запад; куда угодно, лишь бы подальше от русских и поближе к центру Германии. Мы стали бояться городов: твердые булыжники под ногами и гражданские, которые становились тем агрессивнее, чем дальше мы продвигались на запад. Женщины и дети бросали в нас камнями, и мы вполне серьезно думали, что самосуд среди нас — только вопрос времени. Страх был повсюду: страх перед русскими и нацистами, страх бомбежек и, в первую очередь, как мы скоро поняли, страх миллионов пленных, которые теперь разбрелись по всей Германии. Вплоть до прошлой зимы большинство из них было распределено по просторам Рейха, особенно на востоке — в Польше и на оккупированных землях Советского Союза. Теперь они оказались в Германии; маршировали, как и мы, жалкими временными лагерями или просто разбредались кто куда и спали по сараям и старым фабрикам — где угодно, где удавалось найти укрытие: отчаянные люди, которым нечего терять. А еще я узнал, что люди больше всего ненавидят тех, кого боятся. Казалось бы, нас должны были жалеть. Нет. Не особенно. Некоторые давали нам еду. Но многие швыряли в нас, чем под руку попадется, а в разбомбленных городах кричали, что мы убийцы. Побег? Никто об этом не думал. Наоборот, мы до смерти боялись, что нас бросят. Сообща было безопаснее.

Жером покачал головой, как будто хотел вытряхнуть из нее воспоминания, и вздохнул.

— Я бы с радостью закурил. А кофе есть?

Мари-Луиз покачала головой.

— Кофе нет. Даже папа теперь не может его достать. Но сигареты — да. Могу заварить что-то вроде чая с медом.

Жером улыбнулся и коснулся ее руки.

— Пойдет.

Мари-Луиз посмотрела на мужа, и впервые за несколько месяцев ее лицо просияло искренней радостью. В Жероме чувствовалась какая-то новая доброта. Мари-Луиз засуетилась у плиты, чувствуя на себе его взгляд.

Они по-домашнему устроились на кровати и закурили, а ребенок играл рядом с ними так непринужденно, будто они давным-давно жили одной семьей. Взгляд Жерома снова затуманился от воспоминаний.

— Хочешь услышать остальное?

Мари-Луиз кивнула.

— Торгау. Там закончился наш путь. Это на Эльбе, в двух сотнях километров к югу от Берлина. Мы дошли до предела, исчерпали остатки сил. Два месяца маршировок по морозу, почти без еды. Болезни. Пьер умер в амбаре ночью. В феврале. Не вспомню даже, где это было. Земля была слишком твердой, чтобы его похоронить. Поэтому нам пришлось просто оставить его. Я думаю об этом… о нем… часто. До сих пор.

Он запнулся, моргая и сглатывая.

— Мы были в казарме на окраине города, — продолжал Жером, — к сожалению, с восточной стороны, со стороны русских. Сначала мы услышали их приближение. Артиллерия. Бомбардировщики на бреющем полете, а потом грохот этих ужасных снарядов — «катюш»; их называли «органами Сталина». Не знаю, как бошам хватало духу противостоять бомбардировкам из этих орудий. К тому моменту мы были слишком изможденными и больными, чтобы интересоваться. А вместе с нами и наши охранники. Ворота снес танк, за которым влетели… их трудно описать. Они были вооружены до зубов. На одном было платье и женская меховая шапка, придавленная сверху стальной каской. Другой нарядился в форму немецкого генерала, а также нацепил брюки в красную полоску, серую армейскую куртку и один из тех шлемов с мягкой подкладкой, какие делают для танкистов. Сначала мы думали, что они всех нас перестреляют. Полагаю, мы представляли собой довольно странное зрелище: мешанина мундиров и шапок, которые не слишком отличались от одежды наших охранников. На мне была британская шинель — та самая, в которой я здесь появился, — и фуражка вермахта поверх балаклавы. Очень скоро выяснилось, кто есть кто: мы просто стояли и таращились на русских, но охранники подняли руки вверх и закричали: «Kamerad![145]» Первым делом русские поснимали со всех часы. Боюсь, твой свадебный подарок достался мальчишке, которому даже бриться было рано. У него было по дюжине часов на каждой руке. Потом они затолкали охранников в угол и забыли о них. Время близилось к вечеру, и, очевидно, решив, что здесь их расквартировали на ночь, русские стали располагаться как у себя дома. К танкам были примотаны ящики с выпивкой и в высшей степени удивительные трофеи: я видел пианино, занавески, женское нижнее белье, старомодные корсеты и диван. Чтобы развести костер, русские просто переехали танком горку для посуды и разожгли огонь на полу прихожей, в которой мы сидели, хотя в углу был замечательный камин. Им не потребовалось много времени, чтобы удобно расположиться. А потом они начали пить: в невообразимых количествах. Они заставили нас присоединиться. Один из русских влил в меня почти целую бутылку шнапса, тыча мне в лицо автоматом — такая шутка. Он хохотал до упада, когда я чуть не захлебнулся. Я не сразу понял, пленники мы или союзники. Это было все равно что сидеть в одной клетке с благосклонной гиеной, которой хочется с тобой поиграть: укус может быть дружелюбным, но это не значит, что ты не останешься без руки. Русские отвязали пианино и заставили охранников стащить его с танка на землю. Они показали, что один из них должен сыграть: по закону средних чисел, кто-нибудь из пятидесяти с лишним пленников, которые теперь имелись в их распоряжении, должен был оказаться музыкантом. Один мальчик — ему было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше — вызвался. Точнее, его вытолкали вперед остальные. Он начал играть. И играл два дня. Каждый раз, когда он выбивался из сил, кто-то из русских выливал на него шнапс или бил его: иногда раскрытой ладонью, но бывало, что и бутылкой или рукояткой пистолета. В конце концов мальчик свалился без сил. Двое оттащили его в сторону и застрелили. Почти все спали — по большей части, в алкогольном дурмане, — когда появились американцы. Как же нам повезло! Мы оказались как раз в той точке, где соединились союзные войска. Американцы вошли в казарму и не поверили своим глазам. Зрелище им, конечно, открылось незабываемое: затухающий костер посреди прихожей; повсюду в стельку пьяные русские, одетые в мешанину всевозможных вещей; немецкие охранники, забившиеся в угол от ужаса перед тем, что будет дальше; американские, британские и французские военнопленные, выглядевшие не намного лучше русских. Когда русские поняли, что случилось, гулянка пошла по новому кругу. Их способность вливать в себя спиртное была поразительной. Они прекратили пить только после появления военной полиции — думаю, это было НКВД, — которая выбила из них хмель. Ни с нами, ни с американцами они не хотели иметь ничего общего: ни тостов, ни даже рукопожатий. Они смотрели на нас, как на что-то грязное или заразное, а в американцев тыкали пистолетами — чем последние казались совершенно сбитыми с толку. У меня такое ощущение, что американцы, мягко говоря, плохо себе представляли, кто такие их союзники. Их тоже напичкали пропагандой — диаметрально противоположной по отношению к немецкой — и реальное отношение союзников наверняка стало для них шоком. Русские были твердо намерены забрать нас с собой, но наш американский полковник опять пришел нам на выручку и настоял, чтобы все мы, включая охранников, пошли с американцами. Должно быть, бедняги тогда были рады, что хорошо с нами обращались. Переговоры были напряженными, но в конце концов русские отступили и впервые за три месяца мы по-настоящему поверили, что можем выжить. Боже, храни Америку!

Последняя фраза Жерома прозвучала с иронией. Мари-Луиз удивленно посмотрела на мужа, потому что его довоенное отношение к Америке было агрессивно-враждебным. Столкновение с реалиями коммунистического братства развеяло кое-какие его иллюзии.

Жером стал расспрашивать ее о Монтрёе, о переменах и новостях от друзей и родственников. Когда на небе показалось солнце, пронзившее тонкими лучами десятилетнее скопление сажи и осветившее гранитный сумрак кухни, он предложил выйти наружу и полежать на берегу.

У засыпанной галькой запруды, затененной снизу извилистыми телами форели, а сверху — колышущимися кронами ив, они легли на траву и цветы, а Филипп зашлепал по мелководью — идиллия мирного времени. Остаток утра и в течение дня, пока тела впитывали солнце, Жером с перерывами досказывал Мари-Луиз свою историю.

Он описал ей досаду и скуку, с которой они ждали окончательного краха в перевалочном лагере. Их кормили, но этого было недостаточно, чтобы восстановить силы после пяти лет лишений. Жером рассказал жене о решении сбежать и возвращаться во Францию своим ходом, не дожидаясь, пока сработают бюрократические шестерни послевоенной союзной машины. Он вызвался пойти с рабочим отрядом, который ремонтировал разбомбленные железные дороги, и, ускользнув во время перекура, влился в хаос, который представляла собой Европа в первые дни мира. Жером описывал людей на дорогах — пеших, едущих в телегах и на велосипедах; крыши и подножки поездов, облепленные пассажирами, рвущимися в те уголки континента, откуда их изгнали; военные обозы, обгонявшие подводы и коляски с распадающимися чемоданами и детьми с изуродованными рахитом ногами; насмешки американцев, здоровых и довольных победителей, презрительно ухмылявшихся при виде униженных французских солдат, оборванных и замученных; грозные банды вынужденных переселенцев, беззубых от недоедания и до сих пор одетых в полосатые тюремные робы, которыми нацисты клеймили «недостойных»; безразличие походных кухонь; сгустки страха в группках бывших рабов с территорий, которые теперь оказались под советским ярмом (они уговаривали скучающих военных бюрократов не возвращать их на родину, на верную погибель в жерновах ГУЛАГа); стеклянные взгляды жертв изнасилований; одичалых детей, голодными ватагами прочесывавших руины городов; вонь экскрементов и погребенных тел, распускавшуюся во всей мерзости на весенней жаре.

Он описал свой путь, проделанный в основном на поездах, но также пешком и в кузовах пустых грузовиков, направлявшихся на запад, к берегу Ла-Манша, за продуктами для умирающего от голода континента; жуткие некрополи, в которые превратились немецкие города, разрушенные, казалось бы, без надежды на возрождение; бесконечные простои на пыльных запасных путях, тянувшиеся иногда по нескольку дней; жажду, голод и зуд импетиго. Он рассказал о Франции, которой не видела Мари-Луиз: об опустошении и пристыженном бездолье Эльзаса и Лотарингии, мужское население которых — в основном, франкоговорящее, — было завербовано вермахтом и СС и в отдельных случаях стяжало себе дурную славу; об эгоистичной скупости фермеров, прятавших продукты в ожидании спекулятивных барышей; о недоверчиво захлопываемых дверях и о людях, поворачивавшихся спиной в ответ на просьбу приютить; о равнодушии к страданиям и унижениям армии со стороны гражданских, считавших, что им приходилось ничуть не легче; о шрамах épuration, которые были слишком хорошо видны; о язвительных репликах в кафе и о понуривших головы женщинах, кутающихся в платки на жарком солнце, чтобы прикрыть свой позор. Жером описывал проигравшую страну, которая изображала из себя победительницу: обанкротившуюся морально и экономически.

— Страна героев? Нет. Героев маловато; да и страной нас трудно сейчас назвать. Забавно, правда? Казалось бы, мы должны были это предвидеть, но предпочли нацепить на нос розовые очки. У всех свежа в памяти горечь прошлого десятилетия. А как иначе, если в лагерях перед нами вновь и вновь разыгрывались эти сцены? Но мы… Но я… почему-то представлял Францию в ином свете; я ожидал, что жизнь на родине будет идти своим чередом, только добавится какое-то сияние: все самое лучшее, залитое солнечным светом. И не я один так думал. Это был своего рода идеал, в который мы вкладывали все свои надежды, противоядие от мрачной реальности нашей повседневной жизни. Думаю, нам необходимо было в это верить… чтобы не сойти с ума. Когда идеал разбивался, это становилось последней каплей. Один парень, вместе с которым меня брали в плен, notaire из Ардеша, получил однажды письмо от жены, в котором говорилось, что она от него уходит. Без объяснения причин. Просто изложение фактов. Он повесился на ремне в уборной.

Мари-Луиз с новой силой ощутила вину и почувствовала знакомый стук в висках. Она села и приставила руку к глазам, будто беспокоясь о ребенке, который беззаботно месил грязь у края запруды. Жером продолжал лежать на животе, упираясь подбородком в ладонь, глядя на реку сквозь стебли травы и понятия не имея о буре, которую подняла его последняя фраза. Мари-Луиз захлестнуло почти необоримое желание все рассказать мужу, но она подавила его.

Жером перекатился на бок и посмотрел на нее.

— Твои письма… Спасибо тебе. Ты сумела сохранить для меня иллюзию. Быть может, спасла меня от безумия. Я знаю, тебе было одиноко. Твой отец… Еда… Всевозможные трудности. Я видел, как мужчины лишались рассудка, пытаясь бороться с домашними проблемами в лагерях. Неудачную фразу, обвинение, небрежное замечание переживали неделями, накручивая из них что-то, чего и в помине не было. К тому времени, как недоразумение прояснялось, уже был нанесен непоправимый урон: в мозг успевал пролезть червь, и тот или иной род безумия овладевал своей жертвой. Ты защищала меня от этого. Я знаю. Спасибо тебе.

Жером притянул к себе голову жены, и они стали целоваться, сначала несмело, потом все более страстно. Под аккомпанемент журчащей воды и деловитой возни сына Мари-Луиз легла рядом с мужем, позволив солнцу и нежным губам Жерома доводить ее до чувственного транса, свободного от мыслей и наполненного счастьем.

20

Монтрёй. Три недели спустя. Июнь 1945 года

Если бы ранним утром в день летнего солнцестояния фермер или кто-нибудь, проверяющий кроличьи капканы, проходил мимо старой мельницы в долине под Монтрёем, он мог бы наткнуться на женщину, сидевшую на низкой ветке старого граба. Переводя дух, она укрылась от легкого дождика. А еще отсюда она могла наблюдать за мельницей, оставаясь при этом незамеченной. От дождливой и не по сезону холодной погоды ее защищали пальто и шляпа. Каждые несколько минут она вставала, прихрамывая, делала круг и возвращалась на свой пост.

Около десяти часов дверь открылась и на пороге появился маленький ребенок, а за ним — женщина с небольшим чемоданом в руках. Следом вышел и закрыл за собой дверь пожилой мужчина. Они медленно побрели по тропинке, ведущей к дороге в город, и скрылись в тени деревьев. Женщина под деревом выжидала несколько минут, затягиваясь сигаретой и шагая взад-вперед. Потом она отшвырнула окурок и стала быстро спускаться по берегу реки к массивной двери из вяза.

Постучав, она принялась ждать, прижав кулак ко рту. Дверь открыл мужчина, и они замерли, безмолвно глядя друг на друга, после чего он сделал шаг в сторону и она прошла мимо него в сумрак дома.

К тому времени, как на горизонте показалась мельница, Мари-Луиз почувствовала, что на пятке у нее появился волдырь. Филипп тихонько хныкал рядом, схватившись за ее свободную руку обеими ладошками и позволяя себя тащить. Рука, в которой она несла чемодан, болела, и, несмотря на холодную погоду, Мари-Луиз запыхалась от усталости, радуясь, что скоро сможет присесть. Дорога со станции была долгой. Поезд до Онфлера отменили из-за поломки. Бабушка заболела — опять — и тревога о ней усиливала дискомфорт.

Мари-Луиз открыла дверь и первым втолкнула в пещерный полумрак сына, чувствуя знакомый коктейль табачного и древесного дыма, разбавленный влагой. Когда глаза привыкли к полутьме, она увидела мужа, стоявшего у плиты и удивленно смотревшего на нее, а напротив него — одетую в застегнутое пальто женщину, на лице которой было похожее изумление.

— Поезд отменили.

Жером заморгал, но тут же взял себя в руки.

— Твой чемодан… Давай я отнесу.

Пока он возился с чемоданом в углу, женщина не отрывала глаз от пола. Шагнув к Мари-Луиз, она протянула руку.

— Меня зовут Мими. Я знаю, что вы жена Жерома. Простите, что появилась так неожиданно.

Женщина говорила с легким акцентом, который Мари-Луиз слышала на востоке Франции. Она кивнула, коротко пожала гостье руку и тут же отпустила ее, чтобы заняться Филиппом, который настойчиво тянул ее за подол юбки. Перебирая в уме дюжину догадок, Мари-Луиз присела на корточки, чтобы снять с мальчика пальто, благодарная за эту передышку. К тому времени, как она справилась с пальто и разогнулась, Жером вернулся к плите.

Он указал на стол и стулья.

— Прошу, давайте присядем. Вина? Воды?

Обе женщины кивнули и сели по разные стороны стола, молча наблюдая за тем, как Жером качает насос, чтобы наполнить водой кувшин, и передвигает кружки и бутылку простого вина к центру стола. Мари-Луиз украдкой взглянула на незваную гостью. Несмотря на следы лишений и до сих пор незажившие раны, в гостье была живость, которая напомнила ей о Жислен; держалась она очень элегантно, что с лихвой возмещало ее неправильные черты — красивые мазки, которые, однако, складывались в заурядную картину. Шестое чувство подсказало Мари-Луиз, что эта женщина представляет собой что-то важное — и, возможно, опасное. У взгляда, который незнакомка украдкой бросила на ее мужа, было значение, и Жером ответил на него, как отвечают близкому человеку. Знакомое недоброе предчувствие заползло Мари-Луиз в душу.

— Кто вы? Меня интересует не имя. Кто вы такая?

— Я немка. Жером работал на моей ферме ближе к концу войны.

— Это в вашем замке была библиотека?

Она кивнула.

— Но зачем вы здесь?

— Я не знала… есть ли у Жерома жена. Я догадывалась, что, возможно, есть. Но не знала этого наверняка — до вчерашнего дня. Я не собиралась встречаться с вами. Но мне нужно было увидеть Жерома. Простите. Мне действительно жаль.

Мари-Луиз поверила ей.

— Зачем вам нужно было его видеть?

Тут заговорил Жером:

— Мими беременна. И пришла сказать мне об этом.

Пульсирующий туман в голове и смазанная из-за пузыря самозащиты картинка перед глазами; настойчивое нытье ребенка, скребущего край деревянной коробки…

— Я собирался сказать тебе. Ждал подходящего момента. Но я не знал о…

Мари-Луиз почувствовала, что кивает, и по ней волнами разлилось спокойствие.

— Это… ничего. — Эхо в стенках пузыря. — Это война.

Из ее груди вырвалось что-то, что могло быть ироничным смешком — или всхлипыванием.

— Несколько лет назад я встретила человека, который говорил, что война — плохое оправдание, но все равно им пользовался. Ведь это война? — Молчание. — Все, что произошло… Если бы не война, ничего бы этого не случилось, верно?

Мими посмотрела на нее.

— Да. Не случилось бы. Это точно. И… я здесь не для того, чтобы забирать у вас Жерома, честное слово. Пожалуйста, поверьте. Я не собиралась этого делать. И теперь не собираюсь. Мне нужно было узнать… женат ли он. Потом я хотела вернуться… точно не знаю куда. Возможно, к подруге. Куда-нибудь.

— Когда?

— В сентябре. Я справлюсь. Родители помогут, если понадобится. Это будет не единственный в Германии ребенок без отца.

— Но у него есть отец.

Говоря это, Жером смотрел на стол.

Мари-Луиз осторожно положила ладонь ему на руку.

— Мне тоже нужно кое-что тебе сказать. Я собиралась признаться… позднее, когда мы обживемся. Заново привыкнем друг к другу. Это связано с Филиппом.

Снова пузырь. Оглушительная тишина.

— Думаю… я знал. Кое-что. Мне не нужно знать больше.

— Нужно. Он был немцем. Он погиб. Никому неизвестно об этом, кроме папы.

Все трое переглянулись. Теперь они сравнялись в неуверенности и откровенности. Молчание нарушил нервный смешок Жерома.

— Ну и утро!

Мари-Луиз посмотрела на незваную гостью, но не смогла выдержать ее взгляда.

Мими заговорила:

— Я даже не знаю вашего имени.

— Жером вам не сказал?

— Мы о вас не говорили.

— У вас… есть муж?

— Не знаю. Он пропал без вести в России. Так мне сообщали раньше. А теперь? Кто знает. Возможно, он в плену… но, вероятнее всего, его нет в живых.

— Как вы… объясните ему это?

Мими пожала плечами и вздохнула.

— Не знаю. У меня будет предостаточно времени, чтобы подумать об этом… если я… если мы… решим снова жить вместе. Сомневаюсь, что я захочу. Слишком много всего произошло. Мне кажется, что я стала другим человеком. Такое бывает? Звучит очень… жестоко.

Мари-Луиз взглянула на нее, удивленная такими интимными признаниями. Открытость сидевшей напротив женщины немного успокоила ее страхи. Она сама не заметила, как начала отвечать.

— Нет. Это очень похоже на правду. Я тоже каждый день волновалась… о том, что будет потом, после войны. Я изменилась. И Жером тоже. Тяжело провести в заключении пять лет и не измениться. Но мы справились. Гораздо лучше, чем я ожидала. И тут такое… Похоже, я волновалась не о том.

— Нет, — вмешался Жером, который до этого молча слушал женщин. — Тебе не о чем волноваться. Мими права: я тоже переживал. Из-за нас. Из-за себя. Мне было страшно — я не знал, смогу ли пройти этот путь и не сорваться. И что будет потом. Справлюсь ли я с позором… после того, что случилось в Седане.

Женщины удивленно на него посмотрели.

— В Седане? — спросила за обеих Мари-Луиз.

Жером отвел глаза. Это была незажившая рана.

— Я не говорил об этом ни единой душе. Мне хотелось поделиться. Очень хотелось. Возможно, теперь я смогу. — Произнося эти слова, он водил пальцами по кружке. — Это случилось в тот день, когда нас с Робером взяли в плен. — Жером сомкнул большие и указательные пальцы и сквозь дельту, которую они образовали, посмотрел на предметы на столе. — Нашему отряду было приказано прикрывать мост через небольшую речку. Фактически ручеек, но достаточно глубокий, чтобы остановить танк, и с крутыми берегами. Боши прорвались, и мы прикрывали отступление. Пулеметное подразделение. Ключевой участок. Нужны двое. Одни стреляет, другой подает ленту. Это делал я. У остальных были винтовки и несколько гранат. Боши перебрались через реку и обошли нас с фланга. Пуля попала мне в каску. Отскочила. Я побежал. Запаниковал. Бросил остальных. Их всех убили, кроме Робера, которому удалось заползти в траншею и оказаться рядом со мной. Я думал, он прикончит меня на месте. Он приставил мне винтовку между глаз. — Жером вдавил палец в лоб, так что вокруг образовалось белое кольцо. — Робер не пристрелил меня только потому, что повсюду вокруг были боши. К тому времени как они продвинулись дальше, он остыл. Ты знаешь Робера: его непросто разозлить. — Муж Жислен был тихим человеком с мягкими руками и взвешенными суждениями. — Мы очутились за линией фронта, и оставалось только ждать, когда нас обнаружат и отправят в лагерь недалеко от Дармштадта. Вместе. Робер никогда больше об этом не упоминал. И не думаю, что он заговорит об этом, когда вернется. Я люблю его за это. Но мне ничуть не легче. Я думаю об этом… каждый день. Трое из них были моими друзьями — и я их убил. — Жером посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую. — Думаю, можно сказать, что моя война была никудышней. Верно? А теперь это…

Все трое погрузились в молчаливое раздумье. Филипп перестал скрести деревянную коробку, подошел к матери и полез на стул, на котором она сидела. Устроившись у нее на коленях, он повернулся к ней лицом и принялся мять пальцами ее нижнюю губу.

Тишину нарушила Мими:

— А разве бывает хорошая война? Разве что у одних война не настолько плохая, как у других. У меня тоже есть маленький грязный секрет. Я была нацисткой. Не такой, которая убивала евреев в концентрационных лагерях, но одной из миллионов, которые позволили всему этому произойти. И виновата ничуть не меньше. Я должна была вовремя понять. Конечно, должна была. Обязана была сделать что-то — что-нибудь, — чтобы это остановить. Но не сделала. Я просто сидела в Силезии, изображая из себя графиню, позволяя расшаркиваться перед собой, как будто я особенная. Впрочем, я была особенной — особенно порочной, потому что у меня-то как раз была возможность что-то изменить. Но я ничего не делала. А теперь я здесь. Почему? Потому что мне до сих пор не хватает смелости самой отвечать за свои поступки. Это плохая война.

Мими опустила руку в карман пальто, достала пачку американских сигарет и по очереди предложила ее хозяевам дома. Мари-Луиз шокировали багровые полосы едва затянувшихся ожогов на ее руках.

— В Германии это было бы все равно что жечь деньги. Это единственная валюта. И только женщины могут ее заработать. Продавая себя.

Пока значение сказанного оседало в сознании, Жером щелкнул кремнем зажигалки, и пространство между ними заполнил атласный запах парафина.

Мими откинулась на спинку стула и пустила кольцо дыма к стропильным балкам. Ее взгляд остановился сначала на одном собеседнике, потом на втором, и она сухо проговорила:

— Меня изнасиловали. Двое американских солдат. Уходя, они швырнули мне пачку сигарет. Возможно, им казалось, что… что это произошло по обоюдному согласию. Кто знает?

Они курили в тишине, переваривая чудовищность сказанного. Мари-Луиз чувствовала, что муж закипает от ярости и проникается болью этой женщины. Это позволило ей понять, насколько глубоки его чувства к немке. Пронзительный взгляд Жерома и очевидные терзания из-за нее могли бы вызвать бурю ревности — но, к своему удивлению, Мари-Луиз поняла, что тоже сопереживает. Сочувствие начало пересиливать страх. Филипп в какой-то степени разрядил обстановку, отвлек их, попытавшись прибрать к рукам зажигалку, которая до сих пор была слишком горячей на ощупь. Мальчик полез на стол, и им пришлось убирать бутылки и оловянные кружки из-под его ищущих рук и карабкающихся ног. Ребенок сел на край лицом к Мими, и та протянула ему пачку сигарет, наблюдая с усталой улыбкой, как он с любопытством крутит ее в ладонях.

Мари-Луиз заговорила:

— У нас во Франции то же самое. Нет. Не то же самое. Так не бывает. Нет лагерей. Но мало кто покрыл себя славой. Только некоторые — как Жислен. Думаю, именно поэтому все так ненавидят томми и американцев — почти так же сильно, как бошей. Они держат зеркала, в которые всем приходится смотреть. Каждый день. Напоминают нам обо всех маленьких унижениях и подлостях, на которые мы шли в мыслях или на деле, чтобы продержаться. Де Голль уверяет нас, что мы сами себя освободили; мы знаем, что это ложь — но ложь, которая нужна нам, чтобы вернуть самоуважение. Возможно, поэтому нашлось столько желающих поучаствовать в tontes. Им легче, когда они видят, что кто-то совершил нечто более страшное, чем они сами. Как в тюрьме: убийцы чувствуют себя лучше, когда избивают насильников. Плохая война? Возможно. Но мы живы — чего нельзя сказать о миллионах других. Неужели нам до конца дней придется жить с войной и тем, что мы сделали — или не сделали? Надеюсь, что нет.

— Но мы все-таки живем с этим, не так ли?

Жером встал и обошел свой стул, дымя сигаретой. Мари-Луиз давно знала за мужем эту манеру метаться из угла в угол, когда он, сомкнув брови, наводил порядок в мыслях.

— Мы не можем просто забыть об этом. — Двумя пальцами, сжимавшими сигарету, он махнул в сторону ребенка на столе и выпуклого живота Мими. — Я буду каждый день видеть жен тех солдат, которых убил. Их детей. Мне придется наблюдать за тем, как они растут, зная правду. Как я могу подвести под этим черту? Pas possible[146].

Мари-Луиз протянула руку и взяла его за плечо, заставив остановиться. Жером гнул свою линию.

— Как я могу забыть или простить то, что сделали немцы? Или простить себя за то, что я сделал?

Мари-Луиз не убирала руку с его плеча.

— Всех немцев? И эту немку?

Она указала на Мими.

— Конечно, нет.

— Значит, речь идет только о некоторых немцах. Это уже начало. И кто сказал, что ты должен их прощать? Тебе и огромному множеству людей по всему нашему разрушенному континенту нужно всего лишь воздержаться от действий, не искать реванша. Этого достаточно. Достаточно, чтобы выйти из порочного круга.

Мари-Луиз протянула к Жерому другую руку, как будто в мольбе.

— А ты, chéri, как же ты? Тебе нужно найти какой-нибудь способ с этим разобраться, иначе вина тебя раздавит. Я говорю о том, что ты только что нам рассказал — разумеется, не о себе. Моей вины хватит на всех нас. Тебе нужно поставить свои терзания на запасной путь или сбыть с рук. Моя бабушка затолкала бы тебя в исповедальню, чтобы ты мог начать с чистого листа. Но если ты не стал католиком, тебе придется придумать что-нибудь другое, иначе…

Мари-Луиз запнулась, испугавшись повисшего в воздухе призрака душевной болезни.

Мими видела перед собой мягкие черты, заострившиеся от голода и переживаний. Смятение этой женщины отдавалось у нее в сердце. Жена Жерома, которую она представляла во время своего долгого путешествия, была суровее и жестче, не такой sympathique. Что-то в ней трогало Мими, и она чувствовала, что невольно тянется к Мари-Луиз. Выразилось это в простом жесте — руке, несмело потянувшейся через стол.

Мими тихо заговорила:

— У меня был друг, близкий друг, который преодолел вместе со мной часть пути сюда и у которого был похожий случай на прошлой войне, на фронте. Он говорил, что годами винил себя, считал, что он убил своих подчиненных. Но, конечно же, он никого не убивал. Это сделал враг. Это сделала война. Война. Это просто война. Мы этого не выбирали. А уж если кто и выбирал, так это я. И этот выбор неумолимо привел к тому, что произошло. Вина. Она зависит от того, с какой стороны смотреть, правда?

— Иезуиты стерли бы такие аргументы в порошок, верно? — заметил Жером.

— Chéri, — отозвалась Мари-Луиз, — ты не католик. А если католик, то отправляйся на исповедь. Иезуиты были бы правы, если существуют непоколебимые каноны, что правильно, а что ложно — а наверху есть Бог, который подводит на своих счетах баланс хорошего и плохого. Ты совершил что-то, чего стыдишься, в экстремальной ситуации. Возможно, если бы ты не побежал, вас бы всех перебили. Кто знает? Думай об этом. Реши, что поступишь по-другому, если возникнет подобная ситуация. Но не таскай это за собой, как ядро на цепи. Потому что вина и есть ядро на цепи, которое разрушит тебя… и нас.

Услышав последние два слова, Жером заморгал, и его гнев заметно утих. Он вздохнул и печально улыбнулся жене и Мими.

— Однако усилия иезуитов не проходят даром, верно? Не получается целиком оставить вину в прошлом, как бы ты ни старался. Я пытался — но, может быть, мне стоит прикладывать больше усилий?

— Если мы не денем куда-нибудь всю эту вину, — продолжала Мари-Луиз, — как мы справимся со всем, что принесет нам мирное время? Все мы… — она сделала пальцем круговое движение в горизонтальной плоскости, — не без греха, не так ли? Никто из нас не сможет бросить первый камень. Но нам повезло: все наши грехи — личные. Никому из нас не нужно проходить через épuration, трибунал или tonte. Вина виной, но у нас есть выбор. На самом деле вопрос в том, как мы поступим, верно?

Мари-Луиз бросила осторожный взгляд на мужа и Мими.

— Мы можем порвать друг с другом: сейчас же осыпать друг друга взаимными обвинениями или, что хуже, медленно и целенаправленно, — каплями холодного яда ревности. Или можем сказать: «Это была война», — и оставить в покое маленькую ложь, на которую нам приходилось пускаться. Мы будем не единственными, кто так поступит. Жизнь уже никогда не станет такой, как до войны. Как это возможно? Но я не думаю, что у нас есть другой путь.

Жером посмотрел на нее с интересом.

— Не ожидал от тебя такого. Ты… ты была… консервативной… в высшей степени. Ты изменилась.

— Я… я многому научилась за последние пять лет. У папы. У бабушки. Но в основном у отца Филиппа. Он заставил меня понять, что ревность — это всего лишь производная от собственности. Если ты не чувствуешь, что владеешь кем-то, все возможно. Я думала, что так не бывает — пока ты не вернулся. За последний месяц я поняла, что люблю тебя… очень сильно… и до сих пор люблю его. Тут нет противоречия. Правда, нет. И не должно быть. У нас есть выбор: ревновать или нет. Будет так, как мы сами того хотим. Не обязательно следовать сценарию, написанному другими. Мы можем сами строить свою жизнь, если хотим этого. Вот чему я научилась.

При этих словах Мими почувствовала, как ее глаза затянулись горячей пленкой слез. А когда она взглянула на Мари-Луиз, то с удивлением обнаружила, что та тоже плачет. Две капли бежали возле ее дрожащего от эмоций рта.

— Мой брат говорил то же самое, — прозвучал нетвердый голос Мими. — Он был младше меня, но мудрее. Раньше я думала, что он выдает желаемое за действительное, что такое бывает только в сказках. Но он был прав. Я возражала ему, что мы рождаемся ревнивыми, что этого чувства невозможно избежать. Я до сих пор думаю, что ревность нельзя полностью изжить, но можно работать над этим… бороться с ней. В конце концов, этот грех не приносит особенных радостей.

— Это сложно. — Жером водил окурком по деревянной миске, которую они использовали в качестве пепельницы. — Не слишком ли это сложно?

Ему ответила Мими:

— Сложности для взрослых — так говорил мой брат. Нет ничего простого — это уж точно. Простые ответы на сложные вопросы заканчиваются… Гитлером. Возможно, в этом заключается урок последнего десятилетия: приветствуй сложность и компромисс, обзаведись плохой памятью и избирательным зрением, привыкай к оттенкам серого. Это полезно для политики… и для людей тоже.

— Жизнь без идеалов?

— Меньше патриотизма и больше гуманизма; никаких чудес; меньше гениев. Больше скучных людей, которые долго бьются над компромиссами. Думаю, всем нам с головой хватило «интересной эпохи». Мне так точно. Хотя я думаю, что она еще не закончилась. По крайней мере, в Германии.

Тут заговорил Жером, и Мими была тронута, увидев эмоции на его лице.

— Тебе нельзя туда возвращаться. Я видел, что там творится. Нет ничего — ни еды, ни домов. Ничего.

— Я разберусь. Что мне еще остается? Всем нам — всем немцам — придется отвечать за последствия. Многим — большинству — хуже, чем мне. Я справлюсь.

— Нет, — тихо, но твердо возразила Мари-Луиз. — Не справишься. Жером прав, я знаю. Я знаю, каково это — справляться с трудностями в одиночку. Со мной была бабушка. И папа. Это же ребенок Жерома. Как я могу жить здесь с ним и со своим сыном, когда его малыш… Ты должна остаться. По крайней мере до тех пор, пока не родишь.

Последовало долгое молчание. Мими посмотрела на Мари-Луиз, и ее губы задрожали.

— Я по-прежнему не знаю, как тебя зовут.

— Мари-Луиз.

— Спасибо. — Она подняла глаза к темным бревнам потолка. — С января я провела много времени, полагаясь только на свои силы. Ужасные дни; одинокие дни. У меня было предостаточно времени, чтобы думать и представлять. Как это будет? Что меня встретит здесь? Это очень… неожиданно. Незаслуженно. Более того, я представляла все возможные варианты. Кроме этого. Даже в лучшие времена щедрости духа не так много. А эти времена, по-моему, можно назвать худшими, правда? — Глубоко тронутая, она запнулась. — Эта доброта… я ее не заслуживаю.

Филипп слез со стола и взял с пола игрушечного коня. Взрослые смотрели, как он ставит его на стол и гонит галопом.

Жером заговорил:

— Чего мы заслуживаем? Каждый из нас? Мы не заслужили того, чтобы родиться во время одной войны и пройти через другую. Но это случилось. Никто ничего не заслуживает. Нам просто раздают карты, которыми приходится играть. Раньше я считал, что мы свободны, что мы можем, как выразилась Мари-Луиз, «сами строить свою жизнь». Но теперь я в этом не уверен. Думаю, мы больше похожи на камни, заключенные в леднике. Мы движемся вперед, но связаны льдом, который в конце концов опускает нас на дно вместе с другими камнями и камешками, думавшими, будто они управляют своей судьбой. Но ничем они не управляли. Их просто нес ледник.

Они размышляли над этим, глядя, как ребенок предлагает коню пробку от вина.

Мими ответила:

— Я слышала нечто подобное в другом контексте: идею о том, что мы представляем собой некую общность, и эта общность определяет нас. Судьба. В случае с нами, немцами, это стремление править миром. Но ледник всегда движется в одном направлении, и камни не могут измениться. Учиться они тоже не могут — ни коллективно, ни индивидуально. Наверное, звучит слишком оптимистично в конце войны, погубившей больше людей, чем любая другая за всю историю? Но, возможно, на этой войне также погибла вера в любую великую идею, в любую идеологию. Теперь нам приходится самим отвечать за то, что с нами происходит, а не передавать свою способность критически мыслить Гитлеру — или священникам, если уж на то пошло.

Она помолчала.

— Во время странствий мне встретился человек. Мы почти неделю ехали с ним в одном вагоне для скота. Он был раввином, и ему удалось выжить, но его вера погибла. То был человек без иллюзий, без веры, которую может ниспослать Бог. Он говорил, что теперь не Бог за все отвечает, а мы. Только мы сами можем позаботиться о том, чтобы это никогда больше не повторилось. Он искал Бога в лагерях — но там ничего не было. Только массовая, коллективная жестокость и безразличие, разбавленное крошечными случайными капельками доброты. Все зависит от нас. Ледник позволяет избежать этой ответственности. Но ты не валун. Ты человек, наделенный привилегией выбора. Тут лучше подходит аналогия с рекой; к ней прибегал тот самый друг, который был на фронте, в таком же контексте, который используешь ты. Есть стремнины, засыпанные валунами. Бог свидетель, мы их проходили. А есть длинные участки плавных извилин. Там все равно правит течение, но, если приложить усилия — грести, если есть весла, или плыть, если лодка пошла ко дну, — мы будем контролировать ситуацию. Брать ответственность на себя. Даже строить собственную жизнь.

Жером ничего не сказал, но Мими видела, что ее слова произвели на него впечатление. Его прирожденно скептическому, даже циничному уму, пять лет получавшему подтверждения всего самого худшего, что может породить человеческая природа, трудно было принять эту идеалистическую альтернативу, эту лилию посреди болота. Он покачал головой.

— Я хотел бы тебе поверить, но… не могу. Кроткие не наследуют землю, верно? Они заканчивают в газовых камерах.

Он по-прежнему стоял, схватившись за спинку стула, сжав ее от сильных эмоций. Мари-Луиз положила ладонь на его побелевшие пальцы. Она встретила взгляд мужа и легким движением головы показала, что он должен сесть. Прежде чем ответить, она налила ему вина. Только теперь Мими разглядела в ней твердость, которая раньше скрывалась за робостью.

— Если ты считаешь, что рвать друг друга на куски, лишь бы остаться последним хищником на горе трупов, безумие, это не значит, что ты кроток. Нам этого хватило с головой. Верно? Мы можем продолжать это из поколения в поколение. Сказать этому «нет» вовсе не кротость. Ты можешь заметить, что на всех нас навалилось слишком много; кое-что нужно простить; многое забыть. У каждого есть — должен быть — выбор.

— Возлюби ближнего своего?

— Нет. Просто не надо его ненавидеть. Этого достаточно.

Жером собирался ответить, но оборвал себя, подумал немного и сказал:

— Есть еще кое-что: человек, который сейчас с нами и которого больше нет. Он важен, не так ли?

Жером посмотрел на Мари-Луиз.

— Возможно, на сегодня достаточно сказано. Расскажешь в другой раз.

Случись это раньше, Мари-Луиз залилась бы краской, стала запинаться и бормотать. Теперь она спокойно сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на сына.

— Я… я хотела бы рассказать… вам обоим. Не думаю, что нам это повредит; по крайней мере, большего вреда, чем уже нанесен, не будет. Хотя это было… сложно. Не думаю, что стыжусь этого сейчас. Это не было соблазнение. Но что-то, чем я буду дорожить всю жизнь. Он отец моего ребенка. Разве можно от этого отрекаться? Если я обидела тебя, chéri, или разочаровала своего отца, то сожалею об этом. Конечно, сожалею. Но само по себе это было хорошо. Я знаю. Бабушка не пожелала бы такого слушать. И те же иезуиты. Мы часто говорили с ней об этом, когда я жила у нее, ожидая появления на свет Филиппа. Мы говорили о внутреннем гироскопе, который подсказывает нам, что хорошо, а что плохо. Он был… и остается для меня таким гироскопом. И компасом. Когда мне нужен совет… когда не удается самой решить, что говорить или делать, я думаю о том, что бы сделал или сказал он. — Мари-Луиз посмотрела на мужа и Мими. — И пока что он меня ни разу не подвел.

21

Монтрёй. Восемь лет спустя. Рождественский сочельник 1953 года

Пол старого зернохранилища был усыпан бумагой — пожелтевшими страницами «Фигаро», защищавшими доски от кипевшей работы. Два мальчика вырезали фигурки из картона и водили по ним кистями, которые скорее годились на то, чтобы белить стены, а не раскрашивать рождественские украшения. В углу, растопырив пожелтевшие на зиму иголки, стояла верхушка лиственницы, посаженная в небольшую бочку из-под бензина, которую Мими оборачивала тонкой вощеной бумагой, хрустевшей, когда ее затягивали веревками. Каждый был поглощен своим занятием, отвлекаясь только на шипение и редкие потрескивания сырых бревен в угловой печке. Несмотря на растопленную печь, в комнате было холодно, и на всех были шарфы и пальто.

Младший из мальчиков положил свою тщательно раскрашенную звезду на газету и подбежал к Мими.

— Мама, можно мы откроем наши подарки после церкви сегодня вечером? До завтра слишком долго ждать.

— Почему бы нет? Что скажешь, Филипп?

Старший мальчик пожал плечами и продолжил рисовать. Он никогда не торопился радоваться: раньше открывать подарки или позже не имело для него большого значения.

Младший весело замахал руками. Потом по его лицу пробежала тень.

— А дядя Жером и тетя Мари-Луиз не будут против?

Мими покачала головой и улыбнулась.

— Дядя Жером? Ни за что. Ему всегда не терпится открыть подарок. Помнишь, что он вытворял на свой день рождения?

В окно опять заглянуло солнце, и Мими стала наблюдать за тем, как ее сын кружится с воображаемой партнершей в dance de joie de vivre[147]. Рождество для него было чем-то, чего он принимался с нетерпением ждать сразу же после Дня подарков[148] — и Мими радовалась его энтузиазму как своему. Его пальто болталось нараспашку: он как будто не замечал холода, хотя мороз до сих пор стелился по земле, невзирая на полуденное солнце, растопившее корку льда на окнах бывшего хранилища. Полом комнаты служили голые вязовые доски, смягченные густым пурпурным ковром у печи, а мебель в тяжеловесном стиле ампир отливала тонами красного дерева. Два воплощения респектабельности, один в парадном галстуке и воротничке, другая в кринолине, обозревали комнату со стены по обе стороны от печки, а голые камни противоположной стены прикрывала выполненная под гобелен вышивка — сцена охоты в буйных лесах Бургундии. Бархат на широком диване вытерся до блеска, а из подушки кресла с высокой спинкой торчала набивка.

Мими смотрела на свой дом и на своего сына с радостью и удовлетворением. В эту пору года дети объединялись, чем отчасти снимали напряжение, терзавшее осторожный ménage à trois[149] родителей в остальное время. В девятнадцатом столетии дом-мельница разрастался, и жил в нем не только хозяин мельницы, но и два его сына с семьями. Мими и ее сын Тео занимали одну из частей, пока в прошлом году отец Мари-Луиз не умер от рака легких. Тогда его комнаты тоже перешли к ним. Бывшее хранилище, где они сейчас находились, служило своего рода общей гостиной, где праздновали дни рождения и Рождество.

Хотя смерть Мишеля Анси принесла Мими дополнительную жилую площадь, ей недоставало старика. В свое время Мишель тепло принял ее; все понимали, что отчасти он хотел досадить этим зятю, но это не мешало ему питать к ней самой искреннюю симпатию. Старик восхищался силой ее духа и, несмотря на глубоко въевшуюся ненависть к немцам и Германии, как будто убедил себя, что Мими в самом деле является той, за кого выдает себя миру — кузиной из эльзасского города Мюлуз, потерявшей мужа на войне. В отношениях с Мими Мишель Анси проявлял такую обходительность и доброту, какие даже в его последние, смягчившиеся на закате годы лишь изредка видели от него родная дочь и зять. С возвращением Жерома близость, возникшая между Мари-Луиз и ее отцом после épuration, улетучилась, и подчеркнутая симпатия Мишеля к Мими стала неожиданным источником ревности для дочери. Мими пыталась отшучиваться, но на самом деле она прониклась к Мишелю Анси нежностью, которой никогда не испытывала к родному отцу, и они проводили много приятных вечеров, обсуждая что-нибудь или мирно читая друг у друга в гостиных. О его недуге возвестил кашель, перед которым оказались бессильными все лекарства, и нездоровая худоба. Однажды за ужином Мишель объявил, что вверяет себя заботам монахинь, которые занимаются уходом за неизлечимо больными — и тихо умер у них в обители, укрепленный соборованием и благословением старого друга, епископа Амьенского. За тем же ужином Мишель Анси объяснил, что поскольку он пришел в этот мир один, то и умирая не желает видеть у своей постели ни дочь, ни кого-либо другого, кроме сестер-монашек. Трое друзей, самые близкие родственники и совершавший богослужение епископ — вот и все, кто проводил его в последний путь в церкви Сен-Сольв. На гробу лежал Croix de Guerre, а темой прощальной церемонии была Sic transit gloria mundi[150].

Свой первый год в Монтрёе Мими провела за домашними хлопотами: нянчила болезненного ребенка и превращала старую мельницу в дом, который соответствовал бы их «особенным обстоятельствам». Вопрос о том, как быть дальше, открыто не обсуждался, но ее физическое состояние и настойчивая доброта Мари-Луиз заглушили возражения со стороны Мишеля Анси.

Впоследствии их modus vivendi определила, среди прочего, экономическая целесообразность. Послевоенный позор разрушил бизнес Мишеля Анси, и весь капитал, какой у них остался, заключался в городском доме. За неделю до родов Мими высыпала на кухонный стол горстку бриллиантов, и вырученные за них деньги помогли пережить разруху послевоенных лет. Дальнейшие вливания в критические моменты, когда им грозило банкротство, сделали Мими экономическим спасательным тросом, а не объектом благотворительности, и воздвигли надежную плотину практической необходимости на пути того, что могло стать потопом эмоциональных проблем. Кроме того, Мими играла важную роль в финансировании и управлении журналом литературной критики, который давал им средства к существованию и связывал с внешним миром. Они оставались если не изгнанными, то изолированными: физически — в своем уединенном доме в лесистой долине за городом, и социально — в послевоенном позоре, который висел, точно болотный туман, над Мишелем Анси. Никого из них, кроме отца Мари-Луиз, провинциальная болтовня никогда особенно не прельщала — так что по этому не слишком скучали, а вот насмешки над детьми, когда те достигли школьного возраста, задевали за живое. Журнал позволил каждому реализовать свои таланты. Жером вносил творческий подход и редакторскую остроту, которая привлекала к изданию писателей левоцентристского толка. Он скрещивал шпаги с цензорами, политиками всех мастей и писателями, разгневанными обзорами, которые часто бывали едкими, но скучными — никогда. Мими, движущая сила всей этой затеи, обнаружила неожиданную склонность к управлению бизнесом, к чему ни у кого больше душа не лежала. Мари-Луиз, которая всегда больше тяготела к домашнему уюту, обеспечивала интеллектуальный стержень журнала, составляя обзоры и ведя эпистолярные дискуссии под разнообразными псевдонимами.

Они с Жеромом жили как муж и жена, но дела журнала требовали, чтобы Мими и Жером регулярно уезжали, как правило, в Париж, в богемных кругах которого, где они часто вращались, не задавали вопросов об их отношениях, по-прежнему заряженных буйной сексуальностью. Они не выпускали ее за пределы парижских поездок, если только Мари-Луиз не навещала бабушку в Онфлере, что случалось регулярно, поскольку старушку все чаще одолевали болезни. Сам епископ Амьенский не мог бы придраться к тому, как разросшееся семейство Анси соблюдало внешние приличия. Напряжение внутри семьи редко возникало между Мими и Мари-Луиз — и то исключительно из-за проделок Мишеля Анси. Их сложные взаимоотношения никогда не обсуждались и медленно вырастали из пеленок практической необходимости и взаимного прагматизма, так хорошо умевшего смотреть сквозь пальцы. Женщины вместе воспитывали своих детей и в конце концов стали друзьями. Мими заменила Мари-Луиз Жислен. Отношения Жерома и Робера, окрашенные невысказанным укором, и Мари-Луиз и Жислен, отягощенные тайным знанием, не позволяли им зайти дальше банального обмена любезностями — хотя на первый взгляд все было вполне дружелюбно.

Чаще всего камнем преткновения становился сам Жером, а не их оригинальный домашний уклад. В его отношениях с Мишелем Анси всегда присутствовала froideur[151]: оба мужчины были самоуверенными и нетерпимыми, но формальная politesse[152] позволяла сохранять мир. Обеих женщин продолжала притягивать и пленять энергия и незаурядность Жерома. Он увлекал их, интеллектуально и сексуально, с силой, которую обе признавали если не уникальной, то уж точно очень редкой. Рука об руку с этим шли перепады настроения, когда Жером в одно мгновение переключался с горячей любви к детям, погони за приключениями (как физическими, так и духовными) и фонтана новых идей и оптимизма на глубочайшую меланхолию, в трясине которой проводил целые дни, закрываясь ото всех и навлекая на дом пелену уныния. Но подъемы случались чаще спадов, и теперь уже обе женщины и их дети замечали и распознавали первые признаки бури и научились вовремя убирать паруса и задраивать люки. Сейчас они как раз выходили из очередной депрессии и ждали от Рождества радостных дней, которыми их не баловали почти весь четырехнедельный пост.

Снаружи залаяли собаки. Кто-то пришел. Мими знала, что Мари-Луиз внизу, и продолжала наблюдать за тем, как мальчики вешают самодельные украшения на дерево, которое сейчас золотили солнечные лучи. В это время года солнце редко поднималось достаточно высоко, чтобы осветить и уж тем более обогреть дно долины. Мими перевела взгляд на страницы книги, наслаждаясь маленькими радостями, которыми одаривала ее комната.

Послышались шаги на лестнице. Мими и дети повернулись на звук открывающейся двери. Мари-Луиз держала на руках двухлетнюю сестру мальчиков, Терезу. Ее благородная красота расцвела с тех пор, как женщины впервые встретились в голодные дни после войны. В открытом взгляде, которым Мари-Луиз обвела комнату и всех, кто в ней находился, было беспокойство.

— Тебя хотят видеть, Мими. Немец. Он не сказал мне, кто он такой. Он… не очень хорошо выглядит.

— Спасибо. Побудь, пожалуйста, здесь… пока я узнаю, что ему надо.

Мари-Луиз отступила в сторону, и, пройдя мимо нее, Мими остановилась наверху лестницы. Обе понимали, что немец наверняка окажется посланником и новости, которые он принес, не могут быть хорошими. Мими почувствовала, как ее руку сжала ладонь Мари-Луиз.

— Если что, я здесь.

В ответ Мими едва заметно махнула рукой и стала медленно спускаться по лестнице, пытаясь успокоиться перед лицом того, что ее ожидало. С каждой ступенькой свет, пробивавшийся по контуру двери на верхней площадке, становился все слабее, пока наконец у входа в кухню ей не пришлось практически на ощупь поднимать засов.

Мими открыла дверь и остановилась, ожидая, пока глаза привыкнут к новому освещению. За столом сидел мужчина. Завидев ее, он поднялся. Они смотрели друг на друга несколько секунд, угадывая в настоящем образы прошлого.

Мужчина заговорил первым:

— Привет, Мими. Извини, что явился так неожиданно.

Потрясенная, Мими прижала к губам тыльную сторону ладони. Это было все равно что увидеть призрака. И, в каком-то смысле, так оно и было. Перед ней стоял ее муж. Мими обнаружила, что не может выдавить из себя членораздельные звуки, и продолжала молча смотреть на него. Он подошел к ней, и она почувствовала его губы на своей щеке. Потом мужчина отступил на шаг, и она нашла в себе силы заговорить:

— Я… прости. Но это такая… это… шок. Я думала, что ты… что ты умер. Ах, Эрик…

Мими заплакала, глядя на то, что осталось от ее мужа. Эрик был на восемнадцать лет старше ее и теперь его возраст приближался к пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят. Исчезла грива белокурых волос. Тонкие пряди цвета табака плохо прикрывали шелушившуюся, покрытую пятнами кожу головы. Глаза сверкали из-под выступающих надбровных дуг, а губы казались непропорционально большими на осунувшемся лице. Костюм, в который он был одет, подходил ему по длине, но обвисал на ссохшихся плечах. Когда-то Эрик был почти на голову выше Мими, осанистым мужчиной с мощным телом атлета. Теперь он как будто искривился во всех плоскостях. Мими заметила, что он тяжело опирается на стол.

— Могу я присесть? В прошлом году я сломал ногу в шахте, и она неправильно срослась. Ходить я могу. Но недолго.

Мими опустила глаза, пользуясь моментом, чтобы вытереть рукавом залитое слезами лицо, и увидела, что одна его ступня не стоит параллельно другой, а повернута немного внутрь. Мими показала на стул, с которого он встал.

— Я налью тебе вина.

— Спасибо. Но разбавь его водой, пожалуйста. С алкоголем шутки плохи.

Мими, по-прежнему находясь в состоянии шока, стала искать стакан и бутылку. Ничто не могло подготовить ее к этому; сразу после войны — возможно, но теперь? Она схватилась за дверцу буфета, пытаясь унять смятение мыслей и эмоций, и выдернула кухонное полотенце, чтобы вытереть слезы, оставлявшие темные пятна на ее рубашке. К тому времени как она снова повернулась к Эрику, первоначальное изумление немного улеглось.

Однако Мими обнаружила, что не может смотреть мужу в глаза.

— Как ты узнал… где меня искать?

— Мне сказал твой отец.

Мими покачала головой. Осенью 1945-го она — не без сомнений и страха — написала родителям и объяснила сложившиеся обстоятельства. От отца она не ожидала ничего, кроме неприятия и холодного неодобрения, — и не ошиблась. Мать, терзаясь желанием узнать о внуке, не выдержала и, явно втайне от мужа, ответила. Но в ту холодную послевоенную зиму она подхватила воспаление легких и умерла. Ее предали каменной земле лютеранского кладбища в Баден-Бадене, прежде чем весть дошла до Монтрёя. Впоследствии отец не желал даже слушать о существовании дочери и внука. Из чувства дочернего долга Мими раз в год писала ему письмо, но ни разу не получила даже подтверждения, что ее послания до него доходят.

— Как он?

Эрик пожал плечами.

— Он существует. Живет один, с экономкой, беженкой из Померании. Все утро читает газету, после обеда гуляет, а по вечерам слушает радио: маленький, ссохшийся человек с маленькой ссохшейся жизнью. Он даже не предложил мне поесть; впрочем, я и не ждал многого.

Отец и муж Мими всегда относились друг к другу не иначе как с холодной вежливостью.

— Он… упоминал… обо мне?

— Он дал мне твой адрес. И говорил о тебе такое, что я отказывался слушать. Стыдно. Что он говорил такое. О тебе. В таких выражениях.

— Может быть, он говорил правду?

Мими заставила себя поднять голову и посмотреть мужу в глаза, спрятанные в тени глубоких глазных впадин. Эрик покачал головой.

— Правду? Он сказал, что у тебя есть ребенок. Но ведь это можно сказать по-разному, не так ли?

Оба опустили глаза.

— Хочешь поесть?

Он кивнул.

— Что-нибудь такое, что не нужно долго пережевывать. У меня была цинга, и я потерял слишком много зубов, чтобы справляться с мясом.

Только сейчас Мими поняла, что, когда он улыбался, это больше походило на гримасу. Теперь, когда глаза привыкли к освещению, она разглядела редкие бесцветные пеньки. Три передних зуба были сломаны — очевидно, после удара.

— Суп?

— Это было бы… очень хорошо. Спасибо.

Пока Мими возилась с кастрюлей и накрывала скромный стол, не прозвучало ни слова. Она чувствовала на себе взгляд мужа, голодный во всех смыслах этого слова.

Пока он ел, Мими старалась занять себя чем-нибудь, сочувствуя его вынужденной неуклюжести и тому, что он с трудом жевал даже размоченный в супе хлеб.

Эрику было тридцать восемь, когда они поженились. Физически он был молод, но обладал не по годам зрелым умом и очень остро осознавал свое высокое положение. Это был не снобизм — Эрик спокойно вел себя в обществе, хотя и не со всеми легко сходился, — а скорее чувство фамильного долга и завышенные ожидания, которые временами делали его напыщенным. Мими польстилась на его ум и уверенность, но, когда узнала его ближе, эта уверенность перестала ее привлекать. Она не пускала Эрика вперед, тяжелым якорем удерживала его на месте, мешала развиваться, в то время как сама она за пять лет совместной жизни превратилась в женщину более широких взглядов и вкусов, чем та, которую он брал в жены. На ее (как виделось Эрику) неспособность родить наследника он отвечал если не обидой, то немым укором, который начал понемногу отравлять их отношения.

Эрик всегда был с ней добр и нежен. Он вел себя скорее как покровитель, чем как страстный любовник. Теперь Мими понимала, что им не хватало клеящей субстанции — секса, свободного физического излияния, которое могло бы заполнить щели в их отношениях. Когда она начала расширять свои горизонты жадным чтением и дружбой с интересными людьми, Эрик стал напоминать ей портреты на стенах замка — консервативные до реакционности и пропитанные ценностями касты, которая достигла наивысшего расцвета летом 1914 года. В новом, неизведанном мире они барахтались как бронтозавры, попавшие в эпоху саблезубых тигров.

Мать Эрика жила с ними первые годы после свадьбы. Хоть свекровь и была неизменно вежлива с Мими, она так и не простила сыну, что тот взял в жены девушку не своего круга. Чем меньше оставалось надежды, что Мими родит ребенка, тем глубже вонзался между ними клинок молчаливого осуждения старой графини. Впрочем, до какого бы предела ни доходило напряжение, оно никогда не перерастало во враждебность. За долгие годы, которые прошли с конца войны, Мими часто думала об Эрике и приходила к выводу, что враждебность могла появиться позднее, если бы различиям между ними дали время переродиться в конфликт. Тем не менее в ее воспоминаниях доминировала теплая привязанность — и она чувствовала ее теперь, украдкой поглядывая на калеку, который с трудом заливал суп в истерзанный рот.

Мими была совершенно не готова к этой встрече, хотя ничтожная вероятность того, что Эрик вернется, всегда присутствовала в ее мыслях. Было известно, что после окончательного краха в мае 1945-го в плену у русских оставалось более миллиона человек. Германия и Россия не подписывали Женевских конвенций — гитлеровская война на уничтожение не оставляла места для подобных любезностей, — и о числе пленных могли только гадать, ибо из-за железного занавеса не просачивалось практических никакой информации об их судьбе. В последующие годы изможденных людей стали понемногу выпускать. Они возвращались домой и рассказывали о голоде и рабском труде на восстановительных работах в странах, которые они так добросовестно помогали разрушать. Доходили также слухи о случаях каннибализма. О нарушениях военной дисциплины и элементарной человеческой порядочности; о жутком, ледяном аду на земле, от которого ежились даже в стране, которая сама еле дышала от послевоенной разрухи.

К 1950 году возвращавшихся считали уже не тысячами, а сотнями, и те, кто вопреки всему надеялся дождаться мужа, сына или брата, стали оплакивать их как погибших. До Мими почти не доходили эти известия, ведь она жила во Франции и связь с Германией поддерживала только благодаря переписке с Евой. Французские газеты не распространялись об участи немецких пленных: в странах, побывавших под немецким ярмом, сочувствие было ограничено. В представлении Мими Эрик уже десять лет как лежал в безымянной могиле где-нибудь на востоке Украины. А теперь он очутился здесь, в ее новой жизни, принеся с собой возрожденное чувство вины и массу запутанных эмоций. Мими села за стол напротив мужа.

Он заговорил первым:

— Ты… прекрасно выглядишь. Я думал о тебе каждый день.

Мими смущенно отвела глаза. Она не могла ответить: «Я тоже». Предчувствие нежных слов, на которые она не ответит взаимностью, наполнило ее страхом.

— Твоя фотография была со мной… до прошлого года; та, где ты в свадебном платье.

Мими чувствовала, как ее полосуют ножи вины.

— Охранник отнял ее у меня и прожег сигаретой твое лицо. С тех пор мне пришлось полагаться на память. Это было жестоко.

Мими заставила себя посмотреть на мужа и остановить этот вызывающий жалость поток сантиментов. Она чувствовала, что Эрик хочет прикоснуться к ней, обнять ее, и радовалась, что их разделяет широкий стол. Ей ненавистна была эта дилемма. Инстинктивно она хотела утешить сидевшего напротив мужчину, но Мими знала, что это может быть — и будет — неправильно истолковано.

— Где твой ребенок?

— Наверху.

— Это мальчик?

— Да.

Еще один нож, на этот раз вонзившийся в Эрика. Наступило грустное молчание.

— Значит, проблема была во мне. — Он невесело усмехнулся. — После всего, что говорила моя мать и думал я сам… Этому не суждено было случиться, верно, Мими? Все-таки не суждено. Сколько ему лет?

— Восемь.

Подсчитав, Эрик не выказал никаких эмоций. Мими поняла, что не может выдержать его взгляд, и выглянула в узкое окно, за которым вытягивались зимние тени.

— Где ты… остановился?

— В городе. В отеле, где Виктор Гюго написал «Отверженных». Довольно символично. Там уютно. Последние несколько лет сделали меня неприхотливым.

Мими потянулась через стол и накрыла руку Эрика ладонью. Обоим бросился в глаза контраст между ее изящными пальцами и его узловатой лапой.

— Мне жаль, Эрик. Честное слово, жаль.

— О чем тебе сожалеть? Прошло почти десять лет. Меня не было в живых. По крайней мере, ты так думала.

— Ты знаешь о чем. Это случилось. Я не могу повернуть время вспять. И не хочу. Поэтому мне жаль. Дело не в тебе, Эрик. Вовсе не в тебе. Просто я стала другим человеком. Изменилась. Я не уверена, что ты любил бы меня такой. Я уже не та, что на фотографии.

Настал черед Эрику отворачиваться с болью в прищуренных глазах.

— Я напрасно пришел?

— Нет. Я в свое время поступила точно так же.

— С другим результатом?

Она кивнула.

— Он здесь?

— Его нет дома. Будет позже. Женщина, которая тебя встретила, его жена.

— Как…

— Как мы встретились? Его взяли в плен и отправили работать на ферму. Вот почему мне жаль, Эрик. Я надеялась, что мне никогда не придется рассказывать тебе этого.

— Это все война.

— Да, война. Но не только. И ты должен это понять. Дело не только в войне. Были другие причины. Не думаю, что у нас снова получилась бы семья, Эрик. По крайней мере, счастливая.

Он медленно убрал руку из-под ее ладони и, поглаживая редкие волосы у виска, ответил:

— Наверное, раз ты так говоришь. А я-то думал, что мы были счастливы. Я выдавал желаемое за действительное?

Мими покачала головой, отчаянно выискивая нужные слова.

— Нет. У нас было много счастливых моментов. Потому мне так… трудно… трудно это выразить. Мне ужасно не хочется причинять тебе боль, честное слово, но то, что я должна сказать, ранит, какие слова ни выбирай. По-другому и быть не может. Но я хочу, чтобы ты понимал: тогда я не знала иного. А теперь знаю. Зная то, что я знаю сейчас, я не могу вернуться к тому, что знала тогда. Это невозможно. Жизнь, война и он изменили меня. Я не могу забыть того, что понимаю теперь. Суть в том, что я бы, наверное, все равно узнала — не все, но часть того, что знаю сейчас. Даже без войны и без него. И я сомневаюсь, что ты бы захотел идти со мной по этому пути. Ты не виноват. И тут вообще не может быть виноватых. Просто так бывает, когда слишком рано выходишь замуж.

— Значит, это была иллюзия. Но, возможно, я нуждался в этой иллюзии, чтобы выжить.

Мими повела головой, как будто взвешивая его аргумент.

— Нет. Не иллюзия. Между нами было нечто вполне реальное. Я любила тебя так, как понимала тогда любовь. Но мои понятия изменились. Они должны были измениться, потому что людям свойственно меняться, не так ли? И от того, как ты приспосабливаешься к переменам, зависит, будет ли брак лодкой, в которой путешествуют по жизни, или смирительной рубашкой, которая тебя ограничивает. Теперь я такая, Эрик: настоящая я. Любовница француза и мать незаконнорожденного ребенка — а вовсе не невеста в свадебном платье. Разве тебе нужна такая жена?

— Ты говоришь, как твой отец.

— Я бы удивилась, если бы он выразился столь деликатно.

— Значит, я был бы смирительной рубашкой?

Мими опять потянулась через стол, желая смягчить боль, которую причиняла.

— Эрик, я не знаю. Я неудачно выразилась. Кто может предугадать такое? Я вышла за тебя замуж, потому что ты был уверенным в себе, порядочным и принципиальным мужчиной — хорошим человеком. Ты не изменился. Но я стала другой. Я думала, что ты и все твои прекрасные качества — это то, что мне нужно, необходимо в жизни. И ты меня не подводил, никогда. Но теперь я знаю, что мне нужно было больше. Дело в моих потребностях, а не твоих недостатках. Ты это понимаешь?

Он ответил не сразу, но пальцем вывел на столе цифру восемь.

— Мне не стоило приходить, верно? После того как я увиделся с твоим отцом, какой был в этом смысл?

Мими помолчала в нерешительности.

— Смотря чего ты ожидал от нашей встречи. Если ты думал — думаешь, — что мы сможем делать вид, будто ничего не произошло, тогда, конечно, не стоило. Но если ты найдешь в себе силы понять — хотя бы малую часть из того, что я пытаюсь объяснить, — тогда, возможно, оно того стоило.

Эрик не ответил. Да ответ и не требовался. Часы, те самые, что наблюдали за Мари-Луиз и Адамом Колем в гостиной городского дома, зажужжали и пробили очередной час. Мими встала и подбросила бревна в плиту. В топку попала свежая порция кислорода, и вспышка пламени озарила желтым мерцанием комнату, которая к этому времени почти полностью погрузилась во мрак: последние отблески дня плохо проникали в узкое окно кухни. Мими зажгла две свечи и предложила Эрику сигарету.

Они курили, сначала молча, но потом Мими заговорила:

— Прошло почти десять лет. Я до сих пор не знаю, что с тобой произошло.

Эрик задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигареты и сказал:

— Не возражаешь, если я не буду рассказывать тебе подробности? Это было ужаснее, чем можно себе вообразить, тоскливее и безнадежнее, холоднее и беспощаднее, чем ты можешь представить.

— Расскажи только то, что можешь.

Эрик поведал ей о том, как его взяли в плен: его танк подорвался на срикошетившем снаряде. Он рассказал, как пережил первичную отбраковку раненых, которых пристреливали на месте, и промозглый ужас первых дней, когда его и тысячи других оставили гнить под весенним дождем, который промочил их до нитки.

— Думаю, мы ничуть не лучше обходились со своими пленными.

Их погнали маршем на восток и на юг по дорогам, которые превращались в традиционные для русской весны трясины, а потом принимали новое обличие удушливых пыльных вихрей, усугублявших вечный голод жаждой; жаждой, которая стала изощренной пыткой, когда соленая рыба доводила некоторых до безумия. Местом назначения был Сталинград.

— Ни одного уцелевшего здания. Ни единого. Но, тем не менее, там жили люди, в основном дети: сироты, которые подобно диким собакам сбивались в стаи и прочесывали руины в поисках еды.

Там Эрик провел четыре безрадостных года, расчищая завалы и восстанавливая тракторный завод, который в свое время был эпицентром одноименного сражения и теперь должен был стать символом возрождения всего города, его птицей феникс. К пленным относились с безразличной жестокостью, как к тягловому скоту, который нагружают работой, пока болезнь или истощение не прикончат его. При необходимости эту кончину ускоряли выстрелом в затылок. Зимой они тряслись вокруг еле теплых печей бок о бок с советскими заключенными, которые имели несчастье попасть в немецкий плен и выжить. Они променяли одну преисподнюю на другую, ибо сам факт пребывания в руках нацистов обрекал их на ГУЛАГ или пулю после так называемого освобождения. Потом к длинному списку лишений добавилась гражданская война между заключенными. В таком мире доброта редко показывала лицо, болезнь означала смертный приговор, а поиски еды были единственной заботой. Вьючным животным не положено иметь прошлое или семью, поэтому к физическим страданиям добавлялась мука заброшенности и одиночества.

Летом 1949 года Эрика доставили, теперь уже на поезде, на угольную шахту в Верхней Силезии, всего в ста километрах от Бреслау и дома, который теперь находился не в Германии, а на территории заново перекроенной Польши. Немцев, не сбежавших на запад с обозами, которые волнами гнала перед собой Красная Армия, и переживших изнасилования и убийства, которыми она отмечала свой путь, просто перевезли на запад и оставили выживать, как придется, в оккупированной Германии. Их сменили такие же босые поляки из восточных провинций, вошедших в состав Советского Союза. Там Эрик тяжело работал, в пыли, под дамокловым мечом преждевременного погребения в подземных тоннелях, которые были недостаточно укреплены из-за дефицита древесины. Во время одного из обвалов ему перебило ногу. Знание как польского, так и русского языков спасло его: он поправлялся, выполняя бюрократическую работу, которая была неотъемлемой частью коммунистической машины. Однажды, без предупреждения и объяснений, ему и горстке оставшихся заключенных, которым удалось выжить, сказали, что они могут идти на все четыре стороны. Пешком или, в его случае, на костылях они направились на запад.

— Бреслау исчез. Сплошные руины. А все Ханке. Похоже, он сдал город через три дня после окончания войны. Тоже мне герой! Поляки забрали все кирпичи, какие могли, чтобы отстраивать Варшаву. Я знал, что дома меня ничего не ждет — но я должен был его увидеть. Мими… его нет!

При мысли об аркадии, которая когда-то была их домом, у обоих на глаза навернулись слезы.

— На ферме жили три семьи: нищие поляки, которые раньше были крестьянами на белорусской границе. Но дом был сожжен дотла. Остались только почерневшие балки крыши. Камни и кирпичи, которые не полопались от жара, разворовали. Никто не мог рассказать, что произошло. Теперь это чужая земля без коллективной памяти. Вот это я нашел среди руин. — Эрик протянул Мими маленький золотой крестик. — Он принадлежал моей бабушке. Я хотел бы, чтобы ты оставила его себе.

Мими взяла крестик, не в силах заговорить.

— Я откопал коробку с золотыми монетами и драгоценными камнями, которую зарыл, уходя на войну. Я хочу, чтобы ты взяла себе часть. Для моих нужд этого более чем достаточно.

Мими подняла на него взгляд и, не пытаясь сдерживать слезы, которые опять заливали ей рубашку, замотала головой и взяла Эрика за руку.

— Нет. Я не могу отобрать у тебя больше, чем уже отняла. Нет.

Она заметила, как лицо, у которого безжалостно отняли былую красоту, смягчилось в пламени свечи. И это в какой-то мере компенсировало урон, нанесенный за последние десять лет. Эрик не стал на нее давить. Она тихо спросила:

— Что ты будешь делать?

Он задумался.

— Не знаю. Могу, наверное, пойти в шахтеры. Где жить? Сестра зовет меня к себе в Гамбург. Георга убили в Италии, так что она теперь одинокая вдова. Могу просто поехать куда-нибудь, где тепло, возможно, на Ривьеру, и поправить здоровье. Но когда я смотрю в зеркало, то начинаю сомневаться, возможно ли это. Помню, мать говорила, что всегда чувствовала себя молодой, даже на восьмом десятке. А когда гляделась в зеркало, думала: «Кто эта пожилая леди?» Я чувствую себя еще старше, чем выгляжу: все выжато, до последней капли; сухая, дряхлая, пустая оболочка.

Мими опустила глаза. Как тут можно утешить, что возразить? Поленья шипели и трещали, разряжая неловкое молчание, которое в конце концов нарушила Мими:

— Можешь остаться здесь, да-да, можешь…

В глазах Эрика вспыхнула надежда.

— …В здании у моста. Оно стоит на нашей земле. Потребуется какое-то время, чтобы его заново обустроить, но…

Эрик покачал головой, и Мими стихла на полуслове. Он снова накрыл ее ладони своими. В наступившей тишине стало слышно, как над головой бегают и оживленно перекрикиваются играющие дети. Пламя свечи подрагивало в такт их шагов.

— Я рад, что пришел, Мими.

— Жаль, что я не…

— Нет. Не надо извинений. Они не нужны. Я знаю. Знал.

Некоторое время они сидели молча. Оба понимали, что дверь в прошлое захлопывается и это последний щелчок задвижки — своего рода эпилог жизни, которая закончилась много лет назад и существовала только в их памяти. Ни Эрик, ни Мими не могли заставить себя опустить засов и повернуть ключ. Они поднялись по обе стороны стола, не находя слов, чтобы поставить точку. Эрик заковылял к стене, у которой стояла его трость. Когда они повернулись лицом друг к другу, их разделяло расстояние не более метра. Эрик обвел Мими взглядом, как будто хотел запечатлеть ее на фотографической пластинке памяти. Он протянул руку и коснулся ее щеки. Не пытаясь ее поцеловать, он одним движением повернулся на здоровой ноге, толкнул дверь и исчез в черной ночи. Мими слышала его неровные, шаркающие шаги, пока скрежет металлического моста не сменился тишиной мшистой тропинки. Она еще несколько мгновений прислушивалась, а потом закрыла дверь, прячась от колючего холода.

Пламя в печи разгорелось, и комнату залил ровный оранжевый свет. Мими пододвинула стул к огню и устремила взгляд в его побелевшую сердцевину. До нее доносились звуки продолжавшейся наверху игры, но она не прислушивалась к ним. В ее сознании промелькнуло, что Мари-Луиз спускается по лестнице, но, когда дверь несмело приоткрыли, Мими продолжала смотреть в топку печи.

Увидев, что Мими одна, Мари-Луиз вошла в комнату, пододвинула стул и села рядом; ее взгляд тоже остановился на горячих языках огня.

— Это был мой муж.

Мими ощутила, что ее руку накрыли и сочувственно сжали. Женщины сидели так несколько минут, пока глухой стук наверху не заставил их вернуться к реальности.

Мари-Луиз встала и положила ладонь на плечо Мими.

— Если мы хотим попасть на мессу, нужно выходить. Хочешь остаться дома?

Мими покачала головой и поднялась.

— Нет. Я пойду.

* * *

Внутри церкви звон колокола утрачивал свой металлический тембр и гулко отдавался в темных сводах, которых почти не касался свет горевших внизу свечей. Дети крутились на переполненных фамильных скамьях, а шум разговоров звучал контрапунктом к гудению наверху. Дискант зазвонного колокольчика и фимиам из болтающегося на цепи кадила возвестили о появлении священника и его помощников — в белом, красном и золотом посреди дыма свечей, ладана и оседающего каплями дыхания.

— Christus natus est![153]

Рефрен разнесся по церкви Сен-Сольв, объявляя о пришествии Спасителя, и тут же, в ответ на вступительные аккорды мелодии, раздавшиеся на фоне затухающего звучания колокола, задвигались и заскрипели стулья. В предвкушении радостного гимна «Il est néy, le divin enfant. Jouez hautbois, resonnez musettes»[154] раскрывали служебники и откашливались.

Когда первые фразы наполнили церковь, Мими положила одну руку на плечо Тео, а другой стала тайком утирать слезы, которые не могла больше сдерживать, представляя ледяное одиночество мужа. Контраст по сравнению с окружавшим ее семейным теплом комом становился поперек горла, и оставалось только беззвучно открывать рот, выводя слова одними губами. Ослепшая от слез, Мими смотрела прямо перед собой, на священника и его помощников, которые выстроились у алтаря, ожидая, пока затихнут последние такты антифонного гимна. Все опять расселись, шаркая туфлями и покашливая. Мими никак не решалась оглянуться по сторонам. Она чувствовала на себе тревожный взгляд сына.

В качестве предисловия к мессе священник поднял обе руки и еще раз восславил рождение Христа, призывая благословение на свою паству. Он напомнил собравшимся о нищете, в которой родился Иисус, бесприютности его семьи и скромности первых апостолов. Говорил он также о нуждах странствующих и святости гостеприимства — каждым словом пронзая Мими точно копьем. Закончив проповедь, он попросил прихожан встать, и органист принялся творить нежную гармонию, являя слушателям универсальный христианский гимн. Из полумрака хоров чистый детский голос пропел первые слова.

Тихая ночь. Sainte Nuit[155].

____________________

Казалось, счастливую жизнь немки Мими не разрушить даже войне. Муж ушел на фронт? Что ж, Мими не теряет надежды: она ждет каждого письма! Но однажды они перестают приходить… Когда в ее доме появился пленный француз Жером, в сердце отчаявшейся женщины вспыхнула страсть.

Француженка Мари-Луиз нежно любит мужа Жерома, но война разрывает их объятия. Долгое время от него нет вестей. А судьба сводит ее с немецким летчиком и готовит неожиданный подарок — сына. Однажды на пороге своего дома Мари-Луиз видит военного и… узнает в нем Жерома. Но вскоре Жерома находит Мими и сообщает, что ждет ребенка… Смогут ли муж и жена простить друг другу былые грехи и начать жизнь с чистого листа?

…В следующий миг из-за угла дома вышел мужчина в берете, шинели и с рюкзаком за плечами. Это был Жером. Мари-Луиз встала. Он сбросил свою ношу с плеч на землю. Его волосы поредели, а лицо стало угловатым от недоедания. Жером подошел к ней и взял за плечи, прижав к ворсу шинели, пропахшей дымом костров, лошадьми и старым потом. Мари-Луиз соединила руки за его спиной, и они стояли, покачиваясь, а солнце, выглянувшее из-за тучи, пронизывало их одежду иглами тепла.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Силезия — историческая область в Центральной Европе. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

«Тихая ночь» — рождественский христианский гимн.

3

Фольксштурм — отряды народного ополчения, сформированные по приказу Адольфа Гитлера в последние месяцы Второй мировой войны. В ряды фольксштурма было призвано все мужское население Германии в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет.

4

Бреслау — немецкое название польского города Вроцлав.

5

Вермахт — вооруженные силы нацистской Германии.

6

Спасибо (фр.).

7

Вы француз? (фр.).

8

Да. А вы, мадам? (фр.).

9

Я немка (фр.).

10

Прекрасно. Спасибо (фр.).

11

Приветливая хозяйка (нем.).

12

Кронос — древнегреческий бог времени.

13

Шарль Бодлер, «Задумчивость». Сборник «Цветы зла», пер. С. Андреевского.

14

Благодарю вас, графиня (нем.).

15

Дуглас Хейг (1861–1928) — британский военачальник, во время Первой мировой войны командовал Британским экспедиционным корпусом во Франции.

16

Рурская область — конгломерат городов в Северном Рейне-Вестфалии.

17

Люфтваффе — военно-воздушные силы нацистской Германии.

18

Фрагонар Жан Оноре (1731–1806) — французский живописец и гравер.

19

Рассказывай, дорогая, рассказывай (фр.).

20

Железный Крест — немецкая военная награда.

21

Ипр — город на северо-западе Бельгии.

22

Доброе утро, сударыня (нем.).

23

Люгер — пистолет, разработанный в 1900 г. Георгом Люгером.

24

Лаборд Жан де, граф (1878–1977) — французский адмирал, после капитуляции Франции в 1940 г. выступил на стороне правительства Виши во время немецкой оккупации в Южной зоне.

25

Линия Мажино — система французских укреплений на границе с Германией от Бельфора до Лонгийона.

26

Джорди — прозвище жителей графства Нортумберленд.

27

Здравствуйте, мадмуазель. Меня зовут Карл. А вас? (фр.).

28

Бош — презрительное прозвище немцев во Франции.

29

Высшая нормальная школа — высшая школа Франции.

30

Анри Филипп Петен (1856–1951) — французский политический деятель, глава коллаборационистского правительства Виши во время Второй мировой войны.

31

Максим Вейган (1867–1965) — военный деятель Франции. В начале Второй мировой войны был назначен верховным главнокомандующим французских войск.

32

Седан — город во Франции на границе с Бельгией.

33

Томми — прозвище британских солдат.

34

Военный крест — награда Франции, учрежденная для награждения военнослужащих, принимавших участие в Первой мировой войне.

35

Modus vivendi — образ жизни (лат.). Дипломатический термин, применяемый для обозначения предварительных соглашений, которые впоследствии предполагается заменить другими. (Примеч. ред.)

36

Ле Туке — региональный аэропорт на севере Франции.

37

«Хейнкель» (Heinkel) — немецкий бомбардировщик.

38

Здравствуйте, добрый вечер (фр.).

39

Прошу прощения, месье (фр.).

40

Эльзас — регион на северо-востоке Франции, граничащий с Германией.

41

До свидания (фр.).

42

«Фигаро» — ежедневная французская газета.

43

Жан Франсуа Милле (1814–1875) — французский художник.

44

Жан Дезире Гюстав Курбе (1819–1877) — французский живописец, портретист, пейзажист. Считается одним из основателей реалистической живописи.

45

Первое компьенское перемирие — соглашение о прекращении военных действий, заключенное 11 ноября 1918 года между Антантой и Германией. Было подписано в железнодорожном вагоне маршала Фоша.

46

Виши — город во Франции в департаменте Алье к юго-востоку от Парижа. С 1940 по 1944 гг. — резиденция коллаборационистского правительства Франции.

47

Пьер Лаваль (1883–1945) — французский политик-социалист. С 1942 по 1944 гг. — премьер-министр правительства Виши.

48

Шарль де Голль (1890–1970) — французский государственный деятель. Во время Второй мировой войны стал символом Сопротивления. Основатель и президент Пятой Республики 1959–1969 гг.

49

Скотт Джоплин (1868–1917) — американский композитор и пианист.

50

Морской порт во Франции, расположенный в устье Сены напротив Гавра.

51

Действительность, текущие события (фр.).

52

Здравствуйте! Бог в помощь! (южн.-нем. диал.).

53

Гауляйтер — высший партийный функционер национал-социалистической немецкой рабочей партии, возглавлявший областную организацию НСДАП.

54

Горная система во Франции, Бельгии и Люксембурге.

55

В буквальном переводе с латыни «Путь Скорби» — улица в Старом городе Иерусалима, по которой, как принято считать, пролегал путь Иисуса Христа к месту распятия.

56

Вязаный шлем, закрывающий голову, шею и плечи.

57

Германский полугусеничный бронетранспортер.

58

Истребитель-бомбардировщик (нем.).

59

Последний, смертельный удар, которым из жалости добивают умирающего (фр.).

60

Юнкер — здесь: прусский могущественный аристократ-землевладелец.

61

Старый порядок; старый режим (фр.).

62

Битва при Танненберге (26–30 августа 1914 г.) — крупное сражение между русскими и немецкими войсками в ходе Восточно-Прусской операции в Первую мировую войну. Закончилось победой немцев.

63

Крайсляйтер — руководитель районной партийной организации НСДАП в округе — крайсе. Назначался непосредственно фюрером.

64

Немецкие танки времен Второй мировой войны.

65

Полковник (нем.).

66

Госпожа, девушка (нем.). Обращение к незамужней женщине.

67

Заменитель, суррогат (нем.).

68

Адам фон Тротт цу Зольц (1902–1944) — советник министерства иностранных дел, сотрудник абвера, участник заговора против Гитлера.

69

Хельмут Джеймс граф фон Мольтке (1907–1945) — немецкий юрист, участник антинацистского движения Сопротивления.

70

Район Берлина.

71

Зенитные башни люфтваффе — большие наземные бетонные бункеры, вооруженные артиллерией ПВО, использовавшиеся люфтваффе в годы Второй мировой войны с целью защиты стратегически важных городов от воздушных бомбардировок.

72

Наслаждение жизнью (фр.).

73

В исламе — призыв к обязательной молитве.

74

Так во время Второй мировой войны называли светящиеся зеленым светом сигнальные бомбы, которые сбрасывали перед началом бомбометания, для того чтобы наметить цели.

75

Запрещено (нем.).

76

В ирландской мифологии — женщина, которая является возле дома обреченного на смерть человека и стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

77

Похоронная ритуальная традиция в индуизме, в соответствии с которой вдова подлежит сожжению вместе с покойным супругом на специально сооруженном погребальном костре.

78

Церковь Богородицы — величественная евангелическо-лютеранская церковь в Дрездене.

79

Приятно познакомиться, мадемуазель (фр.).

80

Анисовый абсент.

81

Pétanque (от фр. Pied Tanque — ноги вместе) — провансальский национальный вид спорта, бросание шаров.

82

Мещанка, представительница класса буржуазии (фр.).

83

Пикардия — историческая область и регион на севере Франции; место крупных сражений на Западном фронте в Первую мировую войну.

84

Нотариат (фр.).

85

Шварцвальд (нем. Schwarzwald — «черный лес») — горный массив на юго-западе Германии.

86

Грязный бош (фр.).

87

Добрый вечер, дорогая (фр.).

88

Милая (фр.).

89

Notaire (фр.) — здесь: нотариус.

90

Имеется в виду Первая мировая война.

91

Карл фон Клаузевиц (1780–1831) — известный писатель, который своими сочинениями произвел переворот в теории и основах военных наук.

92

Один из двух сохранившихся островов Сены в центре Парижа; старейшая часть города.

93

«Конец века» (фр.) — обозначение характерных явлений периода 1890–1910 гг. в истории европейской культуры.

94

Хозяин (фр.).

95

Германия превыше всего (нем.).

96

Mein Kampf («Моя борьба») — книга Адольфа Гитлера, сочетающая элементы автобиографии с изложением идей национал-социализма.

97

Скука, апатия (фр.).

98

Да здравствует Франция! (фр.).

99

Разговорное сокращение немецкого термина Sturzkampfflugzeug — «пикирующий боевой самолет».

100

Малый немецкий самолет производства компании «Физелер»; использовался в период с 1937 по 1945 гг.

101

Альтштадт — «старый город» (нем.).

102

Речь идет о курфюрсте Саксонии, короле Польши и Великом князе литовском Фридрихе Августе (1670–1733), который оказал огромное влияние на культурное развитие Саксонии.

103

Гитлерюгенд — юношеская военизированная нацистская организация.

104

Нойштадт — «новый город» (нем.), район Дрездена.

105

Каша (нем.).

106

Невестка композитора Рихарда Вагнера, жена его сына Зигфрида. Близкий друг Адольфа Гитлера.

107

В Байройте ежегодно проводится летний фестиваль, на котором исполняются музыкальные драмы Рихарда Вагнера. Гитлер уделял фестивалю особое внимание.

108

«Шерман» — американский средний танк.

109

Город в Германии, в 17 км от Мюнхена. Печально известен большим концентрационным лагерем, основанным в 1933 году.

110

Высшая буржуазия (фр.).

111

Присоединение, союз (нем.) — идея объединения Австрии с Германией.

112

Первая массовая акция прямого физического насилия по отношению к евреям на территории Третьего рейха в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года.

113

Денежная единица Веймарской республики, Третьего рейха и послевоенной Германии с 1924 по 1948 год.

114

Croix de Guerre (фр.) — крест «За боевые заслуги».

115

«Прекрасная эпоха» (фр.) — условное обозначение роскошного и безмятежного периода европейской истории между 1890 и 1914 гг.

116

Предместье (фр.).

117

Рассказывай, дорогая (фр.).

118

Коронный номер (фр.).

119

Крикливая деревенщина (фр.).

120

Канадцы (фр.).

121

Участники движения Сопротивления (фр.).

122

Квебекский француз (фр.).

123

Друзья мои… это день вашего освобождения! (фр.).

124

Да здравствует Франция! Да здравствует прекрасная Франция! (фр.).

125

Добродушное прозвище французских солдат-фронтовиков в годы Первой мировой войны (фр.).

126

Шлюха, путана (фр.).

127

«Горизонтальная коллаборация» (фр.) — связи между французскими женщинами и немецкими солдатами.

128

Морис Огюст Шевалье (1888–1972) — французский эстрадный певец, киноактер. Во время оккупации Франции в 1940–1944 гг. выступал в Париже и гастролировал по Германии.

129

«Симфония деревянной подошве» (фр.).

130

МакИ — партизанское движение, отряды которого первоначально состояли из мужчин, бежавших в горы, чтобы избежать призыва в фашистские трудовые отряды.

131

Овечья стрижка (фр.).

132

«Вязальщица» (фр.). Так называли женщин из народа, которые вязали на заседаниях Конвента или Революционного трибунала во времена Французской революции.

133

Нет, месье (фр.).

134

Адвокат (фр.).

135

Непокорный, строптивый (фр.). Так во Вторую мировую войну называли уклонявшихся от отправки на работу в Германию.

136

Так называемый (фр.).

137

Друзья мои (фр.).

138

Вполголоса (итал.).

139

Лишение гражданских прав (фр.).

140

Чистка (фр.).

141

Дикий, стихийный (фр.).

142

Кровать с изогнутыми стенками (фр.).

143

Чужак (фр.).

144

Построение (нем.).

145

Товарищ! (нем.).

146

Невозможно (фр.).

147

Танец радости жизни (фр.).

148

26 декабря, день рождественских подарков.

149

Жизнь втроем (фр.).

150

Так проходит мирская слава (лат.).

151

Холодность, сдержанность (фр.).

152

Вежливость, учтивость (фр.).

153

Христос родился! (лат.).

154

«Он родился, Божье дитятко. Гобои, играйте, звучите, волынки» (фр.).

155

Святая ночь (фр.).

Content

Чарльз Эллингворт
Тихая ночь

Предисловие

1 Германия

2

3

4 Франция

5

6

7

8 Германия

9

10

11

12 Франция

13

14

15 Германия

16

17 Франция

18

19

20

21

Примечания